Вальс с саблями

Глава 1. Дело о краже венского шницеля г-ном Бидермайером. Папка № 1.

Дилижанс из Франции вкатил в Вену аккурат ко дню Трех королей, т.е. к началу Мясопуста. Семейству Варваци повезло и не повезло. Повезло – потому что начиналось самое веселое в году время. Время балов, радости, обильной еды и карнавалов, которое продлится сорок дней и завершится похоронами… контрабаса[1]. Не повезло – потому что по старинной традиции люди творят все, что в голову взбредет, и болтают такое, что в иное время и не решатся. Первый венец, которого увидели усталые путешественники, розовощекий толстяк в добротной суконной куртке, нес под мышкой живого поросенка и битого гуся. Увидев дилижанс и не торопясь уступить дорогу, он выпятил губы и громко издал неприличный звук. Чрезвычайно довольный собой, он отправился дальше в неизвестном направлении, вколачивая, как сваи, свои крепкие ботинки в заснеженную мостовую.

— Дурень деревенский! Ходячая клецка! – раздался сердитый голос кучера-француза с облучка, а далее и вовсе полились непечатные выражения.

— Где югенстиль? – бормотал себе под нос слегка поражённый Коста, не обращая внимания на ругань возницы. – Сплошной бидермайер.

Он плющил нос об оконное стекло, разглядывая улицы любимого города. Он хорошо знал Вену. Боготворил ее. Но город за тонкими стенками дилижанса, стянутый как железным ошейником крепостными стенами вместо элегантного Ринга, город без ар-нуво отставному хорунжему казался чужим.

— Милый, ты смотришь на Вену как на старого знакомого. Разве ты бывал здесь раньше? – проницательно спросила Тамара, пытаясь разобрать шепот мужа. – Что тебя так возбудило?

Коста не нашелся, что ответить. Врать не хотелось. Сказать правду? Невозможно. Как объяснить жене, что он не тот, за кого себя выдает? Что он попаданец из будущего? Да и нужны ли такие признания?

Не то, чтобы он опасался, что Тамара сочтет его сумасшедшим (хотя, наверняка, покуражится всласть). Нет, все сложнее. Намного. Нет уже Спиридона Позова. Был когда-то да весь вышел. Есть лишь Константин Спиридонович Варваци, отставной хорунжий Черноморского казачьего войска. Новая личность со всеми вытекающими! Не рефлексирующий Спиря, задавленный бабьим царством в Салониках-2003, а боец, отлично знающий, как за шашку хвататься и как муху на стене из револьвера прихлопнуть. Хоть и подкаблучник. Тут не поспоришь!

Он слепил себя заново, после того как очнулся почти десять лет назад в Константинополе. Создал свою немаленькую семью, разбросанную между Крымом, Тифлисом и Европой. Родил ребенка, усыновил восхитительную девочку-аварку. У него есть верные друзья, готовые за него голову сложить. Есть обязанности по отношению ко многим людям. Как ни парадоксально это звучало, но у него было будущее. А старая жизнь? Все, что из нее вынес – это набор сведений в крупную клетку о том, что случится с этим миром в ближайшие полтораста лет. И скудный багаж впечатлений и воспоминаний, вроде тех, с которыми сейчас приходилось бороться в попытках узнать Вену 1846 года. Наложить ее на столицу Австрии, в которой он праздновал Миллениум и еще бегал месяц, задыхаясь от счастья.

«Много мне помогли эти знания? Одни убытки от них, – слегка слукавил Коста. – Я уже не попаданец, нет. Я врос в мир прошлого всеми конечностями!»

И все же, и все же… Нет-нет, а ему приходила в голову мысль кое-что поведать о себе любимой супруге. Если бы он постоянно прокалывался, как сейчас, сто процентов рассказал бы. Врать Тамаре – себе дороже: и на душе не хорошо, и раскусит она его, как пить дать.

Одно его тормозило не по-детски. Одно знание, зато какое! День собственной смерти. Можно ли поделиться такой информацией с тем, кого любишь до самозабвения? Чтобы она, его царица, каждый божий день подсчитывала оставшиеся им часы или ночи? Ему казалось, что это крайне жестоко. Превратит неполные восемь лет до рокового дня октября 1853 года в мучительную пытку. Тот случай, когда лучше соврать. Промолчать. Не перекладывать свою боль на плечи Тамары. Так он установил для себя и не позволял мимолетной слабости восторжествовать над установленным правилом.

Но кто сказал, что он и в самом деле погибнет? Кавказскую войну остановить не вышло, так может получится переиграть с Крымской? Если все пойдет, как «было записано», так и будет: 16 октября 1853 года, через четыре дня после днюхи, жизнь отставного хорунжего прервет турецкая пуля. Или шашка. Или взрыв. Без разницы. А что получится, если нападения вообще не случится?! Над этим стоило поработать. Именно здесь, в Европе.

— Какой одинокий и грустный человек! – перевел Коста стрелки Тамариного внимания на постороннего.

Он указал на торговца брецелями у шаткой оградки. Продавцу в короткой курточке, клетчатых штанишках и без шапки было очень холодно. Он стоял у корзины, из которой торчали нанизанные на высокую палку крендельки, сучил ногами и охлопывал себя по плечам, пытаясь хоть как-то согреться. Торговля у него явно не задалась.

— Нет, Тома, я здесь, в этом городе, раньше не был, – твердо добавил Коста.

… На ночевку устроились на постоялом дворе с трактиром на Салесианергассе, скромно приютившегося рядом с Бельведером, уютным дворцом потомков графа Николоса Сальма, защитника Вены от турок, и роскошным обиталищем канцлера Меттерниха. Все три дворца имели великолепные сады-парки, но не это соседство определило выбор Косты. В двух шагах от «гостиницы» в скучном четырехэтажном доме проживал барон Карл Швейцер. Коста привез ему важные письма из Парижа, но решил, что до утра его будущий руководитель подождет. Нестись к нему сломя голову? Семья в приоритете.

Разложив вещи, спустились в трактир перекусить.

Коста предполагал, что незнание немецкого создаст проблему. Угадал верно. Когда трактирщик принялся перечислять названия блюд, отставной хорунжий почувствовал, как зашевелились несуществующие волосы на его бритой голове.

— Кавалершпиц, вайсес шерц, байнфлейш, – принялся перечислять хозяин заведения, широко и гостеприимно улыбаясь. И окончательно добил всех, произнеся название, которое без доброй чарки шнапса и не выговоришь, – Хюфэрльшерцэль!

После долгих попыток пообщаться на французском и английском удалось выяснить, что речь шла о блюдах из отварного говяжьего огузка, о тафельшпиц, будь он не ладен.

— Черт с тобой, немчура, – смирился Коста. – Тащи хоть что-нибудь, только не свинину. Вино есть?

— Вайн? Нихт! Бир есть.

На ломанном французском трактирщик объяснил, что за вином следует топать в погребки-хойриген. Если средства позволяют – то в ресторан. А здесь подают только пиво.

Коста уже сам до этого допер. В зале, украшенным по-рождественски, было людно, и все с пивными кружками. Стоявший у барной стойки худой, как жердь, посетитель по кличке Глиста развлекал посетителей пением «Ах, мой милый Августин» и размахивал полулитровым крюгелем, умудряясь не пролить ни капли[2].

Ох, дорогой ты Августин, Всё пропало! Деньги пропали, человек пропал, Всё пропало, Августин! Ох, дорогой ты Августин, Всё пропало. Платья нет, трости нет, Августин лежит в грязи…

Печальный текст про чуму, плач и могилу считался песней, воспевающей жизнелюбие и веру в будущее. Те, кому не была известна легенда об Августине, могли лишь покрутить пальцем у виска. Тогда возмущенные доброхоты-знатоки принимались их посвящать в подробности. Этот самый Августин, о котором распевали во всех погребках, был не святым, а пропойцей, жившим много лет назад во время эпидемии чумы. Однажды его подобрали бездыханным на улице и кинули в общую могилу. А он очнулся наутро и принялся горланить свои песни. Оказалось, он не был сражен чумой, а лишь в стельку напился. В общем, типично венская история, резюмировали рассказчики. Коста еще в прошлой жизни был осведомлен об этой легенде, а сейчас поделился с Тамарой. И, конечно, дождался ироничного хмыка.

Непонятно почему, но звучавшая из всех углов речь на немецком и знакомая песня навеяли Косте ассоциации с нацистами. Осталось лишь дождаться патруля и громкого «Хальт!»

Накаркал.

В зал вошли полицейские в ментиках, застегнутых по зимнему времени на все пуговицы. В тех самых ментиках, которые сотворили из советских милиционеров «ментов» на языке уголовников. Сразу направились к столу, занятому семейством Варваци. Потребовали «папирен». Грозно предупредили о необходимости регистрации. И, ограничившись строгой нотацией, величественно удалились.

Глист, как ни в чем не бывало, затянул новую песню. Народ в зале, замерший с кружками пива в руках, отмер и продолжил веселье. Снова на лица вернулись добродушные улыбки, исчезнувшие, как по мановению ока, при появлении наряда стражников.

«Что за чудеса! Трактирщик, уверен, послал мальчонку за ментами проверить подозрительных иностранцев, возмечтавших о бокальчике сухого в краю склонов, заполненных виноградниками!» – тут же сделал вывод Коста.

…— А что вы хотели, мой дорогой? – объяснял ему особенности австрийского просвещенного абсолютизма барон Швейцер. Встреча с ним состоялась ранним утром: Карл Фердинандович по-стариковски вставал ранехонько. – Здесь все доносят. Поголовно! Привратник нашего посольства, мой домовладелец, ваш хозяин постоялого двора. Все! В душе они добряки и мухи не обидят. Но, повинуясь долгу, тут же связываются с Верховным полицейским и цензурным придворным ведомством. А уж оно-то держит все под контролем. Всё-всё! И газеты, и книги, и эмигрантов, и даже господина Бидермайера!

— Господина?! – не на шутку удивился Коста. – Мне казалось, что «бидермайер» – это название стиля.

Швейцер удовлетворенно кивнул. Его выцветшие глаза блеснули по-молодому.

— Жил да был скромный сельский учитель Самуэль Фридрих Заутер из Флеингена, человек прямолинейного ума и деревенской простоты. Пописывал наивные, но искренние стишки, воспевающие добродетели среднего класса. После его смерти два шутника из местной газеты опубликовали сии вирши под заголовком «Избранные произведения Вейланда Готлиба Бидермайера». А что в итоге? Вымышленный персонаж подарил имя целой эпохе, сформировал ее художественный характер, затмив своим величием реально живших государственных мужей и великих виртуозов, как Моцарт или Людвиг ван Бетховен. В городе, где всё дышит музыкой! Где ее боготворят все от мала до велика!

— Я понял. Господин Бидермайер – это собирательный образ европейского буржуа.

— Скорее, бюргера. Ведь мы в Центральной Европе, а не во Франции. И вы правы. Бидермайер столь полюбился стремительно богатеющим, а от того заказывающим музыку капиталистам, что сумел примирить суровую протестантскую этику Германии с жизнерадостностью католической Австрии. По крайнем мере, в стилистическом смысле.

— Эпоха торжества толстосумов!

— Не спешите осуждать бюргеров, взлетевших в небеса и достигших Положения. Вена – удивительный город. Без зависти и злости между классами. Все существуют в гармонии. Достаточно посмотреть на городскую езду, чтобы это понять. Убогая двуколка зацепит дорогой экипаж – никаких криков, обвинений, наказания дворянином простолюдина или, не дай Бог, драк. Скромного извинения хватит с лихвой. Владельцы разъедутся и продолжат свой путь, сохранив нервы в порядке, а достоинство – не пострадавшим.

— Быть может, подобная умеренность – лишь результат строгого полицейского надзора?

— Отчасти, только отчасти. Дело в самом характере венцев, людей добродушных и не склонных к конфликтам. Приветствующих стабильность и жаждущих не потрясений, а развлечений. И создавших город из четырех культур – немецкой, итальянской, славянской и венгерской, – избежав национальной и конфессиональной розни. Мне, как выходцу из Варшавы, все это видно невооруженным глазом.

«Да-да! Не город, а пряничный домик! То-то через два года эти краснощекие толстяки начнут строить баррикады! Хотя нельзя не признать одно: евреев здесь не вешают, как в Польше. Им дают графские и баронские титулы», – подумал Коста и продолжил гнуть свою линию.

— Не могу поверить, что люди, добившиеся высокого положения своим трудом, а не дарованным голубой кровью, готовы смириться с диктатом органов правопорядка и вмешательством в их личное пространство[3]. Рано или поздно они осознают свою роль и перестанут болтаться между простым народом и аристократией.

— Понимаю, – задумчиво покачал головой Швейцер. – Вам после Парижа многое покажется странным. Начиная с провинциальности маленькой Вены с ее четырьмя сотнями тысяч жителей до смирения перед мелочным диктатом королевской власти. Полиция Вены порой ведет себя с горожанами, как заботливая матушка с неразумными чадами, оберегая их от опасных для жизни игрушек. Стоит собраться толпе, привлеченной редким зрелищем, полиция тут как тут. Никогда не допустит беспорядков. Вот вам пример. Как-то раз она посчитала, что рискованно ставить тяжелые бильярдные столы на втором этаже. Последовал запрет. И что же? Отныне все бильярдные столы – только на первом.

— В Париже, – рассмеялся Коста, вспомнив любимый кабачок «Пирей», – об этом никто и не задумается.

— И напрасно! Взять любовь венцев к театральным представлениям. В погоне за прибылью импресарио доходили до крайностей. Вспомним несравненного Шиканедера[4]. У него статистов было больше, чем зрителей. На сцене проводили кавалерийские атаки, маршировали колонны солдат, стрелявших залпами, гремели настоящие пушки. Как тут было не вмешаться полиции?

— Запретили?

— Естественно! Тому же Шиканедеру довольно бестактно дали понять, что продажа билетов в кассе его театра напрямую зависит от количества выстрелов из карабинов на сцене. Где тут искусство и служение Мельпомене?

— И что же он? – заинтересовался Коста.

— Перенес свои феерические постановки на открытый воздух и собирал толпы поклонников, пока не разорился.

— Ни за что не поверю, что народ остался безучастным к лишению зрелищ!

— Их в Вене предостаточно и без театров. Зверинец, Пратер, Тиволи, пруды Бельведера, гигантские залы для вальса, Венский лес… Я уж молчу о том, что Вену называют столицей музыки.

— Не посоветуете, куда нам сходить с маленьким ребенком?

— Аттракционы Пратера вас не оставят равнодушными. Времени у вас предостаточно. Пока не получу указаний из Петербурга о вашей судьбе, развлекайтесь в свое удовольствие. Хотя… Через неделю в Вену прибудет Государь с нашим непосредственным начальником, графом Орловым. Думаю, тогда и будет решена ваша судьба.

«Николай Павлович будет в Вене? О, это будет интересно. Как то он меня встретит? Звиздюлями или пряниками?»

— А что с поляками? Что-то известно о готовящемся рокоше?

— Мятеж… – отмахнулся барон и потыкал пальцем в письма из Парижа. Те самые, которые привез Коста. Со сведениями, добыча которых привела к вынужденному отъезду семейства Варваци из Франции и смерти двух человек. – Уверен, полицейское ведомство о нем давно уже наслышано и во всеоружии. Займемся лучше куда более приятными хлопотами. Вашим устройством.

Швейцер позвонил в колокольчик. Явился слуга.

— Позовите ко мне управляющего дома.

Требуемый господин явился перед баронские очи по первому зову. Замер в дверях, ломая шапку и ожидая указаний. Даром что из простых, он довольно сносно шпрехал по-французски.

— Милейший Пауль! – снисходительно, по-барски обратился к нему Карл Фердинандович. – Скажите-ка мне, как на духу, есть ли в квартале свободные квартиры?

— Сколько человек соизволит проживать? – деловито осведомился управляющий.

— Сколько, Константин Спиридонович?

— Пятеро, включая маленького ребенка неполных пяти лет.

— Семейные пары? Слуги? – продолжил расспросы Пауль.

— Пары, – подтвердил Коста.

— Одна пара – ваши слуги?

— Скорее близкие родственники.

— Эх, мог бы вам у нас в доме в другом подъезде свободную квартиру предложить. Так маловата будет, и вид из окон не тот.

— Сколько спален? Что не так с видом?

— Спален всего две и детская.

— Идеально! – тут же откликнулся Коста.

Швейцер скривился и затряс висячими, в складках брылами, будто Коста стащил с бельевой веревки баронское исподнее. Или досадовал, что ему, барону, в силу его положения приходится занимать весь этаж, проживая в бесконечной анфиладе комнат и залов вдвоем с супругой? Расточительно, но что поделать?

«Прижимистый? Даже чашки кофе не предложил! Или крученый-верченый по самое не могу? Скорее второе, чем первое. Ты, Коста, не забывай: барончик в разведке собаку съел еще тогда, когда ты в этом мире еще и не появился. Дружок Сагтынского, а это многое объясняет! Но в отличие от Адама Александровича, Карл Фердинандович теплых чувств не вызывает», – положа руку на сердце, Коста сделал вывод, что Швейцер ему не нравится. Дремлющий крокодил в засаде, да и только. И не без успеха притворяющийся божьим одуванчиком.

— Уверены? – вернул Косту к диалогу Пауль. – Окна большей частью во двор выходят. А там каретные сараи, – развел руками управляющий. И добавил с ускользающей надеждой. – Зато в обеденном зале имеется балкончик, с которого можно наблюдать фейерверки в саду дворца Шварценберг…

— Я бы взглянул, – воодушевился Коста. Сделал морду кирпичом и преданно вылупился. – Сочту за честь обитать поблизости с вами!

Карл Фердинандович поморщился. И клоунаду раскусил сходу, и понял, что его невинные рассказики матерого Косту Оливийского не провели.

Клоунаду? На решение отставного хорунжего в большей степени повлияло знание Паулем французского языка. Это снимало разом многие проблемы первоначального обустройства. Если все сложится, придется управляющему побыть в роли консьержа в дорогом отеле, который все на свете знает и все может устроить к радости своих постояльцев.

— Имейте в виду, Константин Спиридонович, с водой в Вене не все гладко, – добавил дегтя на прощание барон нейтральным, отеческим тоном. Но отставного хорунжего не оставляло ощущение, что тест он барону провалил. Не глянулся он Швейцеру, ох, не глянулся.

— Нет возможности принять ванну?

— Нет-нет, с помывкой все прекрасно. Дом новый, еще десяти годочков не прошло, как его построили. Я немного про другое. Хоть венская вода поступает из альпийских предгорий по старинному, еще римскому акведуку, у меня от нее выпадают волосы и слоятся ногти.

Барон грустно взглянул на свой безупречный маникюр, на свои покрытые гусиными лапками с пигментными пятнами кисти и вздохнул. Что было больше в его вздохе? Сожалений об утраченной юности? Или недовольства коварством венцев, ускоривших барону приход старости? Вена ему подходила по стилю – тщетно пытавшаяся молодиться древняя столица Габсбургов. Которая доживала под звуки вальсов Штрауса, в ароматах выпечки и в обстановке вечного праздника свои последние деньки. Грохот ружей на баррикадах Весны народов навсегда изменит этот город. Никогда в будущем он не будет прежним. Никогда!

[1] Похороны контрабаса – аналог нашей Масленицы, карнавальное шествие, особенно популярное в Чехии. Но и Вену 1840-х гг. не обошла эта забава. Наряженные толпы носили по городу контрабас, заставленный бутылками и блюдами с едой.

[2] Венские пивные кружки с ручкой называются крюгель (0.5 л) и сайдель (0.33 л).

[3] Коста намекает на вопиющую беспардонность австрийской полиции, не знавший такого слова как «рамки». Если она считала возможным перехватывать любовные записки русского царя и делать их достоянием гласности, как случилось во время Венского конгресса, что же говорить о простолюдинах?

[4] Э. Шиканедер – актер, друг Моцарта, гениальный продюсер и постановщик зрелищ на рубеже XVIII-XIX вв. на открытом воздухе. Финансово рискованные масштабные постановки довели его в итоге до краха карьеры и нищеты.

Глава 2. Дело о краже венского шницеля г-ном Бидермайером. Папка № 2.

Управляющий домом на Салесианергассе Пауль Пиркер, хоть и был стукачом, оказался мировым мужиком. Он вел вверенное его попечению хозяйство уверенно, твердо и рачительно. К дому он относился как заслуженный капитан корабля, у которого все должно быть вовремя покрашено, блестеть и пребывать на положенном месте. К жильцам – как добрый дядюшка, у которого племянники окружены непрестанной заботой, любовью и лаской. Он был куда менее тороплив, но более величествен, чем парижский портье с улицы Анфер, но и дел за сутки проворачивал в три раза больше. Пауль не бегал в трактир за кофеем: его супруга по первому же зову с любого этажа варила его на свой кухне и подавала красиво сервированным. Нужны газеты? Сразу находился бойкий мальчишка, который их приносил. Извозчик? Тут же появлялся фиакр. Морковка или лук? Раз в неделю приезжала толстая краснощекая тетка и торговала овощами, фруктами и выпечкой, устроившись в подворотне. И все кухарки из дома сбегались к ней, торопясь обогнать соседей, хотя до рынка Нишмаркт было рукой подать.

С лица Пауля не сходила доброжелательная улыбка. Никакого панибратства или столичной спеси. Казалось, он был одинаково ровен со всеми вне зависимости от класса – уверенный в себе, здоровый мужчина, радующийся каждому прожитому дню. Для Косты он оказался бесценным кладезем информации.

Осмотр квартиры прошел штатно. Вышли из подъезда Швейцера. Миновали широкую сводчатую подворотню, в которой на ночь за крепкими воротами оставляли экипажи жильцов и куда выходили двери служебной квартиры герра Пиркера. Оценили чистоту внутреннего двора, превращенного в конюшню. Если бы не пристенный фонтанчик и поилка для лошадей, да знакомый сладковатый запах конского навоза, Коста не догадался бы о назначении сараев.

— Вон там ваши окна, – ткнул пальцем Пауль в направлении третьего этажа, словно уже не сомневался в выборе Косты.

Четырехэтажный дом без архитектурных излишеств, с пятью подъездами предлагал потенциальным съемщикам меблированные комнаты. Они сияли чистотой и поражали салатовыми стенами, шпалерной развеской многочисленных картин разнообразного содержания, гнутой мебелью и массой зелени и цветов, стоявших и висевших во всех свободных углах. Настоящий венский лес, в котором кайзером был фикус. Квартира обогревалась голландскими печами, и комнатным растениям зима не грозила. Одним словом, воплощенный мещанский рай, чуждый парижским зеркалам в позолоченных рамах.

— Берем! – решился Коста.

Пауль тут же организовал переезд с постоялого двора. Да так ловко, что семейство Варваци и не поняло, как оказалось за обеденным столом в доходном доме, а все вещи уже были разложены. Дородная супруга управляющего Марта порхала по комнатам, успевая одновременно помочь Манане с чемоданами, напоить новых жильцов чаем и расцеловать, потискать смущенную Сонечку. Дочка пряталась за маминой юбкой, но потом осмелела. Забралась на папины колени и оттуда строила умиленные рожицы тетке Марте, вызывая у той счастливые вздохи.

— Какой милый ребенок! Герр Барбаци, – переиначил на немецкий лад Пауль фамилию Косты. – Давайте ваши паспорта. Я вмиг все устрою.

Коста рассыпался в благодарностях.

— Пустое! – отмахнулся герр Пиркер. – Это моя работа.

Они сидели за столом. Пили поданный Мартой цветочный чай, крошили кипферли – рождественское изогнутое полумесяцем ванильное печенье, сладкое воспоминание о турецкой осаде. Неторопливо беседовали. Разговор незаметно свернул на политику.

— Если бы я был императором, я бы нашел для Меттерниха место повыше, а именно на виселице. Наш Френцль слишком добр, – выдал неожиданную в устах бюргера сентенцию Пауль.

Френцлем управляющий запанибратски называл кайзера Фердинанда I. Говорил о нем с любовью и даже с восторгом. Как о чудаковатом дядюшке, которому простительны и милые глупости, вроде «я император и я хочу клецки», и сумасбродство, и возмущающий разгульных венцев аскетизм и восхищающую их его простоту, и внешнее уродство от кровосмешения (император болел водянкой), и даже постоянные приступы эпилепсии, которым он был подвержен. Зато бессменный государственный канцлер и министр иностранных дел Австрийской империи князь Клеменс Венцель Лотар фон Ме́ттерних-Виннебург цу Байльштайн вызывал у герра Пиркера неприкрытую неприязнь. Канцлера постоянно попрекали, что он пляшет под дудку русского царя. Его расчёт на аполитичную гражданственность австрийских подданных империи трещал по швам.

От критики имперской политики перешли к куда более животрепещущему вопросу – куда более милому сердцу истинного венца.

— Мы привыкли жить на широкую ногу. Заразились этой привычкой у наших аристократов, – Пауль сказал «аристократы» с таким выражением, словно говорил о близкой родне. – В удовольствиях себе не отказываем. И город готов их нам предложить – тем, кто потеху любит до самозабвения, как и жареную курицу по воскресеньям. В этот день каждый горожанин, будь ты рабочий, приказчик или сам король, обрядится в лучшую одежду и отправится на прогулку на природу летом или в Пратер зимой. В конце непременно усядется за стол и поглотит море еды. Он может, отведав сосисок, заявить: «Хватит рассуждать об искусстве! Лучше возьмем еще парочку франкфуртеров». Что ж до развлечений, венец даже похороны давно превратил в театральное представление.

Коста рассмеялся. Ему импонировало иронично-простодушное подтрунивание Пауля над венскими привычками.

— О, да! Пратер хорош в любое время года, а в холодное он незаменим. Не стану вам раскрывать заранее все забавы, что вас ожидают. Найдутся на любой вкус и возраст. И для нашей красавицы Софи, и для вашей сногсшибательной супруги. Мадам Барбаци, вы любите вальс?

— Обожаю!

— Тогда рекомендую: когда отправитесь на прогулку в Пратер, захватите с собой наряды и обувь для танцев. Уверен, вас ждет приятное открытие! Наши танцевальные залы – это нечто! Но ни слова больше!!! – Пауль забавно зажал себе рот, как будто боялся растрепать интимные тайны Хофбурга, королевской резиденции.

… На знакомство с миром зимних развлечений венцев было решено потратить следующий день. По совету герра Пиркера, выдвинулись после обеда, по светлу. Он же, как добрый волшебник, обеспечил семейство Варваци нужным транспортом. Не просто фиакром, но с кучером-французом. Им оказался старый наполеоновский солдат, по молодости прибывший в Вену в составе оккупационных войск и там же задержавшийся. Женился на дочери извозчика и так пробился в закрытую гильдию венских возничих, куда чужим хода не было.

Этот гвардеец лошадиного кнута оказался словоохотливым малым. Так и сыпал остротами и каламбурами, уверяя месье Константина, что так принято в Вене вообще, а среди извозчиков – просто необходимо. Таков стиль.

— Вена – ветряная красавица. Спасают извилистые улицы. Тут порой бывает столь острый ветер, что им можно зарезать свинью!

Француз умудрялся разговаривать с пассажирами на полном ходу и, даже демонстрируя высокое искусство вписаться в крутой поворот, он не прерывал своей речи. Венский кучер – не парижский, а скорее, как русский Ванька. Гнал во весь опор, прохожие лишь успевали отпрыгивать в сторону. Мимо проносились роскошные карнавальные витрины магазинов и кондитерских. Народ прибывал с каждой минутой, улицы заполнялись праздничной толпой.

Ни фланирующей публикой, ни яркими витринами Косту не удивить. Поразило другое. В Вене отсутствовало, как класс, развешенное в окнах нижнее дамское белье, на которое насмотрелся в Париже. Венцы жили чинно-благородно, причем, это понятие распространялось на всех бюргеров, рабочих и даже нищих. Быть может, французы от этого «нобле» фыркнули бы презрительно: «провинциалы, что с них взять?» Но Косте импонировало – если забыть о карнавальных чудачествах – местное сочетание деликатности и подчёркнуто вежливых манер, чуждых пошлости, грубости и развращенности Парижа.

— Вовремя вы выехали, господа. Еще пару часов, и тут будет не протолкнуться. Зима! Самое оживлённое время! А вот и ваш Пратер!

Общественный сад вытянулся вдоль берега Дуная. Раньше здесь были охотничьи угодья, но почти сто лет назад кайзер подарил горожанам эти земли и разрешил открывать кофе. Моментально десятки гостиниц, кофеен и пекарен вывесили свои вывески, одновременно предлагая качели и карусели, кегельбаны и танцевальные залы. «Веселитесь и наслаждайтесь» – таковым стал лозунг Пратера.

Аллеи в зимнем лесу заполняли гуляющие. Часть парка была ограждена цепочкой полицейских: готовились, по словам кучера, платные фейерверки. Но семейство Варваци влекло другое. Городок аттракционов и в его главная звезда – девятиметровая одноэтажная карусель, приводимая в движение двумя лошадками[1].

Рыцарские кони мерно покачивались, олени шутливо грозили ветвистыми рогами, лебеди раскидывали крылья, и лишь могучий слон торжественно нес свое непоколебимое достоинство и яркое восточное убранство.

Соня завизжала от восторга.

— Хочу! Хочу!

Неожиданно ее поддержал Бахадур.

— Я тоже!

Коста в полной прострации вылупился на вечно невозмутимого друга. Человек-скала, суровый алжирский пират-убийца и детские лошадки? Мир сошел с ума!

Грек не угадал. Бахадур выбрал верблюда.

Ничего более комичного и не вообразить, чем вид «берберы пустынной», ноги которого свисали до пола, а лицо уподобилось каменной маске посреди детских восторженных воплей и поощрительных возгласов довольных родителей. Тамара с Мананой заходились от хохота. Коста держался из последних сил, но и его доконала мысль, внезапно пришедшая в голову.

«Узрите, о венцы, сие пророчество! Грядущее нашествие Востока на ваши тихие старинные улочки! Араб на верблюде в Пратере – это знак, божье предупреждение!»

Он сложился пополам от хохота, не имея возможности поделиться с близкими причинами своего веселья.

… Пришло время взрослых развлечений. Соня притомилась после того, как обошла все аттракционы и палатки чревовещателей, гадалок и иллюзионистов. Насмотрелась на клоуна в ярких нарядах, развлекавшего толпу, хотя ему принадлежало большинство заведений этого дедушки луна-парков будущего. Дочку отправили домой с Бахадуром и Мананой. Чета Варваци жаждала танцев.

К их услугам было множество танцевальных залов Пратера. Но они, памятуя наставления герра Пауля, отправились в главный. В помпезное здание с портиком и дорическими колоннами, способное вместить более тысячи посетителей. И оно не простаивало! Сотни венцев стремились добраться до гардероба и окунуться в вихри вальса. Его мелодии вырывались на улицу подобно клубам теплого воздуха в зимнюю стужу.

Венцы любили вальс до самозабвения. Подлинно необузданная страсть! Что ей двигало? Ритм, недоступная в прежних танцах близость тел, ошеломляющее иступленное кружение? Ответа никто не искал, ведь любят не за что-то, любят – просто, без всяких причин. Богом Вены был Штраус, Наполеон скрипки, еще не знавший, что сын затмит его славу. Танцевальные залы – его храмами. Вальс изменил облик Вены и портрет ее жителей с той же легкостью, как промышленная революция природный ландшафт, но с куда большим изяществом.

Людской поток нес чету Варваци к Дворцу танцев. Публика была смешанной. Толкалась плечами, порой грубовато, но никто не обижался. Девушки с хохотом задирали парней. Те в долгу не оставались. Но ни капли вульгарности или распущенности, все было безгрешно, в рамках приличий. Или мило – только такое избитое слово приходило Косте на ум при наблюдении за местными нравами.

Внутри Дворца столпотворение. Сотни пар в красивых нарядах самозабвенно отдавались танцу.

— Ты самая элегантная из присутствующих!

Коста не лукавил. Достаточно было оценить завистливые взгляды венок, которые они украдкой бросали на жену, и их вздохи.

— Не трудно выглядеть царицей моды, только приехав из Парижа. Но, увы, – вздохнула Тамара, – до парижанок мне далеко. При всех моих ухищрениях, я все равно не могла с ними соперничать в дневных нарядах. Хотя… Жены писателей, с которыми я общалась, признавались мне, что вечерние туалеты русских дам побивали француженок.

— Еще бы им не побивать. Вряд ли какая-либо парижанка может похвастать таким количеством бриллиантов и жемчугов. Я слышал, одна петербургская визитерша накручивала на себя семиметровую нить![2]

— Ты шутишь?! Семь метров жемчужин?!

— Семь, дорогая, семь. Какие уж тут шутки?! Тем более, когда речь идет о племяннице русского канцлера. Да Бог ей судья! Меня куда больше волнует наш предстоящий танец. Позвольте узнать, мадам, есть ли свободная страничка в вашем карне де баль?

Коста любил вальс гораздо больше, чем все те, как он их называл – напыщенные – танцы, которые ему пришлось в срочном порядке разучивать перед поездкой в Лондон. Может, конечно, из-за того, что вальс единственный из танцев его нынешней эпохи "добрался" и до XXI столетия, и было очевидно, что темп в три четверти с человечеством уже навсегда. А, скорее всего, именно за те качества, которые позволили ему выдержать битву с полонезами, мазурками и прочими "тяжеловесами", сошедшими с марафонской дистанции. Вальс был легок и весел. Порхал, а не топал. Вальс – это шампанское в ряду тяжелых, пузатых, глиняных кувшинов, наполненных либо пивом, либо более крепкими напитками. Вальс играл пузырьками, бил в потолок шипящей струей. Все остальные танцы могли лишь похвастать медленно льющейся тягучей густой жидкостью. Вальс признавал только улыбки и смех в противовес серьезной и торжественной мины большинства других танцев. И, наконец, вальс был прост в своих движениях. А, как считал Коста, никто еще не отменял золотого правила, как-то процитированного ему бригадиром на стройке, где он подрабатывал по молодости: будь проще и народ к тебе потянется! Очевидно, что венцы первыми прочувствовали это правило, а потому и возвели вальс на свой трон.

Но, как ни странно, при своей любви к вальсу, Коста также признавал, что ту же, например, мазурку, он танцевал лучше. Она больше ему подходила. А в вальсе Косте как раз и не хватало легкости в движениях. "Откуда ей взяться, – оправдывался хорунжий про себя, – если все время в горах, на лошадях, с пистолетами и кинжалами в руках!". Но война уже пару лет, как позади. Образ жизни и в Париже, а теперь и в Вене, словно опытный массажист, разглаживал тугие, скрученные в узлы мышцы Косты, придавал им гибкость, растягивал их, заставляя и держаться, и двигаться с позабытой легкостью молодого тела.

"Если здесь задержимся и будем регулярно сюда приходить по Тамариному велению, то, глядишь, скоро порхать начну!" – думал Коста с улыбкой, кружа свою царицу вкруг зала.

Тамара, безусловно, была одной из лучших на этом танцполе. Коста и не сомневался. Поэтому, конечно, не без гордости и бахвальства, но вполне уже обыденно воспринимал многочисленные восхищенные взоры что мужчин, что женщин на свою супругу. При этом понимал, что многим невдомек, что блеск Тамариного танца заключается не только в том, что она по природе своей обладала выдающимися талантами к танцевальным движениям. И, неважно, о каком танце шла речь: она и лезгинку, и мазурку, и гроссфатер танцевала с одинаковой безупречностью. Тамара, как мало кто другой, всегда понимала, чувствовала требования танца к его исполнителю в части его настроения. Танец требует от человека не только соблюдения темпа и правильной последовательности фигур. Танец – словно пьеса. И одна пьеса – драма. Другая – трагедия. Третья – комедия. А там еще и водевиль, и бытовая драма, и мелодрама... Хороший танцор должен быть и хорошим актером. Понять, о чем этот танец, "выучить" роль и блестяще её исполнить. Тогда все соберется воедино. Потому что, нельзя, например, танцевать страстное танго с широкой и ослепительной улыбкой вальсирующего человека.

Вальс принимал в свои объятия и полностью раскрывался для человека счастливого. А Тамара была счастлива. Ей и играть не приходилось. Танцуя сейчас в этом венском зале среди сотен других пар, она, словно вечный двигатель, одновременно делилась своим счастьем со всеми вокруг и, в то же время, ровно такую же долю счастья черпала от всех.

"В какой-то степени, – думал Коста, наблюдая за женой, – Тамара – попаданец в еще большей степени, чем я. Да, её не выбросило в другое время, как меня. Но я и пальцем не ударил, чтобы это произошло. Не думал вообще, что такое возможно. А Тамара сама, своими усилиями, отсутствием такого понятия, как "невозможно", перебросила себя из одного времени в другое, из одной эпохи – в другую. Как писали в наших советских учебниках: страна из феодализма шагнула в развитой социализм. Так и Тома. Увидела меня. Сразу определила в мужья. И – опля! Уже не сидит в Вани, а поражает Вену!"

Музыка закончилась. Пары остановились. Многие из тех, что были сейчас рядом с Костой и Тамарой не удержались, начали аплодировать Тамаре. Тамара с достоинством, легкими кивками головы поблагодарила восхищенную публику.

— Я устала! Давай передохнем, – шепнула Тамара, раскрасневшаяся и сверкавшая глазами, как и сотни девушек вокруг.

— Давай! – согласился Коста.

Они осторожно обогнули танцующие пары и направились в один из десятков ресторанчиков, примыкавших к главному залу. Выбрали столик – не в одном из потайных уголков, которых здесь хватало, а среди веселившихся людей. Их продолжали бурно приветствовать. Мужчины не скупились на комплименты в адрес Тамары – милые слова, без капли наглости или пошлости. Их девушки задорно подмигивали Косте. Не нахально, будто предлагая себя. Нет, они рассчитывали, что он оценит, как они хороши.

Коста счастливо рассмеялся и заказал холодный лимонад и – по совету кельнера – прессбургский пирог.

— Ты, как всегда – царица бала! – доложил он супруге.

— Не я одна, – Тамара спокойно восприняла похвалу.

— А кто еще?! – удивился Коста.

— Вон те две девушки.

Тамара указала Косте на две пары. Коста присмотрелся.

"Действительно, не поспоришь!" – подумал, оценив.

Девушки ни в чем Тамаре не уступали. И заслуживали такого же восхищения.

— Все равно, тебе равных нет!

Коста заявил это и не кривя душой, и на всякий случай. Знал супругу хорошо. Могла и пнуть, если бы не дождалась такой обязательной в их отношениях оценки. Тамара в ответ улыбнулась, чмокнула супруга.

Выпечка с маком и грецкими орехами Тамаре понравилась. Как и наблюдать за танцующими. Или за компаниями в ресторанчике, за их постоянным смехом и взаимным флиртом, не выходящим за рамки приличия. Пьяных не было. На столах только легкое вино. Венцам хватало опьянения вальсом.

— Давай, еще один круг и поедем! – предложила Тамара, расправившись с выпечкой.

— Хорошо, любимая!

Танцевали. Коста опять задумался о своем и Тамарином попаданстве. Сейчас хвалил себя за то, что сдержался, жене не раскрылся.

"Мой крест. Мне его и нести. И нечего взваливать на других. Тем более – на любимую женщину. Не важно, сколько нам осталось вместе. Важно, что каждая секунда с ней – счастье в чистом виде. Пусть так и будет! А, потом, если вернутся к той мысли, что, может и совсем не обязательно, что погибну в октябре 53-го? Ох, заманчиво! Надеяться уж так, наверное, не стоит. Но чем черт не шутит! Надо брать пример с супруги! Забыть про "невозможно"! Кстати, а как бы она себя повела, если бы знала день и час своей смерти? Хм... Надо разузнать. Она – умная. Глядишь, и подскажет выход! А я сам чего? Сам – чего? И что со мной будет, например, за месяц до условного срока? Башку снесет? Пущусь во все тяжкие? Устрою месячный бесшабашный и безбашенный загул, прощаясь с жизнью?"

— Милый, милый! – голос Тамары вернул в зал. – Начинаешь сбиваться! – хохотнув, предупредила жена.

— Прости! – Коста быстро подчинился трем четвертям вальса.

Дотанцевали уже без проблем.

Возвращались домой. Коста не удержался.

— Скажи, любимая. Вот, если бы ты знала день и час своей кончины, что бы ты делала? Ну, например, за месяц до срока? Только честно. Бросилась бы во все тяжкие, или...?

Тамара так посмотрела на Косту, что он поневоле чуть съехал вниз по сиденью кареты.

— Что такого? – спросил невинно.

— Ох, Коста! – вздохнула Тамара. – Если бы не те чудеса, что ты творишь своим языком... Кстати, сегодня ночью я их жажду! – сказала так, что было понятно: возражений быть не может. – Так вот, если бы не эти чудеса, давно бы тебе его отрезала, чтобы не болтал такие глупости. Хотя? Причем тут язык? Он же только высказывает эти глупости. А поставляет их твоя пустая голова! Так что голову тебе надо отрубить! Но уж больно люблю тебя, дурака! – улыбнулась Тамара. – Не могу без тебя. Проще – терпеть.

— И все-таки? – Коста на всякий случай поцеловал ручку жены.

— Ничего бы не изменилось, любимый. Я так счастлива рядом с тобой, с Соней, с Бахадуром, с Мананой... Со всей нашей семьей. Так счастлива, как, уверена, не смогу быть счастлива с другими. Озолоти меня, пересели во дворец, окружи тысячами самых прекрасных мужчин... Если вас не будет рядом, уже ничего не будет иметь значения. Так что, если бы я знала, что умру через месяц, я бы весь месяц все время сидела рядом с вами. Я счастлива даже тогда, когда мы молчим, ничего не говорим друг другу. И даже если за весь оставшийся месяц мы так и не произнесли бы ни слова, я все равно покинула бы этот мир со счастливой улыбкой. Только и всего, любимый! Ты разве думаешь по-другому?

— Нет, конечно! – Коста опять поцеловал ручку жены.

"Уже не думаю по-другому" – сказал про себя.

Тамара улыбнулась, крепче прижалась к мужу.

— Мне нравится здесь, в Вене, – призналась Царица.

— Мне тоже!

Оставшуюся часть дороги до дома молчали. Коста уже не возвращался к своим мыслям о попаданстве, о последнем дне. И с радостью понимал, что вопрос для него раз и навсегда закрыт. Умная жена все разъяснила. Поэтому сейчас с удовольствием вспоминал прошедший вечер. И анализировал свои ощущения.

Коста понял: он не чувствовал себя в танцевальном зале иностранцем. На него никто не вешал метку «чужой». Чету Варваци танцующие и веселящиеся горожане приняли в свой круг как равных. Ладно, Тамара. Мужчины пожирали бы ее глазами в любой точке мира. Но Коста? Девушки строили ему глазки не потому, что их привлекал экзотичный господин, а потому что здесь так было принято. Чету Варваци радостно приветствовали соседние столы в ресторанчике как равных, как достойную и приятную компанию. Никто не лез с непрошенными советами. Все были милы и предупредительны. Коста испытывал удивительное чувство. Его сердце переполнял восторг от венцев, от их образа жизни и жизнерадостного характера.

Вдруг будто чья-то тяжелая рука легла на его плечо и заставила очнуться от наваждения. Как же так вышло, что потомками этих милых улыбчивых герров Бидермайеров стали Гитлер, Кальтербруннер, Скорцени, три четверти начальников концлагерей?! Даже папаша железного Арни носил черный эсэсовский мундир, словно и не было венского правила из прошлого века «живи сам и давай жить другим». И вполне может так статься, что прапрадедушкой Шикельгрубера или нелюдя рангом пониже может оказаться улыбчивый и деловитый герр Пауль Пиркер, добрый волшебник с улицы Салесианергассе.

[1] Праздничная двухэтажная карусель – неизменный спутник новогодних и рождественских ярмарок – появилась лишь в 1871 году. Ее придумал американец Уильям Шнайдер.

[2] Речь идет о Лидии Нессельроде. Той самой дамы-фаталь, что разбила сердце Дюма-сыну.

Глава 3. Дело о краже венского шницеля г-ном Бидермайером. Папка № 3.

Мысль о том, что герру Пиркеру, быть может, не повезет с потомками, не мешала Косте относиться к нему с глубокой признательностью. Природа часто отдыхает на детях гениев, а Пауль, безусловно, обладал редким талантом осчастливливать людей. Семейство Варваци решило отблагодарить этого святого человека, устроив в его честь настоящий грузинский пир. Венец не отказался от приглашения, и нисколько о том не пожалел. Манана даже умудрилась раздобыть сычугу и приготовить сулугуни, чтобы поразить воображение четы Пиркеров хачапури и эларджи.

— Вы не представляете, герр Коста, какое наслаждение мне доставили, – не переставал нахваливать стол Пауль. – Мы, венцы, все поголовно гастрономы.

— Скорее, – жмурился от похвал отставной хорунжий, – вас нужно называть гедонистами. Древнегреческий философ Аристипп придумал принцип, который гласит: смысл жизни – в получении максимального удовольствия.

— Очень точно подмечено! В этом вашем гедонизме мы подчас не видим краев. Вот вам пример. Вы же посетили Дворец танцев?

— Это было великолепно!

— Да будет вам известно: главный танцевальный зал Пратера – лишь жалкое подобие таких заведений, как «Лунный свет», «Казино» Фердинанда Доммайера, зала Софьи или почившего в бозе несравненного «Аполлона». А «Одеон»? Что может сравниться с «Одеоном»?! Когда в нем танцует тысяча человек, в зале кажется пусто! Или «Коллизей»?! Какой роскошный праздник Копченой селедки в нем проходит! И Бал Нищих! [1] А какая там кухня! Мечта! «Фреска из вареных омаров»! «Орфей, плывущий на гигантском лососе»!

— Вена – город тысячи и одного развлечения. Я только не понимаю: как не разоряются владельцы всех этих бесчисленных театров, ярмарочных аттракционов, концертных и танцевальных залов? Откуда они берут столько публики? Куда бы мы с супругой не пошли – в Оперу, в Бургтеатр, концерт в Хофбурге, – везде аншлаг.

— Разоряются! Еще как разоряются! Но таковы мы – венцы. Соединив в себе немецкий педантизм, славянскую душевность, энергичность венгров и эстетизм итальянцев, мы стали теми, кто мы есть. Не знающими удержу в кутежах и привыкшими жить на широкую ногу. Причудливое сочетание добродетели и всех мыслимых пороков, за исключением скотских.

— С этим не поспоришь! – рассмеялся Коста. – В Вене, как я заметил, дамы набожны и скромны. В отличие от Парижа, они не ходят без спутников.

— Да! В Вене одинокую женщину могут арестовать за открытый флирт и отправить стирать белье в закрытых учреждениях. Раньше падших женщин заставляли мести улицы. Но они вели себя вызывающе и обсыпали прохожих поднятой метлами пылью. Ныне порядку в городе больше.

— Мужчины! – вмешалась Тамара. – Соблюдайте приличия за столом!

— Прошу прощения, фрау Варваци! – извинился Пауль. – Вам понравился венский вальс?

— Я очарована! Я в восхищении!

— Тогда вам стоит съездить в пригород, в зал «Шпрель». Вот где подлинное колдовство. Ведь там дирижирует сам Штраус![2]

— Штраус?! – вскричал Коста. – Лично?!

— Да! Самые зажигательные мелодии, способные сорвать с места даже паралитика или женщину на последнем месяце беременности! Самая пьянящая атмосфера, полная экзальтации! Оргия танца. Штраус, стоя лицом к залу, дирижирует своей скрипкой, взвинчивая темп и действуя как африканский заклинатель![3] Он и похож на царя Вальтасара с копной вьющихся волос, слегка приплюснутым носом и полными губами. Лишь бледное лицо выдает в нем уроженца Леопольдштадта, где и находится «Шпрель».

— Мы непременно посетим этот Дворец танцев! Непременно!

… И они посетили.

Выступление оркестра Штрауса – это было чем-то невообразимым. Скрипачи-виртуозы доводили публику до экстаза. Ее настоящий рев, вызванный опьянением не от алкоголя, а лишь бешеными ритмами, воздействовал на музыкантов как лучший в мире стимулятор. Яростный удар смычком, внезапная атака ввергали спокойных и деловитых венцев в совершеннейшую вакханалию, в «праздник краснокожих». Бессмысленное кружение, все ускоряющееся под властью оркестрантов, казалось, вовлекало в танец все вокруг. Танцевали не только люди. Стены, гардины, световые фонарики, доски пола – все кружилось в безумном вихре.

— Если бы залом стал летний парк, вальс танцевали бы деревья, кусты и сами звезды, – мечтательно делилась своими впечатлениями уставшая Тамара, прижимаясь к плечу мужа в тряском фиакре.

— Давай заедем перекусить, – предложил Коста. – Нам нужно восстановить свои силы.

— Давай, – согласилась жена.

Они заехали в кофейный дом «Силберкамер» – в самую роскошную кофейню Вены, поражавшую посетителей дорогущей отделкой, серебряной посудой и мебелью из ценных пород древесины. Большинство кафе австрийской столицы были другими. Да, они могли похвалиться и высоченными потолками, и зеркалами, и мраморными столиками. Но атмосфера была другой. В них не наслаждались едой, кофе и десертами, а скорее проводили время. Читали международную и театральную прессу, играли в карты, шашки, шахматы и – главное – на бильярде. Вена заразилась бильярдом с той же страстью, что и вальсом. Огромные столы для игры в три шара были обязательным атрибутом любого кофе-хауса. Посетители, не снимая высоких цилиндров, курсировали вокруг столов, потрясая в воздухе киями. Виртуозы игры собирали толпы поклонников, особенно, в кафе у Хугельмана, которое прозвали академией бильярда и в котором первенствовали венгры. Где уж тут до удовольствий для рта и желудка?! И во многие заведения женщин не пускали. Единственной дамой была кельнерша, вынужденная терпеть клубы табачного дыма, запрещенного в других местах. Время знаменитого кафе «Захер» еще не пришло, хотя торт с мармеладной прослойкой под шоколадной глазурью уже завоевал сердца всех.

Коста заказал венские шницели, тонкие пласты телятины в хрустящей золотистой панировке размером с тарелку в сопровождении салата из топинамбура. Тамара оценила.

— Милая, венский шницель прекрасен, но его рецепт был венцами украден, – Коста решил потролить официанта, беспардонно гревшего уши у стола. – Рассказывают, что повар маршала Радецкого вывез этот рецепт из Милана, где шницель готовят не в сухарях, а в тертом пармезане.

— Радецкого?! В пармезане?! – обиженно закричал по-французски официант и умчался.

Когда вернулся, бросил на стол поваренную книгу.

— Эта книга 1831-го года, и там уже есть рецепт венского шницеля! И да будет вам известно, фельдмаршал Радецкий отправился в Италию именно в том году и никак не мог успеть «украсть» сию великую тайну![4]

— Я понял, понял, – примирительно поднял руки Коста. – Господин Бидермайер не мог украсть рецепт. Оправдан! Что скажете насчет кофе? Какие варианты?

— Десятки! – гордо соизволил ответил официант. – Любите покрепче, заказывайте «турка». Если покрепче в смысле алкоголя – «фиакр» с ромом. Ближе к десерту, то «кайзермеланж» с яичным желтком и коньяком.

«Фиакр? – подумал Коста. – Ну, конечно. Выпьешь – и полетишь, как гоняют местные извозчики!»

— А со сливками? – поинтересовалась Тамара, полюбившая этот вариант в Париже.

— Вариантов много. Просто со сливками – это оберс, консул и шлагоберс. Отличается лишь крепость кофе. И его цвет. Я могу выдать вам таблицу оттенков, и вы выберите нужный.

— А что это несут за соседний стол в высоком стакане? – Коста довольно неприлично ткнул пальцем в проходившего мимо официанта.

— Кофе в большом бокале со взбитыми сливками – это айншпеннер.

— Давайте его для мадам, а мне «турка».

Выпили кофе, так и не отважившись на десерт.

— Дорогой! Я так объелась, что нам стоит немного растрясти свои жиры. Вечер прекрасный. Давай прогуляемся!

Они вышли на улицу.

Мягко светила луна. Снежинки кружились в хороводе, будто подчиняясь музыке, звучавшей из окон домов: от безыскусного форте до ласкового, но сбивчивого пьяно. Венцы следовали традиции музицировать после обеда, чаще терзая инструменты, чем услаждая слух домочадцев. Эти упражнения отчасти отвлекали от наслаждения прогулкой.

Шли неспешно. На Михаэльплац, неподалеку от Бургтеатра, миновали красивую витрину с горами засахаренных фруктов. Еще одно венское помешательство – марципановые фигуры и глазированные сладкие лакомства в кондитерской вюртембюржца Людвига Дене.

«Танцы, музыка, кофе, сладости – сколь многое венцы довели до крайности в обожании. И что? Завидовать будем! – вспомнил Коста старый анекдот. – Нужно, кстати, написать Мише в Тифлис по поводу марципанов. И про упаковку! Отличная идея доставлять сладости покупателям в деревянных коробках!»

Вдруг он замер и хлопнул себя по лбу. Как же он сразу не вспомнил?! Ведь есть еще одна фишка из будущего, которая точно покорит весь мир, а уж Тифлис и подавно! Шоколадное фондю! Что сложного разогреть шоколад со сливками и подавать его в медной кастрюлечке на маленькой спиртовке вместе с кусочками фруктов?! Бомба! Шоколадная бомба, от которой отбою не будет в кафе «Жорж Санд»!

«Решено! Завтра же напишу»

Не успел Коста прийти в себя и сделать еще пару шагов, как снова застыл.

Ему навстречу двигалась высокая фигура человека, которого он узнал с первого взгляда. Как ни узнать этот завораживающий свинцовый взгляд?!

— Милая, зайди в кондитерскую и подожди меня там.

Тамара по Костиному тону поняла, что не стоит ни спорить, ни задавать вопросов. Высвободила свою руку из-под его локтя и скользнула в стеклянную нарядную дверь.

— Честь имею, Ваше Императорское Величество![5]

Николай встал как вкопанный. Вгляделся в склонившегося в поклоне и снявшего цилиндр Косту. Узнал. Остановка царя раздосадовала. Он рассчитывал найти подарки для жены в одном из магазинов богатого квартала, а не чесать лясы на улице.

— Почему стрижен не по форме? Почему в усах?! Разве тебя уволили с мундиром? Я повелел, чтобы лишь военным было позволено носить усы!

«Исключительно усы тебя волнуют, царь-батюшка?!» – разозлился отставной хорунжий, разгибаясь и водружая цилиндр на лысую голову.

— Я доволен твой работой, Константин! – сменил гнев, на милость царь. – В Париже ты показал себя на высоте. Но пора подумать о возвращении на службу. Негоже в твоих летах в отставке пребывать.

— Нет! – твердо ответил Варваци.

Николай оторопел. Не знал, как спустить подобную дерзость. Лишь сверлил своим демоническим взглядом строптивого грека. Но на Косту его пронзающий взгляд, вызывающий невольную дрожь, больше не действовал.

Неожиданно ему на ум пришла шальная мысль.

«А что, если прибить тебя, Николай Павлович, прямо здесь, на тихих улицах Вены. Ведь от тебя одно зло! А вскоре ты и вовсе обрушишь Россию на дно, будто черт в тебя вселился. Выручишь союзника, который тебя предаст, и заноешь, что сделал величайшую глупость в истории, как Ян Собесский, который спас Вену, чтобы в итоге погибла Польша. Вообразишь себе, что Турция – больной человек Европы, и доведешь дело до войны, которая закончится самыми печальными последствиями. Что, если меня призвали в этот мир, чтобы освободить его от тебя? Спасти Россию от национального унижения?»

Теперь эта мысль казалась Косте и не такой уж шальной, коль на карту было столько поставлено. Даже руки зачесались. Еле сдержал себя, чтобы заглушить посылаемый мозгом с настойчивостью импульс, требовавший достать немедля бахадурову пластину, сделать короткий шаг и полоснуть императора по горлу. Вся эта борьба, занявшая доли секунды, отразилась на лице хорунжего, по-прежнему не отводившего взгляд от Николая. Император по-своему воспринял и почти незаметную улыбку, появившуюся на лице своего подданного, и тут же исчезнувшую, и эту небывалую и непривычную для него стойкость в обмене взглядами. Каким бы прозорливым не был Николай, он совсем не мог предположить, какое желание хорунжий только что погасил в себе.

— Все вы смелыми становитесь, стоит за границу попасть. И ты туда же? – разлепил сцепленные в ярости губы император. – Что, готов стать невозвращенцем?

— Зачем? – удивился Коста. – Вернусь в Тифлис, если в моих услугах в Европе не будет нужды. Буду капусту сажать, как император Диоклетиан.

— Нашелся тут император! – рассвирепел Николай. – Не по чину вознесся!

— А как же мне быть, Государь, если мои советы уходят в песок? Я же предупреждал не ходить на Дарго!

— Ты?! Предупреждал?! Кого?! – затрясся Николай.

Злополучный прошлогодний поход на Дарго был для него незаживающей раной. За одну экспедицию потеряли людей больше, чем за год. Двух генералов. Племянника закадычного друга, ныне покойного Бенкендорфа, чуть не убили. А ведь Николай наказал себе заботиться о близких Александра Христофоровича как о своих детях! А все военный министр, мать его растак и разэтак! Уговорил, хотя наместник Воронцов молил: не надо!

— Передал информацию через вашего флигель-адъютанта Вревского, когда он меня навещал в Моздокском госпитале. Еще три года назад. Предупредил же: готовится засада! И что в итоге? Поперлись, а потом еле ноги унесли! Что толку в моей службе?!

Коста почти кричал и бешено вращал глазами. Николай примирительно поднял руку, несколько ошеломленный словесным натиском. Он не привык к такой дерзости, но сдержался.

— Успокойся! Получается, Чернышев знал о твоем предупреждении?

— Не могу знать! Это у Вревского нужно спрашивать.

— Отчего ж не спросить? Обязательно спросим. Он в Вену вместе с Чернышевым рано утром прибудет. Вызвал князя, чтобы обсудить одну дурно пахнущую историю.

«Есть! – возликовал Коста. – Сыграла карта с Политковским!»

— Ты вот что… Приходи завтра к десяти во дворец на Херренгассе. Я там остановился. Не в Шенбрунне. Мне не по сердцу тамошняя толчея. Явишься, вызовешь любого флигель-адъютанта. Я распоряжусь, чтобы пропустили. Там и поговорим.

— Слушаюсь, Ваше Величество! – ответил Коста, склонив голову.

Когда поднял, опять столкнулся с пронзительным взглядом императора. Тут Коста в гляделки играть уже не стал. Понимал, что нужно уступить. Все, что ему нужно было от этой неожиданной встречи, он получил. Не след теперь раздражать Его Величество своим упрямством. Николай уже знает, что грек из тех, кто может выдержать его тяжелый взгляд, не испугаться и не спасовать. Не надо сейчас это подтверждать. Будет не тот коленкор.

"Скатимся на уровень детского сада!" – подумал Коста, опустив глаза.

Николай не удержался: коротко и довольно хмыкнул – то-то же! – и пошел себе дальше.

Коста, стоя на месте, провернулся на девяносто градусов, сопровождая проход императора. Потом принял стойку "Вольно".

Тут же выбежала Тамара из кофейни. Бросилась к супругу, взяла его под руку.

— Что? Все в порядке? – голос её подрагивал.

— Да, любимая, успокойся! – Коста мягко погладил руку жены. – Более чем! На завтра удостоился личной аудиенции у Его Величества!

— И ты уверен, что тебе на этой аудиенции не отрубят голову?

— Да, милая, уверен!

Тамара пристально смотрела на мужа. Коста и её взгляд выдержал.

"Сегодня я – абсолютный чемпион в "гляделках"! – усмехнулся про себя.

— Не вру, душа моя! – мягко улыбнулся.

— Да! Не врешь! Вижу! – Тамара расплылась в улыбке. Потом по-детски подпрыгнула и чмокнула мужа в щеку. – И чему будет посвящена эта аудиенция?

— Одной старой разборке. Надеюсь, завтра эту тему закроем.

— А с кем?

— Тома!

— Ладно, ладно! – вздохнула Тамара. – Нельзя, не говори. Да и правильно. Как русские говорят... – Тамара наморщила лоб, – сначала прыгни, а потом...

— Не говори "гоп", пока не перепрыгнешь! – Коста пришел на помощь.

— Да! Да! Очень точно! И очень полезная поговорка для вас, мужчин. В особенности для кавказских!

— Согласен! – Косте не хотелось сейчас спорить с женой, тем более что она, в общем-то, была права. Бахвалящимся кавказцам следовало помнить об этой мудрости. – Пойдем?

— Да! – Тамара крепче прижалась к мужу. – Как же все-таки красиво!

— Да, очень!

Коста согласился с чистой душой. И был бы сейчас счастлив разделить с супругой ту радость, которую доставляла празднично украшенная Вена.

"Что умеют, то умеют, – признал Коста про себя и неожиданно добавил, – собаки! Этому у них учиться и учиться! И, ведь, так и не научимся до конца! Тоже украшаем, лампочки зажигаем, гирлянды. Не жалеем – все светом заливаем. А все равно... Как-то это у нас все получается... По-русски! В том смысле, что, за что не возьмемся, а на выходе все одно – автомат Калашникова! Все – широкими мазками! Соответственно душе! Этакий подход Собакевича: «У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся!» Оно, конечно, в некоторых случаях и не плохо с таким размахом. Да только в таких случаях об изяществе можно забыть! А тут не числом нужно брать, а умением. «Что нам эти австрияки?!» – хмыкнут наши. И – херак! Сто лампочек зажгут! И довольны: что, съели? А австрияки, конечно, "Ja, Ja! Das ist fantastish!" Улыбнутся, покивают. А потом зажгут всего с десяток и все-то у них заиграет! И вот идешь по их улице так украшенной, и как бы тебе не было плохо, какие бы мысли не одолевали тяжелые, а посмотришь и поневоле улыбнешься, размякнешь, и бегом в детство! Радуешься, как ребенок! О-хо-хонюшки! Широк русский человек! Сузить бы!"

Мысли, начавшиеся в точке "А" – украшенная Вена, неожиданно закончились в точке "Б" – непонятная русская душа. А там уже выглядывала и "В" – опять вернувшая Косту к недавно возникшей идее убить Николая. Благоразумно решил проследовать эту "станцию" без остановки. На следующей – опять уткнулся в императора. Нет, не думал о завтрашней аудиенции. "Я сделал все, что должно. Будь, что будет!" – решил. Потом бросил короткий взгляд на жену. Тамара была полностью во власти детских восторгов. Можно было поразмышлять об императоре.

" Николай и его эпоха. Человек, броненосец и конная статуя, уцелевшая вопреки всем революциям. Где только ты поднабрал столько бездарей и негодяев, которые жируют и рвут на куски больное тело России? Не будет тебя, но все пойдет по-старому? Инерция окружения, которому нужно очнуться от спячки и благодушия, навеянного победой над Наполеоном? Пока пощечин вам не надают, господа власти предержащие, так и будете пребывать в несчастливом неведении, что все идет, как надо? Что миллионная армия с древними ружьями – надежная защита от любого врага и даже от всей Европы?

А, с другой стороны, что он, царь, может? Один. Ведь вкалывает. Тут же не поспоришь. Старается. И, надо признаться, все же у него поначалу неплохо получалось. Хотя старт был такой – врагу не пожелаешь! Все из-за этих козлов-декабристов! Наверняка, так напугали, что теперь на воду дует. Может, этот страх так его сломал? Поэтому окружает себя такими бездарями? Зато на Дворцовую не выйдут, мятежа не устроят. Хрен его знает. Такую Империю блюсти! Такая ноша! Это какой силой и волей нужно обладать? Вон, Александр Македонский уже с 16-ти лет начал мир завоевывать! С 16-ти!!! Что им двигало? Откуда столько духа? Терзали ли сомнения? Может и терзали. Никому не показывал. На коня – и вперед! Аж, до Индии! А Петр? Как он все это провернул? До сих пор спорят. Одни – он Великий! Другие – все испоганил! Не хер было окно в Европу, бороды сбривать! Жили своей посконной, сермяжной, домотканной жизнью – и ладушки! Таков был путь! А Петр окаянный все сломал! Отсюда, мол, и все беды! Поди, блин, разберись! Или: "Ах, если бы Александр III пожил подольше! Тогда бы мы точно всех раком поставили!". Так нет же. Помер. И никчемный второй Николай к нему на смену! Беда! Первый он хоть и дров наломал, но, хотя бы понимал свою ответственность. А второй? Отрекся! И можно ли назвать царя хуже, чем Николай II?"

Коста вздохнул.

"Не знаю. Не знаю. Все мы, как известно, хороши, и лучше всех разбираемся в политике и в футболе, лежа на диване. А ты, поди, поуправляй одной шестой! Не обосрись только! Так, нет же! С дивана оно виднее, как нужно! Этих убери, этих назначь! Ты туда не ходи, сюда ходи! Там башка снег упадет, совсем мертвый будешь! Отдай пас влево! Мазила! Судью на мыло! Вот и все искусство управления! Ан, нет! Было бы так просто, во рту выросли бы грибы! Ну, убил бы я его? И что? Во-первых – чистый грех! Так-то убивал на войне. А тут? Во-вторых, сравнялся бы с этими ... декабристами! Подсуропил бы Александру такую же стартовую площадку... Хотя, может, наоборот? Боялся бы всю жизнь покушений. Может, и избежал бы? А, с другой стороны, что я? На него шесть раз покушались, на седьмой грохнули, гондоны! И с чего я решил, что Александр все бы сделал, как полагается? А, если, наоборот? Вообще бы погубил Россию, встань он у власти сегодня?"

— Милый!

Коста обернулся к супруге.

— О чем таком ты думаешь, что вздыхаешь все время?

— Да... Подумал, что мы не умеем так же украшать город, как венцы, – Коста быстро нашелся. – Как думаешь, любимая, научимся когда-нибудь? Чтобы все вот так было – как в новогодней сказке?

— Конечно! Но, думаю, все равно, как они, не сможем, – трезво рассуждала Тамара. – Мы – другие! Так что и будет – по-другому! Но тоже красиво.

— Ох! – вздохнул Коста, улыбнувшись.

— Что? – Тамара прищурилась.

— Мне иногда страшно становится от того, какая ты умная! Даже не знаю, как и подступиться к тебе порой.

— А ты не бойся! – рассмеялась Тамара. – Ты просто бери меня в охапку! Я всегда тебе отдамся!

— Ну, тогда держись!

Коста под довольный смех супруги так и поступил: схватил её в охапку, закружил. Праздничный свет Вены закружился над их головами. Словно они и не уходили из зала, где торжествовал маэстро герр Штраус.

"К черту! К черту! – думал Коста, и уже тоже смеялся. – Вот – моя одна шестая часть суши. Тамара и вся моя семья! Вот о ком должна болеть моя голова. Императору – императорово, а мне – моё!"

[1] Забавный венский бал эпохи бидермайера. В нем участвовали богачи и аристократы, обряжавшиеся в рубище и отталкивающие маски. Упомянутый Дворец «Аполлона», детище Вольфсона, был самым роскошным заведением своего времени, и его владелец поразил воображение участников Венского конгресса богатством интерьеров, посуды, драпировок, а также разнообразием предлагаемых развлечений. Размах был таким, что владелец в итоге разорился и закончил свою жизнь в нищете.

[2] Речь идет об Иоганне Штраусе-отце, великом скрипаче, чью славу сумел-таки затмить сын, хотя старший Штраус запрещал ему в детстве играть на скрипке.

[3] Обычай демонстрировать залу фалды своего дирижерского фрака ввел другой венец, Густав Малер, почти через полвека.

[4] Байка о краже венского шницеля была запущена одним итальянским журналистом в 1960-х, в период обострения австро-итальянских отношений. Позднейшие исследования возмущенных венцев, о которых не мог знать Коста, доказали, что это фальсификация.

[5] Пусть читатель не удивляется. Николай I имел обыкновение прогуливаться в одиночку по улицам европейских городов. Так было, например, в Лондоне в 1845 г. А в Вене он осчастливил торговцев, потратив на подарки немалые суммы.

Глава 4. Дело о галицийской резне. Папка № 1.

Херренгассе – «переулок знати» в переводе с немецкого – находился во внутреннем городе Вены поблизости от Хофбурга. Название улицы говорило само за себя. Дворцов тут хватало: аристократия понастроила за несколько веков, чтобы держаться поближе к резиденции кайзера. Но уточнять, в каком особняке разместился русский император, не пришлось. Нужный дворец безошибочно определялся по почетному караулу гвардейцев. До него Косте топать пешком минут двадцать. Он решил пройтись, выйдя заранее.

Добрался вовремя. Никто его у входа не задерживал. Наоборот, прямо у роскошного барочного портала отставного хорунжего встретил незнакомый флигель-адъютант с серебряным аксельбантом, указал, где раздеться, проводил в приёмную.

Народу в ней толпилось немало. Русские офицеры, дипломаты во главе с чиновником особых поручений русского МИДа Павлом Ивановичем Медемом, временно заменявшим скончавшегося полгода назад бессменного посла Татищева, австрийские сановники, обеспокоенные мрачным настроением царя. Блестящие господа, готовые раболепствовать в любую секунду!

— Вчера русский Государь сказал: «Делайте со мной завтра, что хотите, а сегодня у меня нет сил». И не поехал во дворец к кайзеру. Что бы это значило? – шептались австрияки и приставали с вопросами ко всем подряд. – Ваш император не доволен канцлером Меттернихом?

— Он устал от переезда, – уклонялись от ответа русские дипломаты.

— Как же так? – недоумевали посланцы Фердинанда. – Мы ждали, что ваш Государь посетит Вену по дороге в Италию. Но он проехал мимо, хотя все было готово к его встрече.

— Быть может, сегодня Его Императорское Величество будет более благосклонен?

— Хотелось бы верить. Но говорят, он вчера вернулся во дворец в дурном расположении духа. И послал записку канцлеру, что намерен повидаться с его женой, чтобы отдать ей дань за теплый прием, оказанный наследнику в 39-м году, но о политике говорить не желает. Чем недовольно Его Величество?

Русские дипломаты пожимали плечами и уклонялись от объяснений, хотя тайный советник Медем уже знал, что Николай крайне раздражен Меттернихом, которого обвиняет во вмешательстве в русские внутренние дела. Каков наглец: просит смягчить участь католиков в России. Будто сам в этот момент не готовится к аннексии Кракова!

Попавший в приемную Коста сперва ослеп от сияния бриллиантов и золотого шитья на мундирах. Потом огляделся.

Ему почему-то вспомнилось школьное детство и кабинет директора. Перед ним в коридоре обычно толпилась схожая толпа, ожидавшая разноса. Пионеры с красными галстуками (сейчас перед глазами – рубиновые шейные кресты у многих ожидающих царского приема). Комсомольцы со значками (важные сановники с орденами). Октябрята (публика рангом пониже с медалями). И тут в это, в общем-то приличное общество вламывается расхристанный пэтэушник. Его замечают не сразу. Все увлечены разговорами о проблемах школьного образования (о судьбах мира). В какой-то момент все осознают, что что-то изменилось. Появился чужеродный элемент. Выпадающий из общей картины. Все замолкают.

Так вышло и в приемной царя. Все уставились на Косту, прервав разговоры и гадая, что за хрен с бугра заявился откуда не возьмись. Ни звезд с алмазами, ни мундира с шитьем, ни шпаги. И рожа бандитская. И штаны в полосочку. Невдомек было сиятельной публике в лампасах и голубых орденских лентах через плечо, что причина плохого настроения Николая кроется именно в этом непонятном господине, которому место где-нибудь в трактире или в кофейне, а никак не перед дверями властелина половины мира.

Николай и вправду давно охладел к князю Меттерниху, которого когда-то почитал за преданного друга России. Сложно сказать, что им двигало: мелочные обиды или усталость от давнего австро-русского супружества: ведь часто те, кто в браке, рано или поздно разочаровываются друг в друге без видимых причин. Царь всеми силами желал избегнуть обсуждения краковской проблемы, заставляя нервничать австрийского канцлера. Супруга Меттерниха сегодня запишет в дневнике: «Да хранит нас Бог, пресвятая Дева и все святые, и да окажут нам милостивую помощь. Я привыкла начинать и проводить год в большом волнении. Но ни один еще не начинался при столь грозных предзнаменованиях, как этот. Император Николай продолжает держать себя строго».

Знала бы княгиня все обстоятельства, она бы написала не «строго», а «в ярости». Злоба душила царя с момента пребывания в Липице, когда он прочитал клеветническую статейку в немецкой газете о безобразиях в Александровском комитете о раненных. А вчерашняя встреча с наглым греком подняла его раздражительность на новую ступень. Он за ночь не успокоился, хотя кровать была отличной – узкой и жесткой, как он привык. Даже не потребовалось, как в Лондоне, просить, чтобы ему в спальню принесли охапку соломы. Если его солдаты спять на голых досках, почему он может поступать иначе и предпочесть перину?

— Прибыл отставной хорунжий Варваци! – доложил флигель-адъютант.

— Вызови ко мне полковника Вревского, и пусть заходят оба. А Чернышев пусть ожидает в приемной.

Вревский ждать себя не заставил. Прибежал, запыхавшись. Удивленно вылупился на Косту, но, ни слова не сказав, вместе с ним зашел в кабинет, выделенный во Дворце для царских деловых приемов.

— Павел! – обратился царь к полковнику и кивнул на Косту. – Тебе знаком сей субъект?

— Так точно, Государь! Встречались по делам разведки до разжалования в солдаты. Потом он служил под моим началом в звании подпрапорщика.

— Была ли встреча с ним в госпитале, на которой он предупредил, что в Дарго готовится засада?

— Была, Ваше Императорское Величество.

— И что ты?

— Доложил министру!

Коста оценил простоту хода полковника. Мол, что я сделал неправильно? Отчитался по команде, с меня взятки гладки. При всей своей антипатии, отставной хорунжий в душе не осудил карьериста. Он считал Вревского не просто паркетным шаркуном, но и боевым офицером. От службы не бежал. В Пятигорске не укрывался. Участвовал в играх своего министра? Но и что? Все, кто в Зимний вхож, играли в «политику».

Николай стоял молча. Сверлил офицеров взглядом, в котором нет-нет, да пробегало бешенство.

— Ступай, Вревский! Я тобой недоволен. Как мой флигель-адъютант, мог бы и мне доложить, когда принималось решение о походе на Дарго.

У полковника дернулся кадык, но это было единственное проявление эмоции, которое он себе позволил. Развернулся по-военному четко и покинул кабинет, печатая шаг по навощённому узорчатому паркету.

— В Париже с камергером Политковским встречался? – пришел черед допроса Косты.

— Три дня с ним провел, – не стал отнекиваться Коста и вывалил всю правду-матку. – Играл по-крупному. Мне удалось заглянуть в финансовые книги банка дома Ротшильдов. Действительный статский советник вывел из России четверть миллиона рублей серебром.

— Почему не доложился?! – взревел Николай, мигом спросив себя, а не рука ли грека правила пером журналиста, нацарапавшем пасквиль в «Аугсбургер альгемайне цайтунг»?

— Не имел поручения от начальства, – заюлил Коста. – Да и кому докладывать? Политковский козырял близкой связью с одним из моих командиров, с Дубельтом.

— Пошел вон! – вызверился царь.

Коста отдал честь и спокойно покинул кабинет. Пусть рычит Его Величество. Ничего ему не сделает. За границей руки у него коротки как-то серьезно наказать, да и Коста не служит, хоть жалование и получает. Лишат его двух тысяч рублей в год как секретного агента? Плевать! Давали, забирали – ему не привыкать.

В приемной он столкнулся с Орловым и Чернышевым. Его узнали оба. Первый смотрел с интересом, второй – с ненавистью. Военный министр был сам не свой. То и дело вытирал лоб платком, лицо пунцовое. Того гляди, удар хватит.

— Государь требует его сиятельство, князя Чернышева, пожаловать к нему в кабинет! – объявил флигель-адъютант.

Чернышев двинулся в открытую дверь, как на расстрел. А Орлов подкатил к Косте.

— Хорунжий! Ты чего там натворил?

Из-за закрытой дверей донесся царский рык.

— Пропал князюшка! – фыркнул Орлов. – И поделом! Редкая дрянь, а не человек. Ты помог с Олимпа сковырнуть подлеца?

Коста пожал плечами.

— Молчишь? Ну, и правильно. В нашем деле молчание – золото. Кстати, о нем, о золотишке. Приказал мне Государь вручить тебе премию за парижские дела. Держи! Полторы тысячи серебром в золотых полуимпериалах.

Коста оторопел. Оказывается, не бить его собирались, а миловать. Молча принял увесистый кошель. Сухо поблагодарил. И подумал:

«Нужно ноги уносить, пока не обобрали!»

Из кабинета выскочил красный, как рак, Чернышев. Зыркнул с нечеловеческой злобой на Варваци и был таков.

— Похоже, у нас новый военный министр, – весело молвил Орлов.

— Кого назначат? – шепотом спросил Коста, стараясь не дать воли мимике.

А душа-то пела! Получите-распишитесь, дорогой князь Чернышев. Бог не фраер, он шельму метит! Как все одно к одному сошлось. И Дарго, и Политковский. Было бы одно «досадное недоразумение», глядишь и выскочил бы. А тут как тут Коста со своим докладом. Последняя соломинка. Хлоп, сломалась спина у верблюда! Бац, и нету таракана!

— Гадать не буду. Но выбор не велик. Скорее всего, министром станет действующий товарищ. Князь Василий Долгоруков, генерал-адъютант.

Коста внутренне застонал. Долгоруков! Тот, кого в реальной истории обвинят во всех неудачах Крымской войны. «Бездарность полная и совершенная», как скажет другой Долгоруков. Есть снова над чем поработать. Да где ж взять толкового? Понабрал царь-батюшка лузеров. Неужели себе под стать?

«Сменил шило на мыло! – раздосадовано крякнул Коста. – Зато я личному врагу нанес смертельный удар. А Долгоруков… Время еще есть, чтобы и подумать, и поискать того, кто реально вывезет ситуацию. Нужно посоветоваться с Милютиным».

К ним подошел незнакомый генерал от инфантерии, весь увешанный орденами, с таким же, как у Орлова, золотым аксельбантом и в таких же белых лосинах на толстых ляжках.

«Дурацкую моду завел царь своим приближенным, смешные штанишки. Лосины эти должны безбожно натирать в паху. Как только они терпят?» – не удержался от ухмылки Коста.

— Вы бывший штабс-капитан Варваци? – спросил строго генерал от инфантерии.

— Уволился со службы в чине хорунжего, Ваше высокопревосходительство!

— Вы служили с моими сыновьями на Кавказе. Я Адлерберг.

— Не помню таких офицеров, – честно признался Коста. – Меня же разжаловали в солдаты. Наверное, они в других частях командовали, не в тех, где мне довелось лямку тянуть.

— А они мне про вас рассказывали. Про ваш конфликт с Чернышевым и прочие геройства. Про поездку к Шамилю, про Ахульго и Чиркей. Шрам оттуда? – кивнул на Костино лицо генерал.

— Ичкерийский лес.

— Я так и думал, – генерал вдруг улыбнулся совершенно по-отечески. – Будете в Петербурге, захаживайте, не чинясь, в гости. И Саша, и Коля будут рады. Вы же каста. Кавказцы! Я ныне Почтовый департамент возглавляю. Мне потребны геройские офицеры.

— Сочту за честь! – Коста щёлкнул каблуками и склонил голову в знак признательности.

— Вы можете идти, – объявил ему дежурный флигель-адъютант.

Коста шел по улицам Вены и улыбался. И тому, что солнце светит, и тому, что скотине-Чернышеву – амбец, и тому, что состоялось крайне полезное знакомство с Адлербергом, личным другом Николая, и тому, что в карманах завелось золотишко. Царский подгон всегда кстати, но не для каждого! Во все времена мужчина с пустым бумажником – самец, а не мужчина. Не то чтобы у Косты в карманах было пусто – густо, густо, стоит признать! – но денег мало не бывает. Когда их прибывает, любой отец семейства приходит в состояние, сопоставимое с благодушием, вызванным удачным подбором блюд и напитков за воскресным обедом при наличии хорошего пищеварения. Холостяк, радующийся прибытку, смешон или болен скопидомством. Юнец, на которого свалилось нежданное богатство, подобен оленю, который обзавёлся мощными роговыми наростами и теперь вынужден мучиться, пробираясь через жизненные тернии. Через дружков-приятелей, готовых на халяву разделить с ним радость бытия. Или через многочисленных свах, родственников и случайных знакомых, вопиющих к заповеди «Господь велел делиться». Только почтенный отец семейства может в полной мере насладиться нежданно выпавшей удачей. Только ему дано вкусить атавистического восторга мужчины-охотника, притащившего своей благоверной в пещеру тушу мамонта. И обрести заслуженные аплодисменты женской половины семейства и славное прозвание добытчика!

Увы-увы! Так получается не всегда. Даже у опытного главы счастливой семьи. Бывают обстоятельства, при которых сегодня ты чувствуешь себя на вершине, а завтра стремительно катишься с нее, проклиная все на свете и не в силах бороться с роком. Или, говоря проще, Бог дал – Бог взял. Не успел ты помахать перед носом домочадцев внезапно разбухшим от купюр портмоне, как вынужден растратить их, эти новенькие хрустящие ассигнации или звонкие золотые монеты, на черт знает что. На то, что к семейному благополучию не имеет ровным счетом никакого отношения.

Так в скором времени выйдет и с Костой. Но он пока этого не ведал, а от того был до крайности доволен собой. Возвращался из дворцовых чертогов, прислушиваясь к завываниям эоловых арф, развешанных на стенах домов[1]. Ему казалось, что под действием ветра эти странные устройства исполняют приятнейшую музыку сфер, не подозревая, что звучат военные марши, зовущие в поход.

… Император в австрийской столице задерживаться не хотел и не стал. Три дня побыл, католический Новый год отметил – и хватит. Навестил княгиню Меттерних, сделал дежурный визит в Хофбург и приказал своим собираться.

Накануне отъезда царя со свитой, то есть на следующий день после памятной встречи на Херренгассе, барон Швейцер дал званый обед своему шефу. Так сказать, отвальную. Собрались узким кругом. Орлов, несколько офицеров из свиты, двое посольских и Коста с супругой.

Стол накрыли не в стиле а ля рюсс за недостатком лакеев (посторонних барон приглашать не решился из соображений секретности), а à la française. Блюда симметрично расставили на белоснежной скатерти между четырьмя канделябрами со свечами. Лучшие – перед почетным гостем, перед Орловым. Остальным пришлось довольствоваться угощением попроще.

«Скуповат барон, оттого и выбрал такую систему», – заключил Коста, не ведая обо всех резонах старого шпиона.

Бокалы не подавались на подносах, а стояли за кувертными карточками из плотной мелованной бумаги с именем гостя, чтоб не занял по незнанию чужое место, а на обратной стороне – меню обеда. Между двух гостей поставили кувшины с водой и вином. Наливай сам или проси одинокого слугу, который носился как заведенный. То тарелки с супом подаст, то на подставках под холодными блюдами произведет их замену на салатники[2]. Зато барон выпендрился и успел подготовить карточки с приглашением на обед – красиво оформленные открытки, куда были вписаны изящным каллиграфическим почерком имена гостей. И распорядился водрузить посередине стола цветочную горку, вместо супницы, на красиво вышитом кресте из плотной ткани.

Подавали в несколько перемен. Сперва консоме с пирожками, потом холодное рыбное и галантины с паштетами из дичи, которые уже стояли на столе. Затем почему-то последовал пунш-глясе в кружечках. Следом пришел черед горячего в виде мясного жаркого (Орлову – ленж с гарниром из котлеток,[3] остальным – баранье седло под английским мятным соусом). Десерт внушал! Вместо цветочной горки лакей водрузил мощную конструкцию из серебра, называвшуюся эпернэ. Чего в ней только не было! И конфеты, и засахаренные фрукты, и орехи, и свежие экзотические плоды. Вокруг нее лакей расположил небольшие десертные вазы, чтобы не приходилось тянуться в центр стола, кому было неудобно.

Если бы не Тамара, Косте пришлось бы трудно. Опозорился бы, сто процентов. Ладно эта «эпернэ» (это, этот – кто его знает?) или вычурные шпажки для закусок, гателеты! Столовые приборы – вот где засада! Для их сервировки в углу комнаты установили невысокий шкаф, из которого лакей барона выхватывал все новые и новые орудия пыток Костиного разума. Фантастика, да и только! Набор для орехов и апельсинов, рыбные ножи, напоминающие парадные бердыши рынд московских великих князей, и не менее вычурный нож для мороженого. А нож для масла! Для масла, Карл! Почему у него тонкий носик и загнут, заострен как у севрюги?

(эпирнэ)

Вздохнул с облегчением, лишь когда подали кофе.

«Подача фартовая, еда хреновая», – такой формулой наградил отставной хорунжий баронский прием, когда обед подошел к концу. Как и светская беседа, в которой Коста предпочел отмалчиваться, предоставив действовать супруге. Ей, прошедшей школу баронессы Розен, все было по плечу. И тонкий юмор, и точно отмеренный смех на остроты Орлова. Граф ими сыпал не переставая и поедал Тамару глазами.

«Хорошо, он завтра уезжает, ловелас плешивый. С него бы сталось строить куры жене подчиненного!» – раздраженно подумал Коста.

Вторым нахалом оказался дипломат граф Медем, присутствовавший на обеде. Неуловимо чем-то похожий на актера Олега Даля, этот худощавый, усиленно молодящийся белокурый господин в летах, позабыв о своей курляндской чопорности, осыпал Тамару комплиментами. Видимо, считал себя неотразимым сердцеедом и важной персоной. Косту так и тянуло втащить ему промеж глаз, но приходилось держать себя в руках. Хоть положение дипломата в Вене было крайне шатким (ни послом, ни посланником Государь его не назначил), как-никак, генерал-лейтенант, хоть и гражданской службы.

— Господа! – встрепенулся Швейцер. – Не изволите ли пройти в соседнюю залу, чтобы выкурить по сигаре?

Коста предложению не удивился, ибо знал, что при дамах курить не полагалось. И не трудно было догадаться, что пришло время разговора в тесной мужской компании о тяжких делах шпионской службы. Слишком специфическая подобралась компания.

Смокингов для курения еще не изобрели, поэтому отправились в курилку, кто в чем был. Там уже ожидал столик на высоких ножках с портвейном и бренди. Каждый налил себе, что хотел.

— Константин Спиридонович! – обратился к отставному хорунжему Орлов, окутываясь клубами дыма, словно черт в преисподней. – Я переговорил с бароном. Для вас особых дел в Вене нет, зато в Кракове вы можете оказаться весьма кстати. Нам нужны свои глаза и уши во время ожидаемого восстания. Посему поручаю: отправляетесь в самое ближайшее время в вольный город, следите за обстановкой и докладывайте в Вену.

— Я могу поехать один? – уточнил Коста. – Не хотелось бы тащить семью туда, где будет неспокойно и будут звучать выстрелы.

— Конечно, мой дорогой! Никому и в голову не придет отправлять вас вместе с очаровательной Тамарой Георгиевной в зловредное гнездо, где вот-вот гнойник прорвется. Уверен, она прекрасно проживёт месяц без вас в австрийской столице. Вена очаровательна!

«Заклинило тебя, граф, на этой «очаровательности». Другого слова не знаешь?» – раздраженно выругался про себя Коста, которому не улыбалось тащиться к полякам и оставлять жену одну. Он уже как-то привык ежедневно просыпаться с Тамарой в одной постели и наслаждаться всеми прелестями семейной жизни – начиная с шалостей Софьи и заканчивая стряпней Мананы. И уговор был с Сагтынским, что семья будет неразлучна. Но напоминать об этом? Скажут: «Вольному воля, езжай с супругой». Кругом шестнадцать!

Граф Медем со Швейцером берегли здоровье и ни сигарами, ни трубками не баловались. О чем-то шептались у окна, потягивая портвейн. Завершив разговор, барон обратился к Косте.

— Было бы неплохо, помимо контроля ситуации в Кракове, выехать в Западную Галицию и разведать тамошнюю обстановку. Очень просит его превосходительство Павел Иванович, – Медем согласно кивнул. – Ваше сиятельство не возражает? – спросил русский резидент в германских землях у своего прямого начальника.

— Отчего ж не проехаться по землям русинов. Уверен, Константин Спиридонович, вас там ждёт самый теплый прием. Галичане очень любят Россию. Настолько, что, если бы обстоятельства позволили, мы бы в них нашли своих преданных подданных!

«Галичане?! Любят?! Это западенцы что ли? А как же «москаляку на гиляку», о которой мне Вася рассказал? Чувствую, или меня ждет необычное открытие, или эта поездочка выйдет мне боком».

— Решено! Ваше текущее задание – Краков и Западная Галиция. До Лемберга добираться не стоит. Хватит разведки в радиусе двухсот верст к востоку от Кракова.

— Слушаюсь!

Коста сперва понурился. Потом взбодрился. Застоялся конь, застоялся! Пора и размяться. Снова в поход! Жаль только буркой здесь разжиться не выйдет. Горячий конь, револьвер в кобуре, ружье в чехле за спиной, кинжал на поясе. Привет тебе, земля польская. К тебе едет черкес!

Лишь одно напрягало не по-детски: отчего-то никто ему не предложил возместить расходы на поездку. Платить, судя по всему, придется из своего кармана. Получил премиальные, значит, при деньгах – так что ль думало начальство?

«Жлобы! – злился Коста. – Жлобы и наглецы. Так и норовят сесть на шею бедному греку».

[1] Эоловы арфа были в описываемое время очень популярны в ветреной Вене. Их часто вешали на фронтонах зданий.

[2] Обеды à la française предполагали, что гости являются со своими лакеями, которые их обслуживают. Так было в XVIII веке, позднее все упростилось. Тем более, когда речь шла о званом обеде на 8-12 персон.

[3] Ленж – старинное название лангета из вырезки. Если бы шла речь о подаче обеда в русском стиле, то вариант, выбранный бароном, предполагал бы семь перемен: суп – холодное рыбное – холодное из дичи – пунш-гляссе – мясное жаркое и зелень – десерты и фрукты – кофе.

Глава 5. Дело о галицийской резне. Папка № 2.

«Эх, Коста, Коста, надежды юношей питают, а ты уже не мальчик», – так могли бы знатоки транспортной системы Австрии посмеяться над планами отставного хорунжего на конную прогулку. Зачем тащиться верхом через Западные Бекситы, тем более, в зимнее время, если можно с комфортом прокатиться по железной дороге? Правда, прямого сообщения с Краковом еще не было. Каждый год Северное общество, созданное венскими Ротшильдами и подкупившими кайзера, обещало провести туда ветку, но строительство все время откладывалось[1]. Вот и выходило, что полностью конный пробег не отменялся. До границы с Пруссией в Моравии – «железка», а уж оттуда в Краков хоть верхом, хоть на дилижансе вдоль правого берега Вислы.

Nordbahnhof или Императорская и Королевская Северная железнодорожная станция, построенная восемь лет назад, уже не справлялась с наплывом пассажиров. Первоначально задуманная как линия для доставки сырья из богемских рудников, она получила новый толчок после соединений с прусской железнодорожной сетью. Объемы пассажироперевозок неизменно росли, несмотря на страх обывателей перед адскими паровыми машинами.

Тамара этой паровозобоязни не избежала. Она и так с неохотой отпустила Косту в поход, который мог растянуться на месяц с гаком. А при виде локомотива австрийской сборки «Штайнбрюк» и вовсе выпала в осадок. Вцепилась в мужа, не давая ему возможности подняться в одно из трех купе первого класса двухосного вагона «берлин», стоявшего в середине состава между «шарабанами» 2-го класса и открытой грузовой платформой с установленной на ней чей-то каретой. Ее напугало до колик 12-метровое четырехколесное железное чудовище с гигантской воронкой впереди, из которой валил черный дым. А с чем она могла сравнить? Или где испытать на своей шкуре такое путешествие? В России железных дорог всего одна. Царскосельская. Не дорога, а аттракцион для богачей. Тамара его не посетила.

(паровоз "Штайнбрюк")

Коста и сам поглядывал на конструкцию локомотива с легкой опаской. Особенно его пугали странные метелки, жестко закрепленные впереди паровоза – пара туго скрученных веников для чистки рельсов вместо щита-«грабель» из железных прутьев. Два мощных круглых буфера навевали мысли о возможном крушении. Сейчас он бы предпочел отправиться не на север, а на юг. Австрийская южная линия до сих пор обслуживалась не паровозами, а конной тягой. Но выбора не было.

— Милая! Нужно ехать. Опасности нет. Сотни пассажиров уже лет десять перемещаются на таком транспорте, и, по слухам, живы-здоровы. Многие путешествуют на поездах чисто для развлечения.

— А если эта штука взорвется?! – Тамара ткнула пальцем в мощный круглый котел.

— Не пугай ребенка! – твердо приказал Коста, заметив, что Соня из-за маминых стенаний вот-вот разревется. Отставной хорунжий поспешил предупредить Ниагару из слез. – Представляешь, дочка, скоро-скоро построят настоявшую детскую железную дорогу в полюбившемся тебе Пратере. Ее назовут «железка для лилипутов» или как-то похоже. И ты на ней будешь кататься.

— Честно? – воспарила духом Соня.

— Обещаю! И маму с собой возьмёшь.

— Она не поместится, – разумно возразила дочка. – Она же не карлик.

— Конечно, не карлик. Она у нас красавица! Но мы что-нибудь придумаем.

— Я тебе придумаю! – зарычала Тамара, представив, как ее утрамбовывают в детский вагончик.

— Давайте прощаться! Время!

Тамара бросилась ему на шею и вцепилась так, как никогда себе не позволяла прежде. Коста с трудом разомкнул ее объятья.

— Повторяю для глухих! Опасности нет! Все будет хорошо!

Тамара пихнула его в плечо. Коста вздохнул, в сотый раз поцеловал жену и открыл дверь в свое купе. Каждое купе в вагоне, напоминавшим скорее карету своими закругленными книзу стенками кузова, имело свой отдельный вход.

— Залезайте быстрее! – закричали на него попутчики, сидевшие на лавках, разделенных подлокотниками. – Выстужаете купе! Здесь адский холод, а отопления нет.

Коста взобрался в вагон, принял свои вещи от Бахадура. Прикрыл дверь и разместил баулы. Соседи в восьмиместном купе вежливо терпели его маневры в узком пространстве. Возможно, по причине того, что отставной хорунжий, помимо обычной пассажирской клади, пристроил на полке приличный арсенал – охотничий карабин в меховом чехле, револьвер в кобуре и кинжал. Конечно, его могли бы принять за охотника, но револьвер несколько путал картину. В комплекте со шрамом на лице владельца он внушал людям скрытый испуг.

Лишний раз похвалив себя, что разжился мадьярской меховой накидкой, напоминавшей бурку, Коста устроился поудобнее на своем месте. Помахал сквозь прозрачное стекло окна своим. Бледная как снег Тамара неотрывно смотрела. Вдруг она вздрогнула. Загрохотали петарды. Поезд тронулся с места. Лица родных поплыли назад. Рты беззвучно открывались, выстреливая слова прощания.

— Отъезжаем! – сказал кто-то из опытных пассажиров и хлебнул из фляжки коньяку.

Его била мелкая дрожь, пальцы подрагивали. Как и у остальных соседей, в глазах метался ужас. Половина пассажиров всего состава отправлялась в путь, рассчитывая на опасное приключение, способное пощекотать нервишки. Вторая просто тряслась от страха. Триста трусов, находящихся в шаге от того, чтобы наложить в штаны, отправились в путешествие к границе Австрии и Пруссии, к городишку Одерберг или Богумин по-чешски. Кто-то сойдет в Брно или на других станциях. Но многие пересядут на границе на прусские поезда и поедут дальше в Германию.

Косте не было страшно. Поезд двигался, по его мнению, неспешно, со скоростью 37 км/ч, что в четыре раза превосходило скорость почтовой кареты и считалось верхом быстроты, а для отставного хорунжего напоминало бег черепахи. Состав часто останавливался, чтобы пополнить запасы топлива и дать возможность пассажирам посетить туалеты и согреться в пристанционном буфете горячим глинтвейном. Дорога длиной в 36 австрийских миль занимала почти день.[2] Прибытие в Богумин ожидалось ранним утром.

На полпути, когда миновали Брно, по вбитой с советских времен российской привычке Коста церемониться не стал и разложил еду перед собой на своем чемодане, подходящем на роль стола. В моравской столице он ограничился кофе в вокзальном ресторане, побаиваясь надолго покидать поезд. Теперь решил перекусить. Все по классике – жаренная курочка, вареные яйца.

«Боже! Где мой чай с лимоном в подстаканнике!» – всхлипнул Коста.

На него все смотрели, как на сумасшедшего.

— Угощайтесь! – хлебосольно предложил он соседям. – Нет ничего лучше, как зажевать стресс цыплячьей ножкой.

Он помнил историю, которая приключилась в русском поезде с одним иностранцем на заре железнодорожной эпохи. Когда его попутчики увидели, что бедняга не захватил с собой еды, его все наперебой начали жалеть и потчевать домашней снедью.

— Как вы можете поглощать пищу в такой обстановке?! – возмутился господин, пивший коньяк при отходе поезда в Вене, пивший его до Брно и продолживший пить и среди унылых моравских равнин.

— Вам не по нраву угольный дым? – любезно осведомился Коста. – Этот запах… Признаюсь, мне он тоже осточертел.

— Причем тут дым?! – не унимался основательно оконьяченный господин. – Вы же француз? – Коста не стал развеивать заблуждения случайного попутчика. – Как вы могли забыть Версальскую катастрофу, случившуюся несколько лет назад?! Под сотню погибших и пострадавших. Люди сгорели заживо…

— С таким настроением, месье, вам вообще не стоило садиться в поезд.

— Не ваше дело! – грубо парировал трусоватый господин, вероятно, прусского происхождения.

— По-моему, вам стоит закусить.

Коста протянул немцу очищенное яйцо с таким свирепым выражением, что тому ничего не осталось другого, как принять подношение и запихнуть себе в рот.

— Успокаивайте себя мыслью, дорогой герр, что кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Решив, что слова о виселице неопровержимо доказывают род занятий попутчика, немец предпочел на ближайшей остановке перебраться в другое купе. Коста был этому только рад. Он рассчитывал выспаться, пользуясь оказией и не зная, какие сюрпризы преподнесет ему дорога.

… Толкотня на станции Одерберг и языковой барьер сыграли с отставным хорунжим злую шутку. Пока он пробился сквозь пассажирские хороводы, пока разыскал человека, указавшего ему на почтовую станцию, пока он ее нашел и выяснил, какая почтовая карета отправляется в Краков, все места в двух закрытых купе желтого экипажа австрийского ведомства почт оказались заняты. Свободным осталось лишь сидение сзади кареты, открытое с боков всем ветрам и имевшее лишь раскладывающийся кожаный навес. Поджидать в заштатном городишке нового отправления не хотелось категорически. Пришлось Косте испытать на своей шкуре прелести январской дороги, которые выпали во Франции на долю Бахадура.

Желтое «такси» отправлялось поздно вечером. Один прогон составлял порядка восьми австрийских миль (то есть около 60 км), которые кучер рассчитывал преодолеть за ночь, когда дороги становились свободными[3]. В его распоряжении был фонарь, установленный в передней части первой кабины, и он мог гнать во весь опор. Даже не останавливался в мелких поселках, в которых он просто сбрасывал почту, подав сигнал в специальный рожок. Занимая высшую точку своего экипажа, он имел хороший обзор, хотя и щурился от летевшего в лицо снега и нещадно мерз. Как он только справлялся?

И Косте пришлось нелегко. Он постарался максимально утеплиться, наплевав на внешний вид. Даже цилиндр сменил на папаху. Но его не спасли ни меховая накидка, ни выданная ему овчина, ни теплая шапка на голове, ни навес над нею, ни корма заднего купе с грудой багажа наверху. Ветер и снег задували с боков, и он совершенно окоченел, в отличие от остальных пассажиров, прятавшихся за стенками кареты с большими заиндевевшими окнами. Когда утром прибыли на промежуточную станцию, он с трудом выбрался из экипажа. Руки и ноги не гнулись. За чашу горячего глинтвейна он был готов взяться за револьвер. За теплую постель – за карабин.

Остановка предполагалась до вечера. Кучер планировал выспаться, пока обихаживали его лошадей. Кто-то из пассажиров вздумал прогуляться по сонному, ничем не примечательному городку с ратушей на рыночной площади и симпатичными двухэтажными домами, с костелом под островерхой крышей и с изрядно обветшавшим замком на подмытом наводнениями холме. Что там смотреть? Городок как городок. Таких тысячи в средней Европе. А замок, лишившийся и оборонительных стен, и хозяйственных построек, и большей части черепицы на крыше, сохранил лишь башню и бывший жилой дом, медленно, но верно приходившие в упадок. Не на что там глазеть.

Косте было не до туризма. Он отряхнул от снега свою папаху и с трудом вскарабкался по ступеням, ведущим в почтовую станцию. Еврей-смотритель и его помощник помогли ему раздеться. Помощник проводил за стол. Принес заказанный глинтвейн, предусмотрительно приготовленный к приезду почтовой кареты.

Отставной хорунжий в блаженстве откинулся на спинку деревянной лавки, чувствуя, как, покалывая иголочками, тело покидает холод, пробравший его до костей. В зале было грязновато, на полу валялась солома и, возможно, шныряли тараканы или мыши, но ему было все равно. Тепло! Он грел озябшие ладони о горячую кружку и с удовольствием смотрел на огонь в открытом очаге, в котором ярко пылали дубовые поленья.

— Господин не желает отобедать? Поросеночка или кошерной пищи? – коверкая слова, на украинско-польской смеси, спросил служка, уже определивший, что гость понимает по-русски.

— Господин желает теплую постель. Найдется?

— Лучшая комната для пана! Свежая солома в матрасе. Клопов нет.

— Чудесно, – Коста не поверил ни в «лучшую», ни в свежесть постели, ни в отсутствие кровососов, но цепляться к словам не стал. Лишь спросил, поднося кружку к губам. – Как прозывается ваш славный городок?

Еврей понял его вопрос.

— Ошпицин, – невнятно пробормотал он, будто натолкал в рот соломы с пола.

— Как-как? – добродушно переспросил Коста, делая первый глоток пряной жидкости.

— Аушвиц по-немецки.

Кружка выпала из разжавшихся пальцев отставного хорунжего. Горячий глинтвейн разлился по столу. Служка бросился вытирать винную лужу, злобно ругаясь себе под нос.

Коста его не слышал. Коста был в шоке! Аушвиц! Освенцим! Вот куда его нелегкая занесла!

— За кружку придется заплатить, пан, – извиняющимся тоном промямлил служка, одновременно незаметно кивая себе за спину, и обращая внимание Косты на недовольного смотрителя.

— Да, конечно, – Коста еле приходил в себя. Потом громко повторил смотрителю. – Я заплачу.

Смотритель успокоился, с довольной улыбкой кивнул.

— Принести еще? – спросил служка.

— Нет. Просто воды, – попросил Коста.

Служка удивился. Пожал плечами. Сходил, принес кружку воды. Коста выпил её залпом.

— Еще! – потребовал.

Служка принес вторую. Коста и её выпил залпом. Будто пытался погасить огонь внутри себя. Совсем погасить не получилось. Но, хотя бы, чуть утихомирил дрожь и снизил сердцебиение.

— Что насчет еды? – спросил служка.

— Нет! – Коста ответил так быстро и так громко, что служка вздрогнул, испугавшись.

— Если только попозже, – сказал уже обычным голосом.

— Как пан пожелает! – служка посчитал разумным побыстрее унести ноги от странного гостя.

Коста, входя в почтовую станцию, мечтал согреться и был голоден. Очень голоден. Но теперь понимал, что горло, будто плотиной, перекрыла тошнотворная смесь страха и ужаса. Какая тут еда? Ничего проглотить не получится. А, если и получится, то, скорее всего, вывернет наизнанку.

"Нужно полежать. Поспать. Если получится. Успокоиться", – решил, вставая из-за стола.

— Желаете в комнату? – спросил догадливый смотритель.

— Да. Устал.

— Барух вас проводит. О еде не волнуйтесь. Всегда подогреем. Голодным не останетесь.

— Благодарю, – кивнул Коста и направился вслед за Барухом.

Комната оказалась такой, какой её и представил смотритель. Вполне приличная. Разбираться в том, что была ли она лучшей, Косте не хотелось. Войдя в комнату, он тут же бросился на матрас. Даже сапоги не снял. Закрыл глаза. Продолжал бороться с частым сердцебиением, пытаясь дышать по науке: глубокий вдох носом, медленный выдох ртом. Горько усмехнулся.

"Бороду-то сбрить можно. А мысли? Мысли куда девать?! – вспомнил старый анекдот про дворника, похожего на Карла Маркса. – Получается, что еврею Марксу еще и повезло, что жил в этом веке. И хоть и бедствовал всю жизнь, зато умер в своей постели. А так бы приняли бы и его. Эх, Карл, Карл... С такой капитальной головой. Столько всего написал, открыл, разжевал. "Призрак бродит по Европе. Призрак коммунизма". А того не разглядел, что заваривается в твоем родном немецком котле. Как так? А, с другой стороны, кто ж знал? Вон, меня и в Вене шарахнуло, когда я подумал о том, что потомки милейшего герра Пауля Пиркера, доброго волшебника с улицы Салесианергассе, окажутся теми, кто здесь в Освенциме загубит тысячи и тысячи людей. И почему меня судьба, вроде, предоставившая долгожданный "отпуск", вдруг привела в этот городок? Чтобы не расслаблялся? Чтобы помнил? Так я и не забывал никогда..."

Коста закрыл глаза, надеясь, что получится заснуть, или, хотя бы, впасть в кратковременное забытье. Нет. Бесполезно. И не клопы были тому виной. Смотритель не соврал: солома в матрасе была свежей, клопов не было.

Коста вздохнул. Присел, поставив ноги на пол. Понимал, что не заснет. И, хоть и мечтал о теплой комнате после морозной тряски, решил все-таки выйти, чуть прогуляться.

"Может, холод в чувство приведет?" – подумал.

— Проветрюсь, – сообщил смотрителю. – Посмотрю город.

— Да у нас и смотреть особо нечего, – смотритель почему-то забеспокоился. – И, учтите, все, что говорит Мойша с рыночной площади про свою еду – ложь!

Коста понял причину беспокойства смотрителя. Тот боялся, что его постоялец заглянет к, наверное, извечному его врагу Мойше, чтобы там перекусить и оставить свои деньги.

— Не волнуйтесь, – ответил Коста. – Мойше не видать моего кошелька.

— Так, может, мне начать греть для вас еду? – обрадовался смотритель.

— Да, пожалуй, – вынужден был согласиться Коста. – Только, давайте, обойдемся без мяса.

— О! Пан соблюдает пост? – поинтересовался смотритель.

— Да! – ответил Коста, открывая дверь.

...Если морозный воздух почти пустого городка и привел Косту в чувство, то совсем ненадолго. Как он ни старался, отогнать от себя мысли о будущем Аушвица – не получалось. А, когда он оказался на рыночной площади, и вовсе окончательно погребли хорунжего под своей невыносимой тяжестью. Случилось это после того, как он взглянул на ратушу и на костел. В полумраке рано наступающих зимних сумерек обе эти "высотки" выделялись на фоне почти черного неба. Коста не мог различить сейчас ни их цвет, ни их состояние. Были ли они в довольно приличном виде, или уже весь кирпич покрыт щербинами, сколами? Только четкие очертания. И первое, что ему пришло в голову при виде этих двух "вышек", что они похожи на длинные потемневшие от копоти трубы газовых камер. Бросил взгляд ниже. Между ратушей и костелом тремя тусклыми огоньками горели окна харчевни. И теперь для Косты эти слабо освещенные окна показались топками тех самых печей.

"Газовые камеры и топки?! – понял Коста несоответствие. – И черт с ним! Все равно по-другому уже не кажется!"

— Пан не желает лучшей еды в городе? – вывел Косту из ступора голос добродушного толстяка, стоявшего возле таверны.

«А вот и Мойша!» – подумал Коста.

— Нет.

— Неужели пан решился поесть у этого коновала Хайма?! – толстяк озабоченно покачал головой.

"Почему коновала?!" – удивился Коста про себя.

— Да. Я там остановился, – признался Коста.

— Ай-яй-яй! – Мойша продолжал качать головой. Но теперь с видом сожаления и сочувствия. – Могу только надеяться, что вы не отравитесь и останетесь живы! И, если моя надежда оправдается, умоляю вас, более не губите себя. Заходите ко мне за настоящей едой.

— Спасибо. Если окажусь в вашем городке еще раз, то обязательно зайду. Я уезжаю вечером.

— Что ж... – Мойша перестал качать головой. – Счастливого пути!

— Благодарю!

Коста кивнул. Развернулся. Пошел обратно.

"Если останетесь живы", – Коста вздохнул, повторив про себя слова добродушного толстяка. – Знал бы ты, Мойша, что случится... Не мне бы желал жизни. А себе и своему народу. Впрочем... Я же уверен, что он каждый день, кроме того, чтобы сгорела станция Хаима... Ну, на худой конец, чтобы Хаим перестал составлять ему конкуренцию... А, может, Хаим и Мойша – лучшие друзья? Так, для приезжих представление разыгрывают, веселятся. А потом, сидя рядом, пьют и посмеиваются. Не важно. Он каждый день молит Господа о здоровье и жизни. И Хаим, наверняка, также каждый день просит у Господа милости. И все евреи Аушвица молятся о счастливом будущем. Молятся истово. Так, что вполне смогут за век накрыть молитвами весь город, сделать это место намоленным. И не поможет. Потому что придут нелюди, которым плевать на Господа. И за пару месяцев разрушат все! И все – в топку! Молитвы, просьбы, простое человеческое счастье. В топку! И намоленное место в одночасье превратится в размоленное. Все – в топку! И всех – в топку! И обустроят этот чудовищный конвейер с немецкой педантичностью. Золотые коронки вырвут – одна гора. Одежда – другая гора. Обувь – третья. Чемоданы – четвертая. Кожу – на торшеры. Из жира – мыло. И все распишут по графам, все расставят по полочкам. Ordnung! Мать его!

Ужас человечества в том, что любое разрушение дается ему в разы легче созидания. Чтобы родить человека требуется девять месяцев. Чтобы его убить – достаточно одной секунды. И такая чудовищная диспропорция во всем, что касается созидания и разрушения. Вон, Микеланджело, в общей сложности девять лет расписывал Сикстинскую капеллу. Девять! А достаточно одной бомбы и нескольких секунд, чтобы стереть в пыль не только капеллу, но и весь Ватикан! Да, пусть и для создания такой бомбы нужны недюжинные умы. Но дай простую кирку в руки, неважно кому, тупому и необразованному простолюдину, человеку более-менее образованному, вроде меня, человеку очень умному, гению, тому же Микеланджело, Леонардо, Оппенгеймеру, Сахарову... Не важно. И этой одной киркой любой человек за пару другую недель расхерачит и сколет все фрески капеллы. Одной киркой! За пару недель! Сотрет итоги девятилетних усилий величайшего художника и лишит человечество одного из самых значительных его достижений. И как тут не взвыть от бессилия? Тысячи лет человечество пытается построить хотя бы подобие рая на Земле. Тысячи лет. И – ничего! Потому что, чтобы сотворить ад тысячи лет не нужны. Хватает секунды. Вот и творят эти адские котлы то там, то здесь. Вроде, затушат один, вздохнут. А уже в другом месте появляется новый. И рай становится недостижим. А ад в том или ином виде в том или ином месте всегда идет под руку с человеком..."

Коста зашел на станцию. Смотритель обрадовался.

— Еда готова! – сообщил.

— Можно мне поесть у себя в комнате?

— Барух! – вместо ответа Хаим отдал приказ служке.

Барух с тарелкой чего-то постного и краюшкой хлеба бросился исполнять.

— И есть ли у вас, уважаемый Хаим, водка?

— Водка в пост?! – Хаим удивился сначала. – Да, конечно! – потом насторожился. – А откуда вам известно мое имя, пан? С Мойшей столкнулись?

— Да, – не стал скрывать Коста.

— Он, наверное, вас за руки схватил и пытался затащить к себе в таверну, разбойник? – часто задышал Хаим.

"Коновал и разбойник! Вот уж – парочка! – усмехнулся Коста про себя. – Прям, как у Чехова: толстый и тонкий. Толстый Мойша, тонкий Хаим".

— За руки не хватал, – ответил Коста. – Но, не скрою, зазывал. Но я же дал вам слово...

— Благородный пан! – обрадовался Хаим. – Наверное, поносил меня?

— Нет, – соврал Коста. – Пожелал здоровья и долгих лет жизни.

— Хм... Не похоже на него.

— Может, он решил, что время собирать камни, уважаемый Хаим? Может, и вам следует?

— Пан случайно не еврей?

— Пан случайно – грек.

— О! Тогда понятно, почему такие мудрые слова! – улыбнулся Хаим. – Ваша водка. Не скажу, что хорошая, но какая есть.

Хаим протянул бутылку.

...Первые два глотка были большими. Дальше пил маленькими. К каше почти не притронулся. К окну не подходил. Думал, что, может Мойше и Хаиму удастся хоть для кого-то из своих родственников, сородичей вымолить у Господа счастливую судьбу. Что, если их прах и будет развеян, то не через трубы Освенцима, а, например, где-нибудь над теплым океаном.

Так и не заснул.

[1] Вену соединили с Краковом прямой линией лишь в 1847 году. Ротшильды долго добивались эксклюзивного права на строительство ж/д дорог в Австрии. В конец концов, просто бесплатно включили кайзера в состав акционеров, и дело пошло.

[2] Австрийская миля равна 7.586 км.

[3] Зимняя скорость езды австрийской почтовой кареты составляла 8 км/ч.

Глава 6. Дело о галицийской резне. Папка № 3.

Почтовая карета с вновь продрогшим до костей отставным хорунжим Черноморского казачьего войска въехала в ворота Кракова под звуки трубы. Четыре раза повторялся сигнал, звуча то громче, то тише, и внезапно оборвался, будто трубачу кто-то помешал, а то и вовсе отобрал дуделку. Потом Коста узнает, что таков краковский обычай – хейнал, утренняя побудка, которую трубит специально нанятый человек на четыре стороны света с высокой башни готического Мариацкого костела. Сперва на юг, в сторону Вавельского холма, чтобы услышал несуществующий король в своем Дворце, потом в сторону Ратуши, на запад, следом – на север, чтобы стражники у ворот не попались спящими на утренней проверке, и, наконец, на восток, для пожарных, будто работа для них начиналась лишь с началом утра.

Этот Мариацкий костел был, без сомнений, красивейшим зданием в городе, оберегая подлинную жемчужину – огромный резной алтарь удивительно тонкой немецкой работы. С улицы сразу привлекал внимание прибывших в Краков своими башнями разной высоты с прорезанными в толстых кирпичных стенах окнами. Одна – более высокая, с которой и играл трубач – была увенчана восьмигранным коническим шпилем, вздымавшимся в небо из короны, которую образовывали восемь башенок поменьше. Вторая, прозванная колокольной, – затейливым куполом на барбакане и с коротким шпилем. Этот купол ученые знатоки архитектуры академично называли ренессансным шлемом.

По поводу разной длины башен Коста вскоре наслушается множества легенд. И про молодых супругов, семьи которых устроили соревнование, чтобы определить, кто будет верховодить в семье. И про двух братьев-строителей, один из которых, старший, зарезал младшего ножом, который до сих пор висел в торговых рядах, как живое свидетельство последствий ревности к мастерству. Легенды, они на то и легенды, чтобы скрыть правду. К примеру, для Косты разная высота башен – более чем яркий символ того, что шляхта никогда между собой не договорится.

Торец Мариацкого костела, к которому прилепились башни, выходил на Рыночную площадь. Она была заставлена деревянными шалашиками-киосками и более основательными, временными торговыми сооружениями, разбитыми для рождественской ярмарки. За покупателя с ними боролись неказистые каменные суконные ряды, пристроенные к Ратуше в виде домиков разной высоты – точно так же, как спорила одиноко стоявшая ратушная башня с башнями костельными.

(до шикарного современного вида Ратуши Кракова ждать еще 30 лет)

«Красивый город, но суконные ряды я бы переделал. Не шедевр, в отличии от остального», – не мог не признать Коста после того, как устроился в гостинице, позавтракал воздушным краковским сырником, отоспался и пошел бродить по улицам Немецкого городка. Ему почему-то сразу вспомнилось, что все эти ренессансно-барочные прекрасности Кракова в будущем будут спасены советской армией. А потом поляки о подвиге забудут и начнут рушить памятники советским воинам и проклинать их за собственное спасение. Натуральные манкурты, выпрямители истории, гиены Европы. Столетиями станут свою злобу копить.

«Не люблю поляков, хоть ты тресни, – заключил Коста. – но Краков у них получился великолепным».

Город делился новой и старой Вислой, еще не одевшейся в гранит, на три части. Правая сторона новой Вислы называлась Цесарской. Остров между двумя речными рукавами – Жидовским городком, по проживавшим там евреям. Третьей частью была Немецкая, самая чистая, с добротными каменными домами и нарядными бульварами. Один из них выходил к кургану Костюшко с готической часовней у подножия.

Этот странный мемориал, восходящий к скифским традициям, явно выпадающий из курса на почитаемую поляками культуру Западной Европы, как-то не вписывался в представления Косты о прекрасном. Да к тому же прогулка к высокому холму, заросшему пожухлой травой, таила в себе неожиданную опасность. Отставной хорунжий чуть не столкнулся на подходе к нему с теми, с кем встречаться ему было совсем не с руки. От часовни навстречу Косте двигалась группа поляков, занятая оживленной беседой. В их толпе он безошибочно узнал генерала Мерославского и приятеля капитана Володыевского по фамилии Охоцкий. Эта парочка, особенно Охоцкий, могли узнать русского агента и задаться опасным для него вопросом: что позабыл в Кракове человек, известный всему Парижу как черкесский дворянин Барбариос?

«Мне же покойный Томаш говорил, что Мерославский собирается в Пруссию. Что он здесь делает?» – разволновался Коста, свернув в ближайший переулок и стремительно удаляясь от бульвара, на котором едва разминулся с будущими лидерами повстанцев. Он не сомневался в том, что генерал с командой поддержки прибыл в Краков для подготовки мятежа.

«Наверное, отправился со товарищи к кургану поклониться национальному герою и попросить у Костюшко благословения на удачное восстание. Вот же позёры, любители красивых жестов» …

— А что вы хотели, любезный Константин Спиридонович? Эти потомки былой вольницы, любителей помордобойствовать, потрясти саблями да пограбить соседей, затеяв очередной рокош, никак не избавятся от своих привычек.

Варваци сидел в обществе руководителя местной сети соглядатаев, которую раскинул из Вены барон Швейцер. К этому дворянину с польско-немецкими корнями, Станиславу Плошьчинскому Коста прибежал сразу, как увидел Мерославского. У него были с собой все необходимые рекомендации, и пан Станислав принял его как родного. Говорили по-французски. Так русский царь повелел, и Краков подчинился, да и все образованные поляки.

— Как писал граф де Сегюр в прошлом веке, в Польше все несообразно. Роскошь соседствует с нищетой, рабство крестьян – с буйной вольностью шляхты, воинский дух – с отвращением к дисциплине, изобилие зерна – с отсутствием денег, монархический дух – с призывами к республике. Даже великолепные внешне дворцы поражают отсутствием удобств и мебели.

— Неужто, за прошедшие полстолетия не смогли стульями разжиться?

— А когда? – рассмеялся Плошьчинский. – У них голова, у панов, другим занята. Судьбы мира и стулья – я вас умоляю!

— Вы как будто и вовсе не обеспокоены происходящим?

— То, что в Кракове все кипит, что сюда съезжаются эмигранты и подтягивается всякая мелочь из своих имений в Галиции, мы знаем и контролируем. Но нужно знать шляхту. Пока они раскачаются, вдосталь наговорятся, порешают старые споры, вдоволь чубы друг другу надерут, выпьют всю водку и пиво в городе, глядишь, и снег сойдет. Намного интереснее, куда дальше двинется генерал Мерославский. Вот за этим и будем следить.

— В Париже я получил сведения, что конечная точка его маршрута – германские земли.

— Значит, Познань. Там поляки чувствуют себя вольготнее. Нужно предупредить прусские власти.

— Уже сделано.

— Это правильно. Пруссаки церемониться не будут. Мигом сцапают голубчиков.

— А австрияки?

— О, эти будут действовать тоньше. Спровоцируют, а потом прихлопнут вольный город Краков.

— Выходит, Мерославский задумал всепольское восстание?

— По нашим сведениям – да. Но оно обречено. Идеи патриотизма еще не укоренились в широких бюргерских массах. А несколько десятков дворян-идеалистов по всей Польше погоды не сделают.

— А здесь?

— Здесь, конечно, по нашим наблюдениям счет идет не на десятки, а на тысячи. Но что они могут против объединенных армий русских, пруссаков и австрийцев? Против картечи? Безумцы!

— Но можно же все остановить! Ввести превентивно войска, захватить склады с оружием…

— Не имею информации, чтобы что-то подобное готовилось. У меня даже не запрашивали списки на аресты.

— Выходит, решено предоставить событиям развиваться своим чередом?

— Выходит – так. Но вы не беспокойтесь. Мы будем внимательно наблюдать.

Не беспокоиться? Странное предложение и странное поручение в столь тревожное время. Зачем он здесь? Эта мысль не оставляла Косту в покое. Если все заинтересованные стороны имеют кучу наблюдателей, в чем его роль? Барон Швейцер просто сплавил его из Вены, чтобы не путался под ногами? Что может новый человек без связей в Кракове, без нужных знакомств? Пан Станислав, похоже, принял его за проверяющего.

«Пусть так и будет. Покручусь недельку-другую и стану готовиться к поездке в Галицию».

Насчет отсутствия нужных знакомств Коста немного лукавил. Он заранее в Вене побеспокоился и имел при себе бумагу к одному, очень полезному человечку. К Иоганну Гецелю, банкиру и управляющему отделением "Привилегированного общества Северной железной дороги имени императора Фердинанда". Ротшильды строили линию на Краков. С Ротшильдами Косту уже связывали некие отношения. Из парижского Дома было отправлено в Вену письмо с просьбой способствовать господину Варваци в финансовых и прочих делах. Этой рекомендации оказалось достаточно, чтобы венские Ротшильды взяли его под свое крыло. И снабдили полезным контактом в Кракове. С тем самым Гецелем, своим служащим на важном посту, которого Коста навестил сразу после свидания с Плошьчинским.

Как и ожидалось, господин Иоганн был евреем, но полностью германизированным. Жил не в Жидовском городке, а в Немецком. И дом имел, устроенный на западный манер. Со слугами, гостиной, забитой фарфоровыми финтифлюшками, выездом и прочими атрибутами успешного бизнесмена. Как деловой человек, герр Гецель держал руку на пульсе и обладал сведениями обо всем, что творилось в городе. Происходящее ему не нравилось. Пугало. Причем, настолько, что он сделал Косте неожиданное предложение.

Ознакомившись с указаниями из Вены о необходимой, в пределах разумного, помощи господину Варваци и немного того расспросив, герр Иоганн сказал:

— Видно сразу, что вы человек решительный и в переделках побывали. Не хотите ли пожить в моем доме, пока все не уляжется?

— Щедрое предложение! Но с чего такая милость?

— Видите ли, глубокоуважаемый, у поляков есть дурная привычка. Стоит им затеять рокош, как они идут грабить богатые еврейские дома, а их владельцев вешать на деревьях или фонарях.

— Вооружите слуг.

— Непременно! Но сами понимаете: повар и конюх, какие из них вояки?

— Сочту за честь! Но предупреждаю сразу: долго в Кракове не задержусь. Имею желание прокатиться по Западной Галиции. Когда? Покажет ход событий. Думаю, через пару недель.

— Но вы же вернетесь?

— Непременно.

— На том и порешим. В конце концов, если соседи будут знать, что в моем доме остановился человек, имеющий вид – прошу прощения – заправского дуэлянта, быть может, трижды подумают, прежде чем отважиться на решительные действия.

— Предусмотрительно и разумно! И мой арсенал, который захватил с собой, произведет нужное впечатление.

— Я сразу понял, что обратился по адресу!

… Костино пребывание в Кракове несколько затянулось. Со всех сторон приходили тревожные известия. Поляки в Лемберге попытались устроить бучу, которую прозвали «сицилийской вечерней». Ни много ни мало, убийство австрийского эрцгерцога и губернатора края Фердинанда Карла Габсбурга д’Эсте на балу во Львове и резню всей городской австрийской верхушки. Заговорщиков скопилось под восемь тысяч, но полиция под руководством Леопольда Захера-Мазоха-старшего действовала на опережение. В отличие от своего потомка Франца-Фердинанда, эрцгерцог уцелел, главарей арестовали, планы были раскрыты, по всей Галиции разосланы циркуляры о готовящемся на конец Масленицы вооруженном мятеже, который должен был охватить, помимо Кракова, Лемберг, Тарнув, Станиславль.

Пруссаки действовали не менее решительно. В Познани были арестованы семьдесят заговорщиков во главе с Мерославским благодаря информации, поступившей вовремя из Парижа. Мятеж в Великой Польше был подавлен, не успев начаться.

Но в Кракове ничего подобного не происходило. Вольный город продолжал жить своей жизнью – смятенной, наполненной политическими собраниями и гульбой в кабаках мелких дворянчиков, толкавших подстрекательские речи. Обыватели запасались продуктами и укрепляли ставни и двери. Ждали или австрийские войска, или казаков. Но Вена проявляла удивительное равнодушие. Казалось, до съезжавшейся в город шляхты никому не было дела. Лишь приходили тревожные, но противоречивые слухи из провинции. Вместо погромов австрийских сельских чиновников, кое-где запылали имения краковских магнатов, имевших поместья по всей Западной Галиции. Коста понял, что пришла пора выдвигаться из города и лично убедиться, как идут дела.

— Герр Иоганн, – успокаивал Гецеля отставной хорунжий – я быстро обернусь. Туда-сюда, за три дня успею доехать до Тарнува и обратно. Как раз успею к последнему дню Масленицы, на который, как все знают, намечено выступление.

— Ох, не знаю, не знаю… Как не вовремя вы нас покидаете, – сокрушался богатый делец, точно осведомленный, как и все краковяне, о точной дате мятежа. – Эти революционеры! Ходят слухи, что восстание пройдет под коммунистическими лозунгами.

— Коммунизм и шляхта? Бред!

— Бред, не бред, а денежки стоит припрятать подальше.

— Мне нужна лошадь. Порекомендуете барышника?

— Ступайте в Жидовский городок. Найдете там конюшню старого Исаака Розенблюма. Скажите, что от меня. Он вам все устроит, – тяжко вздохнул Гецель и снова повторил. – Может, задержитесь?

Коста был настроен решительно и Иоганну отказал. Отправился к старому Исааку.

Этот день краковские барышники запомнили надолго. Никогда прежде они не сталкивались с греком с Кавказа и зареклись встречаться и впредь. Недаром гласит старая поговорка, что грек обманет хоть еврея, хоть самого черта. Или, сволочь такая, на шею влезет и ножки свесит. Отставной хорунжий выпил все соки, загонял-замучил конюхов. То ему не так, то это – не этак. То конь с запалом. То бабки у него не те. Чистокровок забраковал напрочь. Жеребцов, которых с руками оторвали бы в кавалерии, отверг без раздумий.

— Что ж вы хотите, господин хороший? – чуть не плача, спросил Исаак, здоровенный мужик, не согбенный годами, с которым шутки шутить поостерегся бы любой и в лапищах которого подкова смотрелась детской игрушкой.

Как объяснить старому, но мощному еврею, что нужна лошадь, хоть немного соответствующая кабардинцу?

— Может, посмотрите полукровку из Венгрии? Есть у нас одна лошадка. Статью не вышла, но выносливая.

Коста догадался, о ком говорил барышник. Сам уже положил глаз на облегченную верховую буланой масти. Последующие слова на коверканном русском он разобрал серединка на половинку. Речь шла о смеси венгерского нонуиса и венгерской же степной[1]. Исаак особо упирал на выносливость, неприхотливость и добрый нрав мерина.

Потом наступил ад. Для барышника. Коста начал торговаться, не подходя к лошади. Всем своим видом показывал, каждым словом доказывал, что его на мякине проведешь. Когда начал осмотр, любая часть мерина, начиная с той, которая его собственно в мерина и превратила, выступала аргументом для снижения цены.

— Да как же так?! – всплеснул руками Исаак, оставив в покое свою бороду, которую безжалостно теребил все время спора. – Я же ему яички обратно не пристрою!

Коста обвел его взглядом так, словно барышник навсегда убил в нем веру в сынов Израилевых. Вздохнул.

— Эх, только время зря потерял! Цыгане в Кракове есть?

— Какие цыгане! – заголосил старый еврей и назвал последнюю цену.

— Со сбруей? – уточнил Коста, окончательно и бесповоротно убедив Исаака никогда не иметь дел с греками.

Со сбруей вышла серьезная накладка. Особенно с седлом. Коста не привык ни к тяжелому немецкому седлу, ни к невероятно странному венгерскому, которое не лежало, а как бы стояло над спиной лошади, опираясь на нее двумя деревянными полками. Ни привычная Косте посадка, ни его навыки седловки для такой сбруи никуда не годились. На таком седле он далеко не уедет. А случись серьезная заваруха, даже не сможет отбиться от ворога. Оставалось лишь чесать голову, да костерить барышника, отчего у него не завалялось черкесского седла.

— Черкесское? – удивился старик Розенблюм. Задумался. Додергал остатки своей бородёнки стальными пальцами. – Сейчас!

Бросился в угол своей конюшни, где громоздились попоны, стремена, подпруги, остатки арчаков, и принялся там копаться.

— Вот! – радостно закричал, вздымая вверх что-то удивительно знакомое.

Исаак продемонстрировал черное кожаное седло с растрескавшейся подушкой как величайшую ценность и гордо сообщил:

— Казацкое!

Коста презрительно скорчил губы.

— Старье! Небось, сто лет валялось, никому не нужное? Или от татар досталось? От Батыева нашествия?

— Полгульдена – и договорились[2].

Отставной хорунжий спорить не стал. Лишь попросил научить его заводить подхвостье – кожаные ремни, которыми фиксировалось седло под лошадиным хвостом. У черкесов такой опции не было предусмотрено. А еще попросил привести седло в божеский вид, хотя бы смазав салом трещины.

— Салом? – загрустил Исаак. Замолчал, задумался. И вдруг встрепенулся. В его глазах блеснули веселые бесенята. – Порешаем!

«Еще бы ты не придумал! Ваш народ на выдумки горазд. В будущем Израиле даже кнопки в лифте в домах приспособите под субботу».

Вдруг Косту накрыл флэшбек из Аушвица. Ему стало нестерпимо стыдно перед человеком, потомки которого станут первыми постояльцами Освенцима.

— Прости, Исаак. Возьми золотой дукат. Седло твое – то, что мне нужно! И вот тебе мой совет. Забирай семью и уезжай из Польши на Восток. Подальше отсюда.

— На Днепр? – внезапно став совершенно серьезным, спросил старый еврей, кайфовавший допрежь от торга.

— Лучше за Волгу.

Розенблюм сжал пудовые кулаки.

— Думаешь, пан хороший, все плохо в Кракове? Опять поляки погромы зачнут?

— О внуках подумай. О правнуках. Не будет вам покоя на земле польской.

— Я тебя услышал! – кивнул Исаак и добавил. – Отчего нагайку не просишь?

Снова Косту пробила ассоциативная связь. Казак-жид-нагайка. Помимо воли, его охватила внезапная дрожь.

— Не привык коня обижать плетью, – еле выдавил из себя.

Старый еврей плюхнулся на колченогий табурет, чувствуя, что ноги стали ватными. Вгляделся в Косту.

— Ворожбой балуешься?

— Я сказал – ты услышал! – твердым голосом отозвался Коста. – Давай нагайку. Пригодится.

… В Толстый четверг, когда вся Польша по идее должна веселиться и наслаждаться пышками, краковские заговорщики готовились к восстанию[3].

Мятеж? Против кого? В вольном городе?

— Поднимем все польские поветы! – кричали в кабаках подтянувшиеся со всей Европы волонтеры.

Все польские? Это какие? Только галицийские или от «можа до можа»?

Коста не с ходу въехал в местные расклады. И, правда, какой смысл устраивать рокош в городе и в его западных окрестностях, подаренных будто в насмешку царем Александром, если и так имеется самоуправление? Да, в вопросах внешней политики краковяне были ограничены Венским конгрессом. Своей армии не имели. Но не было ни сторонней администрации, ни вражьих гарнизонов. Твори-болтай, что душе угодно, хоть памятники возводи национальному герою, только не лезь к могущественным соседям. Ни в австрийскую Галицию, ни в прусские польские владения, ни в бывшее герцогство Варшавское, ныне принадлежавшее москальскому царю и названное Царством польским. А как оставаться в стороне? Краковские магнаты жили в вольном городе, но доход имели с имений, раскиданных по чужим землям. А поместная шляхта и вовсе там обитала, до сей поры уверенная, что русы и мазуры-лютеране – быдло, которое только пороть и стричь как баранов. Дурацкое положение. Вроде, ты барин, а вроде – пришлый. Не порядок! Надо вернуть былую славу, сиречь, власть над холопами, засомневавшимся в феодальном праве. А посему, давай поднимем придуманное во Львове украинство во славу польских панов супротив чужеродного захватчика! Дадим люду косы! Хай ноги режут и глаза колют клятым немцам и москалям!

Русы. Рутены. Русины. Народ закарпатский и прикарпатский. С ними все непросто и, казалось, просто. Униаты, веру предавшие, и православные[4]. Забитый в колодки народ. Как скажет шляхтич, так холоп исполнит. Тупое мужичье. Скажи ему косить – траву косит. Скажи ему косить врага, станет косиньером. Вольным войском против русских штыков. Ох, тупые! Сиволапые с крестом. Кожушки, которым только дай приказ.

Так мечталось панам, да не выходило по-ихнему. Меж кофейных чашек, кругов варено-копченой колбасы и кружек с пенным пивом восходил совсем другой мужик. Задолбавшийся от барщины. И кому свою холопскую горькую долю мечталось сменить на казацкую волю.

— Наплачетесь! – вещали самые прозорливые. – Даст вам прикурить еще хохол!

— Пошел ты, пан, к черту! – орали в ответ самые тупорылые, закинувшись старкой.

— Сам вали! – рычал в ответ, потрясая прямыми патлами, Эдвард Дембовский, сын коштеляна-воеводы Царства польского, философ и студент-недоучка, собиравший вокруг себя сторонников демократических реформ. – Народные массы – наше будущее.

Завязалась драка. Махавшиеся паны выкатились под копыта «венгерца». Его всадник церемониться не стал. С посвистом загуляла ногайка по спинам и по лицам. «Мятежники» культурно бросились в стороны.

— Коммунизьм! – орал один недобитый. – Сбросим ярмо барщины с шеи крестьянина!

— У нас все по-взрослому! – вопил другой, получив тяжелой плетью по спине от отставного хорунжего Варваци.

— Кракусы за нас! – радовался третий, ловко уворачиваясь от нагайки.

Кракусами, как уже знал Коста, звали легкую кавалерию, польских «казаков», коих завел себе Наполеон, наглядевшись на донцов-молодцов. Его черкесский наряд сразу вызвал неоднозначную реакцию что у герра Гецеля, что у панов на улице.

— Был бы ваш полукафтан синего цвета, да конфедератка на голове – вылитый кракус! – непонятно чему радовался Иоганн, провожая на зависть всей улице удалого молодца на лихом коне, увешанного оружием и с газырями на груди.

Какой к шайтану кракус? Из Кракова выезжал не модник-грек в парижском цилиндре, а Зелим-бей Заговоренный. В папахе, с ружьем за спиной, с револьвером в седельной кобуре и полуметровым кинжалом. Уж больно стрёмные новости приходили из провинции. Оружие стоит держать к рукам поближе.

[1] Нониус – венгерская порода лошадей, выведенная в начале в 1820-х на заводе Межёхедьес (Мезохедьеш). Эксперименты с ней продолжались все столетие, пока не получилась «идеальная лошадь», как ее окрестили на Парижской всемирной выставке 1900 г.

[2] В центральной Европе до середины XIX в. существовала крайне запутанная денежная система. В Австрии (до 1857 г.) один гульден был равен 50 крейцерам. Согласно конвенционной стопе 1753 г. из одной кельнской марки серебра (233,543 гр) чеканилось 10 талеров или 20 гульденов. В соседнем южно-германском монетном союзе немецкий гульден равнялся 60 крейцерам, а в дрезденском монетном союзе основной единицей считались 2 прусских талера (3.5 гульдена). Австрийский золотой дукат использовался чаще как торговая монета.

[3] Толстый четверг у поляков – это четверг на масляной неделе, а не аналог православного чистого четверга перед Пасхой. По-русски, «разгуляй».

[4] В описываемое время славяне, проживавшие в Закарпатье и в Прикарпатье еще не разделились на собственно русинов и украинцев. Последних, как униатов и врагов москалей, австрияки всячески поддерживали. Православных русинов, имевших ярко выраженные пророссийские симпатии, третировали при любой возможности, а во время Первой мировой войны поголовно загнали в страшный концентрационный лагерь.

Глава 7. Дело о галицийской резне. Папка № 4.

Краковские вольности заканчивались за мостом через замёрзшую Вислу.

Австрия. Земля кайзера и короля Иерусалимского, Венгерского, Богемского, Далматского, Хорватского, Словенского, Галиции и Лодомерии. Эрцгерцога Австрийского, герцога Лотарингского, Зальцбургского, Вюрцбургского, Франконского, Штирийского, Каринтии и Карниолы. Великого князя Трансильвании, маркграфа Моравии. Герцога Сандомирского, Мазовецкого, Люблинского, Верхней и Нижней Силезии, Аушвица и Затора, Тешена и Фриули. Князя Берхтесгадена и Мергентейма. Графа Габсбургского, Горицы, Градишки и Тироля и маркграфа Верхней и Нижней Лузации и в Истрии. Куда в него, в этого неглупого человека с большой из-за водянки головой, столько влезло? Зачем ему нужно было приписать к своему официальному титулованию «великого князя краковского»? На кой черт эта прогнившая на корню от кровосмешения династия стремилась и будет стремиться, как москит, разбухший от крови, к всё новым и новым приобретениям территорий? Ведь прихлопнут рано или поздно этого комара. И что останется? Прекрасная Австрия с весёлыми венцами, Зальцбургом, породившим Моцарта, и Грацем, знаменитым гелендвагенами. Чем не прекрасная участь, если забыть сколько зла натворили цесарцы? Что за дикая имперская идея двигала столетиями Габсбургами, уверенными в том, что могут осчастливить всю Европу? Италию? Славян? Этих странных людей, чуждых немецкому порядку и готовых показать Кузькину мать всему миру? Доиграются кайзеры. Ох, доиграются. Сербией подавятся, не успев переварить Боснию с Герцеговиной…

Первое, что увидел – вернее, унюхал – Коста на австрийской земле – это запах гари. Вот мост переехал и почувствовал. Где-то горело не по-детски. Черные клубы дыма вставали над лесом, отделявшим привисленскую пойму от исконных славянских земель. От земли, где жили испокон веку те, кого позже окрестили западенцами-галичанами. Тех, кого австрияки сумеют переформатировать и натравить на не принявших униатство. Тех, кто люто ненавидел поляков. Тех, кого славная социалистическая Польша депортирует в сталинский СССР, подкинув подлянку братской коммунистической партии в виде социальной базы для ОУН[1]. Тех, кто сейчас массово жег панские имения, насиловал всем селом польских пани и резал семьи помещиков, не разбирая ни возраста, ни пола от прусской границы до Перемышля. Жуткий призрак колиивщины внезапно заметался по западной Галичине[2].

В общем, Коста въехал в гадючье гнездо, сам того не подозревая. Но очень быстро прозрел. А как иначе? Не успел он отмахать неспешной рысью и пару миль от Велички – первого городка на его пути, знаменитого своими многоярусными соляными копями, – как ему встретились отрубленные руки на снежных обочинах. Вот так просто. Ехал-ехал – и глядь: на сугробе кисть лежит. Дальше проехал: еще несколько скрюченных в бессильном жесте кистей. Или по локоть отрубленных рук. Кровавые пятна на снегу и человеческие конечности. Побелевшие на морозе и пугающие дорожные знаки на пустой «трассе» Гдов-Велички.

Отставной хорунжий напрягся не на шутку. Другой бы на его месте тут же развернул бы лошадь и припустил галопом обратно в Краков. Но только не Коста. Он на всякие ужасы насмотрелся на Кавказской войне. Потому лишь проверил, легко ли вынимается из кобуры револьвер. Карабин вытаскивать не стал, дабы не провоцировать случайных «мясников». В то, что его ждет не увеселительный поход, поверил сразу и безоговорочно. Не только отрубленные руки подсказали. Хватило тела, буквально разорванного пополам и брошенного у обочины обезглавленным. Как Косту не вывернуло наизнанку, он и сам не понял. Казалось, офицера, повидавшего последствия взрыва Михайловского укрепления, ничем не проймешь. Но такое?!

«Я вообще – где? В Европе?» – охренел в край Коста.

Чем дальше от Кракова, тем гадливее, страшнее и ужаснее. Преддверие ада. Куски тел, пятна крови на белом снегу, распотрошённые чемоданы и разбитые экипажи. Такую мерзость могли творить только селяне. С детства попривыкнув курям головы рубить и свиней колоть, они не видели разницы между человеком и скотиной. Или просто душа с гнильцой? С какой-то балканской жестокостью жили себе, поживали галичане, накапливая нечеловеческую злобу?

Сегодня была пятница. Не 13-е, а 19-е февраля. У славян этот день Масляной недели называли тещиными вечерками. Полагалось к ней на блины ездить. Косту Бог миловал, и тещи он не знал. Умерла задолго до его женитьбы на Тамаре. Возможно, была бы милейшей женщиной, в зяте души не чаявшей. Или, с учетом Томиного характера, могла и все жилы из него вытянуть. Возможности проверить у него не было. В любом случае, была бы его воля, он бы этот тещин день провел иначе, а совсем не так, как его решили отпраздновать галицийские русины.

Вскоре Коста с ними столкнулся. Догнал отряд, двигавшийся в Гдов. Напоролся на него практически в ближайших окрестностях городка. Ему не повезло. Обогнул по дороге, делавшей крутой поворот, небольшую рощу и уткнулся в страшную процессию. В молчаливую толпу мужиков в драных кожухах, нёсших на длинных тонких жердях человеческие головы. Словно и не в Европе все случилось, а в Черкесии, где было время, когда за головы горцев казакам платили звонкой монетой.

Его моментально окружили. Даже не успел пальцем пошевелить, чтобы поворотить коня. Со всех сторон на него были направлены рогатины и вилы. Кто-то схватил мерина под уздцы. Лишь те, кто нес жерди с головами, остались недвижимы. Остальные скалили зубы в мерзких улыбках и сыпали вопросами, как горохом. Гвалт поднялся страшный.

Странный, невиданный в этих местах наряд Косты вызвал многочисленные толки. Каких только предположений не выдвигали.

— Ты кто таков? Пан?

— Не похож.

— Может он гайдук при польском вельможе?

— Гайдука нужно убить!

— Где вы видели гайдуков не в венгерках?

— Любого надо убить, кто не из наших. А голову продать!

— Пан гайдук, ты не молчи! Слово скажи, не то на вилы поднимем!

— Седло у него странное. Не видел таких.

Особо усердствовал в бессвязных криках тот, кто держал поводья мерина, лишая Косту возможности маневра. Отставной хорунжий церемониться с ним не стал. Лишь только спал первый шок от негаданной встречи, он выхватил свой кинжал и ткнул острием под глаз мужику. Тот сразу отпустил поводья и попытался отпрыгнуть назад, продемонстрировав неплохую реакцию. Правда, вышло у него неловко. Он запнулся о чью-то ногу и растянулся на мерзлой земле. Заорал хриплым голосом, посылая проклятья в адрес «гайдука».

Коста без долгих рассуждений, вздыбил коня. Мужики отпрянули. Наверное, он бы мог сейчас ускакать. Но бежать от сиволапых? Отставной хорунжий бросил мерина в самую гущу, выхватывая револьвер и стреляя в воздух.

В обычный день селяне разбежались бы от первого выстрела. Но только не сегодня. Понюхав крови, сбившись в толпу убийц, они стали участниками беспощадного мужицкого бунта. Инстинкты выживания отключились. Мозолистые руки крепко держали вилы, направленные в сторону всадника. Еще секунда-другая – и бросятся все скопом.

Коста моментально оценил их решимость и сумел разорвать дистанцию. Оказавшись в десятке метров от толпы, сунул револьвер в кобуру и освободил карабин от чехла.

— Вы чего взбеленились?! – закричал он по-русски.

Русины его не поняли. Но звуки речи показались им знакомыми.

— Неужто казак из-за Карпат? – предположил самый умный. – Или из Царства польского. Может, русские границу перешли?

— Эй, казак, ты какой веры будешь?

Про веру Коста понял.

— Греко-православной, – ответил твердо.

— А ну, побожись!

Коста перехватил карабин левой рукой и перекрестился.

— Не по-нашему крестится! Точно казак, – заблажили в толпе. – Не стоит его убивать. Как бы чего не вышло. Если русские придут, за своего нас всех повесят.

— Да кто узнает? Прикопаем в лесочке – и всех делов.

Видя колебания мятежников, Коста решил их усилить. Выстрелил над головами так, чтобы пуля улетела в пустынные поля. Тронул коня коленями и перезарядился на ходу, нарезая круги вокруг толпы.

— Вот же ловкий черт!

— Да он нас сейчас всех перебьет!

Коста мог бы еще продемонстрировать пару убойных в прямом смысле этого слова аргументов. Но селяне прониклись навыками переговорщика, отточенными при штурмах кавказских аулов, и теперь чесали лохматые затылки в поисках приемлемого компромисса.

— Слышь, казак! Не пуляй! Не будем тебя убивать!

— Зачем бошки поотрубали и в город тащите? – спросил он миролюбиво, пряча за любезной улыбкой свою ярость.

— Так продать!

— Головы?! – изумился Коста. – Кому?

— Так австриякам!

Отставной хорунжий не поверил собственным ушам и решил, что плохо понимает галицийскую мову.

— Не веришь? Айда с нами! Сам увидишь.

— Правильно! Правильно! Пускай с нами едет. Если пан или шпион, австрияки с ним сами разделаются. Еще и приплатят нам за такую находку.

Отправиться вместе с крестьянами в город Коста не возражал. Но и селян, и отставного хорунжего поджидал сюрприз. Прямо на въезде в Гдов они столкнулись с выдвигавшимся им навстречу конным эскадроном австрийцев под командованием офицера в белом мундире и в белом же теплом плаще. Тот проверил Костины документы. Задерживать его не стал. И принимать решение о дальнейшей судьбе господина с русским паспортом – тоже.

— Езжайте в Тарнув. Я выделю вам сопровождающего. Найдете полковника Людвига фон Бенедека. Пусть он решает, что с вами делать.

— А вы куда?

— Присоединиться к отряду генерала Коллина де Колштейна. 1300 пехотинцев, два эскадрона и шесть орудий. Сила достаточная, чтобы вправить мозги мятежникам.

— Вы – в Краков?! – догадался Коста. – А я только оттуда.

— Много ли повстанцев нас ожидает?

— По слухам, порядка восьми тысяч.

— Маловат у нас отряд, – забеспокоился офицер.

— Вы же регулярная армия, а не сброд! – изумился такой реакции Коста.

— Пан офицер, пан офицер! – закричали мужики, тащившие шесты с головами. – А как же мы? Кто нам заплатит?

— Все – в Тарнув! Мне сейчас не до вас.

— Вы выкупаете головы? – еще больше удивился Коста.

Офицер поморщился.

— У меня приказ. Никакой пощады мятежной шляхте.

— Как же вы определяете, кто восставший, а кто нет?

— Все они поголовно мятежники!

— И женщины? И дети?

— Хватит вопросов! Езжайте в город! – взбеленился офицер. – Переночуйте на постоялом дворе, а утром отправляйтесь к полковнику. Вахмистр Фандерка!

— Я!

— Поручаю вам доставить русского в Тарнув. Чтоб пылинки с его головы не слетело!

— Слушаюсь! – бодро ответил вахмистр, необычайно довольный поручением. В его распоряжении будет целый вечер свободы и можно славно напиться. Он расправил свои навощённые усы, об острые кончики которых можно было уколоться, и обратился к Косте. – Поехали, господин хороший.

— А мы? А нас?! Нас завтра с собой возьмите! – заголосили мужики и попадали на колени, умоляюще протягивая руки к вахмистру.

Офицер поворотил своего коня и отдал приказ эскадрону выступать. Фандерка спрыгнул со своей лошади и поднял с колен одного из мужиков – того, кто был одет побогаче.

— Могу и вас взять в Тарнув. Но чур уговор! Будете меня сегодня поить.

— Найдем для вас, пан офицер, добрый спотыкач и сала на закуску.

— Домашний? – уточнил вахмистр. – Самогонку я уважаю.

… С уважением к спотыкачу Фандерка явно перестарался. Наутро еле-еле его добудились. Отправились в Тарнув большой компанией. Вахмистр болтался в конце колонны и дремал в седле. А Коста выдвинулся вперед. Как-то так само собой вышло. Селяне не возражали. Наоборот, кивали в его сторону:

— Атаман наш!

Косте совсем не улыбалась роль предводителя жуткой колонны, украшавшей себя не знаменами, а отрубленными человеческими головами. Но куда деваться? Тем более, что к отряду прибавлялись все новые и новые крестьяне. Не только русины, но и поляки, которые приволокли с собой пленных. Троицу избитых в кровь и растерзанных панов, богатые кунтуши которых превратились ныне в лохмотья.

— На черта вы их в город тащите на своих ногах? За живых, говорят, меньше платят.

— Точно? – решил уточнить один из мазуров.

— Люди говорят, – пожал плечами русин.

— Вы как думаете, ребята? – спросил поляк у своих спутников.

— А что тут думать? Топор есть. Головы поотрубаем вмиг.

— Я вам поотрубаю! – наехал на них Коста, вовремя сообразивший, что происходит, когда одного из помещиков поставили на колени у обочины. – Грабки свои приберите, пока не отстрелил.

Он сунул мазуру свой револьвер под нос, свесившись с коня.

— Хорошо тебе говорить и добреньким быть, пан казак. А мы-то натерпелись! И плетей, и колодок, и барщины летом до глубокой ночи. Чем детей кормить, иной раз и не знаем.

— Я сказал! – нахмурил брови Коста. – Первого, кто за топор возьмется, пристрелю как собаку.

Поляки отступили. Тихо ругаясь на бешенного атамана, поплелись вместе со всеми в сторону города, пиная своих пленных. Участники шествия делились с ними своими «подвигами». Рассказывали, что шляхтичам не только головы отчекрыживали. Им отрубали конечности, выкалывали глаза, сжигали заживо в домах, распиливали пилами и рвали лошадьми. Сдирали заживо кожу, посыпали солью раны. Всем селом насиловали женщин, даже беременных. Кто-то нахваливал своих деток, принявших самое деятельное участие в зверствах. К счастью для Косты, он и половины не понял из этих рассказов.

Город Тарнув встретил дикую процессию не менее диким зрелищем. Кровавой рекой, которая вытекала из ворот в старых крепостных стенах. Чем ближе к центру небольшого уютного городка, тем полноводнее. У входа в ратушу, в большой трехэтажный дом с высокой кирпичной башней, прямо на булыжнике рыночной площади громоздилась огромная гора трупов. Часть лежала на крестьянских подводах. И все безголовые. Кого-то в данный момент приканчивали на ступеньках крыльца. Тел было очень много. Где-то под тысячу[3]. В глубине этого адского торжища стояла очередь из мужиков, державших отрубленные головы, будто кочаны капусты или горшки. Кто в мешке, кто под мышкой, а кто и на шесте, как в отряде, с которым прибыл Коста. Они ждали, пока их примет офицер в мундире полковника, за спиной которого стоял десяток солдат. Пехотинцы окружили группу перепуганных до смерти детей и растерзанных полуголых женщин.

Офицер что-то деловито записывал и отсчитывал деньги. Стопки монет стояли прямо на столе, постепенно уменьшаясь. То и дело полковник вручал пять злотых и талон на получение пуда соли радостному мужику, после того как тот предъявлял голову и забрасывал ее на вершину огромной пирамиды. Некоторые скатывались, разбрызгивая красные капли.

«Вот тебе, Коста, и один из ответов, откуда на этой земле мог взяться тот самый Аушвиц! Чьи руки его сотворили и чьи помогали».

Его замутило от резкого запаха крови. Он спрыгнул с лошади и, шатаясь, двинулся к полковнику, догадавшись, что перед ним тот самый Людвиг фон Бенедек. Не успел отставной хорунжий дойти до стола, за его спиной мучительно закричал один из захваченных мазурами поляков. Его пытались прикончить, пользуясь моментом, но рубанули неудачно на время одолженной саблей вахмистра Фандерки. Пришлось добивать. Никто не сделал им замечания. Кровь новой жертвы влилась в теплую красную реку, стекавшую к городским воротам.

«Дело плохо, – мгновенно сообразил Коста. – Если эту резню организовали австрийцы – а я в этом уже полностью уверен, – я становлюсь опасным свидетелем. Могут прирезать и сказать, что меня здесь не было. Уверен, не захотят, чтобы рассказы о зверствах стали достоянием широкой публики».

Он подошел к столу, решительно растолкав мужиков. Вахмистр Фандерка поспешил к нему присоединиться, пристраивая саблю на боку.

— Хорунжий Черноморского казачьего войска! – отрапортовал Коста по-французски. – Отправлен на разведку русским командованием. Войска в нашей части Польши приведены в готовность и выдвигаются к границе.

Он безбожно наврал. Никаким действующим офицером он, конечно, не был, про планы русского командования не ведал, но только так можно было выкрутиться и не стать в глазах австрийцев нежелательным очевидцем. Полковник фон Бенедек купился на эту ложь. Прервал свои дьявольские расчёты, встал и пожал Косте руку.

— Я ждал нечто подобное, – признался Людвиг на языке Вольтера. – Как видите, скоро в Галиции бунтовать будет некому.

— Вижу, – согласился Коста. – Очень впечатляет. Радикальный метод.

Он бы мог добавить и про вопиющее беззаконие, и про злодейскую предусмотрительность австрияков, заранее зачищавших галицийскую поляну в преддверии аннексии Кракова, но воздержался.

— Каждый из этих господ, – кивнул полковник на гору трупов, – заслужил подобную участь. Они или присоединились бы к мятежникам в Кракове, или ударили бы мне в спину.

— Но восстание в Кракове еще не началось! И ваш генерал де Колштейн сможет привести в чувство безумцев.

— Нет, – покачал головой фон Бенедек. – Он лишь ускорит дело. Подтолкнет. Зайдет в город, немного постреляет и потом отступит.

Косте все стало ясно. Провокация! Австрияки затеяли провокацию и, оплатив своим золотом галицийскую резню, навсегда отобьют у поляков охоту бунтовать и даже мечтать о восстановлении своего государства. И заберут под шумок себе Краков.

— Вы не боитесь, что холопы могут выйти из-под контроля? У них есть предводитель?

— Есть. Смаржовский уроженец Яков Шеля. Когда его люди доделают свое дело, мы их быстро в чувство приведем.

— Вы так откровенны!

— Вы же наш союзник, – удивился полковник. – Завтра я выдвигаюсь в Гдов. Со мной пойдут не только мои солдаты, но и эти славные селяне. Уверен, они мне пригодятся со своими вилами и цепами. Вы со мной?

— Сочту за честь! – соврал Коста. – Вы ожидаете боя?

— Конечно. Краковяне не утерпят и бросятся в Галицию в надежде, что холопы их поддержат. Ха-ха, их ждет сюрприз: вместо ожидаемых радостных криков – цепом по хребтине. А всего-то нужно было пообещать этому быдлу смягчить барщину, пару монет и мешок соли.

— Обещать – не значит жениться?

— Ха-ха-ха! – залился странным смехом полковник. – Да вы шутник! Ступайте отдыхать. Вахмистр раздобудет вам отличную квартиру у обывателей. Сейчас они смирные. Трясутся от страха, чтобы не присоединиться к этим панам.

Полковник снова кивнул на пирамиду из голов, которая продолжала расти. Вот где был настоящий апофеоз войны, а не та скромная горочка из черепов, которая вдохновит Верещагина в среднеазиатских песках. Или нет. Не войны, а геноцида. Апофеоз геноцида в чистом виде. Фон Бенедека эта пирамида не пугала до колик, а забавляла. Коста же не мог отвести от нее взгляда, чувствуя, как омерзение заливает его с головой, смывая былое восхищение веселыми и открытыми венцами, их образом жизни, их вальсами. Вальс с саблями и топорами – вот что он сейчас видел. Смертельный танец подонков. Австрияки натурально пробили дно! Больше всего на свете ему хотелось сейчас вымыть руки, чтобы стереть с них следы рукопожатия этого холеного офицера в белоснежном мундире. Офицера-палача, который получит не тюремный срок, а награду от своего кайзера.

[1] Операция «Висла». Массовое переселение украинцев из Польши в СССР в 1947 г., которое мы расхлёбываем до сих пор.

[2] Колиивщина – восстание гайдуков в 1768 году на правом берегу Днепра. Сопровождался кровавой резней поляков, особенно, в Умани, где уничтожили больше десяти тысяч католиков, униатов и евреев.

[3] В галицийской резне было уничтожено под две тысячи шляхтичей с их семьями.

Глава 8. Дело о ветреной польке. Папка № 1.

Появление генерала Мерославского в Кракове, Варшаве и Познани наэлектризовало атмосферу по всей Польше, но результаты вышли из заварушки вовсе не те, на какие рассчитывали в парижской Централизации. Из намеченного на последний день Масленицы всепольского восстания получился какой-то фарс. Особенно в Царстве Польском, которое должно было подняться все как один, как только прозвучит сигнал и прибудут колонны из Познани и Галиции. Так уверил Мерославского один господин. Но почему-то на всю Варшаву нашлось всего 13 человек, согласившихся рискнуть. Они отправились в уездный центр Седлец. Местный магнат Потоцкий взялся сагитировать своих крестьян, но те бунтовать отказались. Лишь горсточка людей в изрядном подпитии отправилась в город, где наделала немало шуму, атаковав сперва гауптвахту, а потом казначейство. Заработавший себе смертный приговор Потоцкий заявился в дворянское собрание, прервав танцы и ранив двух гардеробщиков.

— Кто поляк, соединяйся со мной!

Соединяться никто не захотел. Потоцкого и варшавян захватили в скором времени в лесу мужики из окрестных сел. Русские повесили горе-бунтарей. За дело повесили, за вооруженное нападение с несколькими ранеными.

В Кракове, где, казалось, были все подходящие условия для более успешных действий, тоже все вышло неладно. На шесть тысяч съехавшихся со всех сторон поляков оружия не нашлось. Худо-бедно вооружили две тысячи. Остальные недовольно разошлись. У оставшихся не прекращались споры, кому саблю, кому ружье, пику или пистолет. Пили, ругались до хрипоты и снова пили. И ожидаемо выяснилось, что командиров очень много, а вот солдат – ну, крайне мало…

— Что вы лаетесь, как псы дворовые? – успокаивал людей выбранный диктатором радикал Тиссовский. – Вспомните нашего соотечественника Марцина Ороча. Он одним выстрелом – причем, не пулей, а своей пуговицей – отогнал русских от стен Кракова[1]. Давайте, братья, уймем страсти и будем достойны памяти наших славных предков.

Кое-как составили отряды, выбрали под звон бокалов вождей. Одним из них стал полковник Якуб Сухажевский, как-то решительно отодвинувший пана Охоцкого, представителя генерала Мерославскогоо. Тому не оставалось ничего другого, как отправиться в Познань к своему шефу, не подозревая, что его ждет арест прямо на прусской границе.

21 февраля сильный австрийский отряд генерала Коллина де Колштейна вступил в Краков. В предместье завязался бой. Австрийцы действовали решительно и повстанцев опрокинули. Жестоко расправились с жителями домов, из которых раздавались выстрелы в цесарцев. Но почему-то генерал проявил странное мягкодушие. На утро вывел отряд из города, захватив с собой краковских сенаторов и пожелавших покинуть город богатых торговцев. Вместе с войсками выехал и герр Гецель, так и не дождавшийся своего защитника Косту.

Неожиданно свалившаяся в руки свобода возбудила политические страсти. Принялись делить власть. Тиссовского, как слишком радикального, отодвинули, заменив его на более умеренного человека. Студент-подпольщик Эдуард Дембовский требовал на собраниях срочно принять указ об освобождении галицийских крестьян от барщины. С ним даже соглашались. До города уже докатились слухи о страшной резне вокруг Кракова.

— Если мы не перетянем на свою сторону крестьян, восстание обречено, – пророчествовал Эдуард, потрясая с воинственным видом длинными волосами до плеч, большим крестом и острой саблей. – Пока к нам присоединились только шахтеры из Велички.

Лидер величковцев Дзима Хромой, молодой правовед из Венского университета, стоял рядом с Дембовским и во всем его поддерживал. И призывал действовать решительнее. Захватить не только Величку, но и Гдов, Тарнув. Якуб Сухажевский был с ним согласен. Договорились действовать совместно. Кое-как собрали 380 человек, половину из которых составили косоньеры, набранных из шахтеров.

Выступили наутро. Добрались до Велички, никого не встретив. Переночевали и на следующий день отправились в Гдов. Снова пусто. Куда подевались австрийцы? Сухажевский вместе с полковой казной отправился на ужин в имение Дзимы. Их люди разбрелись по городу, бражничая и веселясь.

Между тем, положение повстанцев было угрожающим. Из Тарнува скорым маршем двигались 500 австрийцев под командованием фон Бенедека. К его отряду примкнула немалая толпа крестьян, раззадоренная злотыми от пана австрийского полковника. Они были полны решимости снова поживиться, раз уж помещики закончились.

Пока Сухажевский с Дзимой лакомились жареными дроздами, натертыми толченым можжевельником, и гадали, куда исчез генерал де Колштейн, австрияки уже снимали часовых у моста через реку Раба. Никто не ждал их столь скорого появления. Лишь завязавшаяся перестрелка в районе старого кладбища стала сигналом к сбору. Полковника не было. Люди сбегались поодиночке к центру города, не зная, что предпринять.

У кладбища было худо. Там зажали у стены косиньеров. Австрияки расстреливали их с двухсот метров. Потом пришел черед галичан. Как стая диких зверей, они накинулись на таких же, как они, мужиков с соляных копий и всех перебили своими косами. Удрать смогли единицы. Австрияки в бойню не вмешивались. Ждали, пока крестьяне закончат.

Полковник Людвиг скомандовал атаковать город. Стройные колонны устремились к центру и мгновенно рассеяли слабые силы пьяных и дезорганизованных краковян. Снова вступили в дело мужики. Пленных не брали. Потом подсчитали: 154 человека были безжалостно истреблены. Их похоронили в трех больших ямах.

— Все пропало, пан полковник! – закричал примчавшийся из города в имение Дзимы гонец. – Австрияки напали! А с ними орда холопов! Наши люди бегут!

Сухажевский моментально сориентировался. Отложил в сторону недоеденного дрозда. Прихватил полковую казну и исчез в неизвестном направлении. Больше его никто не видел. А Дзима Хромой помчался в Краков под крыло Дембовского сообщить о поражении.

— Я доволен! – сообщил Косте фон Бенедек. – Мои люди действовали слажено.

— Вы отправитесь в Краков?

— Нет. У меня другой приказ. Соединюсь с людьми генерала Коллина де Колштейна и будем ждать сдачи города.

— Или русских. Будете ждать появления в Кракове казаков, – догадался Коста, разумно предположив, что австрияки в который раз решат загрести жар чужими руками.

Полковник промолчал. Лишь пожал плечами. План канцлера Меттерниха развивался как по нотам. Но не объяснять же это русскому?

— Вы бы, полковник, придержали мужиков. Как бы не случилось в Гдове погрома. Крестьяне распалены и отведали крови. Остановит ли их присутствие ваших войск?

— Пусть немного снимут напряжение. Обывателям и всем польским подданным империи полезно уяснить себе простую мысль: их жизнь и имущество могут спасти только австрийцы! Только мы стоим между ними и огромным злобным крестьянским морем, которое может залить кровью весь край от Волыни до Кракова. Вы присоединитесь к нам за ужином? Хочу отметить свою победу.

— С вашего разрешения, воздержусь. Я очень устал. Мне найдется место в гостинице?

— Не уверен, что вам там понравится. Эти бунтовщики… Они там такой кавардак устроили! Все перевернули верх тормашками, когда улепетывали. Лучше присмотритесь к домам обывателей. Гдов, конечно, не чета Тарнуву. Скорее, большая деревня, чем город. Но что-то приличное найдете.

Коста отправился на поиски подходящего дома. Многие были закрыты, включая заколоченные ставни. Отставной хорунжий решил не играть в интеллигента: на войне как на войне. Реквизиции – наше все! Завел коня на двор темного дома и распахнул ворота пустой конюшни. В ней нашлась хорошая охапка сена, которую принялся с удовольствием хрумкать его мерин, своевольно зашедший в сарай следом за своим всадником.

«Надо и мне разжиться съестными припасами. Переночевать могу и здесь. Даже нужно здесь, чтобы мародеры коня не увели. Но на голодный желудок спать не с руки».

Он внимательно осмотрел пространство конюшни. Удовлетворенно кивнул, обнаружив забытый топор. Подхватил его и тут же услышал тонкий девичий вскрик.

— Кто здесь?

— Пан из Франции? – прожурчал тихий голосок.

Копны сена раздвинулись, и в полутьме конюшни обнаружилась светловолосая полячка с пухлыми губками и круглым личиком со слегка вдёрнутым носиком.

— Откуда ты тут взялась, прекрасная пани?

— Прячусь. Зачем вам топор? Будете мне голову отрубать?

— Разве я похож на селянина?

— Нет, мужичье по-французски не говорит. Вот только одежда на вас странная.

— Это черкеска. Такие носят на Кавказе.

— Вы черкес?

— Можно и так сказать.

— Что вы позабыли в этой глуши?

— А вы? Пришли из Кракова с повстанцами?

«Что-то я злоупотребляю ответом вопросом на вопрос. Не иначе у Гецеля заразился», – разозлился на себя Коста.

— Я приехала в гости к подруге, в имение «Чистые росы». На дом напали крестьяне. Имение сожгли. И всех убили… Никого не пощадили. Даже детей. Я чудом смогла ускользнуть. Добралась до Гдова и спряталась, когда стали стрелять.

«Что-то крутит паненка, – решил Коста. – Тут же были повстанцы. Почему им не открылась?»

Но он не стал цепляться к словам. Было видно, что девушка напугана до нервной дрожи. И пряталась она вполне обосновано. Доберись до нее солдаты или озверевшие крестьяне, быть беде. В лучшем случае всем скопом изнасилуют, если голову не срубят.

— Что же мне с вами делать?

— Спасите меня! Помогите добраться до Кракова. Там у меня живет родня.

— Вы сирота? – догадался Коста.

Девушка всхлипнула и кивнула.

«Да… Дела… Рыцарь приходит на помощь прекрасной даме, которой угрожает дракон».

— Вы голодны? Как к вам обращаться?

— Меня зовут Эльжбета, – кокетливо сказала красотка. – Голодна так, что готова быка съесть. Сутки маковой росинки во рту не было. Как я понимаю, вы, господин хороший, раз готовы меня накормить, позаботитесь обо мне?

— Куда ж мне деваться, – развел руки Коста, так и не выпустив топор.

— Ой! – вскрикнула девушка.

— Топор мне нужен, чтобы вскрыть дверь на кухню в доме. Может, разживусь чем-нибудь съестным.

— Сейчас бы вестфальского окорока! Что угодно за него отдала бы, – мечтательно и многозначительно протянула девушка.

Коста решил вести себя по-джентельменски и воздержаться от скабрёзных предложений. Девчушке и так досталось.

— Потерпите! Окорок, конечно, не обещаю, но луковицу или морковку, думаю, найду.

— Фу! От лука неприятно пахнет изо рта.

Коста закатил глаза и пошел на двор. Аккуратно прикрыл дверь конюшни. Обошел дом, примеряясь, где лучше произвести взлом. Сзади обнаружилось подходящее место. Судя по всему, как раз дверь на кухню. Рядом был также закрытый на увесистый замок погреб. Взломать его казалось сложнее, чем кухонный. Но погреб манил возможными вкусностями. Может, и окорок там найдется? Не вестфальский, конечно, но ему с девушкой любой сойдет. А если жбан пива – то живем!

«Грабить, конечно, нехорошо. Но я оставлю деньги хозяевам. Вот они удивятся!»

Коста примерился, занес топор. "Ну, и за замок надо будет монету накинуть", – подумал. Потом треснул изо всей силы, целясь между дужками. Получилось. Замок отлетел.

"С визгом, – как определил Коста с усмешкой. – Ну-с, добро пожаловать в закрома, отставной хорунжий!" – пригласил сам себя.

Закрома совсем не тянули на пещеру Али-бабы. Совсем. Хозяева, в общем-то, зря замок повесили. По итогу лишились его. Погреб был пуст. Почти пуст, как выяснилось при дальнейшем осмотре. Хозяева либо все перепрятали, либо все с собой унесли. И все равно Косте повезло. Сразу наткнулся на полуразбитый глиняный горшок с маслом.

"Поэтому и не забрали, – решил грек -"мародёр". – Возни больше с таким горшком, чем прибыли! Может, еще что впопыхах оставили?"

Тщательно исследовал пустой погреб.

"Награда дождалась героя! – возликовал, заметив целехонький, закатившийся под полку, чуть извалявшийся на земляном полу круг колбасы. – Ты ж мой золотой! – начал петь оду колбасе. – Умница! Всех твоих братьев забрали, а ты спрятался! Знал, чувствовал, что больше от тебя будет пользы, если останешься здесь! Знал, что я разыщу тебя! За это я съем тебя с особым удовольствием! Будто ты и не колбаса вовсе, а тот самый кусок мраморной говядины, за который я заплатил в знаменитом японском ресторане в Лондоне аж 700 фунтов! Чтоб меня, идиота!"

Тут рассмеялся.

«Дожил! С колбасой уже беседую! Хотя, после того, что увидел за эти дни, с людьми уже якшаться не хочется. Колбаса и та лучше человека! Накормит, позволить выжить. А человек только и делает, что пытается убить, голову снести! Или отобрать колбасу. Даже такую завалящую, как эта».

Отряхнул колбасу от земли. Огляделся еще раз. Нет. Больше ничего в погребе не было.

«Что ж... И за это вам низкий поклон, хозяева! – молвил про себя и бросил на пол золотой дукат. –Авось никто чужой не найдет в темноте».

Вышел. Руки были заняты. Ногой прикрыл дверь. Сделал шаг в сторону конюшни. Оттуда раздался громкий крик полячки.

Коста вздохнул. Уже прекрасно понимал, что может происходить в конюшне. Посмотрел на колбасу.

"Я же говорил! Человек – зверь! Ладно, пойдем разбираться!"

Пошел быстрым шагом, кляня себя за то, что в "экспедицию" за едой не прихватил револьвер.

Когда вошел, совсем не удивился явившейся ему картине. Был готов к подобному.

Эльжбета, продолжая кричать, яростно отбивалась от трех поляков-мазуров, уже знакомых Косте. Те самые, которым он не дал прикончить по дороге сюда помещиков. Мазуры уже изрядно разодрали платье на Эльжбете. Явившиеся им куски плоти аппетитной полячки еще больше распалили "кобелирующих личностей". Продолжали рвать тонкую материю. И слюни уже текли, и чресла уже набухли, и рты уж были раскрыты, демонстрируя черные зубы распоследних из представителей человечества. В общем – и не людей вовсе.

Коста ненавидел насильников. Больше всех на свете. Он готов был даже попытаться понять мотивы убийцы. Но мотивы насильника не понимал и не принимал. Зато понимал и принимал тот факт, что за колючей проволокой таких ждало жестокое наказание. И такое наказание он считал уместным и правильным. И даже если женщина – змея и сука, каких свет не видывал, все равно: нельзя насиловать женщин! Табу!

При виде таких – вскипал сразу. Голову терял. Практически, сразу начинал биться в нервной дрожи. Или, как случилось за Кубанью, кинулся с шашкой безоглядно зады пластовать. Но сейчас, к своему удивлению и радости, остался спокоен и хладнокровен. Исходный расклад был явно не в его пользу. Безоружен. Топор – не в счет. Руки заняты. Маловероятно, что успеет что-либо предпринять и опередить паскуд. Плюс, наверняка, хладнокровием был обязан и ночи в Аушвице, и отрубленным головам на палках. Столько повидал и пережил за такой короткий промежуток времени, что было не до нервических припадков. Охай, ахай, но человек – неисправим. Будет резать, будет бить во все века. Да, слова и увещевания иногда доходят. Можно порой остановить и загнать зверя в человеке обратно, поглубже. Хотя бы на время. Потом все равно проснется. Но сейчас Косте совсем не светило просить, увещевать, обращаться к светлому внутри этой троицы – и есть ли у них что-либо светлое внутри? – пытаться достучаться. Не! На хер! Но и бросаться сгоряча и гибнуть героем, мужчиной, защитившим честь, холодная голова не советовала.

"И не геройство это будет, а обычная глупость! – подсказывало хладнокровие. – Что ж, Шилов мне в помощь!"

Троица узнал Косту. Замерла. Насторожилась, пока не зная, чего ждать. Потом быстро сообразили, что положение грозного казака – почти аховое. Руки заняты. И заняты не револьвером, который он прежде пихал им под носы, а невинным горшком и кругом колбасы. Топор? Так это – ерунда. Нас трое. Мы его быстро скрутим. Вот же счастливый вечер! И девку сочную, шляхетскую суку, во все дырки пробуровим, и с этим рассчитаемся, и конь его наш будет!

Не нужно было быть телепатом, чтобы прочитать мысли затюканных сволочей. Троица между тем на время оставила полячку. Руки перестали рвать платье. Эльжбета сделала шаг в сторону и теперь пыталась хоть как-то прикрыться. Можно было начинать "мужской" разговор.

— Это что же получается...

Коста заговорил так спокойно, что троицу охватила оторопь. Они-то ждали, что сейчас сразу – в бой! А тут? Проклятый казак говорит спокойно. Дышит ровно. (Знали бы что-нибудь о пульсе, наверное, предположили, что сейчас он не более шестидесяти ударов в минуту.) Явно не боится. Даже приблизился к ним ближе, поравнявшись с лошадиным крупом. Но, с другой стороны, и ничего опасного, вроде и нет. Единственным своим оружием – топором – не размахивает, не бросает его. Наоборот. Явно, чтобы не нервировать, спокойно положил его на землю, и даже чуть отбросил ногой от себя, давая понять, что никаких кровожадных мыслей у него нет.

— Я эту девушку нашел, – продолжал между тем Коста, уже аккуратно ставя на землю горшок с маслом, а поверх него круг колбасы. Выпрямился и сделал еще один шаг в сторону троицы. – Отбил её. Привел сюда, думая уединиться с ней. Даже еду раздобыл. А вы?

Троица начала переглядываться, уже мало что понимая. Косте это и требовалось.

— А вы, значит, решили воспользоваться. И даже делиться не хотите? Нехорошо, мазурики! Нехорошо! – Коста покачал головой, изобразив полное разочарование в троице.

Шестеренки в крохотных мозгах мазуров-«мазуриков» еле и с диким скрежетом проворачивались, пытаясь разбудить извилины, чтобы те выдали хоть какой-то ответ.

— Так мы, – наконец, выдавил один, – разве...

На большее не хватило. Беспомощно оглянулся на "коллег".

— Девка наша! – взял себя в руки второй.

При этом сердито взглянул на подельников.

— Что вы тут... Он один, безоружен. Убьем его сначала, потом бабой займемся! – выдал вполне разумный план.

Слова "предводителя" привели мазуриков в чувство. Они сбросили оцепенение. Их затуманенные и замороченные от слов и действий Косты мозги вновь приобрели свой первозданный вид безжизненной пустыни. Заулыбались. Все стало для них ясно и просто. Это они понимают: убить и снасиловать!

— Ээээ… – потянул Коста, приподняв указательный палец левой руки, и призывая троицу ко вниманию. – Насчет "безоружный" ты, мразь, ошибся малехо!

Троица ничего не успела понять. Разве кроме того, что тон казака поменялся. И благостный вид исчез. Напротив них стоял тот самый грозный воин, с кем им уже не посчастливилось раз встретиться на дороге. И дышал он уже не так ровно. И смотрел уже не так безобидно. И правая рука его резко дернулась от седла в их направлении. И эта рука – о, черт! – держала револьвер.

Коста выстрелил прямо в яйца "вожаку". Крик вмиг согнувшегося, а потом и рухнувшего на пол предводителя паскудной троицы был даже сильнее, чем грохот выстрела. Оставшейся парочке прыгнуть бы на казака, пока он прокручивал барабан. Так ведь нет, замерли бандерлоги!

— Я ненавижу насильников, – Коста говорил спокойно и сделал еще два выстрела. И оба в том же направлении, что и предыдущий: в яйца! – Так оно лучше, ребятки. Не надо таким, как вы, размножаться.

Кольт Паттерсон – вот удача! – не подвел, хотя грешки за ним водились. Теперь вся троица, беспрерывно вопя, валялась на грязной земле, пытаясь зажать раны, из которых хлестала кровь, как из зарезанных хряков.

Коста не обращал внимания на их крики.

— Собирайся быстрее! – приказал полячке, отмахиваясь рукой от порохового дыма.

К чести девушки нужно было бы сказать, что она не испугалась выстрелов. Наоборот. В глазах её горел блеск восхищения.

"Ох! – вздыхал Коста. – Теперь новая морока на мою голову! Видно же по ней, что прямо сейчас бы отдалась своему герою-спасителю! А, насколько я смог её узнать, будет пытаться воплощать план в жизнь! И что прикажете мне делать, Тамара Георгиевна? Тьфу! Типун тебе на язык, женушка! Конечно, я не поддамся. Но и яйца ей же не отстрелишь?! Тем более, что их у неё нет! Ладно, ладно, не ворчи. Конечно, что-нибудь придумаю! Будем решать проблемы по мере поступления. Сейчас главное отсюда ноги унести. А то – мало ли? Набегут другие мазурики! Уже не отобьюсь!"

Эльжбета продолжала пожирать глазами Косту, вздымая свою полуоголенную грудь насосом страстных и глубоких воздыханий.

Коста намеренно игнорировал все её призывы. Морщился от криков троицы, умело устраивая на мерине горшок с маслом и круг колбасы.

Потом подошел к полячке. Запахнул на ней шубку. Подхватил за талию. Взгромоздил боком на мерина, пережившего с удивительным хладнокровием пальбу в конюшне. Кое-как уселся сам, лишившись стремян и съехав почти на круп.

— Поедем, пани Эльжбета, с лешим целоваться.

— Лесовикам меня хочешь сдать? – догадалась хитрая полька про направление, но не про Костины планы.

— Нет! Гербарий будем собирать, – разозлился спаситель туповатых дамочек. – Уймись, панночка! В лесу схоронимся до рассвета.

Тронул коня. Выбравшись из конюшни, сразу припустил его умеренной рысью, хотя хотелось быстрее. Подальше от этого места, чтобы уже не слышать криков паскудной троицы.

[1] Одна из краковских легенд. Утверждают, что во время очередного рокоша, в 1768 г. некто Марцин Орацевич (Орач) зарядил свое ружье пуговицей со своего жупана и одним выстрелом смертельно ранил генерала Панина. Русские, лишившись командира, отступили. Правда, ни о каком генерале Панине, раненном под Краковом, истории не известно. Был полковник Бок. Возможно, именно его ранили в челюсть выстрелом со стены.

Глава 9. Дело о ветреной польке. Папка № 2.

Уже по дороге к спасительному лесу красотка приступила к осаде Коста-Оливийской крепости, наивно полагая, что её единственный защитник сдастся сразу и без боя. Совсем не могла представить себе пани Эльжбета, что, может, в первый раз за всю свою недолгую и, наверное, успешную "карьеру" покорительницы сердец столкнулась с крепостью неприступной. А, даже если бы и полагала такую возможность, все равно бы не остановилась. Главной чертой её характера была национальная главная черта – гонор. И этот гонор не предполагал, что кто-либо способен устоять перед её чарами, и не принимал отказов. Косте все это было понятно. В общем – не парился. Знал, что пока они теснятся на лошади, решительных действий от полячки ждать не следует. Только артподготовка грозила хорунжему. И полячка это сознавала. Но ковать железо стала сразу. Тем более что для неё их тесное объятие было на руку. До леса было минут тридцать-сорок езды. По её представлениям – время более чем достаточное, чтобы мужчину взбодрить, довести до точки кипения с тем, чтобы после того, как они окажутся в безопасности, у Косты никаких других мыслей, кроме как отдаться всепоглощающей страсти, уже не было. Поэтому бедром как можно ближе к паху спасителя, головку ему на грудь. Ну и взгляды бросать время от времени, в которых были и благодарность, и восхищение, и кокетство, и неприкрытое желание.

Минут пять она так "забавлялась". Потом забеспокоилась. На то были причины. Крепость не проявляла никаких признаков скорого падения. То, что, по её мнению, должно было в области паха уже быть твердым, вело себя на редкость индифферентно.Ну, это и черт с ним! Не так еще критически. Но вот его лицо. Выражение лица. А лицо спасителя оставалось невозмутимым. Хуже того: иногда на нем мелькала странная и не к месту улыбка, которую полячка считала почти оскорбительной для такого момента. Была в этой улыбке ей не до конца понятная смесь снисходительности по отношению к её попыткам завести мужчину, и явное указание на то, что в этот момент он совсем не думает ни о ней, ни о её заигрываниях. И уж точно не обращает внимания на горячее бедро, взгляды, и слегка (специально так исхитрилась) оголенную грудь. Эльжбета надула губки. Задумалась. И так как в себе не сомневалась, решила, что спаситель слишком обеспокоен их безопасностью, чтобы расслабиться и отдаться чувствам. Подумав так, даже больше прониклась к хорунжему и уже совсем закусила удила, решив, что попросту обязана ему отдаться... Нет, не так. Обязана его покорить! А потом – отдаться! Успокоилась. На время зачехлила все свои катапульты.

"Ничего! – думала блондинка. – Как только мы останемся наедине и в безопасности, сразу выбросишь белый флаг! В ножках моих будешь валяться!"

Разного характера улыбки Косты объяснялись довольно просто. Он одновременно точно понимал все, что может в этот момент думать полячка, а поэтому предугадывал все её действия и реакции. Отсюда – снисходительная улыбка. И в то же время он размышлял о том, почему все её попытки впустую, ведя шутливый диалог с Тамарой. Отсюда – его отсутствующая улыбка.

"Ладно я, как Спиридон Позов – подкаблучник и не могу изменять, – размышлял спаситель недалекой блондинки. – Получается, что это наследственное, раз я, как Коста Варваци, ровно такой же в этой области!"

"Дедушка ослеп, а не ох...ел!" – известный анекдот[1]. Это к тому, что Коста, безумно любя и поклоняясь жене, совсем не ослеп при этом. Совсем. Более того, он обожал женщин. На редкость точное и меткое заявление Папы Допуло о том, что женщина – лучшее творение Господа нашего и Аллаха не нашего – он готов был бы выбить на своем щите. Всегда помнил, как однажды на пьяной дружеской вечеринке с однокурсниками, без женщин, в разговоре о заветных мечтах, признался, что его заветная мечта – собственный остров у теплого моря, любимая жена и тысячи женщин вокруг. Друзья тогда расхохотались.

— Как же ты с тысячью справишься?! Подохнешь же от истощения! Или жена прибьет!

— Я не собираюсь с ними "справляться" и изменять жене! – улыбнулся Спиридон, огорошив приятелей. – Просто наблюдать, разглядывать, любоваться.

Друзья не поверили. А зря. И Спиридон Позов, и Коста Варваци находили абсолютное удовольствие вот в таком простом наблюдении и любовании женщинами. Ровно так же, как человек может любоваться картинами, скульптурами. И, что понятно, не испытывать при этом плотских позывов, а только эстетическое удовольствие.

Хороша ли была полячка? Определенно! Так определенно, что выстрой напротив неё сто мужчин и, наверняка, все сто сказали бы, что обязательно с ней бы переспали. Ну, или, как обычно грубо и примитивно выражаются мужчины: "Я бы ей вдул!"

И Коста не был бы исключением. Конечно бы, переспал. И, ладно, черт с ним – вдул бы! Конечно! Если бы был один. Если бы не был женат на Тамаре.

Друзья знали за ним такую несуразную, по их мнению, черту характера. Удивлялись. Не могли понять, каким образом можно отказать упавшей тебе в руки удаче в виде согласной и готовой к сексу женщины?! Особенно – когда нет никаких обязательств при этом. Так Спиридон боролся с этой своей несуразностью. Аж, два раза! Пробовал, будучи в гражданских отношениях. Поддавался. Изменял. Что на выходе? Катастрофа! Уже и занимаясь любовью с "необязательной" женщиной, начинал корить себя, а потому никак не мог полностью отдаться такому прекрасному занятию. А затем, возвращаясь к своей спутнице, уже ничего не мог скрыть. Нет, не признавался. Но что-то ломалось внутри. Чувство вины не давало жить спокойно. Женщина это видела, понимала. Уходила.

Завидовал ли Спиридон тем, кому удавалось с легкостью "воевать" на два и более фронта? Да, часто завидовал. Выспрашивал, как они умудряются? Друзья опять удивлялись. Логика у них была убойная! Из разряда: мухи отдельно, котлеты отдельно.

— И что? Никаких угрызений совести? – удивлялся Спиридон.

— А с чего? Я же люблю жену! Остаюсь с ней.

Вот и весь ответ. Ну, некоторые умники любили привести, как неубиваемый, популярный в мужском кругу довод о том, что, если и есть дома кухня, то походы в ресторан никто не отменял!

Спиридон Позов в своем времени после двух неудачных попыток, больше судьбу не испытывал. Смирился с тем, что у него так. Ломать себя не хотел. Только понимал, что ему нужно найти такую женщину, чтобы мысли о возможной измене даже на секунду не промелькнули в голове. А Коста Варваци в этом времени ухитрился это исполнить. Тамара была красива, умна и не знала ограничений в постели. Тамара стала источником вечных наслаждений. И переспи сейчас Коста с полячкой, он попросту совершил бы самый идиотский поступок в своей жизни и самый невыгодный обмен в истории человечества. Получив кратковременное, всего в несколько секунд, удовольствие он лишился бы такого источника. Который бьет чистейшей и вкусной водой без перерывов. И разве это не идиотизм менять такой источник на скудно капающий кран с не очень чистой и безвкусной водой?

Тамара в голове вспыхнула, улыбнулась.

— Люблю тебя, дурака!

— И я тебя люблю, душа моя!

— Ты только не расслабляйся, милый. Она не отстанет! Судя по ней, на все пойдет, чтобы уложить тебя.

— Знаю, любимая. Знаю.

— Голой перед тобой встанет!

— Тома! Не стращай! И это знаю.

— А ты уже столько времени без женщины!

— Я столько времени не без женщины, милая. Я – без тебя!

Тамара опять вспыхнула.

— Знаешь же, что будет, когда откажешь?

— Знаю. Обидится. Оскорбится.

— Нет, любимый. Такие, как она не обижаются. Не оскорбляются. Такие, как она – начинают ненавидеть!

— Ну, что ж... Значит – так! Как-нибудь переживу.

— Как-нибудь?!

— Переживу! Переживу!

— То-то же. Все, соберись. Вот и лес. Сейчас начнется.

— Ну, это вряд ли.

— Почему – "вряд ли"?

— Девка не только с гонором. Все ж таки дворянских кровей. Так что на голой земле голой валяться не будет. Да и я – несогласный на голой и мерзлой земле.

— Сейчас убью тебя, маймун!

— Я к тому, что не собираюсь отмораживать то, что приносит тебе радость!

— Коста! Сначала отрежу то, что приносит мне радость, а потом убью!

— Ну, все, все! Шучу же! Шуток не понимаешь?

— Такие – не понимаю!

— Целую ножки! Все, любимая. Конец связи. Ну, здравствуй, лес глухой!

...Хвойный лес укрыл беглецов толстыми лапами. Коста заехал поглубже в чащу и принялся устраивать костер. Вспомнил уроки князя Карамурзина, кавказского абрека и героя России, и, нарубив кинжалом веток, отправился заметать след около опушки.

Дурацкие действия вышли бы, если б поля, примыкавшие к лесу, были укутаны снегом. Но нет! Сильный ветер сметал слабый снежный покров, не давая ему задержаться. Как-никак южная Польша. Или северо-западная Галичина. Хрен разберешь, где что. Да и нет нужды. Главное – следов почти не видно, а те, что были, Коста убрал.

Эльжбета куталась в свою шубку и грелась у огня. То одним боком повернётся, то – другим. Как поросеночек на вертеле. Розовый. Когда сильно от костра припекало, она распахивала шубку и демонстрировала нежное женское тело в прорехах пострадавшего платья. Этакий стриптиз на минималках.

— Надо бы тебе платье зашить, пани. У меня штопальный походный набор есть.

Панночка завладела горшочком с маслом и теперь очень эротично расправлялась с ним с помощью пальчика, который облизывала с невинным выражением.

— Не здесь же?! Не в лесу? – Варваци пожал плечами: вольному воля, хочешь бегать в обносках, бегай. – А ты сильный воин, пан…

— Зови меня Костой.

— Ты грек? Не черкес?

— Одно другому не мешает. Как рассветет, двинем в сторону Кракова. Только с дороги на Величку лучше съехать.

— Если там думаешь схорониться, сразу предупреждаю: в шахту не полезу!

— Что мы потеряли под землей?

— Ты не знаешь?! Под Величкой соляные копи. За века сотни камор и галерей прокопали. Там даже большие залы есть. И часовни. Говорят, красиво. Зеленые, розовые, хрустальные… Но в подъемный чан не полезу ни за какие коврижки.

«Древний город при богатых соляных копях – вот вам и ответ о богатстве Кракова, – думал Коста, поджаривая на огне кусок полукопченой колбасы, пристроенной на веточке. Другой был вручен его спутнице, уже успевшей полакомится маслом, ничего не добившись в плане охмурения своего спутника. – Но как же понять, отчего галичане за ту же соль панов режут? Ее же должно быть завались… Черт с ней, с солью. О другом нужно думать. Как только фон Бенедек сообразит, что я исчез, может разослать патрули на мой поиск. Вот чувствую всем сердцем: не захотят венцы, чтобы про их художества узнали. А на одной лошади мы далеко не уберемся».

… Беглецам несказанно подфартило. Не успели они убраться от Гдова подальше, в туманном одеяле сизого рассвета натолкнулись на одинокую испуганную лошадь посреди голого промерзшего поля. Бедняжка не смогла далеко убежать. Не повезло. Ее всадник погиб во вчерашнем бою, но тело зацепилось за стремя. И этот смертельный якорь не позволил коню убраться подальше. Коста догадывался, что таких бесхозных лошадей по округе бродит сейчас немало. Когда солнце разгонит туман, их быстро переловят. Но, как говорится, кто рано встает, тому Бог подает. Грек со своей прекрасной спутницей не то, что рано встал – они даже не ложились. И вот награда!

Конечно, Эльжбета не перестала быть тормозом для отрыва. В высоком кавалерийском, а не женском седле она держалась неуверенно. Случись погоня, всадники их быстро догонят. Но не бегуны-мужики на своих двоих. И, главное, теперь у Косты были свободны руки. Ничто ему не могло помешать стрелять ни из ружья, ни из револьвера. А это может стать решающим обстоятельством. Он сразу повеселел.

— Давай, пани, поспешай за мной! – весело крикнул, привстав на стременах и поворачивая коня на запад.

Когда совсем развиднелось, Коста решил, что пора подумать об укрытии и ночлеге. До Кракова одним днем не добраться. Куда податься? В деревнях народ лютует, туда хода нет. Снова в чащу? Паненка не выдержит. Или в Величке укрыться – в гостинице или в частном доме, в тепле и с едой? Не вариант. Их там могут прихватить тёпленькими.

— Эльжбета, знаешь местные леса? Может, избушка лесника найдется?

— Если Величку объехать, будет Кшишковицкий лес. Там мазур один живет. Я с ним знакома.

— Кто эти мазуры? Отчего они с галичанами заодно?

— Лютеране, – скривила презрительно губы полячка. – Переселенцы из Пруссии. Самая нищета. Хуже крепостных живут и завидуют их доле. Для немцев они поляки, для поляков – немцы. Идея свободной Польши – для них пустой звук. Помещиков люто ненавидят.

— А лесник?

— Францишек? Добрый дядька. Он и не лесник вовсе. Просто в лесу живет бобылем. С леса же и питается. У нас таких лесовиками прозвали.

— Надежный?

— Кто сейчас надежный? – вздохнула Эльжбета.

"Тут не поспоришь. – подумал Коста. – Ладно, рискнем. Да и риск невелик. Вряд ли этот лесовик-боровик имеет черный пояс по каратэ. Всегда справлюсь. А то, что в лес опять по темноте… Так это разве после кавказских лес?! Одно название. В сравнении с тем же Страшным лесом в Черкесии или с Ичкерийским так вообще – просто парк культуры и отдыха! Решено! Поедем к доброму дядьке-бобылю!"

… До домика лесовика добрались в глубоких сумерках. Ну, как домик? Землянка-шалаш, наполовину ушедшая в землю, с крышей из дерна и укрытая в небольшом овраге. Зато с печкой, из которой вился дымок. Значит, будет тепло. И горячего можно попить, если хозяин не прогонит.

Не прогнал. Пустил на постой. И даже помог лошадей устроить в открытом загоне. Пока их расседлывали, Коста нашел в сумке погибшего кавалериста кусок сала, сухарей и початую бутылку самогона. Живем! Можно и кулеш сварганить, вспомнив кавказскую солдатскую крошенку, и запить ее горилкой.

Францишек, согбенный, но еще крепкий мужик с обветренным морщинистым лицом, вислыми седыми усами, но с гладкими щеками (никак топором бреется?), выдал Косте котелок, пару луковиц и морковку. Сам занялся очагом. Грек принялся кашеварить. За годы своей солдатчины Коста в совершенстве освоил науку «каши из топора». Сало поджарил с корнеплодами, накрошил мелко сухарей, развел все водой и уварил до густоты. Не изыск кулинарный, но с голодухи сойдет. А под добрую чарку – вообще класс! Даже паненка не побрезговала. Наворачивала за милую душу, разве что миску не облизала.

— Давай, Францишек, оставим пану одну. Ей платье не мешает в порядок привести.

Мазур русского не понимал. Помогла Эльжбета. Перевела Костины слова. Поляк согласно кивнул, накинул на плечи толстый кожух.

Вышли вместе. Говорить было не о чем. Так и стояли на морозном воздухе, прислушиваясь к лесу и украдкой рассматривая звезды.

— Ты ступай, пан, в хату греться. Я ночь тут постою. За лошадьми пригляжу. Не дай, Бог, волки!

Коста его не понял, но догадался, что ему советуют вернуться в землянку. Внимательно посмотрел в глаза поляку: а ну как сведет ночью коней? Демонстративно поправил кинжал на поясе.

Мазур захрипел. Этот странный звук означал у него смех.

— Не бойся, паныч. Пани Эльжбету не обижу. Да и ты, смотрю, не робкого десятка.

Делать нечего. Не стоять же вместе с Францишеком всю ночь на морозе? Это, во-вторых. А, во-первых, Францишек получил прямое указание от Эльжбеты через некоторое время обязательно загнать Косту обратно в землянку. Наивная. На что рассчитывала, когда добавила к своему переводу Костиных слов про порядок в платье это указание? И язык все-таки во многом понятный русскому уху, да и талантов полиглота никто не отменял. Коста виду не подал. Понимал, что, как бы он ни пытался отвертеться, не получилось бы. Полячка, и это было очевидно, в самом деле, закусила удила, отступать не желала. А желала только того, чтобы Коста покорился. Так что, решил Коста, здесь не тот случай, когда "лучше поздно". Здесь, наоборот, лучше уж, наконец, побыстрее разобраться с проблемами страстной завоевательницы и дать ей полный отлуп. Тамара, конечно, права. Гонор полячки не позволит ей всего лишь обидеться на отказ. Гонор потребует "высшей меры наказания" – возненавидеть! Ну, тут уж ничего не поделаешь. Косте от её ненависти – ни холодно, ни жарко. Детей не крестить. Его дело исполнить свой мужской долг: довезти и сдать на руки родственникам и холопам горячую штучку. А там – помахать ручкой и как можно быстрее оказаться возле тех ножек, которые он готов был целовать круглосуточно.

— Тамара! Тамара! Вас вызывает Таймыр!

— Здесь я, здесь. Успокойся. "Таймыр" – что за имя такое?

— Не важно. Голая встретит?

— Сто процентов!

— И как?

— Ну... Два варианта. Первый с толикой стыда.

— Это как?

— Притворится, что платье чинит. Ты войдешь. Она, конечно: "Ах!" Попытается прикрыться. Потом изобразит классический провинциальный театр. Тут уж будет обязательный набор: и "ты мой спаситель!", и "я вся горю!", и "быстрее же иди ко мне, возьми меня и потуши этот пожар, мой герой!"

— Все! Всё! Понятно. А второй вариант?

— Бесстыжий.

— Это – как!

— Да просто сидит голая. Еще и ноги раздвинув. Ну, может, лежит на своем полушубке.

— И тоже раздвинув ноги?!

— Идиот! На боку лежит!

— Подперев ручкой голову? Как ты тогда в Тифлисе, когда я лепестками роз все осыпал?

— Ты меня с этой шлюшкой решил сравнить, паразит?!

— Тамара!

— Ладно, ладно. Верю. Готов?

— Да.

— Ну, тогда вперед, – тут Тамара не удержалась и изобразила этот дешевый театр, – мой герой! А-ха-ха! И мой тебе совет: не затягивай. Долго не разговаривай. Пресекай на корню.

— На корню? Ну, не знаю. Она же благородных кровей, не из простых. Не как та казачка под Ставрополем, которую я с ходу отшил...

— Какая казачка???

— Ты, милая, заканчивай сейчас эти "руки в боки"! Ну, была. Сразу после свадьбы приставала, намекала. Я её сразу же и послал грубо!

— Хороший муж! Так и здесь надо так же. Даже, наверное, еще грубее. Нечего церемониться!

— Понял, понял. Пришел – увидел – победил! Как-то так?

— Нет, не так! Пришел – увидел – обделил! Только так!

— Ух! Грузинка! И как тебя не любить?! Ладно, пошел!

Коста шагнул в землянку. Остановился на пороге.

"Вариант второй. Бесстыжий. На боку", – сразу определил мизансцену.

И поскольку слепым не был, спокойно констатировал, что про Эльжбету никак нельзя было сказать, что "у нашей дуры ни красоты, ни фигуры"! Полячка была хороша. До чего ж был прав Александр Сергеевич: «нет на свете царицы краше польской девицы»! Природа не поскупилась. И кожа гладкая, и пропорции были в порядке, и все на месте: пшеничная коса, попка, ножки длинные, грудь, хоть и небольшая, но – стоймя! В общем, сейчас сводный хор из ста мужиков в один голос завопил бы, скандируя: "Вдуть! Вдуть! Вдуть!"

Эльжбета надменно усмехнулась, по-своему восприняв его, как ей казалось, замешательство. Была уверена, что еще несколько секунд, и этот гордый чужеземец будет валяться у ее ног. Решила подкинуть дровишек. С легкостью, не без изящества, оттолкнулась рукой, присела.

"Вариант второй. Пункт два. Бесстыжий, с чуть раздвинутыми ногами", – комментировал её действия Коста.

И продолжал стоять. Не двигался.

Будь полячка менее высокомерная и более умная, забеспокоилась бы, заметив, что определенный ею в рабы мужчина дышит ровно, смотрит равнодушно. Но она уже вся была в роли. И, увы, не понимала еще и того, что роль эта вся построена на фальшивых и пошлых фразах и образах.

— Аль я не хороша, пан хорунжий? – следовала Эльжбета выученному тексту, одновременно лебединым взмахом руки указывая на свое обнаженное тело.

— Вашей грации, мадам, могли бы позавидовать все три грации, – усмехнулся Коста, делая первые шаги к "жаровнице".

Коста не лукавил. Правда, на ум сразу пришли «Три грации» Рубенса. На их фоне пани Эльжбета смотрелась бы даже богиней. Даже в столь убогом антураже землянки бобыля, которая здорово портила картину и на «романтик» не настраивала.

Полячка не имела, наверное, представления про "Три грации". Но женским кокетливым умом поняла, что удостоилась редкого комплимента. Улыбнулась. Протянула обе руки к Косте.

— Мой герой...

(Коста: "Тьфу ты!" Тамара: "А-ха-ха!")

— Мой герой... – шептала страстно полячка.

— Ты платье зашила?

Коста все же согласился с Тамарой: не хрен тут соблюдать политесы, щадить женскую гордость. Под корень. Сразу. "Весомо, грубо, зримо!" – как бы сказал их общий соотечественник.

Эльжбета сейчас застыла в предпоследней позе умирающего лебедя: сидит на попе, обе руки протянуты вперед. Еще мгновение, корпус сложится, голова падет вниз, руки сделают последние взмахи, упадут, вытянутся вдоль безжизненного тела.

— Платье? – сначала переспросила по инерции.

Уже была сбита с толку. Пришла в себя быстро. Все поняла. Красивое личико капризной девушки сменила гримаса злобы.

"Щас зашипит!" – сказали в один голос супруги.

Не просто зашипела, яростно заругалась. Одновременно, подхватила платье, стала укрывать наготу. Не нужно быть полиглотом, чтобы понять, что в эти секунды изо рта полячки вылетал самый отборный мат, какой ей был известен. Прикрываясь, еще и отползла на пару метров подальше от бывшего героя, а ныне – врага и подлеца!

Коста спокойно улегся, не обращая внимания на злобное шипение оскорбленной полячки.

— Милый! Ты бы не засыпал сейчас. С этой гадюки станется. Подползет ночью, "укусит", убьет.

— Знаю, любимая. Знаю. Уффф. Спать-то охота. Ладно. Буду настороже.

— Уж, постарайся! А я тебе за это...

— Тома! Не начинай! Знаешь же: с тобой я битву никогда не выдержу. Всегда проигрываю!

— Все! Все! Будь начеку!

И как не хотелось отставному хорунжему, только что отстоявшему честь семьи, спать, глаз в эту ночь он не сомкнул.

[1] Для тех, кто анекдота не знает или забыл. СССР. Изе приходит письмо из США. «Внучек, наконец-то я тебя нашел. Приезжай ко мне в Америку. Я имею многие миллионы, но ослеп. Будешь за мной ухаживать». Изя – в КГБ за благословением. Бурильщики обрадовались: «Пусть ваш дед со своими миллионами приезжает сюда. Обеспечим лучшим на свете уходом». Изя: «Вы не поняли, наверное. Мой дедушка ослеп, а не ох…ел!»

Глава 10. Дело о ветреной польке. Папка № 3.

Поражение в Гдове и повсеместное убийство-казнь шляхтичей в провинции произвели на восставших краковян удручающее впечатление. Полунищие поляки-аграрии и натерпевшиеся гонений за веру русины плевать хотели на «национальное дело» возрождения панского государства. Что толку в манифесте самопровозглашенного правительства, обещавшего покончить с барщиной и другими повинностями, с безземельем и сословным неравенством? На бумаге все звучало красиво, да только кто ту бумагу в деревнях будет читать? Неграмотные селяне? Те самые, кто вкусил помещичьей крови и превратился в зверя неистового?

Засев по краковским кабакам, закаленные парижскими политическими собраниями эмигранты упражнялись в философских диспутах, пытаясь почерпнуть из высоких материй оправдание своей пассивности. Долго и много размышляли о «политической незрелости» масс. Но в душе признавались себе: дело плохо! Все пропало! Не сегодня-завтра придут русские, австрийцы или пруссаки и выжгут дотла «вредное гнездо» в центре Европы. Самые прозорливые уже собрали манатки и двинулись к прусской границе.

Не таков был Эдвард Дембовский. Самый деятельный, самый решительный, он мучительно искал выход. Ему, в его неполные 24, признать поражение революции казалось позором, крушением всех надежд. Когда Хромой Дзима сообщил ему о резне, случившейся в Гдове, когда с правого берега Вислы пришли новости, что за австрийцев выступили даже поляки-католики, Эдвард решился на отчаянный шаг.

— Мы отправимся на другой берег крестным ходом. С хоругвями, крестами и священниками. Нужно пройти по окрестным деревням и перетянуть на свою сторону крестьян.

— Безоружные пойдем? – изумился Дзима.

— Я, конечно, идеалист-гегельянец по своим философским взглядам, но не дурак. Крестный ход будет вооруженным.

— Это что-то новенькое!

— Диалектика!

— Я в деле! Соберу остатки шахтеров, вооружу их переделанными косами. Быть может, к нам примкнут оставшиеся отряды с ружьями.

27 февраля крестный ход, собравший приличную толпу, состоявшую не только из мужчин, но и женщин, переправился на правый берег Вислы и вступил в городок Подгурже. На его окраине в это странное шествие чуть не уткнулись спасавшиеся от австрийцев Коста с Эльжбетой.

Их везение закончилось поздним утром. Проспав все на свете, они выехали поздно, когда солнце уже стояло в зените. Стоило им выбраться из Кшишковицкого леса, как наткнулись на австрийскую колонну. Отряд полковника фон Бенедека выдвигался к непризнанному пригороду Кракова[1]. Нахлестывая лошадей, сумели от пехоты оторваться. Никто им в спину стрелять не стал. Казалось, все, еще чуть-чуть – и здравствуй, Краков! Но не тут-то было. Не успели въехать в улочки Подгурже, как навстречу вывалила странная орава, потрясавшая хоругвями и переделанными в копья косами.

— Влево! – тут же скомандовал Коста.

— Там Эдуард! – закричала Эльжбета, указывая на молодого человека с большим крестом в одной руке и с саблей – в другой.

— Влево! – непреклонно отозвался Коста, хватая за уздцы коня полячки и убираясь с пути крестного хода.

Они промчались вдоль крайних домов городка, образующую вместе с глухими заборами подобие оборонительной линии. Отъехав метров триста, притормозили.

— Что дальше?

— Можем Вислу по льду переехать напротив Вавельского замка, – подсказала Эльжбета.

— Мне б в Жидовском городке коня обратно продать.

— Сам же видишь, пока туда не проехать. И сперва меня до дома нужно довести. Ты обещал!

— Обещал, – покорно согласился Коста. – Сейчас тронемся. Только сперва посмотрим, чем дело закончится.

Они с необъяснимым интересом уставились на разворчавшееся действие. Из городка вываливалось все больше и больше людей – странная солянка из косиньеров, шляхтичей в полувоенных кафтанах и с ружьями, монахов в рясах и женщин в нарядных платьях. Напротив выстраивались в две линии белые мундиры. По команде офицера первая дала залп. Процессия качнулась. Задрожали хоругви и большие кресты, закачались в воздухе, словно сносимые ветром. Дембовский уцелел, хотя народу повалило немало, а он был не просто в первых рядах, а чуть впереди, во главе процессии. Он что-то кричал и махал саблей в сторону австрийских солдат. Раздался второй залп. Эдвард рухнул как подкошенный. Крестный ход развалился. Выжившие побежали обратно в Краков.

(вот такой вот странный крестный ход)

«Эх, парень, парень! – подумал Коста. – Сам себе злобный Буратино. А ведь мог бы жить и жить!»

— Эдвард! – горестно закричала Эльжбета.

— Уходим! – не позволил ей впасть в отчаяние Коста.

Он снова схватил ее коня за уздцы и понесся цугом в сторону Вислы. Туда, где высился большой холм с громадой королевского кирпичного замка и сверкал на солнце лед на реке. Но нет! Переправа была невозможна: широкая полоса освобождённой ото льда черной воды отрезала беглецов от Кракова. Как-никак конец февраля! Пришлось заворачивать снова в городок и надеяться проскочить единственный мост, ведущий с правого берега на остров с Жидовским городком, до того, как он будет забит бегущими, обезумевшими от страха людьми. Почти так и вышло. В Краков ворвались в первых рядах паникующей толпы, которую никто не пытался задержать. Заставы мятежников уже отсутствовали. В город пришли анархия и безвластие. В этой вакханалии Косте пришлось поработать плетью, чтобы прорваться на опустевшие улицы через затор на мосту.

За Жидовским городком стало свободнее. До нужного Эльжбете дома добрались быстро. Слуга открыл по ее приказу ворота в каменной арке, ведущей во внутренний двор солидного ренессансного дома с толстыми стенами из рустованного камня. Въехали. Спешились. Тут же появились молодые люди, бросившиеся к «кузине» с расспросами и словами утешения.

Полячка, мгновенно переменившись и приняв гордую позу, ткнула с седла в Косту пальцем.

— Схватите его! Это русский шпион.

На него тут же набросились слуги в жупанах из тонкого фабричного сукна – фасончик, прихваченный из прошлого века. Да и «кузены» во вполне себе европейского вида сюртуках в стороне не остались. Выкрутили руки, освободили от оружия. Поволокли в какой-то подвал, обставленный с подобием шика древней неподъемной резной мебелью. Втолкнули, не связав. Дверь захлопнулась.

Коста опустился на пол и захохотал. Вот и спасай, рыцарь, прекрасных дам от дракона!

… «Боже, ну и месяцок! Чего я только не увидел, не услышал. Прибытие в Аушвиц сыграло со мной злую шутку и разбудило мою впечатлительность. А далее… Не рокош, а просто репетиция будущих мировых катаклизмов! Тут тебе и покушение на эрцгерцога. И аналог Волынской резни. И своя Кровавая суббота вместо Кровавого воскресенья. Ведь в 1905 году в Петербурге тоже пройдет мирно-вооруженная процессия с крестами, иконами и хоругвями, завершившаяся расстрелом. Не прав классик, написавший, что история повторяется как фарс. Иногда она повторяется масштабированной трагедией!»

Почему-то за свою судьбу он вообще не волновался. Дура-Эльжбета, неблагодарная полячка, оскорблённая отказом, похоже, не сообразила, что восстанию конец. И все те, кто вчера призывал к оружию, завтра станут вымаливать прощение. Все признаки налицо. «Кузены» уже шастали в подвал узнать, не нуждается ли в чем «пан русский шпион»? Устроили ему с помощью слуг неплохую постель, расчистили стол, выдали масляную лампу, чтобы не затосковал в темноте. Курорт! Тепло и мухи не кусают. И кормят вполне прилично, да еще с извинениями за отсутствие деликатесов по случаю смутного времени и плохого подвоза провианта и вин.

Особо усердствовал пан Анджей. На третий день вынужденного заключения он практически прописался в Костином «узилище». Развлекал его разговорами. Просил не держать зла на Эльжбету. Спрашивал, почему австрияки не входят в город, а лишь шлют ультиматумы о сдаче? Короче, изо всех сил наводил мосты. Не исключено, что в надежде на будущую протекцию.

— Вот скажи мне, пан Анджей, – пугал его Коста, – что будешь делать, если в Краков залетят русские казаки и кинутся меня искать?

Поляк бледнел и материл «кузину».

— Будь моя воля, я бы тебя давно освободил. Но Эльжбета… Она всеми тут крутит. Одни надеются ее в жены взять. Другие кормятся с ее стола.

— Так она богата?

— Сам не понял, когда в дом въехал?

— Мне как-то случай не выпал его осмотреть. Она тут хозяйка?

— Хозяйка, – потупился шляхтич.

— Понятно. У нее на шее сидите. А что ж она в Гдове забыла?

— Я тебе ничего не говорил, но она со своим любовником потащилась в поход. С полковником Сухажевским. Возмечтала, дуреха, стать Валькирией польского рокоша. Полковник ее в городке оставил, думая, что она в безопасности. А как австрийцы нагрянули, исчез, ее бросив. А ты ее вытащил!

Коста присвистнул. Ну и оторва! А прикидывалась такой несчастной, такой невинной!

— Веревка по ней плачет!

— Ой! Неужели да такого дойдет? – снова бледнел пан Анджей, заламывая руки. – Ты уж прости ее, пан, сделай милость. Давай лучше выпьем!

Шляхте только дай повод нализаться! Пить с поляком? Нет, Коста раз попробовал и зарекся. Тут в голове у него щелкнуло.

— Ты в шашки играешь?

— Еще как!

— Нужны 24 самые мелкие прозрачные рюмки, коньяк и водка. Плюс шахматная доска.

— Зачем? – пан Анджей чуть не сверзился со стула.

— Увидишь!

Поляк отправился искать затребованное.

Вскоре прибыл слуга со всем необходимым снаряжением для игры в пьяные шашки. Убойная штука. Роль белых шашек выполняли рюмки с водкой. Роль черных – с коньяком. «Съевший» чужую шашку, должен был ее выпить. Казалось бы, в чем опасность? Рюмки совсем мелкие. Вот в этой мелкости и таился дьявол. Игру породила старая русская забава – аршин водки. Замерзавшие на работе извозчики грелись своеобразным образом. На снег у кабака клали деревянную линейку. И, отмерив аршин, плотно заполняли ее маленькими рюмками в один ряд. Смысл был не в том, чтобы выпить слишком большой объем, а не окосеть с малого, который всасывался в десны и попадал в кровь пьющего намного быстрее. Не многие могли такое осилить. На этом и строился Костин расчет. Играл он в шашки откровенно плохо. Так что основная часть водки и коньяка должна была достаться поляку. Как отрубится, Коста попробует удрать. Надоело ему в подвале прохлаждаться.

Понеслось.

Играли азартно, меняясь цветом в каждой новой партии. Подбадривали себя шутками в адрес противника и допингом в виде «съеденных» шашек. Пан Анджей продержался недолго. Партий пять. 60 рюмок водки и коньяка снесли поляка как взбесившаяся лошадь. Сам не понял, как завалился поперек кровати пленника и захрапел.

Косте тоже досталось. Хоть и выпил вполовину меньше, но ноги уже еле держали. Он кое-как взобрался по ступеням и заколотил в дверь. Открыл слуга.

— Пану Анджею поплохело, – еле ворочая языком, выдавил из себя отставной хорунжий. – Назюзюкался твой пан. В дым. Нужно помочь.

Слуга не удивился. В первый раз что ль? Вступил на лестницу, обходя пленника.

— А вот дверь нужно прикрыть, – пьяно известил на весь подвал Коста. – Непорядок!

Он поднялся по ступенькам мимо оторопевшего слуги и закрыл дверь с внешней стороны. Повернул ключ. Из-за дверного полотна раздался возмущенный голос.

— Я сейчас, – успокоил его Коста. – Помощь приведу.

Шатаясь и плохо различая, куда идти, он добрался до ливневой бочки и окунул в нее голову. Отфыркиваясь и тряся головой, огляделся.

Перед ним раскинулся большой двор с каменными плитами. Лившийся из окон слабый свет позволил выбрать нужный путь. Ту самую арку, в которую он въехал 27-го февраля с предательницей Эльжбетой. Покачиваясь на ходу, Коста двинулся к массивным дубовым воротам, укрепленным кованым железом. В них была врезана калитка с мощным средневековым запором. Коста его подёргал и загрустил. Такой только ломом или динамитом возьмешь.

— Нормальные герои всегда идут в обход, – тихо пропел Коста и развернулся.

В него уставился черный зрачок пистолета.

— Далеко собрался? – ехидно осведомилась приодевшаяся в роскошное платье Эльжбета.

Она заметила из окна попытку побега и решила самолично навести порядок.

— Ясновельможная пани! Мое почтение!

Косту так и тянуло выдать нечто пафосное, вроде вопроса «решила проверить, сможешь ли выстрелить в человека?», но ему хватило мозгов не задирать полячку. С этой блондинки станется нажать на спусковой крючок.

— Ступайте, пан, обратно в свой подвал!

— Непременно!

Он попытался изобразить нечто вроде галантного дворянского поклона, но ноги у него запутались. Совсем не элегантно он ухватился за стенку арки, чтобы не упасть.

— Да вы, пан, в хлам! – обозлилась Эльжбета.

— Зато честь свою сохранил! – выпрямляя гордо спину, буркнул Коста и тихо добавил. – Не то что некоторые!

— Что?! – взвизгнула Эльжбета. – Да я тебя…

— Мы это, пани, уже обсуждали, – Коста нарочно теперь качнулся и ловко выхватил пистолет у полячки. – Мне до ваших прелестей нет дела!

Покачиваясь, он отправился обратно в подвал, утопив по пути в ливневой бочке отобранный пистолет. В спину ему неслись проклятья Эльжбеты, а впереди ждала занятая бездыханным телом кровать.

… Коста очнулся после обеда и сразу понял, что что-то серьезно изменилось. Дверь в подвал стояла распахнутой настежь. На столе стояли тарелки с квашеной капустой, огурцами, кусками копчёного мяса. И литровая кружка пива!

«Неужто совесть проснулась у поганки?!»

Коста припал к кружке пива, как к спасительному роднику с живой водой. Отфыркнулся. Заел пиво нежным мясом с тонкими прожилками сала и хорошо проперченного.

«Чудеса твои, Господи!»

— Эй, есть тут кто? – громко крикнул.

В подвальную дверь просунулась голова одного из «кузенов».

— Что ж ты, пан, не выходишь? Мы тебе уже давно все приготовили. Лошадь накормлена, напоена, взнуздана и готова к походу. Погостил – и будет.

«Погостил?! Что за дурацкая шутка?»

— Где пан Анджей? – спросил, все еще не доверяя происходящему.

— Болеет кузен. Подняться никак не может. Слезно просил его извинить.

— То есть я свободен? Я правильно понял?

— Свободен? Кто ж тебя неволит, пан? Иди на все четыре стороны!

Коста потряс головой. Допил оставшееся пиво. Прохрустел огурцом. Происходящее не укладывалось в голове. Создавалось впечатление, что поляки морочат его и пытаются выставить недавнее заключение пьяным бредом. Ну-ну.

Он поднялся по ступеням и вышел на пустынный двор. Его мерин и вправду стоял оседланным. Одинокий слуга держал его под уздцы. Рукоять револьвера торчала из кобуры. Карабин был приторочен точно так, как это делал Коста.

— Где злодейка Эльжбета?

— Не пойму, о ком ты говоришь, – тут же откликнулся поляк и изобрази саму воплощённую искренность.

— Не поймешь? – заломил бровь Коста и гаркнул, – А кинжал мой где?!

— Ой! – хлопнул себя по лбу «кузен». – Вот же он! На лошадке висит. Мы его от греха вчера прибрали, чтоб не вышло плохого.

«Плохого» он ожидал и сегодня. Сразу напрягся и сделал шаг в сторону, когда Коста взял в руки кинжал и прицепил к поясу.

Грек ловко вскочил в седло, не трогая стремени. Поляк восторженно вскрикнул. Слуга бросился открывать ворота.

— Так и будешь в молчанку играть? – сурово спросил Коста. – Я ведь вернусь!

Шляхтич понял, что дурацкий план выдать Костино заключение в подвале за пьяный бред не прокатил. Тяжело вздохнул. Низко поклонился.

— Ой, не надо, пан, возвращаться. Прости за обиду! Там, в кобуре, кроме револьвера своего, найдешь наши отступные. Тысячу золотых дукатов в выпускных билетах наскребли по сусекам[2].

— Да что ж такого случилось?! – не выдержал Коста.

— Русские в город вошли. А с ними черкесы. В таком же наряде, как у тебя. Рыскают по лучшим домам. То ли ищут тебя, то ли примеряются, кого половчее ограбить.

— Черкесы? – поразился Коста. Наконец-то до него дошло, что в связи с резко изменившимся обстоятельствами в доме, где его удерживали, произошел переворот и вздорную паненку Эльжбету от власти отстранили.

— Да, да! Черкесы! Такие страхолюдины!

— Ничего не понимаю. Откуда здесь черкесам взяться?!

— Ну так и газыри у них, и кинжалы, и папахи высокие! Летают по улицам, в воздух стреляют, ногайками машут направо-налево! А один и вовсе скачет с кинжалом в зубах! Ой-то, беда! Пропал Краков!

— Передай Эльжбете: встречу – отстегаю по мягкому месту, чтоб неделю сидеть не смогла, – выдал Коста на прощание, погрозил окнам плетью и вылетел с посвистом на улицу.

(вот наряд всадника из конно-мусульманского полка)

(а так черкесов в Кракове изобразил художник на основе детских воспоминаний)

А что! Гулять, так гулять! Наши в городе!

«Наши» действительно были в городе. Только не черкесы. Части Закавказского конно-мусульманского полка во главе с сотниками-султанами и их помощниками-наибами. Сформировали этот полк в Тифлисе десять лет назад из лучших фамилий, преимущественно, азербайджанских. Принять их за черкесов могли только польские обыватели, адыгов в глаза не видавшие. И шапки у «горцев» были другими – не папахи, а скорее персидские колпаки. И черкески отличались и пестротой, и расположением газырей. И кони карабахской породы, а не кабардинцы. Разве что оружие было похожее – по-восточному богато оправленное в серебро.

Были и другие «наши». Для Косты – самое наши что ни на есть. Кубанцы. Вот они как раз внешним обликом – вылитые горцы в своих желтых черкесах и с перенятыми у соседей привычками[3]. И, что немудрено, среди этих бравых молодцов нашлись Костины знакомцы. Он хоть и был раньше приписан к Черноморцам, но с кубанцами немало чарок выпил. А кое-кому и в бою пособил, когда черкесские набеги на линию отбивали.

Не успел он добраться до дома пана Плошьчинского, которой мог бы все объяснить, как на всю улицу разнеслось:

— Коста! Коста!

На его мерина наехал такой знакомый всеми своими черкесскими статями конь, а на нем здоровенный детина в казачьем офицерском чине. Дружечка Косякин, в Прочноокопском доме которого обер-офицер Варваци чуть не отдал Богу душу. Евонный папаша с Бахадуром стал не разлей вода, а жена Марфа выхаживала.

Обнялись. Расцеловались крепко-крепко, не слезая с коней. Посыпались вопросы. Все ж таки, можно сказать, сдружились семьями за короткое лето 1837 года.

— Ты, чертяка, смотрю вырос! Был хорунжим, стал есаулом!

— А ты? Отставной хорунжий?! Ну, дела! А как Тамара Георгиевна? А Бахадурушка, живой? Тятя его все вспоминает! А помнишь девочку, что спас? Выросла невестушка, замужем уже!

Вопросы и ответы сыпались, как пули из митральезы, и все не заканчивались.

— Постой, Гриша! Давай спокойно посидим вечером и за чаркой все порешаем. Ты мне лучше скажи, что происходит. У меня последние дни несколько выпали…

— Что происходит? Взяли мы Краков без единого выстрела. Отряд князя Бебутова из трех батальонов пехоты, трех сотен казаков и четырех сотен горцев при 12 орудиях. Вооруженные повстанцы отступили к границе Пруссии, а горожане приветствовали нас радостными криками: «Да здравствуют русские!»

— Устали, бедные, от революции! Давай ты меня проводишь к князю, и я ему кое-что доложу.

Косякин мигом подобрался:

— Снова ты в деле, снова за Кубань, да?![4] Не сомневался, как увидал. Опять за речку в одиночку шастал? – махнул Гриша головой в сторону Вислы. – Эх, бедовая ты головушка, хорунжий. Поехали.

… Через два дня Коста с конвоем из казаков во главе с есаулом Косякиным отправился к железной дороге в Богумин. Вооружённую охрану ему выдал князь Бебутов «на всякий случай». Хоть и в австрийских землях к западу от Кракова было спокойнее, чем на востоке, но отдельные группы повстанцев могли создать проблемы. Но все обошлось. Косту усадили в поезд со всеми почестями, и он, наконец, поехал к семье, подарив Грише на прощание своего мерина под казачьим седлом.

В Вену прибыл по расписанию. И совсем не торжественно. Все вышло с точностью наоборот. На перроне отставного хорунжего задержали полицейские и в закрытом экипаже, напоминавшим ящик на колесах, доставили в одно очень неприятное заведение, где его тут же определили в камеру.

"Что-то я зачистил с визитами в "крытки" – грустно констатировал Коста, устраиваясь на вполне приличной "шконке". – Что на этот раз?"

[1] Подгурже то считался краковским пригородом, то лишался этого статуса. В описываемое время был частью австрийских владений, а не вольного города.

[2] Выпускные билеты – австрийские ассигнации. Тысяча дукатов – почти три с половиной кг золота – в кобуру никак не влезла бы.

[3]Кубанские казаки на постоянной основе присутствовали в Польше с 1830 г. В 1845-м из них был сформирован Кавказский линейный казачий дивизион в составе Кавказского Сводно-Иррегулярного полка. Мусульманский полк прибыл в Варшаву в 1835 г. Своими «шалостями» они немало напугали польских обывателей. Что касается собственно черкесов, то был еще кавказский конно-горский дивизион, состоявший из двух сотен горцев. В краковский событиях участвовал в преследовании мятежников, отступавших к прусской границе. В самом городе не пробыл и одного дня.

[4] О знакомстве Косты с семейством Косякина и вылазке за Кубань см. книгу «Спасти кавказского пленника».