Валькирия против профессора

Глава 1

Смена меча на веер

Говорят, истинное падение начинается с одного неверного шага. В моем случае оно началось с кружевных панталон.

Они были цвета первого весеннего снега — ослепительно-белые, расшитые такой мелкой жемчужной нитью, что ткань казалась усыпанной инеем. И они немилосердно жали в самых неподходящих местах. Я стояла посреди отведенных мне покоев во дворце Императора Севера, задрав подол тяжелого бархатного платья до самого бедра, и пыталась втиснуть свою валькирью стать в этот издевательский лоскуток шелка.

— Талия должна быть не шире запястья благородной дамы, госпожа Сигрид, — монотонно бубнила моя новая камеристка, тощая девица по имени Агата, меряя меня взглядом, полным профессионального отвращения. — Вы слишком… широки в кости. Придется перешивать корсет прямо на вас. Иглой.

Я скрипнула зубами так, что эмаль едва не пошла трещинами. Широка в кости? Да я могу этой самой костью проломить крепостные ворота! Мои предки прорубали ледники одним ударом секиры, их плечи раздвигали сугробы высотой в человеческий рост, а легкие могли перекричать северную бурю. Мы, Воители Льда, рождались для того, чтобы держать строй против демонов Пустоши. А теперь единственная битва, которую мне предстоит вести — это битва за право дышать после утяжки шнуровки.

— Шире дышите, госпожа, — посоветовала Агата, затягивая очередной виток китового уса. — Если вы потеряете сознание, портной возьмет дополнительную плату за обморок на дорогом паркете.

Я вдохнула. Ребра жалобно хрустнули, съезжаясь к позвоночнику. Перед глазами поплыли красные круги. Где-то там, глубоко под слоями батиста, атласа и моего уязвленного достоинства, билось сердце последней валькирии Северного Клана. Оно требовало крови. Желательно — крови идиота, который придумал женскую придворную моду.

Но кровь придется отложить. Как и секиру. Как и честь.

Все пошло кувырком три дня назад, когда мой отец, великий ярл Торбьорн, решил, что резьба по моржовому клыку — занятие слишком скучное для вечера зимнего солнцестояния. Он спустился в таверну «Пьяный медведь», где как раз остановился проездом имперский посол со свитой. Посол привез с собой странную игру, о которой шептал весь Север — костяные кубики с черными точками. Нарды, кажется. Или кости. Суть одна: звенит стаканчик, вылетают деревяшки, чья-то судьба меняется навсегда.

Отец проиграл все. Сначала стадо овцебыков. Потом наш драккар, выдолбленный из цельного ствола тысячелетней лиственницы. Затем земли вокруг фьорда Туманной Челюсти. Когда он поставил на кон нашу родовую усадьбу, мама просто вышла из-за стола, молча взяла его любимый боевой рог и утопила его в выгребной яме. Это должно было отрезвить старика. Но азарт — самый темный из богов, ему плевать на бытовые проклятия жен.

И тогда отец достал Рунный Ключ.

Он висел на груди нашего рода со времен Исхода Богов. Длинная платиновая цепь, на которой покачивался кристалл чистейшего горного льда, внутри которого застыл пульсирующий золотой свет. Дар Хеймдаллира, стража радужного моста. Легенда гласила, что Ключ способен заморозить само время или вскипятить океан, если направить его гнев правильно. Отец использовал его, чтобы растапливать снег перед крыльцом зимой. Практичный был мужчина.

— Ставлю вот эту стекляшку, — пьяно икнул отец, бросая артефакт на стол между картами и объедками гуся.

Посол побледнел. Его охранники-легионеры положили руки на рукояти гладиусов. Даже трактирщик перестал протирать кружки.

— Ярл, эта вещь принадлежит пантеону Света, — пролепетал посол. — За ее кражу Империя выжжет ваши земли дотла вместе с вами.

— Никто ничего не крадет, мы играем, — обиделся отец. — Кидай давай, сухопутная крыса. У тебя выпало одиннадцать. Мой ход.

Кости стукнули трижды. На каждой грани черной смолой проступило двенадцать.

С тех пор прошло трое суток. Три дня бесконечных слез матери (которые она прятала, потому что плакать жене проигравшегося ярла — значит усомниться в мудрости мужа), трех бессонных ночей моих младших братьев, которые уже делили мои старые тренировочные мечи, и одной долгой аудиенции у Императорского Советника.

Советник оказался человеком неприятным. Сухим, желчным, пахнущим старыми пергаментами и формалином. Он выслушал мою сбивчивую речь о чести, долге и праве мести, почесал подбородок и вынес вердикт:

— Ваша семейная традиция размахивать заточенным железом вредит дипломатическим отношениям. Император милостиво согласен забыть о долге вашего отца в обмен на услугу. Ваш младший брат останется заложником в столице. А вы…

— Я вырву ему глотку голыми руками, — пообещала я, имея в виду советника. — Прямо здесь. Кровь забрызгает ваш замечательный гобелен с охотой на единорогов.

— Не сомневаюсь, — кивнул тот, даже не дрогнув. — Именно поэтому вы отправитесь ко двору. Фрейлиной Ее Величества. Будете шпионить. Нам нужно знать, кому императрица пишет письма своими новыми духами. Говорят, запах меняется в зависимости от содержания депеш.

Так карьера разрушительницы твердынь закончилась, толком не начавшись. Меня обрядили в платье весом с добрую кольчугу, выкрасили лицо белой пудрой, отчего я стала похожа на свежевыкопанный труп с лихорадочным румянцем, и отправили в Золотой Дворец.

И вот я стою, туго спеленатая, словно гусеница перед окукливанием, и пытаюсь научиться пользоваться веером.

Веер лежал на туалетном столике. Изящная вещица из слоновой кости и черного кружева. Инструмент пытки и тайной переписки.

— Два быстрых взмаха означают «Мне дурно, принесите воды», — учила Агата. — Один медленный — «Этот господин смотрит на меня слишком дерзко». Резкое складывание — «Уберите от меня этого посла, от него пахнет чесноком и государственной изменой».

— А если я хочу снести им голову? — уточнила я, взвешивая веер в руке. Баланс был отвратительным. Ни веса, ни инерции. Разве что глаза выколоть.

— Для этого существует специальный язык веера, принятый среди южных наемников, — невозмутимо ответила камеристка. — Три удара по носу открытым веером — вызов на дуэль. Но поскольку дуэли дамам запрещены указом тысяча двести пятого года, вместо вызова вам полагается упасть в обморок. Тренируйтесь падать изящно. Спина прямая, колени вместе, юбка прикрывает щиколотки. Нет, не так! Вы рухнули, как мешок с брюквой! Валькирия из вас паршивая, скажу я вам.

Я зарычала. Низко, горлом, так, что пламя свечей испуганно дернулось. Агата лишь неодобрительно поджала губы.

Первый выход в свет состоялся вечером. Малый прием в Зеркальной галерее. Императрица Изольда, женщина с лицом фарфоровой куклы и взглядом голодной гадюки, восседала на троне. Вокруг нее роились тени в шелках — другие фрейлины.

Меня представили.

— Баронесса Сигрид из Холодного Перешейка, — объявил герольд. — Новая звезда нашего двора.

Я сделала реверанс. То есть попыталась. Мое тело, привыкшее встречать врага стоя на широко расставленных ногах, слегка присело, завалилось набок, запуталось в юбке, и я чудом не пропахала носом наборный паркет. Спасло только то, что я успела сгруппироваться и приземлилась на одно колено, шумно выдохнув. Со стороны это выглядело, наверное, как приступ эпилепсии у лебедя.

По галерее прошел сдержанный смешок.

Императрица чуть заметно приподняла бровь.

Я поднялась, улыбнулась самой сладкой улыбкой, на которую была способна, и захлопала ресницами. Ресницы тоже оказались чужими — тяжелыми, приклеенными чем-то вроде древесной смолы. Левый глаз начало отчаянно щипать.

— Ва-а-аше Величество, — протянула я голосом, который сама себя считала ангельским, но окружающим он наверняка напомнил скрежет ножа по сковороде. — Какой чудесный… потолок. Очень высокий. Наверное, трудно мыть люстры?

Повисла тишина. Та самая, особая дворцовая тишина, которая обычно предшествует либо назначению новой фаворитки, либо тихому исчезновению старой в водах залива.

Первая фрейлина, графиня фон Штейн, худая как жердь дама лет пятидесяти, чей рот напоминал тонкую красную нитку, шагнула вперед. Она смотрела на меня так, как повар смотрит на таракана, обнаруженного в королевском суфле.

— Потолок расписывал маэстро Беллини, милая, — прошипела она. — Своими последними красками, прежде чем ослеп от усердия. А люстры моют маленькие слепые эльфы с серебряными лесенками. Вы разве не читали дворцовый устав?

— Я больше люблю саги, — ляпнула я. — Там много про кишки врагов на копьях. Очень познавательно насчет анатомии.

Графиня фон Штейн позеленела. Моя первая промашка оказалась размером с хороший валун.

Вторая случилась через десять минут, когда нам подали охлажденное вино в хрустальных бокалах. Жажда после дневной утяжки была невыносимой. Я схватила свой бокал двумя руками, откинула голову назад и осушила его тремя гулкими глотками, запрокинув так, что императорская тиара опасно накренилась.

Вино было кислым. И холодным. И в нем плавало что-то подозрительно похожее на золотую пыльцу.

Мое нутро, закаленное с детства смесью козьего молока, рыбьего жира и иногда — разбавленного спирта для храбрости, приняло удар стойко. А вот желудок, сдавленный новым корсетом, взбунтовался.

Я икнула. Тихонько. Почти прилично.

Но золотая пыльца явно обладала магическими свойствами. Потому что следом за икотой пришло тепло. Оно поднялось от живота к горлу, ударило в нос и… вышло наружу самым непотребным образом. Из моих ушей повалил густой, плотный, сизый дым. Тот самый дым, которым мой дед любил окуривать свои боевые сапоги, чтобы кожа не трескалась на морозе.

Дым имел легкий аромат жженых тряпок и болотного газа.

Галерея замерла вторично. Даже музыканты перестали пилить струны своих лютень.

Императрица медленно повернула голову. Ее идеальные фарфоровые скулы не дрогнули.

— Баронесса, — произнесла она своим мелодичным, ядовитым голосом. — Кажется, ваша родословная решила напомнить о себе весьма… атмосферным способом. Надеюсь, следующим вашим фокусом будет не призыв стаи полярных волков?

Я поняла, что если сейчас же не исправлю положение, меня закатают в этот самый паркет. Буквально. Вызовут придворного некроманта, и он превратит мои останки в элемент узора.

Нужно было играть роль. До конца. Жеманная дура. Кокетка. Пустышка.

Я прижала ладони к дымящимся ушам, округлила глаза и громко, совершенно не аристократично взвизгнула:

— Ах! Ваше Величество! Эти новые восточные благовония такие крепкие! У меня от них всегда случается меланхолия! Графиня, посмотрите, мои серьги… они же совсем потускнели от влажности! О боже, кажется, у меня лопнула талия!

Я картинно схватилась за бока, хотя талия держалась исключительно на честном слове мастера-корсетника и моей звериной ненависти к этому миру. Я начала оседать на пол, намеренно игнорируя все правила грациозного падения, которым учила меня Агата. Я упала тяжело, по-мужски, подмяв под себя край собственной юбки, и осталась лежать, блаженно распластавшись. Корсет наконец-то немного ослаб — видимо, пара косточек все-таки треснула от натуги.

Надо мной тут же склонились. Запах дорогих духов сменился запахом нюхательной соли. Кто-то истерично визжал. Фон Штейн шипела, что таких, как я, нельзя пускать дальше псарни.

А я сквозь полуопущенные веки смотрела на мраморные плиты пола. Они были прохладными. Идеальное место, чтобы переждать бурю.

Это была моя первая победа. Победа над собственным достоинством. Оказывается, притворяться клиническим идиотом гораздо сложнее, чем рубить головы. При глупости нет четких правил, кроме одного: никогда не показывай, что ты умнее, чем кажешься.

Когда меня привели в чувство и под сочувственные (насквозь фальшивые) вздохи увели из галереи, я впервые за день позволила себе нормально вдохнуть полной грудью. Боль в ребрах была восхитительной. Настоящей.

Шпионка из меня пока получалась никудышная. От меня пахло гарью, вином и унижением. Мое платье было помято, как поле битвы. Одна туфля с пряжкой в виде бабочки безнадежно потерялась где-то под банкетным столом.

Но зато никто не заметил татуировку ворона, бегущую по моему предплечью. Никто не обратил внимания на то, как идеально ровно лежит мой кинжал, спрятанный в складках турнюра. И главное — никто не понял, что дым из ушей был не следствием дешевого вина, а старым отцовским трюком. Маленькая бытовая иллюзия, привязанная к первому сильному спазму желудка. Дед научил меня ей, когда я случайно проглотила пчелу в возрасте пяти лет.

Я доковыляла до своих покоев, сбросила каменную статую камеристки Агаты со стула («Вы опять сидите как мужлан, госпожа!» — возмутилась она, перелетая через комнату) и рухлась на кровать прямо в грязном платье.

Завтра мне снова идти на прием. Учиться отличать менуэт от гавота. Обмахиваться веером так, чтобы не вызывать подозрений в подготовке убийства. Улыбаться мужчинам, чьи лица похожи на плохо выделанную кожу.

Где-то там, в холодной детской комнате Зимнего Замка, спит мой брат Свен, сжимая в кулаке деревянную игрушку. Он жив только потому, что я согласилась носить эти чертовы панталоны.

Рунный Ключ остался у имперского посла. Древний дар Хеймдаллира, скорее всего, пылится в сундуке рядом с запасными подтяжками.

Ничего. Ключи имеют свойство теряться. А те, кто их находит, часто режут пальцы о скрытые лезвия.

Я закрыла глаза. Завтра новый день. Нужно еще успеть незаметно подпилить каблуки графине фон Штейн. Пусть попробует пройтись в них по Зеркальной галерее. Посмотрим, насколько высоко ее происхождение поможет ей удержать равновесие, когда левая пятка решит жить своей жизнью.

Героическое фэнтези требует подвигов. Что ж, сегодня мой подвиг заключался в том, что я не убила никого из присутствующих. Учитывая обстоятельства — вполне достойное начало карьеры Темной Госпожи. Главное, чтобы завтра уши снова не задымили. Надо будет уточнить у Агаты состав придворных десертов. Пирожные с блошиной пыльцой определенно не подходят для юной леди.

Глава 2

Профессорская заноза

Если вы когда-нибудь захотите узнать, каково это — быть куском сырого мяса в лавке очень брезгливого мясника, рекомендую провести утро в библиотеке Императорского дворца.

Здесь пахло не книгами. Настоящие книги имеют запах — терпкий дух старой кожи, пыльного пергамента и чернил на сосновой смоле. Здесь же пахло исключительно профессором Элиасом Вейнбергом. Запах этот представлял собой сложную смесь жженой канифоли, застарелого пота, дешевого цветочного одеколона, которым он пытался скрыть первый компонент, и невыразимого интеллектуального снобизма. Снобизм имел легкий привкус плесени.

Я стояла посреди главного читального зала, стиснув зубы так, что заныли челюсти, и пыталась дышать через раз. Корсет после вчерашнего фиаска с дымом из ушей перешили заново, вставив внутрь дополнительные стальные пластины. Теперь мои внутренние органы были упакованы надежнее, чем государственные архивы. Каждый вдох отдавался тупой болью под левой лопаткой. Платье цвета увядшей сирени весило больше моей старой кольчуги из-за бесконечных нижних юбок, кринолина и бисерной вышивки.

— Вы капаете воском на инкунабулу пятнадцатого века, баронесса, — раздался голос, похожий на скрежет ржавого напильника по стеклу.

Я вздрогнула. Свеча в моем тяжелом серебряном подсвечнике действительно наклонилась, и горячая слезинка упала прямо на край фолианта. К счастью, воск угодил на массивную дубовую обложку, украшенную бронзовыми накладками. Древесина даже не задымилась. Зато вспыхнул мой правый глаз.

— Прошу прощения, господин профессор, — пропела я тем самым голосом фарфоровой пастушки, от которого у меня самой начинался зуд в коренных зубах. — Я просто… восхищаюсь гравюрой. Какая тонкая работа! Это ведь руническая вязь? Она кажется такой… выпуклой.

Элиас Вейнберг шагнул из полумрака стеллажей в круг света моей свечи. Он был высок, тощ и сутул, словно при рождении его повесили на гвоздь сушиться, да так и забыли снять. На его длинном породистом носу сидело пенсне на черной шелковой ленте. Стекла пенсне имели легкий желтоватый оттенок — говорят, они были зачарованы фильтровать ложь, но судя по тому, сколько лжи ежедневно лилось при дворе, чары давно выдохлись или работали наоборот.

Профессор смерил меня взглядом, каким энтомолог смотрит на редкую, но крайне неприятную разновидность древесного клопа, обнаруженную в своей утренней овсянке.

— Гравюра, — процедил он, снимая перчатку и брезгливо касаясь капли воска кончиком пальца. Палец был желтым от никотина и чернил. — Баронесса, если бы ваши глаза обладали способностью фокусироваться на объектах ближе трех ярдов, вы бы увидели, что это «Молотобоец, поражающий гидру», поздний имперский примитивизм. А выпуклость объясняется тем, что предыдущий читатель — герцог фон Моргенштерн — использовал эту книгу для тренировки удара двуручным молотом. Видите трещину? Она проходит ровно по позвоночнику гидры. Очень символично, учитывая анатомию автора.

Он говорил без умолку. Этот человек буквально исторгал слова, как больной лихорадкой исторгает жар. Казалось, тишина физически ранила его гортань.

— Ее Величество распорядилась, чтобы вы помогли мне систематизировать архив северного крыла, — продолжил Элиас, доставая из рукава огромный клетчатый платок и тщательно протирая место преступления. — Поскольку ваша предыдущая должность при дворе предполагала лишь украшение интерьера своим нелепым обмороком, полагаю, алфавит станет для вас достаточным интеллектуальным вызовом. Начнем с литеры «А». Это такая загогулина, напоминающая виселицу. Видите ее?

Он ткнул пальцем в раскрытую страницу. Там красовалась великолепная заставка: воин в рогатом шлеме попирал ногой поверженного змея. Буква «А» была вплетена в узор кольчуги воина.

— Вижу прекрасного мужчину с отличным разворотом плеч, — честно ответила я, наклоняясь ниже. Мой нос оказался в опасной близости от страницы. — И вижу кровь на лезвии его секиры. А еще вижу, что бумага здесь гораздо толще, чем на других страницах. Почти как прессованная кожа.

Уголок рта профессора дернулся. Впервые за наше знакомство в его глазах мелькнуло нечто отличное от вселенской скуки. Это было раздражение.

— Это велень, баронесса. Телячья кожа высшего сорта. То, что вы приняли за «разворот плеч», является типичным примером готического маньеризма школы Магдебурга. А утолщение бумаги вызвано тем, что между этими листами хранится оригинал Договора о Присоединении Северных Земель. Весьма скучный документ, сплошные цифры налоговых поборов. Если вы планируете спрятать там любовную записку от гвардейца, предупреждаю сразу: стража библиотеки реагирует на несанкционированное вскрытие печатей быстрее, чем вы успеете сказать «Ой».

Он забрал у меня свечу и поставил ее на свой стол. Мои пальцы, привыкшие к рукояти тяжелого боевого топора, непривычно легко сжимали тонкий ствол резного дерева. Я чувствовала себя медведем, которому дали держать хрустальный бокал.

— Итак, ваше первое задание, — Элиас извлек из стопки на столе пожелтевший свиток, перевязанный бечевкой с сургучной печатью. Печать выглядела древней, покрытой сетью мелких трещин. — Империя расширяется. Южные провинции бунтуют. Нам нужно знать, какие старые боги шепчут им на ухо. Ваша задача — перебрать эти свитки. Все, что написано на Старой Рунике, откладывать вправо. Все, что на современном имперском канцелярите — влево. Если найдете рисунки голых женщин — несите мне лично. Исключительно в целях лингвистического анализа пиктограмм плодородия, разумеется.

Он сунул мне в руки стопку высотой до подбородка. Я пошатнулась. Вес знаний оказался удручающим.

— Почему этим занимается главный эксперт по старо-языческой рунописи? — рискнула спросить я, перехватывая стопку поудобнее (то есть прижимая к груди, как младенца). — Разве нет писцов?

— Писцы умеют писать, — отрезал профессор. — Читать смыслы умеет только тот, кто понимает душу языка. А душа старого язычества, баронесса, кровожадна, хаотична и воняет мокрым мехом. Вам должно быть близко. Свободны. И постарайтесь не использовать древние манускрипты в качестве веера, вам все равно идет дурная слава.

Следующие четыре часа стали самыми унизительными в моей жизни, если не считать примерку тех самых кружевных панталон.

Я сидела за низким столом в дальнем углу зала. Спина ныла, ноги в атласных туфельках затекли, а мозг плавился. Старая Руника коварна. Она похожа на паутину, сплетенную пьяным пауком-шизофреником. Один и тот же завиток мог означать «честь», «плотский грех» или «рецепт маринованной селедки» в зависимости от наклона пера и фазы луны, в которую автор ел ужин.

Большинство свитков оказались именно рецептами. Или счетами за дрова. Я методично перекладывала их в левую стопку.

В правую, «опасную», пока попал всего один текст. На нем была багровая печать Дома Воителей Льда. Моя семья. Языческий диалект Северного Кряжа. Сердце пропустило удар. Я осторожно развернула плотный пергамент.

«Счет за поставку моржового жира для смазки ворот Зимнего Замка. Сумма: пять мер серебра. Задолженность: два года. Оплатить до зимнего солнцестояния, иначе ворота промерзнут и мы не сможем выпустить скот».

Я со вздохом бросила его влево. Семейные тайны таяли на глазах. Похоже, единственное, чем наши предки могли угрожать Империи — это неоплаченными долгами перед поставщиками морепродуктов.

К вечеру гора свитков почти не уменьшилась. Пыль въелась в мою пудру, превратив лицо в маску серого цвета. Язык распух от жажды. Где-то над головой Элиас раздраженно хлопал ящиками своего стола, периодически издавая звуки, похожие на кашель умирающего филина. Видимо, южные провинции тоже писали в основном про долги и погоду.

И тут я нашла Его.

Свиток лежал на самом дне последней коробки. Он был тяжелым, обернутым в черный шелк, который холодил пальцы даже сквозь ткань моих перчаток. Шелк был прошит тонкой серебряной нитью, складывающейся в охранный контур. Такие контуры ставят либо на хранилища королевских регалий, либо на гробы особо беспокойных личностей.

Я оглянулась на профессора. Он сидел спиной ко мне, сгорбившись над какой-то диаграммой, и тихо ругался на мертвом языке демонов Бездны. Судя по всему, диаграмма сопротивлялась.

Руки действовали сами. Опыт пальцев, годами натягивающих тетиву лука и чистивших зазубрины на клинке, сработал лучше головы. Одно движение — и бечевка соскользнула, не повредив узел. Второе — и сургучная печать оказалась у меня на ладони. Обычный пчелиный воск, никакой магии. Только внутри воска, в самой сердцевине, застыл крошечный черный кристалл. Глаз ворона. Подслушивающая бусина. Кто-то очень хотел знать, прочтет ли адресат этот свиток.

Я незаметно раздавила кристалл ногтем. Тот рассыпался в черную пыль.

Развернула шелк. Пергамент внутри был гладким, как стекло, и холодным, как январский лед. Чернила светились едва заметным фиолетовым светом. Текст был коротким. Всего три строчки. Но написаны они были безупречной Старой Руникой высокого стиля. Таким стилем пользовались только верховные шаманы перед тем, как призвать землетрясение.

Я знала этот язык. Любой Воитель Льда впитывает его с молоком матери. Это был язык силы. Язык крови.

«Тому, чьи кости помнят мороз Первотворения.

Шепот Хеймдаллира спит в металле ключа.

Но чесотка сомнений выгрызет твою волю изнутри прежде, чем ты сделаешь первый шаг. Каждую полночь твои лопатки будут гореть огнем стыда, а кожа покроется гнойниками трусости, пока ты не вернешь Рунный Ключ законному владельцу».

Проклятие. Личное. Адресованное мне. И составленное мастером.

Первая реакция валькирии — гнев. Чистая, красная пелена перед глазами. Кто-то посмел рыться в вещах императорской библиотеки, узнал мое прошлое и решил ударить в самое больное место. Потеря Ключа — наш позор.

Вторая реакция — анализ.

Зачем проклинать того, кто уже проиграл? Отцу плевать на чесотку, он найдет ее в любой придорожной таверне вместе с компанией собутыльников. Зачем тратить дорогущие светящиеся чернила и ставить охранный шелк на обычную насмешку? Двор кишит шутниками, но ни один из них не знает Старой Руники настолько хорошо, чтобы соблюсти стихотворный размер гальхёп.

Я снова посмотрела на спину профессора. Он тяжело вздохнул, снял пенсне и начал массировать переносицу большим и указательным пальцами. Движение было быстрым, нервным и совершенно не соответствующим образу ленивого кабинетного червя. Когда он думал, что его никто не видит, вся его фигура менялась. Сутулость становилась жестче, осанка — прямее. Желтоватое лицо в тени стеллажей казалось высеченным из камня.

И тут меня осенило. Холодно, четко, как удар секирой по льду.

Никто не знал Старую Рунику высокого стиля при дворе. Кроме одного человека. Главного эксперта по старо-языческой рунописи.

Это была ловушка. Но не та, о которой подумал Элиас.

Он хотел посмотреть, как жеманная дура-баронесса прочитает текст, схватится за голову, начнет визжать и чесаться, размазывая пудру и позоря свое имя окончательно. Классическая проверка на интеллект. Высокомерие всегда ищет подтверждения собственного превосходства.

Я аккуратно свернула свиток обратно в черный шелк. Связала бечевкой точно такими же узлами. Положила сверху раздавленный воск с пылью черного кристалла. И придавила всю конструкцию тяжелой мраморной чернильницей в форме жабы, стоявшей на столе.

Затем я взяла первый попавшийся свиток из правой стопки. Это оказался трактат о разведении мохноногих козлов в условиях повышенной влажности. Буквы прыгали перед глазами. Голова гудела. Тупая боль под лопаткой сменилась острым спазмом — корсет явно сдвинул печень куда-то в район колена.

Я встала. Ноги отозвались тысячей иголок.

Подошла к столу профессора.

Элиас поднял голову. Увидел меня, мнущуюся с несчастным видом, и его лицо исказилось мученической гримасой.

— Что еще, баронесса? Вы нашли букву «Б»? Поздравляю. Не стойте над душой, у вас слишком громко скрипят суставы, это нарушает вибрацию астрального поля моего кабинета.

— Господин профессор, — пролепетала я, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми, испуганными глазами. Ресницы-колодки отчаянно щипало, поэтому слезы выступили сами собой — две крупные, идеально круглые капли, скатившиеся по толстому слою белил. — Я… я старалась. Правда. Но буквы… они такие маленькие. И черные. Они сливаются. У меня начинает болеть вот здесь…

Я картинно прижала руку к виску, чуть не сбив локтем свою свечу.

— Мигрень? — брезгливо уточнил он.

— Проклятие рода, — жалобно выдавила я. — Матушка говорила, от чтения древних текстов у меня всегда начинается истерика и желание грызть мебель. Можно… можно я отнесу эту страшную стопку назад в коробку? Мне дурно от одного вида этого… э-э-э… веленя.

Я сделала вид, что сейчас упаду. Колени подогнулись. Элиас страдальчески закатил глаза к потолку.

— Великий Хеймдаллир, дай мне терпения, — пробормотал он себе под нос. Затем встал, обошел стол и навис надо мной. Даже в тусклом свете свечей было видно, какая у него нездоровая, землистая кожа. — Вы абсолютно безнадежны. Вы — пустоцвет, Сигрид. Дорогая, красивая, аристократичная оболочка, внутри которой гуляет ветер и поскрипывают заржавевшие шестеренки. Оставьте свои труды. Просто сложите все в сундук. Мы закроем его на замок, ключ выбросим в ров, а завтра я найду двух слепых послушников из храма Тихих Знаний. По крайней мере, от них не пахнет жженым сахаром и глупостью.

Он взял у меня из рук свиток с проклятием. Провел над ним ладонью, сканируя остаточный магический фон. Его губы тронула легкая, удовлетворенная усмешка. Эксперимент удался. Объект показал полную клиническую картину идиотизма.

— Идите спать, баронесса, — бросил он, возвращаясь к своему столу. — И выпейте настойку пустырника. Хотя сомневаюсь, что она поможет против отсутствия мозгов. Спокойной ночи.

Я присела в глубоком реверансе, пряча улыбку.

Спокойной ночи, профессор. Приятных снов о мертвых языках.

Выходила из библиотеки я на ватных ногах, цепляясь за стену. Но слабость была фальшивой. Внутри меня разгорался холодный огонь Севера.

Элиас Вейнберг не просто высокомерный книжный червь. Человек, написавший такое изящное, психологически точное проклятие, знает цену силе. Люди власти пишут коротко и грязно. Ученые пишут витиевато и сухо. Так пишет тот, кто сам стоял на грани призыва первобытного ужаса.

Монокль, согнутая спина, жалобы на мигрень и запах дешевого одеколона. Идеальная маска. Слишком идеальная для обычного профессора. Чтобы поддерживать такую иллюзию годами, нужна дисциплина похлеще, чем у легионера первой штурмовой центурии.

Кто ты, Элиас Вейнберг? Почему лучший знаток языческих проклятий служит нянькой при вздорной императрице? И зачем тебе понадобилось проверять меня на прочность? Ты боишься, что я пришла за Ключом? Или ты хочешь, чтобы я думала, что ты меня проверяешь, скрывая истинную цель?

Моя спальня встретила меня темнотой и храпом Агаты. Камеристка спала в соседней комнате, вооруженная сонным порошком и колокольчиком.

Я бесшумно закрыла дверь на засов. Подошла к окну. Луна висела над дворцом — огромная, белая, похожая на выбитый глаз великана.

Я достала из складок платья свиток. Развернула его на туалетном столике. Свет луны упал на фиолетовые строки.

«Чесотка сомнений выгрызет твою волю изнутри…»

Я хмыкела. Сомнения — это роскошь, которую могут позволить себе живые. А я сегодня умерла дважды: сначала надев корсет, потом разыграв сцену с мигренью.

Завтра профессор ждет, что я буду прятать глаза и избегать библиотеки. Возможно, стоит его удивить. Например, явиться туда с утра пораньше. Спросить что-нибудь невероятно сложное. Например, почему в диалекте Южного Побережья глагол «убивать» пишется теми же рунами, что и глагол «любить», и отличается только наклоном средней черты?

Пусть почешет свой ученый затылок. Пусть подумает, откуда дочь проигравшегося в кости ярла, которая вчера дышала огнем и падала лицом в паркет, знает нюансы южной грамматики.

Война изменилась. Поле битвы теперь — не заледенелый фьорд, а полированный паркет Зеркальной галереи. Оружие — не сталь, а знание.

И моим первым трофеем будет монокль профессора Вейнберга. Желательно — снятый с его остывающего трупа, но для начала сойдет и просто разбитый в порыве праведного академического спора.

Я убрала свиток за корсаж. Холод древнего пергамента приятно студил кожу.

Спи сладко, профессор. Завтра твой учебный план пополнится новой дисциплиной: выживание среди северных варваров, притворяющихся ветошью. Готовься к пересдаче.

Глава 3

Отповедь у камина

Проклятия — вещь крайне субъективная, почти как вкус в музыке или выбор любовников при дворе. То, что для одного является мучительной агонией с гнойниками и зудом до кости, для другого оборачивается самым приятным вечером за последние полгода.

Чесотка сомнений действительно пришла к нам ночью. Но постучалась она не в мою дверь.

Я проснулась от звука, который ни с чем не перепутаешь: влажного, тяжелого скрежета ногтей по шелку. Агата спала на кушетке в моей гардеробной, выводя носом рулады такой мощи, что пламя свечей в канделябрах испуганно вздрагивало. Звук доносился из-за соседней стены — из покоев профессора Вейнберга.

Сначала я подумала, что это крысы. Во дворце их было много, откормленных, наглых, размером с небольшую собаку. Затем раздался стон. Низкий, вибрирующий звук, полный такого концентрированного страдания, что моя собственная левая лопатка сочувственно заныла.

Любопытство валькирии страшнее ее гнева. Я накинула тяжелый бархатный халат прямо поверх ночной рубашки (благо, корсетов во сне никто не требует), сунула ноги в домашние туфли без каблуков и выскользнула в коридор. Стража дремала, прислонив алебарды к стенам. Золотой Дворец жил своей ленивой, маслянистой ночной жизнью.

Дверь в апартаменты Элиаса была приоткрыта. Из щели тянуло холодом зимнего ветра и запахом озона, какой бывает перед грозой. А еще пахло аптекой.

Я заглянула внутрь.

Профессор стоял посреди гостиной на коленях. Его безупречный парик съехал набок, обнажив обширную лысину, покрытую бисеринками пота. Халат из дорогого китайского шелка был распахнут. И то, что находилось под ним, заставило меня забыть о дипломатии.

Кожа Элиаса Вейнберга, обычно бледная и нездорово-желтая, сейчас напоминала карту военных действий. Она пошла багровыми пятнами, которые сливались в единый воспаленный панцирь. Профессор извивался, пытаясь дотянуться обеими руками до собственной спины, но суставы его пальцев были узловатыми и короткими — достать до середины хребта он никак не мог. Он царапал себя длинными обломанными ногтями, оставляя на плоти глубокие борозды, из которых сочилась сукровица, светящаяся в темноте тусклым фиолетовым светом — тем самым цветом чернил со свитка.

— Демоны Бездны! — хрипел он сквозь стиснутые зубы. — Да чтоб тебя Хеймдаллир взял… Гнойники трусости? Серьезно?! Какая пошлость! Это же метафора экзистенциального страха!

Он ударил кулаком по персидскому ковру. Кольцо-печатка с гербом Академии Наук жалобно звякнуло о паркет.

Магия проклятий работает буквально. Если ты пишешь «гнойники», они появятся. Если пишешь «чешется так, будто муравьи выгрызают позвоночник» — готовься чесаться до мяса. Высокомерие автора сыграло с ним злую шутку: он вложил в текст слишком много поэтической образности, забыв, что древняя магия лишена чувства юмора.

Мне следовало уйти. Насладиться триумфом врага издалека, выпить горячего вина с медом и лечь спать. Месть свершилась сама собой. Ключ искать стало проще — теперь хранитель архива будет занят мазями, а не расшифровкой моих взглядов.

Но тут профессор сделал нечто неожиданное. Вместо того чтобы позвать личного лекаря или попытаться снять чары контрзаклятием (которое явно вертелось у него на языке вместе с ругательствами), он пополз к секретеру. Движения его были дергаными, ломаными, как у марионетки с порванными нитями. Добравшись до стола, он выхватил чистый лист пергамента, окунул самописку в чернильницу и принялся писать левой рукой, продолжая правой скрести поясницу.

Он переводил. Прямо сейчас, стоя на четвереньках посреди разоренной гостиной, этот высокомерный индюк пытался доказать бумаге, что автор свитка ошибся в склонениях.

«Руна "Ит" в контексте северного диалекта означает не "позор", а "глубинную трансмутацию духа"», — скрипело перо. — "Гнойники" следует читать как "очищение кожных покровов через выход негативной кармы"…

Моя рука сама легла на дверной косяк. Этот человек был болен не только физически. У него была лихорадка чистого знания. Ему было плевать на боль, на стыд, на разодранную кожу — лишь бы спасти свою научную репутацию даже перед самим собой.

И тогда я решила нанести визит вежливости завтра днем. При полном параде.

Малый Зал Советов Магов Империи подавлял своим величием. Купол потолка изображал битву Света и Тьмы, причем Свет выглядел гораздо более упитанным и довольным жизнью. В центре зала, вокруг круглого стола из цельного куска обсидиана, сидели двенадцать фигур в плащах цвета полуночи. Совет Старших Магов. Те самые люди, которые решают, кому жить, а кому стать пепельницей для высших демонов.

Сегодня слушали доклад профессора Вейнберга. Тема: «Семантический сдвиг рунических основ после Войны Расколотого Неба». Звучит скучно? Так оно и задумывалось. Доклады профессора всегда служили отличным снотворным для тех, кто уже пережил свой век.

Элиас вышел к кафедре. Выглядел он ужасно. Под левым глазом налился роскошный фингал темно-лилового оттенка, который он тщетно пытался замазать толстым слоем пудры. Пудра лежала маской, собираясь в складках сведенных от боли бровей. Рукава его сюртука висели мешковиной — видимо, утренний пиджак тоже пострадал от ночного приступа расчесывания. Монокль держался на честном слове и пластыре.

Он откашлялся. Голос звучал надтреснуто.

— Господа магистры. Древние тексты часто неверно истолковываются нашими современниками ввиду отсутствия эмпатии к эпохе…

Я сидела в первом ряду гостевых кресел. Сегодня я играла роль восторженной дурочки-меценатки. На мне было платье цвета молодой травы, расшитое золотыми пчелами, и шляпка с искусственным гнездом, из которого торчал механический соловей. Я громко вздохнула и прижала ладони к щекам, демонстрируя крайнюю степень восхищения интеллектом оратора.

— …Руна «Каэль», которую профаны ошибочно трактуют как символ разрушения костного мозга, на самом деле является детерминативом высшей когнитивной функции, — вещал Элиас, водя длинной указкой по висящей в воздухе иллюзии светящегося знака. — В сочетании с модификатором «Тур» она образует устойчивый конструкт, означающий «Вечную Мудрость, дарованную свыше»…

Он ткнул указкой в центр руны. Указка прошла сквозь иллюзию, сбив фокус. Свечение мигнуло.

В ту же секунду воздух в зале загустел. Запахло паленой шерстью и дешевым вином. Лицо профессора внезапно побелело так, что стала видна голубая сетка вен на висках.

Его правая рука метнулась к воротнику. Он попытался сохранить лицо, продолжить фразу, но вместо этого издал странный квакающий звук. Ноги его подкосились. Чтобы не рухнуть лицом в кафедру, он вынужден был схватиться за нее обеими руками.

По залу прошел шорох. Маги любили эпилептические припадки коллег ровно настолько, насколько любят внезапные налоговые проверки.

— Простите… атмосферное давление… — прохрипел Элиас, не отрывая взгляда от руны. Его глаза остекленели. — Просто… невыносимый зуд… семантический диссонанс…

Он начал остервенело чесать шею. Затем плечо. Затем, потеряв всякий контроль, он задрал полу своего академического сюртука и впился ногтями в бок, издав протяжный, сладострастный стон облегчения.

Это было отвратительно. И абсолютно великолепно.

Совет зашевелился. Старый магистр слева от меня достал платочек и прикрыл им нижнюю часть лица, но плечи его тряслись. Молодой чародей справа откровенно заржал.

— Вечная Мудрость, говорите? — громко спросила я, вставая со своего места. Мой механический соловей в шляпке встрепенулся и исполнил первые два такта государственного гимна. — Прошу прощения, господа магистры, что прерываю столь глубокий научный диспут, но господин профессор допустил грубую ошибку в базовой лексике. Возможно, сказывается усталость.

Элиас замер. Одной рукой он все еще придерживал задранный сюртук, второй сжимал указку, как утопающий — соломинку. В его глазах плескалось чистое, незамутненное желание убить меня медленно, используя исключительно синтаксис.

— Что вы можете понимать в старо-языческой морфологии, баронесса? — выдавил он. — Сядьте. Ваша птичка действует мне на нервы.

— О, напротив, — улыбнулась я самой лучезарной из своих придворных улыбок. Той самой, от которой у моего отца в свое время начиналась изжога. — Руна «Каэль» в связке с «Тур» никогда не обозначала мудрость. В любом приличном учебнике этимологии, изданном лет сто назад, указано иное. «Каэль-Тур» — это идиома. Буквально: «Бревно, которое считает себя мачтой». Или, если адаптировать для столичного уха… «Напыщенная глупость».

Я подошла к кафедре. Иллюзия руны мерцала прямо перед моим лицом. Я протянула руку и небрежно щелкнула по ней пальцем. Магия рассыпалась искрами.

— Видите вот эту засечку сверху? — продолжала я, обращаясь теперь к Совету, игнорируя дымившегося от ярости профессора. — Она перечеркивает основной ствол. В северной традиции охоты это называется «метка слепого стрелка». Охотник промахнулся, но делает вид, что попал именно туда, куда целился. Вся эта конструкция читается как одно слово. И слово это — «Остолоп».

Зал взорвался. Нет, сначала была тишина. Та самая тяжелая, свинцовая тишина, которая наступает перед сходом лавины. А затем грянул смех. Не сдержанный смешок аристократов, а настоящий, громовой хохот тринадцати самых могущественных людей Империи. Они смеялись над главным экспертом по рунописи. Они показывали на него пальцами. Кто-то уронил посох.

Элиас отпустил сюртук. Он выпрямился во весь рост. Пудра посыпалась с его лица серыми хлопьями, обнажая красную, воспаленную кожу и вчерашний фонарь под глазом. Он смотрел на меня взглядом человека, подписывающего мой смертный приговор ржавым гвоздем.

— Вы… — прошипел он. — Вы заплатите за это. За публичное унижение. За вмешательство в научный процесс. Я сгною вас в казематах Тайной Канцелярии!

— Сначала переведите правильно хотя бы меню в столовой, интеллектуал, — нежно пропела я и сделала реверанс, адресованный смеющемуся Совету. — Благодарю за внимание, господа магистры. Позвольте откланяться, у меня назначена примерка новых перчаток. Кажется, кожа там недостаточно тонкая, хочу проверить чувствительность.

Я развернулась и пошла к выходу под аккомпанемент возобновившихся смешков и гневного сопения за спиной.

Это была чистая победа. Я выставила главного стража императорского интеллекта полным дураком перед лицом его начальства. Теперь путь к архивам открыт. Обезьяна, лишившаяся уважения стаи, становится уязвимой. Завтра он сам принесет мне ключи от сундуков, лишь бы я ушла.

Библиотека встретила меня привычным запахом пыли и разочарования. Я знала, что он придет сюда. Люди типа Вейнберга не едят горе, запивая слезами. Они систематизируют его. Раскладывают по полочкам. Пытаются найти логическую причину собственного провала, отличную от той, где главная героиня просто оказалась умнее.

Я сидела за нашим общим столом в дальнем углу, методично сортируя счета за свечи. Когда двери в зал с грохотом распахнулись, я даже не подняла головы. Лишь переложила счет номер четыреста двенадцать из стопки «А» в стопку «Б».

Тяжелые шаги прогремели по мрамору. Элиас остановился рядом. От него пахло фиалковой водой, бессильной злобой и жженым волосом — видимо, пытался наложить на себя обезболивающее заклинание, но от стресса переборщил с мощностью потока.

— Встать, — сказал он тихо. Очень тихо. Тихий голос всегда опаснее крика.

Я неторопливо сняла правую перчатку. Положила ее рядом с чернильницей. Затем левую.

— Знаете, профессор, — начала я, поднимая на него взгляд. — Самое забавное в вашей профессии то, что вы верите в силу написанного слова больше, чем в силу удара. Вы думаете, если написать на стене «Огонь», стена согреется.

— Я думаю, что тебе самое место в каменоломнях, Сигрид, — процедил он. — Где-нибудь глубоко под землей, где твои ледяные мозги наконец-то приобретут комнатную температуру. Ты хоть понимаешь, что натворила? Я десять лет выстраивал систему допусков к этому архиву. Десять лет притворялся безвредным книжным червем, чтобы эти напыщенные индюки из Совета оставили меня в покое!

Вот оно. Маска трещала по швам. Передо мной больше не было жеманного профессора. Спина его больше не сутулилась. Он стоял ровно, расправив плечи, заполняя собой пространство между стеллажами. Взгляд желтых глаз за стеклами пенсне стал острым, как осколки обсидиана.

— Притворялись? — переспросила я, удобнее упираясь ногами в пол. — А мне показалось, вам понравилось быть центром внимания. Особенно когда чешетесь.

Это сработало лучше пощечины. Лицо Элиаса исказилось. Он выбросил руку вперед быстрым, смазанным движением. Тонкие пальцы сомкнулись на моем горле.

Сдавили.

Воздух кончился мгновенно. Боль в перетянутых ребрах вспыхнула белым пламенем. Инстинкт кричал: «Убей». Переломить шейные позвонки. Размозжить кадык.

Но убивать профессора Императорской библиотеки нельзя. Пока нельзя. Моя голова слегка кружилась от нехватки кислорода, но разум работал четко.

Я не стала хватать его за руки. Не стала бить ногами. Я просто позволила своему телу сделать то, для чего оно было создано.

Я расслабилась. Полностью. Весь вес моего тела, утяжеленного ненавистью и сталью костей, ушел вниз. Центр тяжести валькирии находится там, где у обычных людей заканчивается грудная клетка. Элиас, привыкший иметь дело со студиозусами и хрупкими дамами, не ожидал, что его жертва превратится в монолит весом в полтора центнера.

Он потерял равновесие. Мы повалились на стол. Посыпались свитки, чернила залили счета за свечи, латунная лампа упала на пол с оглушительным звоном.

Мы прокатились по дубовой столешнице, сметая письменные приборы. Оказавшись сверху, я перехватила его запястье. Одно движение большого пальца — и сустав профессора хрустнул, выворачиваясь из суставной сумки. Он вскрикнул, ослабляя хватку.

Я втянула воздух. Вкус победы всегда немного отдаст книжной пылью.

— Давайте проясним ситуацию, ученый муж, — сказала я, прижимая его к столу коленом. Платье затрещало по шву на спине, но выдержало. — Вы — хранитель тайн. Я — варвар с Севера. Вы считаете, что ваша наука дает вам власть надо мной. Заблуждение. Наука дает вам право описывать мир. Практика дает мне право менять его геометрию. Например, вашу лицевую.

Я размахнулась.

Удар латной рукавицей — это особый вид искусства. Железная пластина, усиленная зачарованной кожей горного тролля, не оставляет синяков. Синяки — это для утонченных салонных дуэлей. Латная рукавица дробит кости, превращает хрящи в кашу и навсегда меняет рельеф человеческого черепа.

Мой кулак пошел снизу вверх, по идеальной дуге. Целил я аккуратно — в скулу, чуть ниже глаза. Достаточно сильно, чтобы лопнули капилляры, но достаточно слабо, чтобы не выбить ему зубы раньше времени. Зубы могут пригодиться для допроса.

Хрясь.

Звук был мокрым, сочным и очень удовлетворительным. Голова профессора мотнулась в сторону. Из разбитой губы на подбородок плеснула кровь — густая, почти черная в свете луны, пробивающемся сквозь высокое окно библиотеки.

Элиас обмяк. Не от потери сознания — от осознания абсолютного поражения. Физическая боль отрезвляет таких людей быстрее нашатыря. Она возвращает их из мира формул в реальность, где есть мясо, кости и те, кто умеет их ломать.

— Вы будете делать то, что я скажу, — продолжила я, наклоняясь к самому его лицу. Кровь капнула мне на грудь, расплываясь темным пятном на сиреневом шелке. — Будете приносить мне свитки. Будете молчать о моем происхождении. А если ваш язык снова решит блеснуть остроумием в Совете, я покажу вам разницу между метафорическим гниением души и буквальным сепсисом. Ясно?

Он кивнул. Медленно, осторожно, стараясь лишний раз не двигать челюстью. В глазах за разбитым пенсне стояли слезы ярости.

— Прекрасно, — я встала, одергивая помятое платье. Попыталась поправить прическу, но шпильки давно вылетели, и волосы тяжелой льняной волной упали на плечи. Чистая валькирья грива. Приятно иногда сбросить овечью шкуру.

Я подобрала с пола одну из его книг. Протерла обложку краем рукава.

— Кстати, насчет перевода. Слово «Ит» в том контексте действительно могло читаться как «мудрость». Но только если читать его задом наперед и вверх ногами. Хорошего вечера, профессор. Закройте за собой дверь, сквозит.

Я вышла из библиотеки, оставив его сидеть на полу среди разбросанных бумаг, зажимающего разбитую скулу окровавленным платком.

Утром новость разнеслась по дворцу быстрее пожара. Главный интеллектуал Империи, надежда Академии, оплот Логики и Рацио вошел в малую трапезную с таким украшением на лице, что дамы за столом дружно попадали в обморок. Левый глаз профессора полностью заплыл, превратившись в узкую щелочку. Скула представляла собой один сплошной фиолетово-багровый отек. Губы напоминали переваренные сосиски.

Императрица Изольда посмотрела на своего приемного сына, потом перевела взгляд на меня. Я стояла у колонны, скромно сложив руки под грудью, и с самым невинным видом обмахивалась веером.

Наши взгляды встретились. В ее змеиных глазах мелькнуло узнавание. Она поняла. Поняла, что тихая северная девочка с приклеенными ресницами сегодня ночью спустила с цепи зверя. И зверю понравилось гулять.

Императрица едва заметно приподняла уголки губ в одобрительной усмешке и вернулась к салфетке.

Профессор сел на свое место за столом, стараясь держать голову прямо. Есть он не мог — челюсти наверняка плохо смыкались. Он сидел, прямой как жердь, источая волны холодной ненависти, и методично крошил серебряной ложечкой круассан.

Рядом со мной Агата нервно теребила кружевной манжет.

— Госпожа, ваш левый глаз… он блестит как-то… кровожадно. И почему от вашего платья пахнет железом и мужской кровью? Надеюсь, вы не резали курицу прямо на юбке?

— Успокойся, Агата, — ответила я, делая глоток чая. — Это всего лишь побочные эффекты просвещения. Иногда, чтобы научить профессора грамматике, приходится исправлять ошибки красной ручкой. Желательно — железной.

Я смотрела на несчастного Элиаса. Пусть теперь вся столица шепчется, что он упал с лестницы или неудачно чихнул на статую. Мне плевать. Главное — печать на свитке с проклятием принадлежала ему. Значит, он знает, где Ключ. И теперь, благодаря моему педагогическому таланту и одной латной рукавице, мы начнем работать гораздо продуктивнее.

Глава 4

. Тайные знаки

Империя — это огромный, сытый зверь. Днем он греется на солнце в Зеркальной галерее, лениво переваривая интриги и паштеты, а по ночам его нутро скрежещет шестеренками тайной стражи. Я же была блохой на шкуре этого зверя. Блохой с отличным зрением и скверным характером.

Первые два знака я заметила случайно.

Первый прятался за тяжелой портьерой в Малом танцевальном зале. Бархат там меняли раз в пять лет, поэтому пыль под ним лежала слоями, как геологические эпохи. Если бы не моя привычка проверять углы перед тем, как прислониться к стене (от старых боевых ран поясница реагирует на сквозняки ревматизмом), я бы никогда не обратила внимания на едва заметную царапину на дубовых панелях. Она выглядела как случайный след от ножен какого-то пьяного гвардейца. Но угол наклона был слишком выверенным. Слишком… руническим.

Я провела пальцем по бороздке. Дерево было холодным, но подушечки пальцев закололо слабым электрическим разрядом. Старая магия. Почти выдохшаяся, похожая на запах давно потухшего костра. Руна «Феху». В классическом имперском алфавите она означает богатство или золото. На Старой Рунике северных наемников — «Кровь за плату». А если перевернуть ее вверх ногами, что часто делали диверсанты Пустоши…

Я оглянулась. Зал был пуст. Только статуя обнаженной нимфы стыдливо прикрывалась мраморной рукой. Я достала из рукава крошечный кусочек воска, прижала его к панели и сняла слепок. Затем аккуратно затерла царапину ногтем, возвращая дереву вид небрежности.

Второй знак ждал меня в дамской комнате для переодевания. Он был выведен сажей на внутренней стороне медного зеркала, прямо над полочкой для пудры. Тонкая, почти паутинная линия. Руна «Райдо». Дорога. Или Путешествие. Или Бегство. Когда я попыталась стереть ее шелковым платком, сажа размазалась, оставив на стекле радужную пленку, какую дает только вытяжка из слюны василиска. Отличный закрепитель для магии: пока зеркало цело, знак работает.

— Вы трете стекло так, словно оно вам задолжало денег, — раздался сзади голос Агаты. Камеристка протирала флакончики с духами. Ее движения были резкими, раздраженными. После того случая с дымом из ушей она относилась ко мне как к неисправному механизму, который вот-вот снова начнет искрить.

— Изучаю несовершенства дворцового литья, — отозвалась я, поворачиваясь к свету. — Говорят, если долго смотреть в грязное зеркало, можно увидеть свое будущее. Мое выглядит… припудренным.

Агата фыркнула и вернулась к флаконам. Я смотрела на свое отражение. На меня глядела кукла. Идеальная кожа, нарисованные губы, глаза олененка. Под этой маской скрывались мозоли от рукояти топора и холодный расчет убийцы. И этот идеальный фасад сейчас отчаянно пытался сложить мозаику из двух букв.

«Феху» и «Райдо». Богатая дорога? Кровавый путь? Нет. Вместе они складывались в старую воровскую лигатуру. «Тихий выход с добычей».

Третий знак нашелся сам. Вернее, я нашла человека, который на него смотрел.

Это случилось на рассвете третьего дня. Я страдала бессонницей — проклятый корсет пережал диафрагму, и теперь мой желудок требовал еды каждые два часа, игнорируя придворный этикет. Спускаться в кухню было ниже моего достоинства, да и опасно — повара народ болтливый. Поэтому я совершала ночной моцион по галерее второго этажа, надеясь найти забытый кем-то графин с лимонадом.

В конце коридора, освещенного лишь тусклым дежурным огоньком ночника, стоял силуэт. Мужской. Узкие плечи, сутулая спина, знакомый парик съехал набекрень. Элиас Вейнберг.

Он стоял перед огромным гобеленом, изображающим победу Императора Севера над морскими демонами. Стоял уже очень долго, судя по тому, как затекла его поза. Профессор водил пальцем по воздуху, повторяя линии вышивки золотой нити, но смотрел он не на полотно. Он смотрел на каменный плинтус под гобеленом.

Я неслышно подошла ближе, ступая по мягкому ковру мягкими домашними туфлями.

На сером граните плинтуса кто-то процарапал свежий символ. Глубоко, до белого камня. Руна «Хагалаз». Град. Разрушение. Неизбежность.

Элиас вздрогнул, когда я остановилась рядом. Он резко обернулся, прижимая палец к губам. В лунном свете, падающем из высокого стрельчатого окна, его лицо казалось черепом, обтянутым пергаментом. Фонарь под глазом, полученный от моей рукавицы, переливался всеми оттенками индиго и зелени.

— Тише, дражайшая баронесса, — прошипел он одними губами. — Если Совет Магов узнает, что Главный Эксперт бродит по коридорам в нижнем белье и тапочках, моя репутация погибнет окончательно. Хотя куда уж дальше после вашего педагогического вмешательства.

— Ваша репутация выживет, профессор, — ответила я так же беззвучно. — У нее кости крепче, чем у вас. Что вы здесь делаете? Ждете, пока гобелен признается в государственной измене?

Он проигнорировал шпильку. Его взгляд метался между моим лицом и знаком на стене. Желтые глаза за стеклами пенсне лихорадочно блестели. Научный азарт оказался сильнее разбитой челюсти.

— Вы их видите? — спросил он наконец. Голос звучал хрипло. — Все три?

— Четыре, — поправила я. — Один в Танцевальном зале, один в уборной, один на вашем столе в библиотеке. Вы нацарапали его на бюваре серебряным ножом для писем вчера ночью, когда думали, что я ушла спать. У вас дрожали руки.

Профессор сглотнул. Маска высокомерного сноба дала очередную трещину. Передо мной стоял просто напуганный, гениальный старик, загнанный в угол собственным интеллектом.

— Значит, северная кровь, — констатировал он. — Ваши предки грабили монастыри не только ради серебра, но и ради библиотек. Вы читаете Граффити Теней.

— Я называю это «метками идиотов», — я шагнула к плинтусу и коснулась свежей царапины. Камень под ней был теплым. — Это язык контрабандистов Пустоши. Примитивный, но эффективный. Хагалаз предупреждает о патруле. Райдо указывает направление обхода. Феху говорит, где лежит хабар. Кто-то превратил Императорский дворец в карту сокровищ, профессор. Вопрос лишь в том, чью именно могилу они собираются вскрыть.

Элиас шумно выдохнул через нос.

— Логика притянута за уши, Сигрид. За отсутствием у вас настоящих ушей, разумеется. Контрабандисты не пишут на стенах дворца. Дворец охраняется тремя кольцами антимагического поля. Ни одна руна не продержится здесь дольше пяти минут, разве что ее высекает архимаг десятого ранга. А таких в Империи трое, и двое из них сейчас храпят в своих постелях после моего доклада.

— Значит, тот третий — бодрствует, — пожала я плечами, отчего мои фальшивые бриллианты на шее тихо звякнули. — Или эти знаки ставит кто-то внутри защиты. Тот, у кого есть ключи от парадных дверей. Например, главный эксперт по рунописи, которому позволено входить в хранилища без сопровождения стражи.

Это был удар ниже пояса. Прямо по уровню нового синяка. Элиас побледнел еще сильнее, хотя секунду назад это казалось невозможным.

— Вы обвиняете меня в саботаже? — его голос стал опасно тихим. — После того как я вытащил вашу неотесанную персону из казематов Тайной Канцелярии, представив Совету как свою дальнюю родственницу со слабоумием?

— О, родство несомненно, — улыбнулась я. — Особенно заметно по форме черепа. Но давайте к делу. Зачем вы пришли сюда ночью? Искать знаки или оставить новый?

Он молча ткнул длинным пальцем в центр «Хагалаза».

— Я пришел проверить гипотезу. Эти символы… они живые. Они растут. Посмотрите внимательно. Видите микротрещины вокруг? Камень разрушается изнутри. Это не просто царапины. Это формула распада.

Я прищурилась. Действительно, от центра руны расходилась тонкая сетка белых нитей, напоминающая морозный узор на стекле. Гранит буквально превращался в песок под воздействием начертанного символа.

— Рунный Ключ, — вдруг севшим голосом произнес Элиас. — Ваш отцовский артефакт. Дары Хеймдаллира всегда имели двойное дно. Светлый бог любит шутить. Ключ может заморозить океан, но активированная матрица Ключа способна запустить цепную реакцию энтропии в любом замкнутом пространстве. Золотой Дворец — идеальное замкнутое пространство.

— Хотите сказать, отец проиграл не просто красивую стекляшку? — я почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок. Настоящий, северный, пахнущий близкой смертью. — Мы держим дома конец света?

— Вы держите спусковой крючок, — кивнул профессор. — А кто-то методично рисует траекторию полета пули. Знаки ведут вниз. В подвалы. К старой системе термальных ключей, на которых стоит фундамент дворца. Если дестабилизировать нагрев воды под восточным крылом…

— Вся императорская купальня провалится прямо в кипящий ад вместе с императрицей, — закончила я. — Изольда любит принимать ванны с маслами ровно в полночь. Очень мило со стороны заговорщиков выбрать такое время. Романтично.

Элиас посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Так патологоанатом смотрит на интересный образец опухоли.

— Вы чудовище, Сигрид. Ваше чувство юмора анатомически отвратительно.

— Спасибо, профессор. Я тоже вас люблю. Итак, что мы имеем? Пропажу древнего артефакта нестабильного действия, серию ритуальных граффити, которые растворяют камень, и политическую необходимость свалить все это на Север. Ведь кому выгодно падение Императрицы? Наместникам Холодного Перешейка. Моему брату Свену, например. Удобно.

— Слишком удобно, — согласился Элиас. Он потер подбородок и поморщился от боли в челюсти. — Если бы ваш отец действительно хотел уничтожить столицу, он бы не ставил Ключ на кон в игре в кости. Ярл Торбьорн может быть пьяницей и картежником, но стратегическая глупость лечится только гильотиной, а он все еще дышит. Ключ украли. А знаки… знаки могут быть ловушкой. Нас пытаются направить по ложному следу. Завтра в полдень состоится малый королевский совет. Будет обсуждаться вопрос усиления мер безопасности. Если знаки указывают на подвал, значит, истинная цель находится выше. Возможно, прямо в тронном зале.

— Либо нас хотят выгнать из библиотеки, чтобы порыться в наших вещах, — возразила я. — Кстати, о вещах. Тот свиток с проклятием чесотки. Чернила. Вы использовали редкий сорт южного сепия, смешанный с кровью саламандры. Такие чернила продаются только в одной лавке в портовом квартале. Лавка старого Хорхе-Одноглазого.

Элиас замер. Его пальцы, теребившие воротник халата, остановились.

— Откуда вы…

— Запах, профессор. У меня острый нюх. И хорошая память на мелочи. Вы покупали их неделю назад. До того, как я появилась при дворе. Значит, план с проклятием зрел давно. Вы знали, что к вам пришлют соглядатая. Вы ждали варвара. Почему?

Профессор медленно опустился на корточки. Ноги его больше не держали. Он сел прямо на пыльный ковер галереи, подтянув колени к груди. Сейчас он меньше всего походил на грозу академиков. Скорее на больную птицу, которую застал врасплох первый снег.

— Потому что ошибка уже произошла, — глухо сказал он, глядя на свои тапочки в виде кроличьих голов. — Три недели назад. Во время плановой инвентаризации Сокровищницы Пантеона. Я лично принимал груз. Там должен был быть Ключ Хеймдаллира, Копье Одина и Щит Фрейи. Стандартный набор для ежегодной чистки от пыли.

— И? — подбодрила я.

— И вместо Ключа нам привезли дубликат, — он поднял на меня больные, воспаленные глаза. — Идеальную подделку. Вес, плотность льда, пульсация золота — всё совпадало. Настолько идеально, что даже детекторы лжи в караульной промолчали. Я заметил подмену только спустя сутки, когда решил провести спектральный анализ примесей в металле цепи. Там оказалась микроскопическая доля метеоритного железа из южных рудников. Настоящий дар Хеймдаллира выкован из чистого звездного холода.

— Почему вы не доложили? — спросила я, хотя ответ уже висел в воздухе тяжелым запахом грядущей казни.

Элиас истерично, коротко рассмеялся. Звук был похож на треск ломающегося льда.

— Доложил? Кому? Императрице? Изольда спустит с меня кожу заживо и натянет её на переплеты книг. Совету Магов? Меня распылят на атомы за халатность, создав прецедент падения авторитета Академии. Тайной Канцелярии? Их методы допроса включают использование ежей. Я остался один на один с пропажей божественного оружия. Мне нужен был козел отпущения. Нужен был человек извне. Человек, чьи мотивы будут очевидны всем. Северная дикарка, чей папаша проиграл оригинал в карты. Вы появились как дар небес. Как мое алиби. Я собирался использовать вас, чтобы отвлечь внимание, пока буду искать настоящего вора.

Наступила тишина. Было слышно только, как далеко внизу, в казармах, сменилась стража, и как тяжело дышит самый умный мужчина Империи, сидя на полу в тапках-кроликах.

Я смотрела на профессора сверху вниз. На его мятую сорочку, на пластырь поверх монокля, на разбитую скулу, на сведенные от страха плечи.

Он манипулятор. Высокомерный трус. Человек, готовый подставить целую страну ради спасения своей драгоценной шкуры. Идеальный партнер.

— Поздравляю, Элиас, — сказала я мягко. — Ваше алиби восстало. И ему очень скучно перебирать счета за свечи.

Я присела на корточки напротив него. Мои юбки зашуршали, как змеи в траве.

— Теперь ситуация изменилась. У нас общая проблема. Вашего бумажного волка сожрут настоящие псы, если узнают о подмене. А моих родных уничтожат как мятежников, если найдут настоящий Ключ. Предлагаю сделку. Вы прекращаете строить из себя оскорбленную добродетель. Я перестаю делать вид, что считаю слово «экзистенциальный» ругательством. Мы ищем Ключ вместе.

— На каких условиях? — просипел он.

— На простых. Вы учите меня читать ваши чертовы знаки. По-настоящему. Без упрощений для тупых баронесс. Взамен я использую свой… скажем так, практический опыт выживания, чтобы никто из нас не закончил жизнь в качестве удобрения для дворцового сада. И помните: если вы решите снова подсунуть мне свиток с прыщами, я засуну этот свиток вам туда, где никакой спектрограф его не найдет.

Я протянула ему руку. Железную перчатку я оставила в покоях, поэтому предлагать пришлось голую ладонь. Она была жесткой, покрытой мелкими шрамами от тетивы и мозолями от весла.

Элиас смотрел на мою руку несколько секунд. Затем перевел взгляд на мое лицо. Он видел сквозь пудру и приклеенные ресницы. Видел валькирию. Угрозу. И единственный шанс не попасть на плаху.

Его холодные, сухие пальцы утонули в моей ладони. Рукопожатие вышло неуклюжим, хрупким, совершенно не подходящим для заключения сделок такого уровня.

— Договорились, — прохрипел он. — Но предупреждаю сразу, Сигрид. Практика без теории убивает быстрее, чем вражеский клинок. Обычно — своего же владельца.

— Именно поэтому я и держу теоретика на коротком поводке, профессор, — я встала, отряхивая невидимую пыль с колен. — Пойдемте. Скоро утро. Жеманные дурочки должны быть в постели до первого удара колокола, иначе портится цвет лица. А у нас впереди тяжелый день. Нужно нанести визит сапожнику Хорхе. Кажется, наш таинственный художник оставил следы не только на стенах.

Мы пошли обратно по коридору. Картина была донельзя нелепой: крадущийся на цыпочках профессор в ночном колпаке и разъяренная северная принцесса, маскирующаяся под клумбу.

Но впервые за долгое время я чувствовала не тяжесть корсета, а легкость предвкушения хорошей драки.

Знаки вели в подвал. Элиас боялся Совета. Императрица ненавидела обоих. А где-то в темноте дворца тикал механизм божественной ошибки, готовясь превратить Золотую Империю в дымящуюся воронку.

И самое прекрасное в этом всем было то, что теперь у меня появился официальный пропуск во все закрытые секции библиотеки. Иногда лучший способ спрятать хищника — это посадить его в клетку с надписью «Главный Интеллектуал». Главное — не забыть вовремя перегрызть прутья.

Глава 5

Первый след

Утро во дворце всегда начинается одинаково: с запаха лаванды, истерики фрейлины и ощущения собственной ничтожности перед лицом бесконечного шелка.

Я стояла посреди своей гардеробной, пока Агата колдовала над моей прической. Механический соловей в шляпке сломался еще вчера — видимо, от нервного перенапряжения во время ночных прогулок — и теперь лишь жалобно щелкал шестеренками при каждом моем резком движении. Моя собственная птица внутри грудной клетки тоже давала сбой. Сердце билось слишком ровно для той бури, что собиралась под корсетом.

— Госпожа, вы дергаетесь, — проворчала Агата, вонзая мне в череп очередную костяную шпильку. — Если я пришпилю вам скальп к парику, это будет очень неэстетично смотреться на утреннем приеме. И кровь плохо отстирывается от сиреневого бархата.

— Птичка застряла, — процедила я сквозь зубы, стараясь держать лицо неподвижным. — Дерни за левое крыло.

Агата вздохнула всей душой прислуги, вынужденной работать на сумасшедшую, и потянула. Раздался тихий металлический щелчок. Соловей затих навсегда. Я выдохнула. Давление на виски немного спало.

В дверь поскреблись. Не постучали почтительно, а именно поскреблись, как мышь, знающая, что в доме живет голодный кот.

— Открыто, — бросила я, глядя в зеркало. На меня смотрела идеальная придворная кукла. Глаза олененка, губы бутон розы, кожа цвета лунного камня. Ни одна живая душа не должна догадаться, что под слоем белил скрывается женщина, способная голыми руками вырвать гортань демону.

Дверь приоткрылась без скрипа. В щель просунулась рука в серой перчатке из паучьего шелка. Рука держала нечто, завернутое в платок, пахнущий пылью и озоном.

Элиас вошел боком, словно краб, избегающий прибоя. Выглядел он так, будто всю ночь жевал лимоны и спорил со стеной. Его левый глаз окончательно превратился в фиолетовое месиво, которое даже лучшие целительские мази превратили лишь в «причудливый аметистовый оттенок». Монокль был заменен на очки в тонкой стальной оправе, сидевшие криво.

— Закройте дверь, — сказала я, не оборачиваясь. — Агата, выйди. Купи себе леденец и соври страже, что я принимаю ванну с лепестками роз. Лепестки украдешь на кухне.

Камеристка сделала книксен, метнула на профессора взгляд, полный профессионального классового презрения, и удалилась, шурша юбками. Мы остались одни. Тишина библиотеки была уютной. Тишина дворцового утра звенела напряжением.

— Ну? — спросила я, наконец поворачиваясь к нему. — Принесли мне новый рецепт от запора или у вас действительно есть новости?

Элиас молча развернул платок.

На серой ткани лежал кусок пергамента размером с ноготь большого пальца. Края его были неровными, оплавленными, словно кто-то отрезал его раскаленным ножом прямо от рулона. Цвет материала был странным — не желтым, не белым, а густым, темно-серым, с металлическим отливом.

— Нашел сегодня утром, — голос профессора звучал сухо, как шелест старых страниц. — В щели между плинтусом и полом в вашем коридоре. Вы правы, Сигрид. Тот, кто рисует знаки, оставляет после себя мусор. Профессиональная привычка архивариуса — смотреть вниз. Все самое интересное обычно роняют под ноги.

Я подошла ближе. От пергамента пахло грозой и чем-то сладковато-гнилостным, похожим на запах болотных цветов. Я осторожно взяла кусочек двумя пальцами. Он оказался ледяным. Холод пробрал меня до костей, минуя все слои одежды.

— Это не телячья кожа, — констатировала я. — И не человеческая. Слишком тяжелая фактура.

— Это чешуя морского змея, — поправил Элиас. — Обработанная особым образом. Видите эти радужные разводы? Она сохраняет магическую энергию десятилетиями. Этот клочок должен был стоить целое состояние. Или быть частью государственного архива уровня «Казнить всех, кто видел».

Он достал из кармана халата медную лупу в серебряной оправе. Навел ее на обрывок. Его руки больше не дрожали. Страх прошел, уступив место охотничьему азарту. Сейчас передо мной стоял хищник совершенно иного вида — библиотечный грифон, почуявший свежий текст.

— Руна неполная, — бормотал он, водя пальцем по воздуху рядом с пергаментом. — Нижний диагональный штрих срезан… Модификатор отсутствует… Но основа читается четко. Это фрагмент вязаной лигатуры. Очень старой. Старше Войны Расколотого Неба.

— Что она делает? — спросила я. Мои пальцы покалывало от холода чешуи. Хотелось бросить этот кусок на пол и раздавить каблуком. — Открывает двери? Поджигает бороды?

— Перемещает, — Элиас поднял на меня глаза. В стеклах очков плясали безумные искорки. — Это часть транспортной матрицы. Конкретнее — заклинание-якорь. Оно цепляется за объект определенной массы и плотности, игнорируя пространственные барьеры. Представьте себе собаку, которая держит в зубах палку. Собака может бегать где угодно, но палка всегда остается привязанной к ее челюсти. Только здесь вместо собаки — сам фундамент мироздания.

— Значит, наш вор таскает артефакты в кармане, оставаясь невидимым для стражи? — уточнила я.

— Нет. Стража видит человека. Магические детекторы видят всплеск энергии. Но если использовать такую лигатуру… Объект выпадает из локального континуума. Он становится призраком для материальных преград. Именно так вынесли Ключ из Сокровищницы. Прошли сквозь стены, мимо драконов-охранников и антимагических решеток.

Я нахмурилась. Картина складывалась неприятная. Если враг умеет ходить сквозь камень, то проверять подвалы дворца бессмысленно. Он может сидеть прямо сейчас в этой комнате, слушать нас и посмеиваться.

— Нужно проверить хранилища, — сказала я. — Начнем с Восточного крыла. Там старые казематы, построенные еще до того, как Империя стала мягкой и жирной. Камень там пористый, напитанный кровью первых строителей. Если они использовали эту магию перемещения, должны остаться следы прожженной материи. Копоть…

Элиас издал звук, средний между стоном и скрипом несмазанной петли. Он театрально приложил ладонь ко лбу, пошатнулся и тяжело оперся о край моего туалетного столика. Флакончики с духами жалобно звякнули.

— Святой Один, дай мне сил… — простонал он. — Баронесса, ваша логика подобна удару дубиной по голове. Эффективно, громко, но интеллект собеседника страдает необратимо. Искать следы копоти во Дворце? Вы представляете, сколько раз в неделю здесь проводят уборку? Горничные слизывают пыль языком, если им кажется, что тряпка недостаточно благородна! Никаких следов физического проникновения мы не найдем. Они стерильны.

— Тогда предложите свой вариант, о Великий Мозг Империи, — я скрестила руки на груди. Корсет протестующе затрещал. — Будем плакать в библиотеке, пока Императрица не провалится в кипяток?

— Мы пойдем туда, где хранится память самой магии, — торжественно произнес Элиас, выпрямляясь. — В Архив Резонансных Эхо. Глубоко под фундаментом. Туда, куда не спускались даже смотрители уже лет двести.

Я моргнула. О таком месте я слышала только в детских страшилках, которые рассказывали северные наемники у костров, чтобы впечатлить трактирных служанок.

— Сказочный подвал? Где живут книжные черви размером с теленка?

— Место, где каждый камень помнит прикосновение богов, — проигнорировал мою иронию профессор. — Когда используют транспортную магию такого уровня, ткань реальности натягивается. Как струна. А любая струна, если ее тронуть, вибрирует. Эта вибрация уходит вглубь. В материнскую породу. В первичный гранит. Архив Резонансных Эхо — это гигантский каменный сейсмограф. Если три недели назад через дворец протащили божественный артефакт, Гранит Памяти содрогнулся. Мы увидим эхо этого события. Оно записано в самом камне, как годовые кольца на дереве. Никакие горничные его не сотрут.

Звучало убедительно. Звучало настолько сложно, что мое обычное желание просто выломать ближайшую дверь и посмотреть, кто за ней прячется, казалось верхом примитивизма.

— Хорошо, — кивнула я. — Допустим, мы спустимся в вашу нору. Допустим, ваш говорящий гранит скажет нам «Бу!» и покажет картинку, как некий господин в плаще проходит сквозь стену. Как это поможет найти Ключ сейчас? Эхо ведь осталось в прошлом.

Лицо Элиаса приобрело выражение кота, который не просто поймал мышь, но и предварительно обучил ее танцевать менуэт.

— Потому что транспортное заклинание требует точки выхода, Сигрид. Якорь нужно куда-то сбросить. Лигатура на чешуе змея — это половина уравнения. Вторая половина — приемный контур. Огромная руническая печать, замаскированная под обычный пол или потолок. Чтобы принять такой объем божественной энергии, контур должен быть колоссальным. И старым. Древние любили строить такие вещи в фундаментах своих башен.

— Во дворце десятки башен, — возразила я.

— Но только одна из них стоит на пересечении трех лей-линий, имеет древний жертвенник в основании и официально числится в реестрах как «Погреб для квашеной капусты», — усмехнулся профессор. — Северная Башня. Та самая, которую закрыли после пожара четыреста лет назад. Официальная версия: гнилые балки. Неофициальная: оттуда периодически доносятся голоса, требующие вернуть долги.

Северная Башня. Мой внутренний компас, настроенный на неприятности, внезапно взбесился. Стрелка указывала точно туда.

Ключ принадлежит Северу. Бог-покровитель — Хеймдаллир, чья суть — бдительность и границы. Логичнее всего спрятать похищенное северное оружие в северной же точке дворца. Это было бы глупо… если бы не одно «но». Никто никогда не ищет сокровища в выгребной яме или заброшенном погребе. Особенно если эта яма считается проклятой.

— Нам понадобятся пропуска в Нижние Архивы, — сказала я. — Совет Магов не пускает туда даже пауков без предварительного анализа родословной.

— У меня есть кольцо-допуск, — Элиас продемонстрировал сухую старческую руку. На мизинце тускло блеснуло серебро. — Правда, оно дает право входа только мне одному. И моему ассистенту. Ассистент должен иметь клеймо Академии на предплечье.

Он посмотрел на мои обнаженные руки. Белая кожа, ни единой татуировки, мозолей или шрамов (все боевые отметины я предусмотрительно прятала под пудрой и длинными рукавами). Идеальные руки аристократки.

— Боюсь, моя нежная девичья кожа взбунтуется от горячего железа, — заметила я.

— Вам придется потерпеть, — жестко сказал он. — Или учиться махать веером так, чтобы лезвие кинжала вылетало из ребер жесткости. Выбор за вами. Но предупреждаю: внизу нет зеркал. Ваша красота останется дома. Спустятся только ваши инстинкты убийцы. Оставьте пастушку наверху. Возьмите валькирию.

Это был вызов. Прямой, наглый и абсолютно точный. Он бил в ту единственную точку, где мой самоконтроль давал трещину. Я устала притворяться. Устала дышать вполсилы из-за этих чертовых шнурков.

Мои пальцы сами собой сжались в кулак. Я почувствовала, как кости встают на свои места, как напрягаются мышцы спины, готовые бросить тело вперед. Лицо, наверное, изменилось, потому что Элиас инстинктивно отступил на шаг, снова наткнувшись на столик. Флакончик с редким маслом орхидеи полетел на пол.

Раздался оглушительный звон. Толстое стекло лопнуло, издав звук лопнувшей струны. Темная лужица растеклась по паркету, источая аромат стоимостью в годовое жалованье гвардейца.

Мы замерли. Время остановилось.

Первой реакцией любого нормального человека было бы извинение. Второй — паника.

Я посмотрела на осколки. Затем на бледное лицо профессора. Медленно, наслаждаясь каждым движением, я наклонилась. Мои тяжелые юбки зашуршали, сметая стеклянную крошку в сторону. Я зачерпнула полную пригоршню самых крупных, острых осколков. Они холодили ладонь.

Выпрямившись, я встретила испуганный взгляд Элиаса. И улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у волков шерсть дыбом встает за милю.

— Знаете, профессор, в чем разница между наукой и практикой? — прошептала я ласково. — Наука говорит, что стекло хрупкое. Практика доказывает, что порезанные артерии гораздо хуже для репутации, чем разбитый флакон.

Прежде чем он успел открыть рот, я быстрым, смазанным движением схватила его левую руку. Он дернулся, но хватка валькирии сильнее страха академика. Я перевернула его кисть ладонью вверх.

— Будет больно, — сообщила я. — Но зато какой прекрасный шрам получится. Девушкам нравится таинственность. Скажем всем, что на вас напал демон из Некрополя. Героическая история поднимет ваши акции при дворе выше, чем любой доклад о мертвых языках.

Я прижала самый острый осколок к мясистой части его ладони у основания большого пальца.

— Стойте! — прохрипел он. — Варвар! Нелюдь! Да отпустите же меня, дочь тролля!

— Дочь ярла, — поправила я, нажимая чуть сильнее. По коже выступила капля крови. — Не дергайтесь, иначе я задену сухожилие, и вы никогда больше не сможете переворачивать страницы. Будет обидно.

Я резко провела осколком. Неглубоко, ровно настолько, чтобы выступило достаточно алой жидкости. Элиас зашипел сквозь зубы, зажмурив здоровый глаз. Кровь капнула на белый кружевной манжет, мгновенно впитываясь и расплываясь жутковатым цветком.

Затем произошло неожиданное. Вместо того чтобы упасть в обморок или начать читать лекцию о гигиене, профессор свободной рукой перехватил мою руку, державшую осколок. Его хватка оказалась железной. Боль пронзила мои пальцы — он сжимал их с силой кузнечных клещей.

Мы стояли друг против друга: разъяренная валькирия с окровавленным стеклом и побитый жизнью интеллектуал с искаженным от боли лицом. Кровь с его ладони капала на персидский ковер.

— Довольно, — выдохнул он. — Достаточно театра, Сигрид.

Он кивнул подбородком на свою кровоточащую руку. Я опустила взгляд.

Прямо поверх свежего пореза, выжигая кожу багровым светом, проявлялась сложная вязь символов. Метка Академии сработала как катализатор от соприкосновения с древней кровью Севера и жертвенной кровью самого носителя. Буквы сложились в гербовый щит, затем трансформировались в сложный математический символ, и, наконец, стабилизировались в четкую, светящуюся печать.

«Старший Хранитель Доступа. Уровень: Абсолют. Инкогнито.»

Элиас разжал пальцы. Я выпустила осколок. Он упал на ковер, утопая в ворсе.

Профессор тяжело дышал, прижимая раненую ладонь к груди. Кровь продолжала идти, но медленно, словно подчиняясь какому-то внутреннему приказу.

— Теперь у вас есть клеймо, — хрипло сказал он, глядя на меня поверх стекол очков. — Биометрическое. Магическое. Оно синхронизировано с моим допуском. Когда мы подойдем к вратам Архива, печати узнают в вас мою… собственность. Моего инструмента.

— Инструмента? — переспросила я, чувствуя, как по спине бежит холодок совсем иного рода. Не от магии, от осознания.

— Вашего брата держат в заложниках в Восточной Цитадели, — тихо напомнил он. — Ваш отец пьет в порту последние остатки чести. А Рунный Ключ способен вскипятить море. Мы либо работаем вместе, либо вы идете рубить головы страже в одиночку и заканчиваете жизнь на плахе через час. Выбирайте. Кто вы сейчас? Жеманная дура или инструмент спасения вашей семьи?

Я посмотрела на свою правую руку. На пальцах осталась чужая кровь. На левой ладони — несколько мелких царапин от стекла.

Я подняла голову. Ресницы-колодки больше не казались тяжелыми. Я позволила взгляду стать тем, чем он был на самом деле — взглядом зверя, загнанного в угол, но осознавшего, что угол находится внутри чужой крепости.

— Заприте дверь, Элиас, — сказала я ровным голосом. — И покажите мне дорогу к вашему граниту. Мне надоело примерять платья. Хочу послушать, как поют камни.

Спускаясь вслед за ним по тайной винтовой лестнице, скрытой за панелью в моем будуаре, я думала о том, что первый след найден. След вел вниз, во тьму, где спит память мира.

И впервые за долгое время я чувствовала под ногами твердую почву. Почву древнего кургана, готового раскрыть свои тайны тому, кто не боится испачкать руки в пыли и чужой крови.

Глава 6

Ночные откровения

Рассвет в столице — это не событие, а состояние полураспада. Ночная тьма не уходит, она просто становится серой, влажной и липкой, оседая на позолоту карет мутной пленкой. Мы вернулись во дворец с первыми ударами колокола, когда стража только начинает зевать, а самые ревностные фрейлины еще пытаются стереть следы вчерашнего веселья со своих лиц.

Я чувствовала себя так, словно меня пропустили через камнедробилку для особо твердых пород гордыни. Спина ныла от многочасового сидения на жесткой скамье наемничьей повозки, корсет казался орудием пытки испанской инквизиции, а лицо под слоем пудры наверняка напоминало географическую карту Пустошей после землетрясения.

Элиас выглядел не лучше. Его академическая осанка окончательно сломалась о реальность ночных трущоб. Правый рукав его сюртука был оторван почти у плеча — плата за слишком быстрый бег по переулку Гончаров, где нас попытались ограбить люди какого-то местного барона. Профессор отбивался тростью и цитатами из «Бытия Демонов», что привело бандитов в такое замешательство, что они предпочли скрыться, перекрестившись. Теперь Элиас хромал на левую ногу, бормотал себе под нос проклятия на трех мертвых языках и держал воротник сюртука так, словно тот пытался его придушить.

Мы вошли в мои покои через малую дверь для прислуги. Агата спала в кресле, свесив голову набок и издавая звук, похожий на работу неисправного кузнечного меха. Я бросила на нее взгляд, полный ледяной северный ненависти, но будить не стала. Пусть спит. Мертвые тоже нуждаются в отдыхе перед похоронами, если я решу, что моя камеристка слишком много видела.

— Воды, — просипел Элиас, падая на банкетку у окна. — И чего-нибудь крепкого. Если в этом доме есть хоть капля честного спирта, сейчас самое время ей выйти замуж за мой бокал.

Я молча подошла к секретеру. Достала тяжелый хрустальный графин. На дне плескалось нечто янтарное, густое и пахнущее торфяным дымом. Северное огненное вино. Отец всегда говорил, что оно лечит три вещи: обморожение, тоску и глупость. Сейчас нам требовалось все сразу.

Я плеснула темно-золотистую жидкость в два тяжелых кубка без ножек. Подошла к профессору. Протянула ему один. Наши пальцы соприкоснулись над краем сосуда. Его рука была горячей и дрожала. Моя — ледяной и твердой как камень.

— За успех безнадежных предприятий, — сказала я.

Мы выпили залпом.

Огненное вино обожгло горло, рухнуло в желудок раскаленным булыжником и оттуда начало растекаться по венам жидким золотом. Мир качнулся, стал мягким, а боль в ребрах отступила куда-то на второй план, превратившись в глухой фон.

Элиас выдохнул. Дым изо рта у него не пошел, но вид стал чуть более человечным. Он стянул с переносицы перекосившиеся очки и устало потер глаза костяшками пальцев.

— У вас удивительный талант находить неприятности, Сигрид, — произнес он в пространство. — Обычные люди ходят в театр. Вы идете в портовый кабак слушать пьяные признания грузчиков. Это хобби или клинический диагноз?

— Это сбор разведданных, — ответила я, садясь в кресло напротив. Юбки зашуршали, как опавшие листья. — Грузчики видели больше государственных тайн, чем половина Совета Магов. Они просто не умеют складывать слова в красивые доклады. Например, вчера вечером в районе Рыбных Складов говорили, что видели крысу размером с теленка, которая ела дохлую акулу. А потом эта крыса растворилась в воздухе, оставив после себя запах озона.

Элиас замер. Стакан в его руке перестал звенеть о зубы.

— Растворилась? — переспросил он тихо.

— Именно. Не ушла в нору. Не прыгнула в воду. Просто… перестала быть плотной. Как мираж.

Профессор медленно опустил стакан на столик. Звук удара стекла о дерево прозвучал в утренней тишине пушечным выстрелом. Он посмотрел на меня поверх сцепленных в замок пальцев. Взгляд желтых глаз за стеклами пенсне внезапно утратил всю свою привычную ядовитость. В нем осталась только бесконечная, вселенская усталость.

— Транспортная матрица работает, — прошептал он. — Они уже здесь. Тестируют контур прямо под ногами горожан. Безумцы. Если резонанс превысит критическую массу, Южная набережная провалится в подземную реку вместе со всеми рыбными складами.

— Значит, мы ищем не башню, — констатировала я. — Мы ищем утечку. Или того, кто эту утечку провоцирует.

В комнате повисла тишина. Та самая редкая, хрупкая тишина, которая наступает между двумя людьми, когда маски сброшены не по приказу, а от истощения сил притворяться. За окном серый рассвет наконец начал переходить в бледно-розовый. Запели первые, самые отчаянные птицы.

Элиас тяжело вздохнул. Разбитая скула пульсировала темным синяком. Он откинулся на спинку банкетки, запрокинув голову. Его кадык дернулся вверх-вниз.

— Знаете, почему я ненавижу библиотеки? — спросил он вдруг, глядя в лепнину потолка.

Я приподняла бровь. Вопрос был настолько нелогичным, что выбивал из колеи сильнее, чем удар топором.

— Потому что там пыльно? — предположила я.

— Потому что книги помнят всё, кроме тепла человеческих рук, — он закрыл здоровый глаз. — Меня привезли ко двору в семь лет. Мой отец был алхимиком. Слишком хорошим. Однажды он попытался превратить свинец в золото, но ошибся в пропорциях души и материи. Вместо золота получилась пустота. От отца осталось только пятно на стене лаборатории и долг перед Короной. Императрица Изольда взяла меня в свой дом. Сказала, что гений не должен пропадать зазря.

Он горько усмехнулся. Сухой, ломкий звук.

— Она посадила меня в библиотеку. Золотая клетка. Мне давали еду, лучшие чернила и самую мягкую бумагу. Но мне запрещали выходить в сад. «Тебе нельзя пачкать руки, Элиас. Твоя кровь теперь принадлежит Империи. Ты — инструмент». Я учился драться на словах. Учился убивать аргументами. Когда другие мальчики учились держать меч, я учил хронологию падения Трои. К двадцати годам я мог доказать камню, что он вода, но не мог завязать собственные сапоги, потому что шнуровка путалась в пальцах. Я знаю тысячи способов уничтожить человека морально, Сигрид. Но я понятия не имею, как выжить в уличной драке. Сегодня ночью… когда этот громила схватил вас за плечо, я думал, что умру от разрыва сердца раньше, чем вы вытащите кинжал.

Я слушала. Впервые за все наше знакомство Элиас Вейнберг не читал лекцию. Он исповедовался. Человек, выстроивший вокруг себя стену из сарказма и пергамента толщиной в милю, стоял передо мной абсолютно голый. Не физически, слава всем богам, но эмоционально — уязвимее новорожденного.

Моя очередь. Камень внутри меня, который я считала сердцем, дал трещину.

— Моего первого врага я убила в шесть лет, — мой голос звучал ровно, почти монотонно, эхом отдаваясь от стен. — Это был белый медведь. Он пришел в наш поселок голодной зимой, когда море замерзло до самого горизонта. Мужчины ушли на промысел тюленей. Остались только женщины, дети и старики. Медведь проломил крышу загона. Я помню запах. Кровь, мокрая шерсть и паника. Мать толкнула меня в угол, накрыла собой, но зверь ударил ее лапой. Я помню, как хрустнули ее ребра. Звук был такой, будто наступаешь на сухую ветку в лесу.

Я сделала глоток вина. Горло снова сжалось, но на этот раз не от алкоголя.

— Топор отца был тяжелее меня. Я едва могла поднять его обеими руками. Но я подняла. Я била, пока лезвие не застряло в черепе по самый обух. Медведь упал прямо на меня. Теплый, тяжелый, дышащий паром. Я лежала под ним полчаса, придавленная его тушей, не в силах выбраться, и смотрела на луч света в потолке сарая. С тех пор я ненавижу закрытые пространства. И ненавижу тепло чужой крови на своей коже. Оно напоминает мне, что я выжила тогда, когда должна была умереть вместе с остальными детьми, которых задрали волки следующей весной.

Я перевела дыхание. Элиас открыл глаз и смотрел на меня. В его взгляде не было ужаса. Там было понимание. Понимание той специфической породы боли, которую носят в себе только те, кто видел смерть близких и ничего не смог сделать, кроме как стать смертью для кого-то другого.

— Ваш брат Свен… — осторожно начал он.

— Ему пять, — перебила я. — Он родился через год после той зимы. Светловолосый, мягкий. Он боится даже щенков сенбернара. Когда отец проиграл Ключ, я впервые в жизни почувствовала настоящий ужас. Не за себя. За него. Воители Льда могут жить без чести. Мы можем жить без земель. Но мы не живем, когда наши маленькие братья плачут от голода в продуваемых всеми ветрами руинах. Рунный Ключ — это не символ власти. Это гарантия того, что моего брата не продадут в рабство южным пиратам за мешок муки. Поэтому я надела эти чертовы кружева. Поэтому я улыбаюсь вашим напудренным дурам. Поэтому я спустилась в ваш вонючий архив и позволила вам клеймить меня, как скотину.

Я допила остатки вина одним глотком. Поставила пустой кубок на стол. Звук получился резким.

— Так что давайте проясним одну вещь, профессор. Вы можете считать меня варваром. Можете презирать мои манеры и мою тягу к прямому действию. Но никогда. Слышите? Никогда не смейте думать, что я делаю это ради забавы или злобы. Каждую секунду, пока я дышу этим гнилым столичным воздухом, я думаю только об одном: сколько часов осталось до того момента, как шею моего брата затянут петлей, если я ошибусь.

Слезы стояли в моих глазах. Проклятая, постыдная слабость. Я моргнула, прогоняя их. Ресницы-колодки неприятно царапнули кожу.

Элиас долго молчал. Он сел ровнее, морщась от боли в ноге. Затем медленно, очень аккуратно снял свои разбитые очки. Положил их на колени. Без стеклянной преграды его лицо казалось странно открытым, лишенным привычной брони интеллектуала. Морщины в уголках глаз стали глубже.

— Петля затягивается быстрее, чем пишется диссертация, — тихо сказал он. — Хорошо, Сигрид. Оставим ложь придворным. Будем говорить фактами. Факт первый: ваша семья проиграла артефакт. Факт второй: артефакт украден третьей силой. Факт третий: мы оба балансируем на канате над пропастью, и внизу нет сетки.

Он поднял руку. Ту самую, на которой магическое клеймо Академии проступило сквозь повязку тусклым красным светом. Он протянул ее мне через стол. Ладонью вверх. Жест доверия. Жест просьбы.

— Нам нужен рычаг, — продолжил он. — То, чего враг не ожидает. Они думают формулами. Древними уравнениями баланса. Они ищут мага. Они ждут, что Хранитель придет с посохом и боевыми демонами. А пришла валькирия в платье весом с кольчугу и обозленный книжный червь.

Я посмотрела на его ладонь. Узкая, белая, с длинными пальцами музыканта или хирурга. Рука, привыкшая гладить страницы, а не рукоять меча.

Я накрыла его ладонь своей. Шершавой, холодной, покрытой мелкими шрамами от тетивы.

Его кожа была горячей.

Искра. Не романтическая, о которой пишут в дешевых романах для служанок. Искра взаимопонимания двух одиночеств, запертых в одной клетке. Признание союзника.

— Они используют чешую морского змея, — сказала я, не убирая руки. — Чтобы пройти сквозь стены. Значит, им нужно поддерживать влажность контура. Морские змеи высыхают на суше. Где во дворце самое сырое место, кроме купален императрицы?

Элиас не отдернул руку. Он переплел свои пальцы с моими. Хватка была слабой, почти невесомой, но настоящей.

— Старый дренажный коллектор, — ответил он мгновенно, возвращаясь в режим эксперта. — Он проходит под фундаментом Северной Башни. Построен еще эльфами до Исхода. Там постоянная температура, стопроцентная влажность и колонии светящихся грибов. Идеальная среда для стабилизации пространственных врат. И вход туда замаскирован под винный погреб третьего советника. Советник страдает подагрой и пьет только молоко, поэтому ключ от погреба лежит у меня в столе уже полгода. Никто не спрашивает разрешения войти в гости к человеку, который вечно сидит в ночной вазе.

Я позволила себе улыбнуться. Настоящей улыбкой, от которой у Агаты обычно случалась истерика.

— Видите, профессор? Оказывается, сидеть в библиотеке полезно. Можно узнать, кто из министров предпочитает молоко вину.

— Это называется аналитический метод, варвар, — проворчал он, но уголок его губ дрогнул в ответной усмешке. — Хотя вынужден признать: ваше предложение избить сапожника Хорхе дало нам ниточку быстрее, чем мои расчеты вероятностей. Возможно… возможно, в вашей грубости есть своя система.

— Это не система, — я наконец отпустила его руку. Ощущение чужого тепла исчезло, оставив после себя странную пустоту в ладони. — Это практика.

За окном солнце наконец пробилось сквозь вечную столичную хмарь. Луч света упал на стол, осветив две пустые чаши, окровавленную повязку профессора и наши тени, которые впервые за все время падали в одну сторону, сливаясь в одно причудливое существо — многорукое, крылатое и чудовищно опасное.

Элиас встал. Кряхтя, подобрал трость.

— Вам нужно переодеться, — деловито сказал он. — От вас пахнет портовым трактиром и отчаянием. Фрейлина не может пахнуть отчаянием, это дурной тон. Агату придется нейтрализовать снотворным, иначе она поднимет визг, увидев ваши волосы в таком беспорядке. У нас есть четыре часа до полуденного совета. Нужно успеть составить фальшивый отчет о состоянии древних канализационных труб, чтобы получить официальный допуск смотрителей.

Он направился к двери, заметно прихрамывая меньше, чем утром. Словно признание собственного страха сняло часть тяжести с его плеч.

— Элиас, — окликнула я.

Он обернулся. Стоял в дверном проеме, силуэт против яркого света коридора. Черный, сутулый ворон среди золоченой клетки.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что не приказали страже арестовать меня в том переулке. Когда я начала ломать тому парню пальцы.

Элиас поправил съехавший набок воротник.

— Благодарность — непозволительная роскошь для заговорщиков, Сигрид. Считайте, что я сделал это из научного интереса. Любопытно наблюдать, как теория прикладной анатомии сталкивается с практикой переломов. К тому же… — он на мгновение замялся, снова становясь тем самым высокомерным профессором. — Тот парень назвал меня «ботаником». Я давно хотел посмотреть, как выглядит ботаник с вывихнутой челюстью. Доброго утра, госпожа баронесса.

Дверь закрылась.

Я осталась одна. Подошла к зеркалу. Сорванная маска жеманной дурочки валялась на полу. На меня смотрели мои собственные глаза. Уставшие, воспаленные, но ясные.

Северная Башня. Коллектор. Грибы.

Первый шаг сделан. Мы спустились во тьму и вышли обратно. Мы принесли оттуда не только знания, но и друг друга.

Впереди был бой. Но теперь я знала точно: за моей спиной стоит человек, который знает цену каждой руне. Даже если сам он умеет держать оружие только за научный конец.

Я плеснула себе еще вина. Прямо из горла графина. День обещал быть долгим.

Глава 7

Джинн-сутяжник

Если вы когда-нибудь решите, что самое страшное в жизни — это корсет на китовом усе или профессор с разбитым лицом, значит, вы никогда не имели дела с Небесной Канцелярией Исполнения Желаний.

После бессонной ночи и откровений у камина нам требовался инструмент. Не меч. Не отмычка. Нам нужен был способ увидеть невидимое. Элиас утверждал, что транспортная матрица оставляет «шлак» — остаточную магическую радиацию, которая светится в определенном спектре. Проблема заключалась в том, что человеческий глаз видит лишь жалкую полоску реальности. Для остального нужны были глаза того, кто существует между мирами.

Лампа нашлась в подвале той самой Северной Башни, куда нас привел дренажный коллектор. Она лежала в саркофаге из соли Мертвого моря, завернутая в асбестовые рубища прокаженного короля. Сама лампа выглядела разочаровывающе: обычный медный чайник с помятым боком и носиком, похожим на свиной пятачок. Ни тебе рубинов, ни алмазных инкрустаций.

— Дешевка, — фыркнула я, пиная ржавую крышку ногой. — Надеюсь, внутри хотя бы сидит демон седьмого круга, а не таракан-переросток.

— Осторожнее с формулировками, — процедил Элиас, раскладывая вокруг лампы сложную диаграмму из мела и сушеных жабьих лапок. — Древние контракты джиннов работают по принципу буквальности. Попросите демона, он явится. Потребует душу. Очень банально. Мы же ищем ифрита класса «Архивариус». Они питаются исключительно юридическими коллизиями.

Я закатила глаза так сильно, что чуть не вывихнула орбиты под накладными ресницами.

— Элиас, пока вы чертите свои каракули, имперская канализация может смыть Императрицу прямо в лапы заговорщикам. Потрясите эту кастрюлю и покончим с этим.

Профессор проигнорировал мой тон. Он закончил последний символ, выпрямился, одернул свой многострадальный сюртук и торжественно потер носик лампы.

Ничего не произошло.

Мы стояли в полумраке подземелья. Капала вода. Где-то далеко внизу шумел подземный поток. Лампа издевательски поблескивала медью.

— Может, его нет дома? — предположила я. — Улетел на воды в горы Эльбруса?

Элиас нахмурился. Снова потер лампу. На этот раз сильнее.

Секунда тишины. Две. Три.

А затем раздался звук, который никак не вязался с древним могуществом. Звук сухого, надсадного кашля курильщика со стажем.

Крышка лампы медленно приподнялась. Из-под нее повалил густой дым цвета застиранной офисной блузы. Дым пах озоном, пылью старых папок и легким ароматом формалина. Вместо величественной фигуры огненного духа перед нами материализовалось нечто… приземистое.

Ростом оно было мне по пояс. Фигурой напоминало плохо пропеченную буханку хлеба. Кожа существа имела нездоровый желтоватый оттенок старой бумаги, а вместо факела разрушения в правой руке оно сжимало самопишущее перо, которое сочилось густыми чернилами. Одето существо было в строгий серый жилет поверх ночной сорочки. На голове сидела крошечная академическая шапочка с болтающейся кисточкой.

Ифрит тяжело вздохнул, выпустил клуб дыма кольцом, закашлялся снова и уставился на нас мутными глазами, в которых плескалась вековая тоска государственного служащего.

— Номер талончика? — просипело существо голосом человека, проработавшего сорок лет в окошке выдачи справок.

— Что? — опешила я.

— Талончик электронной очереди! — рявкнул джинн, стукнув пером по ладони. — Вы думаете, тут проходной двор? У меня обед через двадцать минут! И пенсионный фонд закрывается! Я уже три тысячи лет жду перерасчета коэффициента искривления пространства!

Элиас мгновенно преобразился. Перед лицом бюрократии любой ученый чувствует себя как дома. Он шагнул вперед, откашлялся и склонился в глубоком, уважительном поклоне.

— Достопочтенный Хранитель Контрактов, приношу извинения за вторжение. Мы имеем крайнюю нужду в услугах визуальной диагностики астральных эманаций. Дело государственной важности. Империя в опасности.

Джинн моргнул. Его уши слегка дернулись.

— Форма прошения? — скучным тоном спросил он. — Раздел четвертый, параграф о несанкционированном призыве. Статья «Халатность при обращении с артефактами высшей категории».

— Какая форма? — растерялась я. В моей системе координат существовали только две формы общения: ударить или убежать.

— Форма Астрал-7, — отрезал ифрит. — Заполняется синей ручкой. В трех экземплярах. Имя призывающего, ИНН души, цель визита (не более пяти слов), наличие аллергии на серу. Предъявить лицензию мага. У вас есть лицензия мага?

Он посмотрел на Элиаса. Тот судорожно похлопал себя по карманам.

— Лицензия просрочена на два дня! — выпалил профессор. — Но обстоятельства непреодолимой силы! Магический форс-мажор!

— Это отягчающее обстоятельство, — кивнул джинн и начал что-то быстро строчить в воздухе своим пером. Звуки скрипящего металла по стеклу били по нервам. — Так… Нарушение статьи 402-бис... Плюс штраф за отсутствие коврика для призыва. Коврик должен быть из натуральной шерсти ягненка, принесенного в жертву в четверг. У вас линолеум. Штраф пятьсот золотых империалов.

— У нас нет пятисот империалов! — взвыла я. — У нас страна разваливается! Какой, к демонам, коврик?!

— Повышение голоса на должностное лицо небесной канцелярии, — монотонно добавил джинн, не отрываясь от писанины. — Еще двести монет. Итого семьсот. Желаете оплатить душами нерожденных младенцев или возьмете кредитную линию у гномьего банка под тридцать процентов годовых?

Ярость вскипела во мне горячим гейзером. Все мое нутро валькирии, привыкшее решать проблемы сталью, взбунтовалось против этой бумажной волокиты. Этот дух, призванный исполнять волю смертных, вел себя как мелкий чиновник из департамента благоустройства.

— Хорошо! — я шагнула вперед, нависая над существом. От моего резкого движения одна из приклеенных ресниц отклеилась и упала на пыльный пол. — Я желаю знать, где находится Рунный Ключ!

В подземелье повисла звенящая тишина. Даже капающая вода замерла в воздухе. Джинн перестал писать. Он медленно поднял голову. Впервые в его глазах промелькнул интерес.

— Зарегистрировано, — сказал он неожиданно четко. — Желание номер один. Категория: Поиск материального объекта. Подкатегория: Артефакты божественного пантеона. Сумма залога за исполнение желания…

— Да какая сумма?! — перебил Элиас. — Просто скажи нам, где эта железяка!

— Возражение прерывает протокол формирования цены! — радостно воскликнул джинн. — Согласно пункту 12 Устава, любое прерывание речи исполняющего лица до момента озвучивания суммы аннулирует желание. Желание отклонено. Следующий!

Элиас схватился за сердце. Я сжала кулаки так, что латные пластины моих импровизированных браслетов впились в кожу.

— Послушай ты, коптилка! — прошипела я, брызжа слюной. — Если ты сейчас же не скажешь мне, где Ключ, я пожелаю, чтобы тот, кто его украл, подавился им насмерть! Прямо сейчас! Чтобы кусок золота застрял у него в горле навсегда!

Глаза джинна вспыхнули золотым огнем. Он отбросил перо. Оно зависло в воздухе, продолжая самостоятельно выводить строки.

— О-о-о, — протянул ифрит, потирая маленькие ручки. — Желание номер два. Категория: Фатальное воздействие. Тип: Проклятие третьей степени тяжести. Отличный выбор, госпожа! Редко встретишь клиента, готового сразу перейти к мокрухе без предварительных жалоб на соседей.

— Исполняй! — рявкнула я.

— Минутку-минутку, — замахал руками джинн. — Прежде чем приступить к умерщвлению ответчика, необходимо составить обвинительное заключение. Кто ответчик? Местоположение? Наличие смягчающих обстоятельств? Самооборона? Корыстный умысел? Без заполненного протокола об убийстве первой степени я не имею права трогать даже волосок на голове подсудимого. Судебная этика!

— Да откуда мне знать, кто он?! — заорала я, теряя остатки придворного лоска. — Ты же поисковик! Найди его!

— Поиск требует ордера! — парировал джинн. — Ордер выдается после уплаты пошлины за подачу иска! Семьсот золотых, напомню! Ах да, плюс пени за просрочку лицензии профессора. Еще тысяча.

Элиас вдруг затрясся. Сначала мелко, потом все сильнее. Я испугалась, что у него начался припадок от нехватки кислорода в этом сыром подвале. Но потом поняла: он смеется. Тихо, истерично, всхлипывая и размазывая золу под здоровым глазом.

— Сигрид… — выдохнул он сквозь смех. — Остановитесь. Вы пытаетесь выиграть дело у адвоката дьявола, используя правила дорожного движения.

— Заткнись, книжный червь! — огрызнулась я, но запал угасал. Мы попали в ловушку логики этого сумасшедшего. Любое наше слово трактуется против нас. — Ладно, бумажная душа. Сколько стоит просто посмотреть? Без убийств. Без поиска. Просто дай нам зелье или очки, чтобы видеть твою треклятую магическую слизь на стенах!

Джинн щелкнул пальцами. В его руках появился огромный фолиант в кожаном переплете. Он шлепнул его на воздух, страницы сами начали переворачиваться.

— Просьба о предоставлении инструментария классифицируется как Косвенное Желание, — забубнил он. — Требует согласования с Отделом Технической Инвентаризации. Срок рассмотрения — от ста до пятисот лет. Или…

— Или? — насторожилась я.

— Или мы оформляем это как «Досудебное соглашение сторон», — ифрит хитро прищурился. — Вы признаете свою задолженность по первому вызову. Оплачиваете ее услугами. Вы выполняете для меня одну маленькую юридическую консультацию. А я выдаю вам временный пропуск Видящего. На сутки.

— Какую консультацию? — подозрительно спросила я.

— Мой племянник работает младшим бесом в отделе взыскания задолженностей у драконов, — доверительно сообщил джинн. — Там такая текучка кадров… И совершенно невозможно добиться компенсации за сожженную мантию. Нужно составить грамотную претензию. Драконы очень любят пунктуацию. Одна лишняя запятая в фразе «Съесть нельзя помиловать» — и истец сам становится десертом. Поможете старику с бумагами?

Элиас поправил очки. Профессиональный азарт вернулся в его глаза, вытеснив страх.

— Договор найма специалиста, — деловито сказал он. — Оплата натурой. Спецификация услуги: юридическое сопровождение. Сигрид, если мы подпишем контракт, он даст нам амулет Истинного Зрения. Мы спустимся в коллектор, найдем следы матрицы и уйдем. Никаких желаний. Только трудовое законодательство.

Я посмотрела на ухмыляющегося ифрита. Потом на профессора, который готов был целовать ноги этому дымному бюрократу за возможность поработать с чистым правом. Вся эта ситуация была настолько абсурдной, что перестала пугать и начала веселить. Моя жизнь действительно превратилась в дурную комедию.

— Давай сюда свои бланки, сутяжник, — вздохнула я. — Но учти: если твой племянник не получит компенсацию, я вернусь и заберу эту лампу. Буду использовать ее как пресс-папье для самых тупых писем императрицы. И буду писать их синими чернилами. Страдательным залогом.

Улыбка сползла с лица джинна. Он посерьезнел.

— Дам совет бесплатно, баронесса. Никогда. Угрожайте. Архивариусу. Мы живем дольше богов. И наша память идеальна.

Спустя час, которые показались мне вечностью в приемной дантиста, сделка была скреплена. Ифрит плюнул себе на печать (пахнуло паленой серой и лавандой) и хлопнул ею по нашему договору. Бумага вспыхнула и осыпалась пеплом.

В руки мне упал маленький стеклянный шарик размером с голубиное яйцо. Внутри него металась синяя молния.

— Активируется сжатием, — буркнул джинн, сворачивая свое рабочее место. — Видит любую магию перемещения старше часа. Только не направляйте на кошек. У них девять жизней считаются девятью отдельными субъектами налогообложения. Глаза лопнут от количества значков.

— А если похититель стер следы? — спросил Элиас, бережно принимая сферу.

— Тогда увидите дыру в ткани мироздания, — пожал плечами ифрит. — Она выглядит как пульсирующий геморрой Господа. Спокойной ночи. И помните: форма Астрал-7 заполняется строго печатными буквами!

Он втянулся обратно в лампу. Крышка захлопнулась с чавкающим звуком поцелуя. Медный чайник стал холодным.

— Я хочу принять ванну, — простонала я, глядя на свои руки, покрытые сизой пылью подземелья. — Хочу выпить ведро сладкого чая. И хочу убить кого-нибудь нежно. Например, портниху, придумавшую корсеты.

— Ванна и чай — это программа минимум, — согласился Элиас, осторожно пряча шарик во внутренний карман. — Насчет убийства… Давайте сначала найдем Ключ. Потому что если мы его найдем, список ваших жертв пополнится именами гораздо более высокопоставленными, чем простая швея.

Мы поднимались из катакомб. Солнце стояло высоко. День давно вступил в свои права. Дворец просыпался, наполняясь шелестом юбок и сплетнями. Никто из этих расфуфыренных павлинов не подозревал, что всего в десяти метрах под их позолоченными туфлями двое беглецов несут в кармане ключ к спасению империи и стеклянный шар, способный высветить предателя.

Но прежде чем идти искать пульсирующие геморроя Господа, нужно было сделать остановку.

— В библиотеку, — скомандовала я. — Мне нужно найти образец почерка нашего дорогого профессора Хорхе-Одноглазого. И форму Астрал-7. На всякий случай. Вдруг пригодится написать жалобу на погоду.

Элиас посмотрел на меня долгим взглядом и впервые улыбнулся по-настоящему, широко и открыто, демонстрируя щербинку между передними зубами.

— Вы чудовище, Сигрид. Но вы определенно лучшее, что случалось с этим делом со времен падения Трои.

Комплимент от профессора оказался приятнее, чем победа в битве. Впрочем, битва еще только начиналась.

Глава 8

После суда

Небесная Канцелярия — это единственное место во Вселенной, где можно победить в споре и при этом проиграть жизнь. Мы покинули подземелья Северной Башни под бледным светом магического шара, сжимая в руках стеклянную сферу «Истинного Зрения» и липкое чувство надвигающейся катастрофы.

Когда мы поднимались по винтовой лестнице обратно в мои покои, Элиас Вейнберг впервые на моей памяти выглядел так, будто его вот-вот хватит удар от переизбытка букв в организме. Он тяжело опирался на перила, а его обычно желчное лицо приобрело оттенок старого пергамента, пролежавшего слишком долго на солнце.

— Вы осознаете масштаб бедствия? — просипел он, когда мы наконец выбрались в коридор второго этажа. Стражники у дверей галереи отсалютовали нам алебардами, не заметив ни синяков профессора, ни моих взлохмаченных волос, торчащих из-под съехавшей набок шляпки с гнездом.

— Масштаб бедствия осознал мой корсет, профессор, — огрызнулась я, придерживая тяжелый бархат юбок. — Если я сейчас же не ослаблю шнуровку, мои внутренние органы поменяются местами алфавитным порядком. Сначала умрет печень, потом легкие пришлют соболезнования. Давайте обсудим ваш экзистенциальный ужас после того, как я смогу дышать хотя бы через раз.

Я толкнула дверь своих апартаментов плечом. Агата дремала в кресле, прикрыв лицо французским романом. Судя по тому, что книга лежала вверх ногами, чтение давалось ей нелегко даже во сне.

— Просыпайся, муза декаданса! — рявкнула я. — Горячая вода, уксус для висков и нож для разрезания страниц. Живо!

Агата подпрыгнула, едва не выронив книгу. Она окинула нас быстрым взглядом профессиональной интриганки: отметила криво сидящий парик Элиаса, мою помятую физиономию и общую атмосферу поражения.

— Госпожа, ваша пудра осыпается, открывая… хм… истинный рельеф местности, — пролепетала она, бросаясь к звонку для прислуги. — А у господина профессора вид такой, словно он лично хоронил свою карьеру. И закопал ее заживо.

Элиас рухнул в кресло, которое жалобно скрипнуло под весом его академической скорби. Я же подошла к секретеру, достала тяжелую связку ключей и со звоном обрушила ее на столешницу. Затем начала методично отстегивать пуговицы на перчатках.

— Осознаю ли я масштаб? — переспросил профессор, глядя в пустоту перед собой. — Сигрид, этот ифрит был не просто бюрократом. Это был ревизор. Младший аудитор Небесной Канцелярии. Когда вы пожелали, чтобы похититель «подавился», вы инициировали протокол об умышленном убийстве с использованием божественного вмешательства. Тот факт, что мы спустили дело на тормозах до «консультации по трудовому праву драконов», никого не обманул.

— Обманул меня, — заметила я, швыряя перчатки на пол. — Мне показалось, мы договорились. Я ему — иск против племянника, он мне — стекляшку. Честный обмен. Бартер.

— В мире людей — да, — Элиас вытащил из кармана сюртука мятый носовой платок и промокнул лоб. На ткани остался след серой пыли и чего-то подозрительно похожего на машинное масло. — Но в Небесной Канцелярии любая сделка фиксируется в трех реестрах. Реестр Желаний, Реестр Услуг и… Журнал Жалоб.

Он замолчал, давая паузе повиснуть в воздухе тяжелым топором. Мой желудок, уже почти привыкший к голоду благодаря корсету, неприятно сжался.

— И? — поторопила я, расстегивая крючки на спине. Дышать сразу стало легче, но мир опасно накренился — видимо, диафрагма отказывалась верить в свободу.

— И сегодня утром, пока мы дышали плесенью в коллекторе, курьер-вестник доставил в Академию официальную жалобу, — выдохнул Элиас. — Подписанную старшим регистратором Пятого Круга. Суть претензии: «Угроза должностному лицу, попытка принуждения к превышению полномочий, использование канцелярской лексики в непрофильной среде (фраза "пульсирующий геморрой Господа") и подозрение в сговоре с целью хищения казенного имущества (лампы)».

Я замерла. Металлический крючок впился в палец.

— Они конфискуют лампу?

— Хуже, — простонал профессор. — Лампа — это мелочь. Главное наказание за ложный вызов джинна класса «Архивариус» — это принудительные работы. Нас заставят сортировать мертвые письма. Те самые, которые люди пишут Деду Морозу или Богу перед смертью, но забывают отправить. Представляете этот бумажный океан? Там счета за урожай 1342 года соседствуют с просьбами вернуть сбежавшего хомяка! Мы проведем вечность, раскладывая их по датам и почерку!

Я отвернулась от зеркала, в котором пыталась привести в порядок прическу шпилькой. Сняла ненавистную шляпку и бросила ее в угол. Механический соловей хрустнул окончательно.

— Вечность — это долго, — констатировала я. — Значит, нужно успеть найти Ключ до конца сегодняшнего дня. Или…

Я села на пуф перед туалетным столиком и посмотрела на свое отражение. Без слоя белил и фальшивых ресниц лицо казалось чужим, уставшим, но живым. Впервые за эти дни я позволила себе улыбнуться. Не придворной гримасой, а нормальным человеческим оскалом.

— Или мы становимся первыми в истории Империи государственными преступниками, которых разыскивают еще и сверху, — закончила я.

Элиас поднял голову. Его глаза за стеклами очков расширились.

— Что вас веселит?! Нам грозит небесный трибунал! Инквизиция ангелов! Они придут за нами с огненными мечами и бланками строгой отчетности!

— Именно, профессор, — я взяла пуховку и принялась стирать остатки пудры. — Огненные мечи. Бланки. Вы понимаете, кто наш враг внизу? Кто украл Ключ? Люди. Обычные заговорщики. Может, маги средней руки. Да, они хитрые. Да, у них есть чешуя змея. Но они смертны. Их можно отравить, зарезать или сбросить с башни. А теперь посмотрите на нас. Мы только что оскорбили отдел кадров Рая. Мы официально внесены в список неблагонадежных элементов Космоса.

Я отложила пуховку и повернулась к нему. Солнечный луч из окна упал на мое лицо, высвечивая каждую веснушку, которую камеристки тщетно пытались скрыть.

— Пока наши враги прячутся в тенях дворца, мы стоим прямо под прожектором Божественного Провидения. Любой наш чих будет задокументирован. Любой шаг — занесен в реестр. Знаете, в чем прелесть ситуации, Элиас? Теперь нам нечего терять.

Профессор моргнул. Его мозг, привыкший работать в условиях жесткой логики и правил, буксовал, пытаясь обработать концепцию «нечего терять». Для человека, чья жизнь состоит из страха потерять репутацию кафедры, эта мысль была физически болезненна.

— Нечего терять… — повторил он медленно. — Кроме свободы, здоровья и посмертия.

— Мелочи, — махнула я рукой. — Послушайте себя. Еще вчера вы боялись, что Императрица снимет с вас кожу за потерю дубликата Ключа. Сегодня вы боитесь, что ангелы заберут вас сортировать почту. Ваш уровень стресса вырос вдвое, а количество угроз увеличилось экспоненциально. Но ваше лицо… оно стало гораздо спокойнее, когда исчез страх перед земной властью. Потому что небесная власть страшнее. Она абсолютна. А значит, земная больше не имеет значения.

Элиас сидел очень тихо. Только пальцы его правой руки нервно постукивали по подлокотнику, выбивая ритм какого-то сложного уравнения.

— Вы опасная женщина, Сигрид, — наконец произнес он. Голос его звучал почти нормально, без привычного яда. — Вы превращаете апокалипсис в мотивационную речь.

— Я валькирия, — пожала я плечами. — Наше хобби — провожать героев в последний путь. По дороге мы много шутим, чтобы им было не страшно. Так что делать будем с жалобой?

Элиас встал. Он подошел к окну, выглянул на улицу. Дворец жил своей жизнью: гарцевали всадники, слуги тащили корзины с едой, голуби гадили на статуи великих предков.

— Отчетность бьет по площадям, — сказал он задумчиво, не оборачиваясь. — Курьеры Канцелярии работают быстро, но бюрократическая машина тяжела. Чтобы аннулировать жалобу или хотя бы отсрочить арест наших душ, нам нужен встречный иск.

— Встречный иск? — я приподняла бровь. — Против Бога?

— Нет. Против истца. Старшего регистратора. За халатность. Видите ли, согласно пункту 888-бис Устава, любое Лицо, Исполняющее Желания, обязано провести первичную идентификацию призывающего на предмет психической стабильности до принятия заявки. Вы вели себя неадекватно. Орали, угрожали, называли древнюю сущность «коптилкой». Если архивариус вступил в юридическую связь с явным сумасшедшим, ответственность за последствия частично снимается с заявителя и перекладывается на куратора зоны вызова.

Я расхохоталась. Громко, заливисто, запрокинув голову. Смех эхом отразился от высокого потолка. Агата, принесшая серебряный таз с горячей водой, замерла на пороге, решив, что госпожу поразило безумие.

— Элиас, — выдохнула я сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Вы предлагаете подать в суд на дьявола за то, что он плохо проверил нашу адекватность, когда мы призывали его в грязном подвале?

— Это называется «процессуальная симметрия», — сухо ответил он, поворачиваясь ко мне. Легкая краска вернулась на его бледные щеки. — Мы пишем жалобу на имя Верховного Архивариуса. Указываем, что ифрит проявил профессиональную непригодность, вступив в диалог с субъектом в состоянии аффекта. Прикладываем свидетельские показания. Ваши. О том, как он кашлял дымом и требовал форму Астрал-7 вместо спасения мира. Это затянет процесс лет на пятьдесят. А за пятьдесят лет либо ишак сдохнет, либо падишах.

— Либо мы найдем Ключ и свалим все на него, — кивнула я. — Мне нравится ход ваших мыслей, профессор. Вы начинаете мыслить как человек, которому светит срок. Это делает вас более… человечным.

— Не льстите мне, баронесса, — он скривился, возвращая на лицо маску язвительности. — Я мыслю как человек, которому придется заполнять форму «Апелляция о переносе даты Страшного Суда». Почерк у меня каллиграфический, должно сработать.

Пока Агата помогала мне облачаться в домашнее платье (благословенно свободное от китового уса), Элиас оккупировал мой письменный стол. Перед ним выросла гора книг: «Свод законов Верхнего Мира», «Практика астральных споров», «Исковая давность в делах о демонах». Он писал быстро, макая перо в чернила с таким остервенением, словно хотел проткнуть бумагу насквозь.

— Кстати, о ключе, — сказала я, подходя к столу и заглядывая ему через плечо. Его почерк был острым, как стекло. — Ваша стекляшка работает?

Элиас на секунду отвлекся, сунул руку в карман и достал шар. Внутри него пульсировало тусклое синее свечение.

— Работает, — подтвердил он. — Фонит везде. Этот дворец пропитан старой магией, как пирог изюмом. Но свежих следов перемещения нет. Матрица схлопнулась мгновенно. Нам придется спускаться в коллектор. Следы там сохраняются дольше из-за влажности.

— Спускаться в дерьмо ради правосудия, — резюмировала я. — Как символично. Вся наша жизнь теперь — это жалоба, поданная канализацией на небеса за нарушение санитарных норм.

В дверь коротко, властно постучали. Не поскреблись, как мышь, а именно постучали. Так стучат только те, кто уверен, что за дверью скрываются виновные.

Мы с Элиасом переглянулись. В глазах профессора плескалась паника человека, ожидающего немедленного ареста души.

— Полиция? Ангелы? Судебные приставы? — прошептал он одними губами.

Я закатила глаза, подошла к двери и решительно распахнула ее.

На пороге стоял мажордом Императрицы. Сухой старик с лицом, напоминающим печеное яблоко, держал в руках серебряный поднос. На подносе лежал одинокий белый конверт, запечатанный черной сургучной печатью с оттиском паука.

— Пакет от Ее Величества, — проскрипел мажордом. — Велено передать лично в руки баронессе Холодного Перешейка. Ответа ждать не велено.

Я взяла конверт. Пальцы ощутили странную вибрацию бумаги — внутри находилось нечто магическое, завернутое в шелк.

Мажордом развернулся и ушел, чеканя шаг. Его каблуки щелкали по паркету, как метроном смерти.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сердце пропустило удар, а затем забилось втрое быстрее.

— Ну вот, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Кажется, жалоба в Небесную Канцелярию — не единственная наша проблема. Императрица тоже умеет писать. Интересно, использует ли она синие чернила?

Элиас молча смотрел на конверт в моих руках. Веселье испарилось. В библиотеке снова запахло грозой, но на этот раз настоящей, сухой и смертоносной.

— Открывайте, — глухо сказал он. — Уж лучше архангелы с повесткой, чем Изольда с личным визитом. Повестку хотя бы можно оспорить.

Я сломала черную печать.

Глава 9

Фея-экстремалка

Пакет от Императрицы оказался не приговором, а вызовом. Внутри плотного пергамента лежала визитная карточка из черного стекла, на которой вязью Старой Руны было выгравировано всего одно слово: «Оракул». А под ним — адрес. Нижний город. Квартал Гончаров. Место, где честные люди предпочитают не дышать глубоко.

— Она знает, — выдохнул Элиас, бледнея так, что его фонарь под глазом стал казаться единственным источником жизни на лице. — Изольда всегда опережает нас на шаг. Она отправляет нас к Оракулу. Это ловушка или… крайняя степень отчаяния?

— Императрица никогда не бывает в отчаянии, профессор, — я повертела карточку в пальцах. Стекло было холодным и слегка вибрировало. — У нее просто заканчиваются терпение и качественные яды. Раз она посылает нас к той, кто видит все варианты будущего, значит, ни один из этих вариантов ее не устраивает. Мы — ее джокер. Самая грязная карта в колоде.

— Я предпочел бы быть тузом. Желательно, козырным, — пробурчал он, запахивая сюртук. — И желательно иметь при этом хотя бы одну чистую рубашку. От меня пахнет подземельем и поражением.

— От нас обоих пахнет неприятностями, — я бросила карточку на стол. — Но сначала нам нужна информация о следах. Наша стекляшка показала, что магия перемещения ушла вертикально вниз, в коллектор. Но вход туда охраняется гномами-интендантами, а они взяток не берут. Им нужен ордер за подписью трех министров. Пока мы будем собирать подписи, Императрицу успеют сварить заживо в собственном молоке для ванны. Нам нужен свидетель. Тот, кто видел всё сверху.

Искать свидетелей в Верхнем Городе бесполезно. Там живут только глухие, слепые и те, чья память куплена оптом еще до рождения. Настоящая информация гнездилась внизу, в Пепельных Трущобах, среди ржавых труб, вечной копоти и запаха жареных крыс.

Мы нашли её заведение по вывеске. Огромный гриб-дождевик, подвешенный на цепях над переулком. На шляпке гриба корявыми буквами было выведено: «Слухи, Сплетни и Редкая Дичь. В кредит не верю».

Внутри царил полумрак, освещаемый лишь биолюминесценцией мха, растущего прямо из щелей между половицами. Воздух был густым от запаха пыли, забродившего меда и озона. За стойкой из черепа пещерного тролля сидело существо.

Ростом оно едва доставало мне до колена. Хрупкое, с крылышками стрекозы, которые постоянно потрескивали от статического электричества. Одета фея была в кожаный жилет со множеством карманов, набитых всяким хламом, и тяжелые ботинки с железными носами. В тонких пальцах-соломинках она крутила самокрутку размером с комариный ус.

Это была Шкет. Легенда Нижнего города. Торговец информацией, чьи сведения стоили дороже крови единорога. Говорили, если Шкет чего-то не знает, значит, этого события еще не произошло во Вселенной.

— Нужен хвост транспортного портала, — без предисловий бросил Элиас, подходя к стойке. Он попытался принять свою любимую позу «всезнающего лектора», но низкий потолок заставил его пригнуться, отчего профессор приобрел вид клюющей зерно цапли. — Третьего дня. Восточный сектор. Синий шлейф с запахом жженого сахара.

Шкет затянулась. Выпустила колечко дыма, которое приняло форму виселицы.

— Тысяча империалов, — пискнула она голосом, похожим на треск ломающегося льда. — Информация свежая, горячая. Налоги никто не отменял.

— Триста, — отрезала я, облокачиваясь на стойку с другой стороны. — И флакон сонной пыльцы впридачу. Видишь эту печать? — я кивнула на свой подбородок, где под слоем пудры скрывался магический знак Академии, выжженный ифритом. — Если ты нас обманешь, завтра к тебе придут аудиторы из Небесной Канцелярии. Они очень любят проверять налоги у фей. До последней пылинки.

Крылышки Шкет замерли. Она прищурила фасеточные глаза.

— Аудиторы, значит… — протянула она. — Смелые. Или глупые. Ладно. Цена та же. Только платить будете натурой. Мне скучно.

Элиас открыл рот, чтобы возмутиться абсурдностью суммы, но я наступила ему на ногу тяжелым башмаком.

— Чего хочешь? — спросила я. — Украсть радугу? Подрезать крылья конкурентам?

— Хочу острых ощущений, — ухмыльнулась фея, показав зубы слишком острые для существа, питающегося цветочным соком. — Скучно стало. Адреналина нет. Рутина. Предлагаю бартер: Великая Гонка Нектаринов. Победитель получает информацию. Проигравший — разбитую гордость и счет за лечение улитки.

Через час мы стояли на стартовой линии Арены Отбросов. Запах здесь стоял такой, что слезились даже мои закаленные северным ветром глаза.

Наши скакуны ждали рядом. Гигантские садовые улитки породы «Императорский ползун». Каждая размером с хорошую собаку. Их слизь фосфоресцировала в темноте, оставляя светящийся след. Панцири были украшены шипами (требование безопасности гонок), а на головных частях крепились крошечные шлемы.

Я смотрела на своего «скакуна». Улитка моргнула на меня огромным влажным глазом на стебельке и медленно, издевательски облизнула воздух языком.

— Если эта тварь решит отложить яйца прямо сейчас, мы проиграем из-за лишнего веса, — констатировала я, затягивая ремни седла, которое больше походило на мокрую тряпку.

— Баронесса, это нелепо, — прошипел Элиас, пытаясь взобраться на свою улитку. Процесс осложнялся тем, что каждый раз, когда он заносил ногу, улитка резко втягивала голову внутрь панциря, сбрасывая профессора обратно в грязь. — Мое чувство собственного достоинства умирает в муках!

— Оно давно умерло, профессор, когда вы упали лицом в архивную пыль! — огрызнулась я. — Просто держитесь за рожки и молитесь, чтобы она не чихнула!

Прогремел выстрел из мушкета, заряженного сушеным горохом. Гонки начались.

Первую сотню ярдов моя улитка лидировала. Видимо, ей понравилась идея убраться подальше от вонючего старта. Я прижалась к скользкому панцирю, чувствуя, как ветер треплет волосы. Справа и слева мелькали другие участники: гоблины на крысах, дети-нищие на бешеных хорьках и одна почтенная матрона на ручном аллигаторе.

Элиас отставал. Его улитка философски переваривала какой-то куст, совершенно игнорируя понукания профессора.

— Шевелись, проклятая брюхоногая интеллигенция! — орал он, хлеща животное по раковине свернутым в трубку манускриптом. — Нас ждет Империя! Судьба мира! Мой любимый сорт чая!

Улитка остановилась, высунула глаз на стебельке, равнодушно посмотрела на профессора и смачно плюнула в него струей слизи. Элиас рухнул навзничь, поскользнувшись на собственной попытке сохранить равновесие.

Но тут случилось непредвиденное. Мы вылетели из трущоб на территорию Заброшенного Ботанического Сада.

И сад проснулся.

Плотоядные орхидеи, свисавшие с гнилых арок, обладали не только зубами, но и скверным характером. Почувствовав вибрацию сотен маленьких лапок и копыт, цветы начали стрелять липкими пыльцевыми гарпунами.

— Влево! — закричала я, уворачиваясь от пасти цветка, попытавшегося откусить мой шлем. — Там меньше зубов!

Моя улитка, обладая инстинктами травоядного, радостно ринулась вправо — прямо в заросли Венериных Мухоловок размером с ванну.

Элиас, весь покрытый слизью и пылью, каким-то чудом догнал меня пешком. Он бежал, высоко поднимая колени, напоминая цаплю, страдающую параличом.

— Сигрид! Магия! Используйте магию! — верещал он, отбиваясь от особо агрессивного тюльпана-телепата, который пытался залезть ему в ухо.

— Какую?! — рычала я, пытаясь развернуть свое транспортное средство, которое решило, что обед важнее гонки. — «Огненный шар» спалит нам штаны! А «Ледяное копье» превратит дорогу в каток, и мы вообще никуда не поедем!

В этот момент судьба решила, что драмы недостаточно. Над ареной раздалось низкое, угрожающее гудение. Коллекторы-феи.

Они появились внезапно, словно черная туча. Сотни крошечных существ в строгих серых костюмах, с папками под крыльями и значками «Служба взыскания Радости».

— Гражданка Шкет! — прогремел усиленный мегафоном голос главной феи-коллектора. — Согласно реестру номер 404-бис, за вами числится задолженность по арендной плате за использование солнечной энергии в размере пяти граммов золотистой пыльцы! Срок оплаты истек десять лет назад! Накопленные пени составляют вашу левую заднюю конечность! Немедленно прекратите несанкционированные азартные игры!

На трибунах началась паника. Зрители разбегались. Наши соперники-гоблины побросали поводья своих крыс и нырнули в канализационные люки.

— ЖМИ! — завопил Элиас, наконец оседлавший свою улитку после того, как пообещал ей должность декана кафедры ботаники. — ЭТО НАШ ШАНС! ПОКА ОНИ БУДУТ ЕЕ АРЕСТОВЫВАТЬ, МЫ ПРОСКОЧИМ!

Мои нервы, натянутые как струна лютни, лопнули. Я вытащила из голенища сапога кинжал. Не для драки. Для мотивации. Я приставила острие к основанию левого рога моей улитки.

— Ползи, рогатая, — ласково сказала я. — Либо ты станешь первой, либо станешь салатом. Выбирай.

Улитка поняла всё правильно. Она втянула глаз, выпустила реактивную струю слизи прямо в пасть преследующей нас орхидеи и рванула вперед со скоростью пьяной молнии.

Финишную черту — гнилую веревку, натянутую между двумя мусорными баками — мы пересекли одновременно. Моя улитка пришла нос к носу с гигантским пауком-птицеедом верхом на котором сидел одноглазый гоблин.

Ничья.

Мы рухнули в грязь. Сердце пыталось пробить ребра. Легкие горели. Корсет я потеряла где-то на третьем круге, зацепившись за сук Кровавой Березы.

Шкет приземлилась мне на грудь. Ее крылышки дымились от напряжения. Вокруг нас уже собиралась толпа зевак, глядя, как феи-коллекторы пытаются упаковать сопротивляющуюся хозяйку заведения в мешок из-под картошки.

— Ну? — прохрипела я, выплевывая изо рта лепесток какого-то хищного растения. — Где портал?

Шкет достала новую самокрутку. Закурила. Медленно, наслаждаясь моментом.

— Знаете, госпожа Баронесса, — пропищала она, выпуская дым кольцами. — Обычно клиенты предлагают мне деньги. Иногда — свои души. Один раз предложили руку и сердце. Но впервые за пятьсот лет работы…

Она сделала драматическую паузу. Элиас, сидевший неподалеку в луже, поднял голову. Вся левая половина его лица и груди была покрыта чем-то коричневым, теплым и пахнущим парным молоком. Судя по геометрии лепешки и наличию мух, это была классическая коровья субстанция. Профессор выглядел абсолютно раздавленным. Буквально и фигурально.

— …вы подарили мне лучшее шоу в моей жизни, — закончила Шкет, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Особенно вы, господин Интеллектуал. То, как вы пытались объяснить Орхидее-Предсказательнице основы квантовой физики, пока она пыталась вас переварить… Это бесценно. И ваш полет в коровью лепешку… Идеальная траектория входа. Минимальное сопротивление поверхности. Десять баллов из десяти.

Элиас издал звук, средний между всхлипом и предсмертным хрипом утки.

— Свободны, — махнула рукой фея. — Портал открылся в старой прачечной на улице Медников. Третий котел слева. След тянется к Северной Башне. Кто-то использует систему подачи горячего воздуха дворца как выхлопную трубу. Очень умно. Тепло маскирует магический фон.

Я села. Посмотрела на себя. Шелковое платье стоимостью в замок превращено в мочало. Волосы забиты соломой и листьями. От меня пахнет болотом, страхом и победой.

— Почему ты рассказала всё бесплатно? — спросила я.

Шкет пожала плечами, поправляя свой кожаный жилет.

— Потому что скука убивает быстрее долга. А теперь у меня есть история. История о том, как великая валькирия участвовала в гонках улиток, а великий маг упал в дерьмо ради спасения Империи. Эту историю купят у меня демоны Нижних миров за очень большие деньги. Так что считайте это моим вкладом в экономику страны. Проваливайте, пока коллекторы не переключились на вас. У вас тоже наверняка есть неоплаченные счета перед Мирозданием.

Мы брели обратно ко дворцу через рассветный туман. Я поддерживала Элиаса под локоть, иначе он бы просто лег в придорожную канаву и начал процесс фотосинтеза.

— Я ненавижу этот город, — простонал он, пытаясь счеть с рукава кусок травы. — Я ненавижу улиток. Я презираю пыльцу.

— Зато посмотрите на это с научной точки зрения, — предложила я, стараясь не расхохотаться снова. — Ваш монокль покрылся уникальным налетом органического происхождения. Это повысит его ценность как артефакта лет на двести. Антиквариат с историей.

Элиас остановился. Посмотрел на меня своим здоровым глазом. В этом взгляде плескалось чистое, незамутненное обещание академической мести.

— Когда всё это закончится, Сигрид, — тихо сказал он. — Я напишу о вас диссертацию. Называться она будет: «Симбиоз первобытной агрессии и клинического идиотизма в условиях экстремального социального взаимодействия». Первая глава будет посвящена исключительно вашей прическе.

— Только попробуйте, профессор, — ухмыльнулась я, чувствуя, как болит каждая мышца. — И первая глава будет посвящена тому, как элегантно вы тонули в продуктах жизнедеятельности скота. Вперед. Нас ждет прачечная. Надеюсь, там найдется хоть немного мыла.

Глава 10

Новые союзники

Прачечная на улице Медников встретила нас паром, запахом едкого щелока и оглушительным грохотом. Это было сердце индустриальной мощи Империи — огромный зал с высокими сводами, где под потолком змеились медные трубы толщиной с древесный ствол. Десятки голых по пояс троллей-мойщиков ворочали в кипящих чанах простыни размером с паруса фрегата.

— Третий котел слева, — пробормотала я, прикрывая нос рукавом. Мой шелковый рукав тут же покрылся белыми пятнами извести. — Элиас, если вы скажете хоть слово о «симбиозе идиотизма», клянусь Хеймдаллиром, я столкну вас в этот чан прямо сейчас. Посмотрим, как ваша теория выдержит кипячение.

Элиас ничего не ответил. Он был занят тем, что пытался снять с полей своей чудом уцелевшей шляпы нечто, похожее на дохлую летучую мышь. Судя по запаху, это была просто очень старая перчатка одного из рабочих, но профессор смотрел на нее с выражением глубокого экзистенциального ужаса.

Третий котел бурлил. Внутри него бушевало адское пламя, поддерживаемое магией низшего порядка — пара маленьких бесов-погорельцев отчаянно дула в меха. Вода внутри пузырилась, выплевывая хлопья серой пены.

— Следы матрицы должны быть здесь, — сказал Элиас, доставая наш шар Истинного Зрения. Сфера пульсировала тревожным багровым светом, реагируя на близость концентрированной магии. — Но температура… Спектральный анализ невозможен при таком нагреве. Нам нужен образец осадка со дна.

Я посмотрела на тролля-старшину. Ростом он был почти с потолок, а его кожа напоминала кору векового дуба.

— Эй, великан! — крикнула я. — Кто сегодня чистил эту кастрюлю?

Тролль повернул голову. Его единственный глаз моргнул вертикальным веком.

— А тебе зачем, белоручка? — пророкотал он так, что дрогнули стекла. — Иди отсюда, простудишься. От тебя пахнет духами, а не потом.

Обычно после такой фразы следовал удар секирой или хотя бы перелом челюсти собеседнику для восстановления социальной справедливости. Но мы были в самом сердце столицы, одеты как городская сумасшедшая и побитый грабитель, а за нашими спинами стоял отряд городской стражи, лениво прислонившийся к колонне.

— У меня распоряжение Императрицы, — соврала я, доставая из-за пазухи пропуск-допуск, который нам выписал ифрит (печать была смазана слизью улитки, но выглядела достаточно внушительно). — Санитарная проверка. Борьба с плесенью класса «Омега». Открывай сливной люк, пока я не велела залить туда кислоту для дезинфекции.

Тролль нахмурился. Мыслительный процесс отразился на его лице движением тектонических плит. Затем он пожал плечами, схватил огромный рычаг и с натугой потянул. Где-то внизу громыхнуло. Уровень воды в котле резко упал, обнажая дно, покрытое толстым слоем черного, спекшегося ила.

— Копайте, — приказала я Элиасу.

— Я?! — возмутился он. — Профессор рунописи не должен копаться в грязном белье простолюдинов!

— Вы эксперт по энтропии, — отрезала я, вручая ему обломок деревянной лопаты, забытый кем-то у стены. — Вот вам первичный субстрат распада. Анализируйте. А я постою на стреме. Моя эстетика страдает меньше вашей.

Пока Элиас, закатав рукава дорогого сюртука (которые теперь годились только на половые тряпки), скреб дно котла, я смотрела наверх. На переплетения труб. Шкет оказалась права: кто-то врезался в систему подачи горячего воздуха. В одной из широких вытяжек виднелась свежая заплатка из металла, которая отличалась по цвету от старой меди.

— Нашел, — просипел Элиас. В руках он держал кусок застывшей магмы, внутри которого мерцали тонкие золотые нити. — Это пепел перехода. Когда открывают портал такого масштаба, часть реальности буквально выгорает. Сигрид… эта вязь…

Он подошел ближе, протягивая мне камень. Я взяла его осторожно — пепел еще был горячим. Сквозь черные разводы действительно проступала знакомая структура. Руны «Феху» и «Райдо», которые мы видели на стенах дворца, сплетались здесь в единый, чудовищно сложный узел.

— Это не ключ от сундука, — голос профессора стал хриплым от волнения. — Это зубило. Или, точнее, клин. Они не просто украли Ключ. Они используют его энергию, чтобы вбивать этот конструкт в саму ткань мироздания.

Внезапно сверху раздался свист. Тонкий, пронзительный, перекрывающий даже шум котлов.

На мое плечо что-то опустилось. Легкое, как вздох, но цепкое, как наручник.

Шкет зависла в воздухе, работая крылышками с частотой пропеллера. Ее кожаный жилет топорщился от новых находок, а в лапках она сжимала дымящуюся чашку с каким-то пойлом.

— Гонка окончена, долги списаны, — пропищала она, игнорируя мой удивленный взгляд. — Держи. Черный кофе с солью и слезой горного козла. Тебе нужно промочить горло, валькирия. Вид у тебя такой, будто ты жевала гравий.

Элиас вздрогнул и инстинктивно спрятал камень с рунами за спину, словно фея могла отобрать улику.

— Какого демона ты здесь делаешь? — прошипел он. — Мы расплатились! Контракт закрыт!

— Закрыт гонорар за шоу, — ухмыльнулась Шкет, делая глоток из своей крошечной кружки. — А скука всё еще открыта. Кроме того, — ее фасеточные глаза сузились, фокусируясь на камне в моих руках, — вы влезли в дело Старших Игроков. Безумцы. Мне нравится ваш стиль самоубийства. Я хочу долю.

— Долю в чем? В падении Империи? — устало спросила я, принимая чашку. Кофе оказался обжигающим и отвратительным, но бодрость пришла мгновенно.

— В мародерстве, — фея приземлилась на край котла. — Если Северное Крыло рухнет, золото из казначейства польется прямо сюда, в коллекторы. Глупо упускать такую прибыль. Но раз вы такие идейные спасатели корон, слушайте сюда. Вы думаете, Рунный Ключ — это просто красивая стекляшка, которой папаша Сигрид растапливал снег?

Она сплюнула коричневой слюной прямо в кипящий чан позади себя. Тролли-рабочие уважительно загудели.

— Ключ Хеймдаллира никогда не существовал сам по себе, — продолжила Шкет, болтая ногами. — Это центральный процессор. Главный рубильник. Древние боги строили Империю не на вере крестьян, а на физике. Они поставили пять Печатей. Одна в горах Севера. Одна в южных пустынях. Одна на дне океана. Одна в жерле вулкана. И последняя — здесь, во дворце. Сердце системы.

Элиас медленно опустил руки. Камень с рунами выскользнул из его пальцев и упал на каменный пол с глухим стуком. Лицо профессора стало белым как мел, соперничая цветом с известковыми пятнами на моей одежде.

— Система геомантического сдерживания… — выдохнул он. — Теория Вергилия Полубезумного. Все считали её мифом. Сказкой для студентов.

— Студенты плохо учатся, — кивнула Шкет. — Печати держат баланс. Они запирают Бездну глубоко под землей. Рунный Ключ — это синхронизатор. Он держит частоту всех пяти Печатей. Если вытащить синхронизатор из гнезда… Представьте себе пять натянутых струн. Что будет, если перерезать одну центральную?

До меня дошло раньше, чем до профессора. Возможно, потому что мозги варвара работают проще. Не через формулы, а через образы.

— Остальные четыре лопнут от напряжения, — сказала я тихо. — Резонанс. Цепная реакция.

— Именно, — оскалилась фея. — Ваша маленькая семейная драма с проигрышем в кости только что стала концом света. Вор использует Ключ не для того, чтобы открыть дверь из дворца. Он использует его, чтобы выбить дверь под дворцом. Ту самую, за которой спит Первородный Хаос. Им не нужна власть над людьми. Им нужно затопить материк лавой и построить новый мир из пепла. Старый добрый культ Конца Времен. Вечно одно и то же, никакого креатива.

Элиас опустился на колени. Прямо в грязь. Его очки съехали набок, пенсне треснуло окончательно. Человек, привыкший объяснять мир через книги, столкнулся с фактом, который эти книги отрицали.

— Если разрушить Печать Севера… Ледники сойдут. Океан замерзнет до экватора. А когда рванут остальные… Магма выжжет атмосферу. Это невозможно. Зачем кому-то уничтожать собственный дом?

— Дом всегда можно построить заново, — пожала плечами Шкет. — А вот продать билет на эксклюзивный Армагеддон — сделка века. Заговорщики — лишь пешки. Мои источники шепчут, что ниточки ведут к культу «Последней Искры». Фанатики, помешанные на чистой энергии. Они думают, что выживут в ядре планеты, используя Ключ как батарейку для своих подземных городов.

Я посмотрела на свои руки. На въевшуюся под ногти сажу. На платье, которое стоило больше, чем деревня моего брата.

Всю мою жизнь меня учили сражаться с врагом, которого видно. С демоном, с солдатом, с предателем. Враг, которого мы искали сейчас, хотел уничтожить само понятие «земля под ногами». Против таких врагов секира бесполезна. Ты можешь убить тысячу заговорщиков, но если они успеют провернуть этот ритуал, убивать станет некому и нечего.

— Где остальные Печати? — спросил Элиас. Голос его звучал мертво. — Если мы знаем принцип, мы можем укрепить их. Создать временные стабилизаторы.

— Южную охраняют песчаные скорпионы размером с башню, — начала перечислять Шкет загибая пальцы-стебельки. — Океаническую стерегут кракены, которым надоело одиночество. Вулканическая запечатана изнутри действующим вулканом, и местный царь-бог огня никого не пускает без жертвы из девственниц-инженеров. А Северный Пик… ну, там ваши родственники. Которые сейчас очень злы на вашу семью за потерю Ключа. Думаете, они позволят вам подойти к Печати с молотком и гвоздями?

Круг замкнулся. Холод, который я почувствовала вчера ночью в подвале, вернулся. Это был не страх за свою жизнь. Это было осознание абсолютной ловушки.

Отец проиграл артефакт. Теперь этот артефакт хотят использовать как детонатор для планеты. Наши семьи, наши земли, наши жизни — всё это сгорит в огне, который зажгут фанатики ради своего идеального мира.

— Нам нужен доступ ко всем пяти точкам одновременно, — произнесла я вслух, скорее убеждая себя. — И нам нужен дубликат Ключа. Или способ обмануть систему резонанса.

— Вам нужен Бог, — поправила Шкет. — Или тот, кто знает богов в лицо.

— Императрица послала нас к Оракулу, — вспомнил Элиас, поднимаясь с колен. Он двигался механически, словно кукла, у которой закончился завод. — Она знала масштаб. Она отправила двух калек искать правду, которую сама боялась подтвердить.

— Значит, идем к Оракулу, — я допила остатки горького кофе и бросила чашку. Та разбилась о каску пробегающего мимо гоблина. — Собирай свои камни, профессор. И скажи спасибо вон тому троллю.

Я подошла к старшине-троллю, который всё это время молча наблюдал за нами, почесывая живот.

— Спасибо за помощь, здоровяк, — я порылась в карманах. Денег не осталось. Зато осталась одна вещь.

Я сняла с шеи тяжелый серебряный медальон — знак Воителя Льда. Семейная реликвия. Единственная память о матери.

— Продашь кузнецу. Здесь хватит серебра, чтобы твоя прачечная работала месяц без налогов. И помалкивай о том, что видел.

Тролль аккуратно взял медальон узловатыми пальцами. Поднес к единственному глазу. Провел пальцем по гербу.

— Хорошая сталь, — пророкотал он. — Чистая работа. Была бы моя воля, баронесса, я бы пошел с вами. Давно не махал киркой по-настоящему. Но у меня смена заканчивается только к вечеру. Трудовая дисциплина.

Он надел цепь на свою могучую шею. Серебряный знак потерялся в густом мехе, но светился сквозь него мягким голубым огнем.

Мы вышли из прачечной обратно в серый утренний свет Столицы. Город казался другим. Обманчиво спокойным. Каждый булыжник мостовой, каждый шпиль башни теперь выглядел как деталь часового механизма, готового взорваться.

— Элиас, — позвала я. Профессор плелся сзади, глядя себе под ноги. — Очнитесь. Ваш монокль разбит, костюм испорчен, карьера закончена. Поздравляю. Вы абсолютно свободны.

Он остановился. Посмотрел на меня. Впервые за всё время нашего знакомства в его взгляде не было ни высокомерия, ни страха. Только тяжелая, свинцовая решимость человека, перешедшего Рубикон.

— Свободен? — переспросил он. — Нет, Сигрид. Теперь я привязан к этому миру крепче, чем любой раб. Потому что рабу всё равно, исчезнет земля или нет. А мне… мне нужно закончить главу «Истории рунической архитектуры». Очень трудно писать книгу, когда издатель превратился в лужу магмы.

Я усмехнулась. Уголком рта.

— Отличная мотивация, профессор. Пойдемте пугать Оракула. Надеюсь, она принимает посетителей, от которых несет щелоком и пораженческими настроениями.

Мы пошли вверх по улице, прочь от подземелий. Впереди ждал Нижний город, безумная провидица и конец света, который наступит быстрее, чем высохнет слизь улитки на наших сапогах.

Глава 11

Между строк

Нижний город пах отчаянием, кислым вином и подгоревшей рыбой. После стерильной вони прачечной этот запах казался почти родным — он напоминал о том, что люди здесь всё ещё живы, дышат и совершают глупости.

Оракул жила в Башне Кривых Зеркал — покосившемся шпиле, который выглядел так, будто его проектировал архитектор с тяжелым тремором после недельного запоя. Стекла в окнах были вставлены вкривь и вкось, преломляя свет Сто Лиц Королевства в безумную мозаику.

— Я остаюсь снаружи, — заявила Шкет, зависнув на уровне моего плеча. Её кожаный жилет теперь дополнялся крошечным моноклем из осколка бутылки. — Оракулы портят мне карму. От них слишком сильно веет детерминизмом, а я предпочитаю свободный рынок вероятностей. К тому же у меня свидание с коллектором по имени Грызли. Мы будем считать проценты на выбитые зубы.

Она чмокнула меня в щеку (ощущение было как от прикосновения к статическому электричеству) и растворилась в толпе быстрее, чем Элиас успел возмутиться её манерами.

Внутри башни царил хаос. Тысячи книг висели в воздухе без полок, медленно вращаясь вокруг своей оси. Лестницы вели одновременно вверх, вниз и в никуда. В центре комнаты, в кресле-качалке, сплетенном из костей неведомого зверя, сидела женщина. Она была слепа — бельма закрывали глаза полностью, но когда мы вошли, она повернула голову точно на нас.

— Пахнет мокрой шерстью и разбитым эго, — проскрипел голос Оракула. — Проходите, гости дорогие. Чай будете? Он предсказывает будущее: если выпьете — обделаетесь через час. Свобода воли во всей красе.

Элиас провел в библиотеке Оракула три дня.

Для человека, привыкшего к тишине академических залов, это место должно было стать адом. Книги здесь шептались друг с другом, страницы перелистывались сами собой, а чернила иногда вытекали из букв, чтобы сложиться в неприличные слова на полях. Но профессор преобразился. Впервые за наше знакомство он был абсолютно счастлив. У него исчезла сутулость. Он двигался стремительно, словно хищник, загнавший добычу в угол книжного шкафа.

Я нашла его на третий день. Он сидел на огромной стопке фолиантов, раскачивая ногой, и грыз кончик пера. Перед ним лежал раскрытый разворот «Анналов Первородных», написанных на коже самих богов.

— Вы похожи на ворону, разорившую ювелирную лавку, — заметила я, бросая ему яблоко. Последние дни наш рацион состоял из того, что приносила Шкет или удавалось стащить с пролетающих мимо курьерских грифонов.

Он поймал яблоко на лету, даже не глядя.

— Нашел, — выдохнул он вместо приветствия. Его глаза лихорадочно блестели. — Сигрид, вы были правы. И неправы одновременно. Это не просто ключ. Это… смычок.

Я подошла ближе. На странице была изображена схема. Центральный кристалл Рунного Ключа соединялся тонкими золотыми нитями с пятью другими точками на карте Империи. Нити пульсировали светом.

— Смотрите сюда, — Элиас ткнул пальцем в руническую вязь под рисунком. — Все переводили слово «Geas» как «Клятва». Или «Печать Верности». Стандартный договор между богами и людьми. Но корень этого слова в Старой Рунике означает не юридическую присягу. Он означает «Резонансная частота».

— Говори человеческим языком, книжник, — я прислонилась к стеллажу, скрестив руки на груди. Корсет остался во дворце; дышать полной грудью оказалось неожиданно приятно.

— Печати Геомантии держатся на вере миллиардов людей, — начал объяснять он, вскакивая со своих книжных баррикад. — Но вера — материя нестабильная. Сегодня они верят, завтра жгут священников. Чтобы система не рухнула, нужен камертон. Рунный Ключ настроен на частоту абсолютной преданности. Когда Ярл Торбьорн проиграл его в кости, он не просто отдал стекляшку. Он нарушил чистоту тона. Ключ расстроился. А заговорщики сейчас используют эту фальшь. Они бьют в одну точку, создавая диссонанс. Если их план сработает, Печати не взорвутся… они просто «расстроятся». Перестанут держать Бездну. Медленное просачивание Хаоса. Мир будет сходить с ума постепенно. Люди начнут убивать соседей за неправильно заваренный чай, прежде чем превратятся в слизь.

Я переваривала информацию. Картина получалась хуже, чем прямая война. Война понятна. А медленное гниение разума…

— Значит, нам нужно не просто вернуть Ключ, — сказала я медленно. — Нам нужно настроить его обратно. Найти чистую ноту.

— Именно! — Элиас щелкнул пальцами. — Нужен носитель идеального генома Севера. Тот, чья кровь помнит первый холод. Ваш брат Свен.

Мое сердце пропустило удар.

— Мой брат заложник в Восточной Цитадели. Императрица держит его как гарантию нашего поведения.

— Заложник превращается в спасителя, — усмехнулся профессор. — Как только мы поймем алгоритм настройки, мы вытащим его. Ваша семейная драма становится государственным гимном.

Пока Элиас воевал с мертвыми языками, моя часть работы заключалась в выживании и контроле над нашими новыми союзниками. Пикси оказались отличными разведчиками, но дисциплина у них отсутствовала как класс. Шкет привела свою «банду» — около двух десятков таких же оборванцев в кожаных жилетках. Они гнездились в стропилах башни Оракула и целыми днями играли в карты на раздевание с тенями.

Тренировки начались случайно. Один из мелких поганцев попытался украсть мой кинжал прямо из-за голенища.

Реакция валькирии сработала быстрее мысли. Я схватила его за крыло, крутанула в воздухе и аккуратно припечатала к потолочной балке, придерживая вторым лезвием у горла.

— Запомните, мошкара, — прорычала я, глядя в фасеточные глаза замерших пикси. — Летать быстро — не значит быть невидимым. Тень выдает вас. Звук крыльев — тоже. Хотите дожить до вечера — учитесь падать бесшумно.

Шкет приземлилась мне на плечо.

— А ты злая, для спасительницы мира, — пропищала она одобрительно. — Мне нравится. Чему научишь?

Так началась самая сюрреалистическая военная подготовка в истории Империи.

Я привязывала к лапкам пикси свинцовые дробинки, заставляя их развивать мускулатуру. Учила их использовать воздушные потоки дымоходов для внезапных атак сверху. Показывала, как правильно метать швейные иглы, используя хвостовое оперение как пружину.

Они платили мне уроками полета.

У пикси были свои артефакты контрабандистов — складные метлы из древесины плача и прутьев плакучей ивы.

Первый раз сев на такую метлу, я почувствовала себя коровой на воротах. Центр тяжести валькирии создан для земли. Метла виляла, ныряла и пыталась сбросить меня при каждом порыве ветра.

— Расслабь бедра! — орала Шкет снизу, кружась вокруг меня. — Ты командуешь деревом, а не извиняешься перед ним! Представь, что это секира! Только легче и без крови!

И однажды получилось. Страх высоты отступил, сменившись ледяным восторгом падения. Воздух стал плотным, осязаемым. Я больше не падала — я резала небо. Для существа, всю жизнь ходившего по твердой земле в тяжелых сапогах, ощущение полета было чистым, незамутненным грехом против законов физики.

Когда я приземлилась во внутреннем дворе башни, ноги дрожали, а лицо горело. Элиас стоял внизу, прижимая к груди очередную книгу. Он смотрел на меня поверх очков, и в его взгляде промелькнуло нечто новое. Не страх. Не высокомерие. Восхищение.

— Знаете, — сказал он тихо, когда я подошла ближе, тяжело дыша. — Я всегда считал северян примитивными разрушителями. Инстинктивными существами. Биологическим оружием. Но то, что вы сделали с этими… насекомыми… Это гениальная логистика. Вы создали сеть быстрого реагирования из ничего. За трое суток. Без единого чертежа.

Я пожала плечами, пытаясь скрыть смущение. Похвала от профессора ценилась выше, чем золото.

— Им нужна цель. Бесцельная сила взрывается сама по себе. Кстати, пока вы тут нюхали пыльцу веков, я выяснила кое-что полезное. Крысы в канализации говорят, что видели синие огни в районе старой алхимической лаборатории под Северной Башней. Там, где трубы горячего воздуха сходятся в один узел.

Элиас нахмурился, листая страницы своего фолианта.

— Узел… Конечно. Место максимальной проводимости. Если они хотят изменить частоту всего региона, им нужен усилитель. Что-то вроде… органайзера стихий.

Он вдруг побледнел еще сильнее, хотя минуту назад это казалось невозможным. Книга выскользнула из его рук и упала на камни двора.

— Элиас? — я шагнула к нему, напрягаясь. — Очередная проруха в мироздании?

— Хуже, — прошептал он, опускаясь на колени и поднимая книгу. Его пальцы дрожали, переворачивая хрупкие листы. — Я искал способ стабилизации. Способ обмануть систему, если мы не сможем найти Ключ вовремя. Древние использовали резервные копии. Артефакты-дубликоры. Носители чистой частоты… Кровь королей. Камни душ…

Он замолчал. Поднял на меня глаза. В них плескался ужас ученого, осознавшего предел собственных знаний.

— Сигрид, — голос его сел до шепота. — Резервным носителем чистоты Севера может быть только прямой потомок линии Хеймдаллира. По мужской линии.

Я похолодела. Линия отца. Линия ярлов Холодного Перешейка.

— Отец? — выдохнула я.

— Нет. Он проклят проигрышем. Его кровь отравлена азартом. Частота сбита… — Элиас сглотнул. Ком в горле был виден невооруженным глазом. — Ближайший чистый носитель мужского пола в роду Воителей Льда… это ваш брат. Свен. Ему пять лет. Его аура девственна.

Он посмотрел на свои руки, затем на меня.

— Чтобы настроить Ключ вручную… нужен резонанс. Контакт кожа к коже. Полное слияние энергий. Процесс занимает часы. Кто-то должен держать ребенка на руках, становясь живой антенной, пока другой будет работать с магией камня. Любой всплеск страха, сомнения или боли в этот момент… сожжет мозг носителю. Испепелит изнутри.

Наступила тишина. Где-то далеко кричали торговцы рыбой. Ветер гонял пыль по двору.

Я посмотрела на профессора. Этот человек издевался надо мной, подставлял меня, называл варваркой и бил словами больнее, чем я кулаками. Но сейчас, стоя на коленях среди старых книг, с разбитым лицом и трясущимися руками, он впервые выглядел не лектором, а мужчиной, понимающим цену ошибки.

— Вы боитесь, — констатировала я. Голос звучал ровно. — Боитесь, что ваша наука окажется бесполезной против детской смерти.

Элиас не стал отрицать. Он закрыл книгу. Движение было усталым, окончательным.

— Я боюсь оказаться зрителем, Сигрид. Всю мою жизнь я прятался за словами мертвецов, потому что боялся создать что-то свое. Свою формулу. Свой поступок. Если мальчик умрет из-за моей ошибки в расчетах… я стану ничем. Просто грудой костей в дорогом костюме.

Я подошла и подняла его на ноги. Мои ладони легли на его плечи — твердо, уверенно. Я чувствовала, как напряжены его мышцы под тонкой тканью.

— Послушайте меня, теоретик, — сказала я жестко, глядя ему прямо в глаза. — Мы вытащили ифрита из бюрократического ада. Мы обогнали улиток. Мы выжили в прачечной троллей. Мы найдем Ключ. И мы настроим его.

Я слегка встряхнула его.

— А если расчеты покажут, что выжить должен только один из нас… помните главное правило валькирийской стратегии.

Он моргнул.

— Какое?

— Всегда бейте первым, — я криво улыбнулась. — Даже если придется упасть лицом в коровью лепешку. Особенно тогда.

Лицо Элиаса дрогнуло. Уголок рта пополз вверх, складываясь в ответную ухмылку. Синяк под глазом придавал ей жутковатый, пиратский вид.

— Договорились, — кивнул он. — Но учтите, баронесса. Моя логика подсказывает, что шансов у нас меньше, чем у снежка в преисподней.

— Значит, нам понадобится очень большой снежок, — ответила я, отпуская его. — Идем. Нужно проверить лабораторию. И составить письмо Императрице. Думаю, пора напомнить Изольде, что залог лучше работает, когда он находится в наших руках, а не в ее подземельях.

Мы пошли обратно в башню. Профессор прихрамывал чуть меньше, а я расправила плечи.

Между нами всё ещё стояли горы трупов, небесные суды и конец света. Но теперь мы смотрели в одном направлении. И это было гораздо важнее любых печатей.

Глава 12

Тени заговора

Лаборатория под Северной Башней пахла озоном, неудачными экспериментами и отчаянием.

Мы спустились туда через люк в винном погребе — том самом, который формально принадлежал третьему советнику, страдающему от камней в почках. Элиас взломал печать на двери с такой легкостью, что стало ясно: он делал это не впервые. Профессора явно тянуло к местам, где нарушались законы физики.

Помещение представляло собой идеальный круг из черного базальта. В центре возвышался алтарь, но не каменный, а металлический — переплетение труб, конденсаторов и странных стеклянных колб, внутри которых пульсировала густая фиолетовая жидкость. От алтаря во все стороны змеились медные жилы, уходящие прямо в пол.

— Это не просто точка выхода, — прошептал Элиас, проводя пальцем по одной из труб. На металле остался светящийся след. — Это трансформатор. Они используют тепло дворцовых котлов как топливо, а Рунный Ключ… они используют его как фокусирующую линзу.

Я подошла к алтарю. Поверхность металла была холодной, несмотря на близость кипящей воды где-то внизу. Но когда я положила ладонь на центр конструкции, меня ударило током чистой магии. Перед глазами поплыли цифры. Координаты. Частоты.

— Смотри, — я ткнула пальцем в выгравированную на меди вязь. — Те же руны. «Каэль-Тур». Только здесь они означают не «напыщенную глупость», а «усилитель».

Элиас склонился над надписью, водя носом почти вплотную к металлу. Его разбитая скула выглядела ужасающе в тусклом свете магических грибов, росших в углах.

— Они строят пушку, — выдохнул он. — Не портал. Портал требует колоссальных разовых затрат энергии. А это… это излучатель. Медленный яд. Если направить луч дестабилизации на Северную Печать, она начнет остывать. Ледники поползут вниз не сразу. Сначала выпадет снег в июле. Потом замерзнет вино в бокалах императрицы. Потом остановится сердце у каждого, в ком течет хоть капля северной крови. Паника будет нарастать постепенно. Идеальное преступление. Никто не поймет, что началась война, пока не станет слишком поздно для обороны.

Он выпрямился, посмотрел на меня, затем на свои руки. Впервые за всё время профессор выглядел не испуганным, а искренне, до костей оскорбленным.

— Использовать термодинамику дворца для геноцида… Это антинаучно. Это варварство с высшим образованием.

— Добро пожаловать в мой мир, книжник, — хмыкнула я, отворачиваясь от алтаря. Магия обжигала пальцы даже сквозь кожу. — Теперь давай сложим картину целиком. У нас есть заговорщики-фанатики. У них есть технология прохода сквозь стены. И у них есть доступ к инженерным коммуникациям Императорского дворца. Кто может свободно гулять по прачечным, знать о тайных лабораториях под башнями и при этом иметь безупречную репутацию перед Советом?

Элиас молчал долго. Я слышала, как работает его мозг — словно старые часы перед тем, как пробить час казни. Он сопоставлял факты, отбрасывая эмоции.

— Изольда? Нет. Она бы уже сожгла город дотла ради профилактики. Совет Магов? Слишком много амбиций, им выгоднее править пеплом открыто…

— Принц Юлиан, — тихо сказала я.

Профессор вздрогнул так, будто я плеснула ему в лицо кислотой.

— Наследник? Вы бредите, Сигрид. Мальчик целыми днями сидит в библиотеке или ухаживает за цветами. Он боится собственной тени больше, чем вашего топора.

— Именно, — я начала ходить вокруг алтаря, чувствуя, как просыпается охотничий инстинкт. — Вспомните наш первый день. Помните, кто нашел свиток с проклятием чесотки в моей уборной? Свиток был запечатан вашей печатью Академии, но подложен туда кем-то, кто имел ключи от моих покоев. Юлиан приносил мне утренний шоколад. По приказу мачехи, чтобы мы «подружились». Очень удобно подбросить улику руками того, кого никто не подозревает.

— Ему пятнадцать лет! — возмутился Элиас. — Он пишет стихи о неразделенной любви к одуванчикам!

— И использует слова «энтропия» и «латентная агрессия» в сонетах, — парировала я. — Я читала их. Ваш юный ботаник, профессор, цитирует Вергилия Полубезумного лучше, чем вы сами. А вчера утром… помните инцидент со шмелем?

Элиас непонимающе моргнул здоровым глазом.

— При чем тут насекомое?

— Когда мы вышли из прачечной, на вас чуть не сел слепень размером с собаку. Вы отпрыгнули и упали лицом в то, что местные называют «историческим слоем». А принц Юлиан стоял на балконе второго этажа. Он смеялся. Громко. Искренне. Так смеются люди, чей план сработал идеально. Он знал, что вы там пройдете. Знал, что там… грязно.

Холодок пробежал по моей спине. Мы искали демонов, джиннов и культистов, а враг сидел в позолоченной клетке прямо над нами.

— Допустим, — голос Элиаса стал сухим и скрипучим, как осенние листья. — Допустим, наследник престола является главой культа Конца Времен. Какова мотивация? Правило номер один криминалистики: ищи выгоду. Что получает мальчик, который станет Императором через тридцать лет естественным путем, если уничтожит Империю сейчас?

— Может, он не хочет ждать тридцать лет? — предположила я. — Изольда выглядит здоровой, но придворные лекари знают про ее слабое сердце. Или… — я замолчала, пораженная догадкой. — Или дело не в троне. Дело в Хеймдаллире.

Элиас замер. Его глаза расширились за стеклами очков.

— Кровь богов. Юлиан — приемный сын. Но в его жилах нет ни капли древней магии. Он человек. Обычный, гениальный, социопатичный человек. Рунный Ключ резонирует только с кровью Севера. Чтобы настроить систему без риска сгореть заживо, нужен постоянный источник частоты. Живой аккумулятор. Ребенок из рода Воителей Льда. Ваш брат.

Картина сложилась окончательно. Мозаика безумия приобрела четкие очертания государственного переворота.

Юлиан крадет Ключ. Использует фанатиков (или манипулирует ими), чтобы построить усилитель. Дестабилизирует Печати. Мир начинает сходить с ума. Императрица объявляет чрезвычайное положение. Единственная надежда — древний ритуал настройки Ключа. Юлиан великодушно предлагает помощь. Для ритуала нужна жертва-резонатор — чистый ребенок Старшей Крови. Свен привозится во дворец. В процессе настройки происходит «несчастный случай». Свен сгорает, отдав свою жизненную силу камню. Юлиан перехватывает контроль над сошедшей с ума стихией. Он становится не просто Императором. Он становится Богом-Императором, единственным существом, способным удержать Бездну, потому что теперь Ключ настроен лично на него.

— Холодный расчет, — прошептала я. — Никакого пламени дракона. Просто бухгалтерская книга Апокалипсиса.

— Нам нужны доказательства, прежде чем идти к Изольде, — отрезал Элиас. — Если мы ошибаемся, она казнит нас за клевету быстрее, чем мы успеем сказать «Руна». Если мы правы… нам нужно поймать его за руку в момент активации.

Принц Юлиан любил гулять в Зимнем саду. Это было самое тихое место во дворце, полное экзотических растений, которые стоили больше, чем некоторые провинции. Воздух здесь был тяжелым от ароматов орхидей и чужих земель.

Мы нашли его у пруда с черными лебедями. Юноша действительно писал. Стилос порхал над пергаментом. Одет он был в шелка цвета слоновой кости, волосы аккуратно уложены. Ангел. Идеальный, хрупкий фарфоровый ангел с гнильцой внутри.

Когда хрустнула ветка под ногой профессора (Элиас всегда шумел, когда пытался быть незаметным), Юлиан поднял голову. Его глаза были абсолютно пустыми. Ни страха, ни удивления.

— Баронесса. Профессор, — он кивнул нам, отложив стилос. — Пришли полюбоваться лотосами? Говорят, они цветут только перед бурей.

— Мы пришли любоваться тобой, принцесса, — я вышла из тени деревьев. Элиас встал чуть позади, стараясь выглядеть угрожающе, что с его ростом и помятым лицом получалось скорее жалко. — Интересные записи?

Юлиан улыбнулся. Той самой вежливой, пустой улыбкой, которую носят маски в театре смерти.

— Всего лишь расчеты траекторий миграции птиц. Экология нынче в моде.

Я подошла ближе. Наклонилась, опираясь руками о мраморный бортик пруда прямо перед ним. Вода отражала мое лицо — искаженное, злое, совсем не похожее на лицо фрейлины.

— Перестань ломать комедию, Юлиан. Физика полета птиц тебя интересует меньше, чем плотность гранита под фундаментом. Прачечная, Северная Башня, коллектор… Ты плохо спрятал свои игрушки.

Улыбка принца дрогнула. На мгновение в ней проступило раздражение. Чистое, высокомерное раздражение взрослого, которого отвлекает надоедливое дитя.

— Вы роетесь в грязи, баронесса. Это недостойно вашего положения. Мой отец проиграл артефакт. Вы пытаетесь вернуть честь семьи. Понимаю. Но обвинять корону в измене… Это очень опасная игра.

— Где Ключ, Юлиан? — спросил Элиас внезапно. Он шагнул вперед, сняв очки. Без них его глаза казались странно уязвимыми, но взгляд был острым, как скальпель. — Зачем тебе Свен? Боишься обжечь пальчики о божественный огонь?

Принц медленно поднялся. Шелк зашуршал, как сухая кожа.

— Вы сошли с ума, — произнес он ледяным тоном. — Гвардейцы!

Никто не явился. Мы были одни. Шкет сидела на плече Элиаса, невидимая для обычного зрения, и методично чистила крылышки, наслаждаясь драмой.

— Гвардейцы заняты, — мягко сказала я. — Им приказано охранять входы в канализацию. Там видели крысу. Огромную. Кажется, она украла твой любимый ночной горшок.

Юлиан рассмеялся. Коротким, лающим звуком. Маска ангела окончательно треснула.

— Вы ничего не поняли. Вы думаете, это власть? Сидеть на этом золотом стуле, слушать вой выживших из ума стариков в мантиях? Нет. Это тюрьма. Моя мать умирает. Империя гниет. Скоро придут южане, или проснутся ваши северные родичи, и всё рухнет. Я не хочу править трупами.

Он сделал шаг ко мне. Ростом он был выше меня, но тоньше. Казалось, одного удара хватит, чтобы переломить его пополам. Но от него веяло силой — не физической, а той, что дает абсолютная уверенность фанатика в своей правоте.

— Я создам новый мир, — прошептал он, глядя мне за спину, куда-то вверх, на шпили дворца. — Чистый. Стерильный. Где нет места пьяным ярлам и продажным министрам. Я стану Скалой. Я сам буду Печатью. Мне не нужен ваш брат. Мне нужна ваша кровь, валькирия. Вся линия Хеймдаллира должна вернуться в Источник. Добровольно. Через боль. Через жертву. Чтобы открыть истинную дверь.

— Какую дверь? — спросила я, хотя холод в животе подсказывал ответ.

Глаза Юлиана закатились. Он затрясся, шепча что-то на языке, от которого у Элиаса задымились волосы.

— Ту, что заперта Первой Руной, — выдохнул принц, приходя в себя. — Хеймдаллир не просто страж моста. Он тюремщик. За Радугой спит Тот, Кто Жаждет. Древнее самих Богов. И ключ от его клетки… висит на шее твоего отца, проигранный в кости.

Мое сердце пропустило удар. Всё это время мы думали, что спасаем Империю от разрушения.

А что, если разрушение — это цель? Что, если Ключ нужен не для уничтожения мира, а для того, чтобы выпустить нечто, что этот мир пожрет без остатка?

— Значит, ты убил своего брата? — тихо спросил Элиас сзади. — Настоящего наследника? Чтобы расчистить путь к этому… слиянию?

Лицо Юлиана исказилось. Маска спокойствия упала, обнажив чистую, незамутненную ненависть психопата.

— Он был тупым куском мяса! — визгливо выкрикнул принц. — Он умел только ржать и бить мечом по манекену! Я дал ему вечность в садах забвения! А вы… вы оба бесполезны.

Он щелкнул пальцами.

Воздух вокруг нас загустел. Температура упала мгновенно. Дыхание превратилось в пар.

Это была не боевая магия. Это был бытовой садизм. Заклинание «Вечная Зима в Комнате». Не смертельное, но мучительное. Ноги примерзли к мрамору. Пальцы потеряли чувствительность.

— Вас найдут весной, — сказал Юлиан, разворачиваясь и подбирая свой пергамент. — Когда растает лед. Надеюсь, ваши лица сохранят выражение интеллектуального превосходства. Прощайте.

Он ушел легкой походкой, оставив нас медленно превращаться в статуи.

— Сиги-и-рид… — прохрипел Элиас. Зубы его выбивали дробь. — Лицо… двигается… Ваше лицо… оно сейчас отвалится от холода…

Я собрала всю волю, весь гнев, всю ненависть к корсетам, крысам и самоуверенным мальчишкам в один кулак.

Внутри меня проснулась не валькирия. Внутри проснулась дочь ярла, которая выжила под тушей белого медведя.

Я плюнула. Слюна не успела долететь до земли и звякнула льдинкой.

— Он допустил одну ошибку, профессор, — процедила я сквозь сведенные судорогой челюсти. — Он оставил нас живыми.

Где-то высоко над нами, в ветвях искусственного дерева, раздался тихий смешок пикси. Игра становилась по-настоящему интересной.

Глава 13

Развязка в тронном зале

Лед, сковавший нас в Зимнем саду, был не просто магией — это было оскорбление. Юлиан заморозил не воду в воздухе, он попытался заморозить наше время, превратив охотников в чучела для своего триумфа.

Он просчитался дважды. Во-первых, Элиас Вейнберг знал физику холода лучше, чем сам мороз. Пока я, скрипя зубами и используя остатки внутреннего огня валькирии, растапливала лед вокруг своих ступней хаотичными выбросами энергии, профессор бормотал контрзаклинание. Он обращал кристаллическую решетку льда против самой себя, создавая вибрацию, от которой наши оковы рассыпались стеклянной крошкой.

Во-вторых, Юлиан забыл, с кем имеет дело. Я выросла там, где минус сорок — это легкая прохлада перед завтраком.

— У него есть сообщник во дворце, — прохрипел Элиас, разминая посиневшие пальцы. Без очков его лицо казалось странно беззащитным, но взгляд стал твердым как обсидиан. — Кто-то из прислуги или стражи должен был активировать руну «Хагалаз» на лестнице, чтобы задержать гвардейцев. Юлиан физически не мог быть в двух местах одновременно.

— Сейчас это неважно, — я подобрала свой кинжал, который выронила при падении. Лезвие покрылось инеем. — Важно то, что он раскрылся. Кровь Хеймдаллира… Тюрьма за Радугой… Он сошел с ума от скуки, Элиас. Но у безумия есть логика. Если Ключ открывает двери под миром, зачем ему снимать Печати Геомантии? Они же держат Бездну внизу.

Элиас замер. Мы стояли посреди замерзшего сада, среди мертвых черных лебедей. Профессор медленно поднял палец-сосиску, с которого капала вода.

— Вы всё еще мыслите категориями географии, Сигрид. Север, Юг, Бездна под землей… А если печать стоит не внизу, а вокруг?

Меня прошиб холодный пот, не имеющий ничего общего с недавним обморожением.

— Императрица… — выдохнула я.

— Изольда и Император — не просто правители, — быстро зашептал Элиас, хватая меня за рукав и таща к выходу из сада. — Они — последние представители династии Зари. Их брак был скреплен древнейшей магией крови. Печать Верности. Она связывает их сердца в единый ритм. Пока они любят друг друга или хотя бы ненавидят друг друга достаточно сильно, чтобы оставаться вместе, Империя стабильна. Это фундаментальный закон симпатической магии: здоровье монарха равно здоровью земли.

— Рунный Ключ настраивает частоты, — продолжила я мысль, перескакивая через ступеньки дворцовой лестницы. Мои ноги гудели после гонок на улитках, но адреналин превращал боль в чистую ярость. — Если настроить Ключ на частоту разрыва…

— Он не разрушит мир, — кивнул Элиас. — Он разрушит связь между ними. Снимет ментальную броню. Изольда всегда славилась своей интуицией и неуязвимостью для ядов. Говорили, она чувствует ложь кожей. Но если снять Печать Верности, ее разум станет мягким, как теплый воск. Любой сильный менталист сможет вложить ей в голову приказ. Например… добровольно отдать корону. Или объявить войну вашим северным кланам, спровоцировав гражданскую войну прямо перед вторжением Юга.

Всё встало на свои места. Холодная, отвратительная мозаика предательства.

Юлиан не хотел уничтожать планету фанатикам. Юлиан хотел забрать власть здесь и сейчас.

Рунный Ключ был не ключом от внешних дверей. Это был скальпель для вскрытия черепа собственной матери.

— Свен тут ни при чем, — сказала я, перепрыгивая через трупы стражников в коридоре — тех самых, которых Юлиан обошел с помощью фамильяров-пикси. — Принцу не нужен резонатор-ребенок. Ему нужна была истерика отца. Артефакт рода проигран в кости — идеальный повод согнать всех собак на нашу семью. Пока мы изображали идиотов в библиотеке и канализации, настоящий ритуал готовился в самом сердце дворца.

— Тронный зал, — мрачно констатировал Элиас. — Сегодня малый совет. Там будет вся верхушка. Идеальное прикрытие. Магический фон сотен людей скроет всплеск силы такой мощности.

Мы ворвались в Зал Тысячи Лиц через малую дверь для музыкантов.

Картина, открывшаяся нам, заставила даже мое закаленное сердце пропустить удар.

Тронный зал сиял. Золото, хрусталь, бархат. Советники в парче склонялись в глубоком поклоне. Императрица Изольда сидела на троне — прямая, бледная, похожая на статую самой себя. Рядом с ней сгорбился Император — человек, выглядящий так, словно из него выпили половину жизни. Между ними стоял Юлиан.

Но держал он не Рунный Ключ.

В руках принца пульсировала призрачная, сотканная из света цепь, уходящая одним концом в грудь Императора, другим — в сердце Императрицы. Печать Верности. Она выглядела как струна готового лопнуть инструмента.

А на коленях Юлиана лежал мой отцовский артефакт. Рунный Ключ. И принц вонзил в него тонкие иглы из горного хрусталя, подключив к сложной конструкции из серебряных колец, надетых на его собственные пальцы. Он использовал Ключ не как источник силы, а как аккумулятор, вытягивающий энергию из нашей семейной реликвии, чтобы питать разрыв связи родителей.

— Как трогательно, — голос Юлиана разнесся по залу, усиленный акустикой. — Семейное воссоединение. Дочь-предательница вернулась домой.

Советники обернулись. Шпаги вышли из ножен наполовину. Никто не понимал, что происходит, но все чувствовали напряжение, звенящее в воздухе, как перетянутая струна.

— Отойди от них, Юлиан, — крикнула я, шагая вперед. Мой голос прозвучал хрипло, но уверенно. — Игра окончена.

Принц рассмеялся. Смех отразился от стен, множась, становясь нечеловеческим.

— Игра только началась, дорогая кузина. О, прости, ты разве не знала? Моя мать любила разнообразие. Прежде чем выйти замуж за этого… полено… она провела одну страстную неделю на границе с Севером. Ярл Торбьорн оказался очень… убедительным мужчиной.

Я споткнулась. Мир качнулся. Земля ушла из-под ног не физически, но ментально.

Кузина. Вот почему он смеялся над нами в прачечной. Почему знал каждый наш шаг. Он следил не за врагами. Он наблюдал за сестрой.

— Ты лжешь, — прошипела я, сжимая рукоять кинжала до побеления костяшек.

— ДНК не лжет, Сигрид, — ухмыльнулся он. — Посмотри на мои волосы. На линию подбородка. Я истинный сын Севера. А твой брат Свен — бастард, игрушка проигравшегося картежника. Мне даже жаль его убивать. Почти.

Элиас ахнул за моей спиной. Для человека, чья жизнь построена на иерархии крови и праве рождения, это известие было ударом молота по стеклу его картины мира. Приемный сын профессора оказался настоящим принцем, а наследник престола — плодом случайной интриги.

— Зачем? — спросил вдруг Элиас. Его голос дрожал, но не от страха, а от научной пытливости. — Зачем этот театр, если твоя кровь дает тебе право на трон? Почему не яд? Не открытый мятеж?

— Потому что я не хочу сидеть на этом стуле! — визгливо выкрикнул Юлиан, и маска гениального стратега слетела окончательно, обнажая обиженного ребенка. — Я хочу стать Богом! Эта Печать… она держит не только их любовь. Она держит Закон. Древний завет Хеймдаллира: «Верность государю священна». Если разорвать её здесь, публично, на глазах у всей знати… Закон умрет. Хаос поглотит дворянство. Все начнут резать всех. И когда реки крови достигнут моря, я выйду из теней. Я буду тем, кто принесет Порядок. Железный Порядок. Меня будут не короновать. Мне будут молиться!

Он повернул одно из хрустальных колец на пальце.

Печать Верности вспыхнула болезненным багровым светом. Императрица дернулась на троне, издав тихий стон. Её глаза, обычно ясные и острые, затуманились. Она начала заваливаться набок.

Это стало последней каплей.

Мое зрение сузилось в туннель. Исчез золоченый зал. Исчез усмехающийся ублюдок-брат. Осталась только цель.

Я не стала доставать меч. Меч — это слишком долго.

Я сделала то, чему учил меня отец, когда нужно пробить строй щитов. Я упала на одно колено, уперлась свободной рукой в паркет и использовала инерцию падения.

Мой ботинок врезался в основание трона.

Раздался треск. Не дерева — магии.

Скрытый под бархатом защитный контур императорского места, рассчитанный на стрелы и огнешары, не ожидал удара чистой кинематикой снизу вверх. Энергия защиты отрикошетила, пройдя сквозь мою ногу. Боль была адской, но она дала мне скорость.

Второй прыжок вынес меня прямо к трону.

Я не пыталась достать Юлиана — он стоял слишком высоко. Я прыгнула на него.

Всем весом. Валькирьи, выросшей на мясе и ненависти.

Мы рухнули вниз, ломая хрупкую конструкцию серебряных колец. Хрусталь разбился о мрамор с жалобным звоном.

Юлиан взвыл — тонко, по-звериному. Его пальцы разжались.

Рунный Ключ упал. Покатился по полу, вращаясь и рассыпая синие искры. Он остановился у моих сапог.

Принц выбрался из-под меня быстрее. В его руке блеснуло узкое лезвие придворного стилета.

— Глупая сестра! — прошипел он. — Ты думаешь, остановила меня? Ритуал запущен! Связь рвется каждую секунду!

Он бросился ко мне. Стилет целил в глаз. Скорость его была невероятной — результат долгих тренировок в тишине библиотек, где каждое движение оттачивалось до совершенства ради эстетики убийства.

Но у меня был опыт грязи, крови и уличных драк.

Я не стала блокировать клинок сталью. Я приняла удар лицом.

Боль взорвалась белой вспышкой. Стилет прошел по касательной, срезав кусок кожи со скулы и бровь. Горячая кровь залила глаз.

Зато моя левая рука оказалась свободна.

Я схватила Рунный Ключ.

Ледяной холод обжег ладонь. Это была не просто зима. Это была первородная пустота. Ключ выл внутри моего черепа, требуя выпустить его силу.

Юлиан замахнулся снова, торжествующе скалясь. Он думал, что ослепил меня.

— Умри!

Я улыбнулась ему разбитыми губами. Кровь мешалась с потом и пылью подземелий.

— Знаешь разницу между тобой и мной, братец? — прорычала я. — Ты играешь в богов. А я просто умею вовремя закрыть глаза.

Я резко опустила голову, зажмурившись, и выставила Ключ вперед, направляя острие кристалла точно ему в грудь. Одновременно я отпустила ту часть сознания, которая боялась убить. Ту часть, которая носила платья и делала реверансы.

Вся энергия боли, позора, потери дома и ужаса перед концом света хлынула в древний артефакт.

Ключ сработал не как оружие. Он сработал как зеркало.

Магия Юлиана, которую он тянул из алтарей дворца, нашла кратчайший путь обратно к источнику. Через металл. Через кровь.

Принц налетел грудью на вершину кристалла.

Разряд был беззвучным. Серебряная молния вырвалась из камня, прошла сквозь тело Юлиана и ударила в потолок.

Запахло озоном и жареной плотью.

Принца отбросило назад. Он впечатался в колени каменной статуи первого Императора. По мрамору пошла трещина. Юлиан сполз на пол. Его шелковая одежда дымилась. Глаза были открыты, но в них больше не было никакого безумия. Только абсолютная, математическая пустота. Он выжил, но его разум выгорел дотла.

Я тяжело дышала, стоя на коленях посреди зала. Рука, державшаяся за Ключ, онемела до локтя.

В наступившей тишине было слышно, как всхлипывает какой-то советник.

Императрица Изольда медленно села ровно. Багровый туман исчез из её глаз. Она посмотрела на мужа. Тот моргнул, словно просыпаясь от долгого сна. Их взгляды встретились.

Никакой романтики. Никакой любви. Только тяжелое, свинцовое понимание того, что их едва не убило собственное дитя.

Изольда перевела взгляд на меня. Затем на дымящегося Юлиана. Затем снова на меня.

Она приподняла бровь.

— Баронесса, — произнесла она своим мелодичным голосом, от которого стыла кровь в венах. — Вы испортили мне прием. И пролили вино. Очень дорогое вино.

Элиас доковылял до меня, прижимая к груди окровавленный платок. Он посмотрел на поверженного принца, на меня, на свою руку, которая всё ещё слегка светилась остаточным эхом чужой магии.

— Ну вот, — сказал он тихо, пытаясь натянуть привычную маску сарказма. — А говорили — конец света. Всего лишь семейная ссора с летальным исходом для мозга.

Я позволила себе потерять сознание. Последнее, что я видела — как два великана-гвардейца поднимают меня с пола, а третья фигура, маленькая и быстрая, спускается с люстры, радостно размахивая крылышками. Работа была сделана. Можно было идти требовать премию.

Глава 14

Развязка в тронном зале

Тронный зал никогда не казался мне таким огромным и одновременно тесным. Огромным — из-за золотых сводов, уходящих во тьму, где прятались химеры. Тесным — потому что воздух здесь был наэлектризован до предела, готовый вспыхнуть от одной искры.

Мы с Элиасом стояли у подножия императорского возвышения. Профессор тяжело опирался на трость, его левый глаз окончательно превратился в сливовое месиво, а сюртук всё ещё хранил запах коровьей лепешки из Зимнего сада. Я выглядела не лучше: волосы выбились из-под шляпки, платье превратилось в лохмотья после гонок на улитках, а скулу украшал свежий порез, щедро присыпанный пылью подземелий.

Малый Совет уже начался. Вся знать Империи была здесь — разряженная, благоухающая дорогими маслами, скучающая. Они смотрели на нас как на бродячий цирк, по ошибке зашедший в королевскую ложу.

— Где он? — прошептала я, стараясь дышать ровно. Корсет остался во дворце, но легкие всё равно отказывались брать полный объем воздуха.

— Смотрите на Императрицу, — так же тихо ответил Элиас.

Я перевела взгляд на Изольду. Она сидела на троне из черного дерева и кости идеально прямо, словно проглотила тот самый корсет, который чуть не убил меня. Но её руки… они дрожали. Едва заметно, покоясь на подлокотниках. А рядом с ней Император впервые за десять лет выглядел просто старым уставшим человеком, а не живой статуей власти. Между ними висело нечто невидимое для обычных людей, но очевидное для того, кто держал в руках шар Истинного Зрения час назад. Нить. Толстая золотая нить Печати Верности. И эта нить истончалась.

Двери позади трона распахнулись. Не со стражей, нет. Юлиан вошел один.

Наследный принц. Мой брат по матери.

Он двигался с грацией хищной кошки. На нем были белоснежные одежды цвета первого снега, расшитые серебром. Ни пылинки, ни следа недавней грязи или беготни по крышам. Идеальный фасад.

— Матушка, — голос Юлиана звенел хрустальной чистотой. — Прошу прощения за опоздание. Наблюдал за тем, как ваши ищейки роются в коллекторах. Увлекательное зрелище. Почти как опера.

Советники замерли. Элиас судорожно вздохнул рядом со мной.

— Он знает, — прохрипел профессор. — Мы шли в ловушку. Сигрид, артефакт…

— Артефакт всегда был приманкой, — процедила я сквозь зубы, незаметно сдвигаясь так, чтобы между мной и принцем оказался тяжелый ковер. — Он знал, что мы пойдем по следу Ключа. Потому что настоящий удар наносится не по дворцу. Он наносится по ним.

Юлиан медленно поднялся по ступеням к родителям. В руке он держал Рунный Ключ. Наш семейный позор теперь сиял в его пальцах чужеродным, холодным светом. Но принц не смотрел на кристалл. Его глаза, такие же желтые, как у профессора (наследство Изольды, которое она передала нам обоим), были прикованы к лицам Императора и Императрицы.

— Вы искали магию разрушения, — громко сказал Юлиан, обращаясь ко всему залу. — Искали заговорщиков с южных островов и демонов из Бездны. Как мелко. Как недостойно великой Империи. Я принес вам очищение.

Он поднял Ключ над головой. По стенам поползли синие тени. Температура в зале начала стремительно падать. Дыхание советников превращалось в пар.

— Что он делает? — выдохнула я. — Он же разрушит печати Геомантии! Мир замерзнет!

— Нет, — Элиас вдруг побледнел еще сильнее, хотя это казалось невозможным. Его научный мозг только сейчас сложил пазл. — Посмотрите на структуру рун, Сигрид! Он использует Ключ не как молот. Он использует его как скальпель. Резонансная частота… Он настраивает его не на разрушение камня. Он настраивает его на частоту крови.

И тут меня пронзило ледяным копьем понимания.

Печать Верности. Древняя магия, связывающая правящую чету. Говорят, пока Император и Императрица верны друг другу (или хотя бы связаны общим делом настолько крепко, что их пульс бьется в унисон), Империя стоит. Это не метафора. Это физический закон симпатической магии. Их связь — фундамент.

— Он снимает защиту, — прошептал Элиас, оседая на одно колено. — Ту самую, что защищает разум монарха от ментального вторжения. Без Печати Верности любой сильный телепат сможет вложить им в головы приказ. Например… «Убейте друг друга» или «Отдайте ключи от армии Югу».

— Ты ничего не понимаешь, книжный червь, — Юлиан даже не повернул головы, продолжая держать Ключ направленным на родителей. Синева вокруг него сгущалась, становясь материальной. — Мне не нужны южане. Мне не нужен этот мир. Мне нужна тишина.

Принц обернулся. Его лицо было прекрасным и абсолютно безумным.

— Вы думаете, власть — это дар? — крикнул он, перекрывая нарастающий гул зала. — Это клетка! Моя мать гниет заживо от тоски на этом троне. Отец давно мертв внутри. Скоро придут ваши северные родичи, Сигрид. Или Юг поднимет голову. Всё рухнет. Так зачем ждать?

Он сжал Ключ в кулаке. Золотая нить между Императрицей и Императором вспыхнула алым светом боли. Изольда вскрикнула, хватаясь за грудь. Её идеальная маска треснула.

— Я стану Богом-Пастырем! — визжал Юлиан, раскачиваясь в трансе. — Я вырву эту гниль с корнем! Сначала сниму Печать Верности. Кровь богов смешается с моей кровью через резонанс Ключа. Я поглоту их силу. Затем я сам стану Печатью! Живой стеной против Хаоса! Все склонятся передо мной не из страха перед законом, а из животного ужаса перед пустотой, которую я могу впустить!

Это было слишком долго. Монолог злодея — самая опасная ошибка в бою. Пока он говорил, я считала шаги. Десять ярдов до нижней ступени. Пятнадцать — до него. Стража стояла слишком далеко, парализованная ужасом происходящего.

— Прикройте меня, — бросила я Элиасу.

— Чем?! Очередным докладом о миграции птиц?! — взвыл он, пытаясь встать.

Я не стала ждать. Я сделала то, чего от «жеманной дурочки» никто не ждал. Я упала.

Не изящный обморок фрейлины, когда колени подгибаются красиво. Я рухнула вниз, как мешок с камнями, сбивая с ног ближайшего советника в тяжелой парче. Тот повалился на второго, второй — на третьего. Началась цепная реакция падения жирных, напудренных туш.

Внизу, у основания трона, образовалась свалка из шелка, бархата и паники. Идеальное укрытие.

Я ползла под ногами барахтающихся министров, используя свой низкий рост себе на пользу. Кинжал был зажат в зубах. Во рту стоял вкус пыли и чужой рвоты — какой-то граф явно переусердствовал с дегустацией вин перед советом.

Юлиан был поглощен ритуалом. Он чувствовал себя неуязвимым. Бог среди червей.

Когда моя рука коснулась края его белой мантии, он лишь раздраженно дернул ногой, думая, что это случайность толпы.

Я схватила его за лодыжку. Хватка валькирии, привыкшей выдергивать стрелы из собственных ребер, не знает пощады.

— Привет от Северного Края, братец, — прохрипела я.

Рывок был жестоким. Юлиан потерял равновесие. Белый шелк затрещал. Принц полетел со ступеней вниз, прямо на алтарь из лунного мрамора, установленный для церемоний.

Ключ вылетел из его рук. Описав дугу, он упал точно в мои подставленные ладони.

Ледяной огонь.

Боль была такой, что мир исчез. Ключ Хеймдаллира не предназначен для человеческих рук. Он выжигает слабую кровь. Мое зрение заполнилось белым шумом севера. Я чувствовала, как замерзают капилляры в пальцах, как трещат ногти.

Но я держала его.

Юлиан поднялся с пола. Его прекрасное лицо исказилось звериной яростью. Маска гения слетела, обнажив обиженного, капризного ребенка с абсолютной властью.

— Ты… ты испортила всё! — взвизгнул он. — Умри!

В его руке появился стилет — тонкая игла из черного стекла. Магия принца метнулась ко мне змеями синего света. Заморозить. Расколоть. Стереть в пыль.

Элиас встал передо мной. Он выставил вперед руки, сплетая пальцы в сложную фигуру. Старый добрый академический щит.

Синие молнии врезались в барьер. Профессор закричал — звук был похож на ломающийся лед. Барьер покрылся трещинами.

— Бегите! — просипел он. — Закройте глаза, идиоты!

Но бежать было поздно. Юлиан заносил стилет для последнего удара. Целил мне в горло.

И тогда я поняла, для чего отец проиграл Ключ. Для чего проигрывают войны. Чтобы понять механику поражения изнутри.

Я не пыталась направить энергию Ключа наружу. Это бы убило всех нас. Вместо этого я развернула вектор внутрь. В землю.

Рунный Ключ вонзился острием в стык мраморных плит пола.

Я отпустила контроль. Позволила всей той боли, страху, потере дома, ненависти к корсетам и усталости от бесконечного бегства хлынуть в камень одним коротким замыканием.

Раздался звук лопнувшей струны размером с континент.

Синяя вспышка ударила не вверх, а вниз. В фундамент дворца. Прямо в систему термальных ключей.

Где-то глубоко под нами раздался рев кипящей воды и треск раскалываемого гранита.

Пол под ногами Юлиана пошел трещинами. Мраморные плиты взлетели вверх, подброшенные гейзером перегретого пара. Принца швырнуло в колонну. Стилет выпал из его руки. Белоснежная одежда мгновенно пропиталась грязью и горячей водой.

Когда пар рассеялся, Юлиан лежал на полу. Живой. Но из его ушей текла кровь. Глаза закатились. Великолепный разум, строивший планы уничтожения мира, получил контузию от столкновения с грубой физической реальностью водопроводной трубы.

В зале пахло серой, мокрой золой и… озоном.

Но главное — синяя цепь, душившая Императора и Императрицу, исчезла. Печать Верности, хоть и поврежденная, снова слабо светилась золотом. Изольда дышала. Император сжимал её руку своей морщинистой ладонью.

Я выпустила Ключ. Камень потух, превратившись в обычный кусок льда с тусклым нутром. Руна обожгла ладонь дочерна.

Элиас сидел в луже, кашляя сажей. Его очки сплавились намертво. Одна линза вытекла на щеку.

— Ваш план… сработал, — прохрипел он, глядя на меня снизу вверх. — Хотя выглядишь ты так, будто тебя жевал дракон.

Я сплюнула кровь. Попыталась придать лицу аристократическое выражение, но разбитая губа этому препятствовала.

— Это называется «стратегическая импровизация», профессор. Запишите в свои книги.

Из клубов пара вышла Императрица. Она перешагнула через бесчувственное тело сына, даже не взглянув на него. Подошла ко мне. Ростом она была выше меня, и сейчас, без всякой магии, от неё веяло такой первобытной угрозой, что мои инстинкты заставили меня напрячься.

Изольда посмотрела на мой порванный рукав, на грязь, на кинжал в моей руке. Затем её взгляд встретился с моим.

Губы императрицы дрогнули в подобии улыбки.

— Значит, вот как выглядит Север, — произнесла она своим мелодичным голосом. — Громко, грязно и эффективно.

Она щелкнула пальцами. Стража, очнувшись от оцепенения, ринулась вязать Юлиана и тех немногих советников, которые пытались воспользоваться суматохой, чтобы украсть серебряные вилки.

Императрица протянула руку и взяла мою окровавленную ладонь, державшую Ключ. Её собственная кожа была холодной, но сухой.

— Вы вернули долг вашего отца, баронесса. С процентами, — сказала Изольда. — И испортили мне прием.

— Всегда к вашим услугам, Ваше Величество, — выдавила я.

— Разумеется, — кивнула она. — Поэтому завтра на рассвете вы отбываете обратно на Север. Вместе с братом. В качестве официальной делегации для укрепления границ. Возьмите Ключ. Отцу он больше не понадобится — игра в кости при дворе карается смертью, а ваш старик пусть пьет свое пиво подальше отсюда. Нам нужно восстановить Печати Геомантии. Кажется, внизу стало очень сыро.

Она отпустила мою руку и величественно удалилась к своему трону, помогать мужу прийти в чувство.

Ко мне доковылял Элиас. Он снял остатки очков и близоруко щурился.

— Нас ссылают, — констатировал он. — Спасли мир, получили путевку в вечную мерзлоту. Справедливо.

Я посмотрела на свои руки. Черные ожоги от Рунного Ключа покрывали кожу узором, напоминающим морозные ветви.

— Зато живы, профессор. И знаете что?

— Что? — он осторожно ощупывал свою челюсть.

— Теперь у вас есть официальный титул. Придворный консультант по борьбе с сыростью. Впечатляющая карьера для человека, упавшего лицом в коровью лепешку.

Элиас смерил меня тяжелым взглядом своего единственного здорового глаза. Затем уголок его рта дернулся вверх.

— Варвар, — устало сказал он. — Если вы назовете меня «консультантом по сырости» еще раз, я лично пересчитаю все ваши позвонки с помощью логарифмической линейки.

Я усмехнулась, поморщившись от боли в губе. Впервые за эти сумасшедшие недели тяжесть на моих плечах исчезла. Свен будет жить. Север получит отсрочку. А Империя… Империя получила двух бешеных собак на поводке, которых отправили охранять самые дальние ворота.

Мы вышли из тронного зала навстречу занимающемуся утру. За нашими спинами начиналась уборка. История пишется победителями, но отмывают последствия обычно слуги.

Глава 15

Переворот

Империя — это театр, где кровь всегда подают в хрустальных бокалах, а удар кинжалом называют «несчастным случаем на охоте». Мы с Элиасом должны были знать: когда тебя ссылают на Север с почестями и сундуком золота, это не награда. Это вежливый способ убрать свидетелей подальше от сцены перед тем, как поднимется занавес.

Бал-маскарад в честь Дня Основания был в самом разгаре. Зал Тысячи Лиц сиял тысячами свечей. Оркестр играл что-то легкое и жизнерадостное, заглушая скрип моих стиснутых зубов. На мне было новое платье из серебряной парчи, тяжелое, как кольчуга, и тесный корсет, который я хотела использовать для удушения портного.

Элиас стоял рядом, опираясь на трость. Его лицо всё ещё напоминало перезрелую сливу, но взгляд стал острым. Он единственный во всем зале не улыбался. Профессор смотрел на Юлиана.

Принц сегодня был великолепен. Белоснежный камзол, расшитый бриллиантами скорби. Идеальная осанка наследника великой крови. Он держал Рунный Ключ на бархатной подушечке. После нашей драки в тронном зале камень казался тусклым, почти мертвым. Но он был здесь. И это значило, что наш триумф две недели назад был лишь первым актом пьесы.

— Сигрид, — голос Элиаса прозвучал хрипло даже сквозь шум толпы. — Посмотрите на её запястье.

Я проследила за его взглядом. Императрица Изольда танцевала менуэт с послом Южных Островов. Её движения были безупречно грациозны. Но на левом запястье, там, где кожа была скрыта жемчужным браслетом, пульсировала крошечная синяя искра. Метка подчинения. Тонкая, почти невидимая нить ментального поводка.

— Он начал раньше времени, — прошептала я. — Почему сейчас?

— Потому что мы здесь, — ответил профессор. — Ему нужно официальное обвинение. Смотри.

Юлиан закончил свой танец и вышел в центр зала. Музыка стихла так резко, словно оркестранты подавились собственными смычками. Гул сотен голосов мгновенно угас. Наступила звенящая, стеклянная тишина.

— Дамы и господа! — голос Юлиана разнесся по залу без всякого усилителя. Чистый, властный, гипнотический. — Я прошу вашего внимания. Сегодня печальный день. День прощания с эпохой слабости.

Он поднял руку. Рунный Ключ лежал на его ладони. Принц сжал пальцы.

Кристалл вспыхнул. Но свет этот был неправильным. Не голубым холодом Севера, а болезненным, гнойно-фиолетовым оттенком Бездны.

Воздух загустел. Запах озона сменился запахом гниющих водорослей и жженого сахара.

Изольда, стоявшая в десяти шагах от сына, дернулась. Её рука, державшая веер, замерла. Веер выпал из пальцев. Она упала лицом вниз, прямо на мозаичный пол. Звук удара тела о камень потонул в мертвом молчании толпы.

Никто не закричал. Никто не бросился к ней. Они стояли, парализованные первобытным ужасом, глядя, как фиолетовое свечение охватывает тело Императрицы. Оно не сжигало плоть. Оно вытягивало жизнь, превращая женщину средних лет в иссохшую мумию за одно биение сердца.

Император, стоявший у окна, пошатнулся. Он схватился за сердце, глаза его закатились. Когда он снова открыл их, они были пустыми. Темные стекла кукол-марионеток. Император сделал неуверенный шаг вперед, поклонился сыну и застыл в этой позе, склонив голову.

— Печать Верности снята, — прогремел Юлиан. Теперь в его голосе не было ни капли юношеской истерики. Только холодный металл тирана. — Моя мать пала жертвой древнего проклятия Северного Клана. Баронесса Сигрид Холодного Перешейка принесла отравленный артефакт во дворец. А пособником выступил предатель Академии, выдававший себя за верного слугу Короны.

Десятки гвардейцев начали выходить из боковых дверей. Их алебарды были направлены не вверх, на люстры, а вперед. На нас.

Элиас побледнел так, что веснушки на его лице стали черными.

— У него нет доказательств…

— Ему плевать на доказательства, профессор! — рявкнула я, отступая назад. Толпа придворных шарахнулась от нас, как от чумных. Те самые люди, которые вчера лебезили перед нами, теперь смотрели с животным страхом. — Нас сделали козлами отпущения. Классика жанра!

— Регентство объявляется открытым до совершеннолетия истинного Императора! — продолжал Юлиан, наслаждаясь моментом. — Взять их. Живыми. Госпожа Сигрид должна увидеть, как будет гореть её брат Свен. Очень… педагогично.

Это стало последней каплей. Страх за свою шкуру уступил место красной пелене ярости.

— Бегите к сокровищнице! — крикнула я Элиасу. — Открывайте портал куда угодно, только прочь отсюда! Я задержу ублюдка!

— Вы сошли с ума?! — возопил профессор, пытаясь перекричать нарастающий гул паники. — Против гвардии?!

Я не стала отвечать. Я сорвала с ноги туфлю. Тяжелая, украшенная фальшивыми рубинами колодка просвистела в воздухе и врезалась точно в переносицу капитана стражи, бежавшего впереди. Капитан рухнул как подкошенный, создав завал из собственных солдат.

Началось то, что хронисты потом назовут «Резней Маски».

Я никогда не любила балы. Платья душат, музыка скучная, вино разбавленное. Зато пространство между колоннами идеально подходит для того, чтобы ломать людям шеи.

Первого гвардейца я встретила приемом «Объятие медведя» — перехватила древко алебарды, дернула на себя, используя инерцию его бега, и впечатала стальной носок сапога ему в пах. Второму я просто разбила лицо локтем. Мой корсет давно лопнул (спасибо мастеру за некачественную сталь), и дышать полной грудью оказалось невероятно эффективно для нанесения ударов.

Но их было слишком много. Сталь лязгала о сталь. Меня оттесняли от центра зала к стене, увешанной гобеленами. Кровь — моя и чужая — делала паркет скользким. Бок горел огнем от пропущенного тычка копьем.

— Сигрид! Левее! Портрет Основателя! — раздался вопль откуда-то сверху.

Шкет. Фея-экстремалка сидела на люстре, болтая ногами. Рядом с ней висели остальные пикси, вооруженные столовыми ножами и подсвечниками.

— Там рычаг тревоги! Дерни за левый ус льва! Живо!

Гвардейцы наседали. Я нырнула под клинок, пропуская лезвие над головой, и рыбкой ушла вбок, проламывая хрупкую раму картины. Позади меня раздался оглушительный вой сирены — магической, пронзительной, от которой у всех присутствующих заложило уши.

Сработала система защиты Сокровищницы. Старый закон дворца: если кто-то пытается ограбить короля или убить гостей на балу, сначала активируется полная герметизация сектора, а уже потом задаются вопросы.

Тяжелые чугунные решетки с грохотом рухнули, отсекая балкон, где стоял Юлиан, от основного зала. Принц оказался в ловушке вместе со своими ближайшими сторонниками. Мы же оказались в ловушке с гвардией. Прогресс.

— Сюда! — Элиас возник в дверях Малой Сокровищницы, размахивая руками. Его академическая маска исчезла окончательно. Сейчас он выглядел как безумный гробовщик, радующийся свежему покойнику. — Я взломал контур! Но долго не удержу!

Я швырнула в лицо ближайшего солдата горсть алмазной пыли из разбитой люстры и рванула к профессору. Пикси черной тучей пронеслись надо мной, забрасывая преследователей взрывающейся пыльцой фей-контрабандисток.

Мы ввалились в Сокровищницу. Элиас захлопнул дверь толщиной в фут дубового дерева и задвинул засов.

Внутри было тихо. Миллионы золотых монет равнодушно блестели в свете наших карманных фонарей.

— Куда открываем? — прохрипел профессор, прислоняясь к статуе золотого быка. Очки он потерял еще в зале, и теперь щурился, водя руками в воздухе. — Юг? Восток? К оркам в рабство, лишь бы подальше?

— Нет, — я покачала головой, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони. Боль в ребрах становилась тупой, горячей. Хороший знак — значит, переломов пока нет. — Если Юлиан захватил власть, он контролирует все стационарные порталы. Нас собьют на взлете. Нам нужен путь, которого нет на картах.

— Все пути есть на картах, варвар, — огрызнулся он, доставая из-за пазухи тот самый шар Истинного Зрения. Сфера пульсировала красным, реагируя на творящийся снаружи хаос.

— Кроме тех, что ведут вниз, — сказала я, подходя к постаменту в центре комнаты.

Там, среди корон древних королей и мечей-артефактов, лежал предмет, ради которого я согласилась терпеть пытки корсетом. Рог Одина. Походный рог моего отца, проигранный им в кости вместе с землями. Юлиан выставил его здесь как трофей своего унижения.

— Что вы задумали? — насторожился Элиас.

— То, чего принц не ждет, — я схватила рог. Костяная поверхность была теплой. — Юлиан думает категориями пространства. Север, Юг, побег через границу. Но Древняя Руна читается не только слева направо. Иногда её нужно читать вглубь.

Я подошла к огромной карте Империи, выложенной из драгоценных камней на полу Сокровищницы. Нажала сапогом на Хрустальную Гору. Раздался щелчок. Часть пола ушла вниз, открывая винтовую лестницу, вырубленную в скале.

— Под дворцом есть старая дренажная система. Но она соединяется с катакомбами Черного Рынка. А те ведут к Утробе Земли. Древнему вулкану, который считается спящим пять тысяч лет.

— Спящие вулканы имеют привычку просыпаться от шума, — заметил Элиас, хватая со стола пригоршню самых маленьких, но самых дорогих изумрудов и рассовывая их по карманам. Профессиональная деформация. — Нас сожжет лавой.

— Если идти медленно, — согласилась я. — Но мы полетим.

Я подняла рог к губам. Элиас побледнел еще сильнее, хотя минуту назад это казалось невозможным.

— Сигрид, звук боевого рога Воителей Льда слышно за сорок миль. Вся городская стража будет здесь через…

— Я не буду дуть в мундштук, идиот, — процедила я. — Я использую его как фокусировщик.

Я перевернула рог широкой частью к двери. Направила узкий конец на стену Сокровищницы, сложенную из базальтовых блоков.

— Шкет! — крикнула я в воздух. — Ко мне! Всей стаей!

Феи ворвались внутрь, спасаясь от проникающего сквозь щели дыма. Десятки крошечных существ с глазами-бусинками уставились на меня.

— Задолженность закрыта? — пропищала Шкет, зависнув перед моим носом.

— Открыта новый счет, — рыкнула я. — Мне нужна вся ваша подъемная сила. Каждый грамм вашей дурацкой магии. Цель — та стена. Пробейте её. Полностью. До самого коллектора.

Пикси переглянулись. В их глазах зажегся нездоровый энтузиазм любителей больших взрывов.

— Наконец-то нормальная работа! — взвизгнула Шкет. — Ребята, работаем по сетке! Синхронный импульс!

Пока гвардейцы снаружи пытались выломать зачарованную дверь Сокровищницы, феи выстроились в воздухе сложным геометрическим порядком. Шкет заняла позицию в центре.

— Три… два… один… — отсчитал Элиас, лихорадочно листая какую-то книгу, которую успел прихватить с алтаря в прачечной. — Сигрид, приготовься! Как только стена падет, гравитация станет нашим единственным другом!

— Ненавижу гравитацию, — пробормотала я, крепче сжимая рукоять кинжала.

— Огонь! — рявкнула Шкет.

Воздух в Сокровищнице похолодел до температуры Северного полюса. Золотые монеты на полу покрылись инеем. Вокруг рога Одина, который я держала горизонтально, сфокусировав волю всей стаи пикси в единый луч, закрутился вихрь абсолютной тьмы.

Руна «Хагалаз», начертанная нами в подвале Северной Башни, работала как чертеж. Мы призывали Град. Тотальное разрушение материи.

Стена из черного базальта протяжно застонала. По ней пошли трещины, светящиеся изнутри синим пламенем. Камень плавился, превращаясь в стекло, а затем просто испарялся, втягиваясь в воронку внутри рога.

Раздался оглушительный треск. Внешняя стена Сокровищницы, отделявшая нас от старой канализации, перестала существовать.

За проемом зияла тьма. Оттуда пахнуло сыростью, метаном и свободой.

Дверь в Сокровищницу наконец поддалась. Стражники ворвались внутрь, крича:

— Именем Регента Юлиана, сдавай…

Они увидели отсутствие стены. Увидели открытый провал в бездну.

Увидели профессора Элиаса, который элегантно перепрыгнул через груду золота прямо в темноту, прижимая к груди бесценную книгу.

И увидели меня. Валькирию в разорванном серебряном платье, залитую кровью, стоящую на краю обрыва с боевым рогом наперевес.

— Передайте принцу, — крикнула я в лицо остолбеневшему лейтенанту, перекрывая рев ветра. — Что если он тронет моего брата, я вернусь. И принесу тапочки из его кожи!

Я шагнула в пропасть.

Свободное падение длилось секунду. Адреналин замедлил время. Я видела каждую трещину в мокром камне колодца внизу.

Затем вода приняла нас. Ледяная, вонючая, благословенная вода подземной реки подхватила мое тело и понесла прочь от рушащегося дворца, от криков умирающих аристократов и от нового Императора, чья коронация началась с убийства собственной матери.

Впереди, в темноте, мелькал слабый свет магического фонаря Элиаса. Где-то позади, цепляясь за мою ногу, пищала промокшая, но донельзя довольная Шкет.

Север ждал. Свен ждал. И война, настоящая война, только начиналась.

Глава 16

Темное откровение

Вода в коллекторах столицы пахла предательством и немытыми телами трех поколений горожан. Мы плыли по течению, которое само знало выход — прочь от безумия тронного зала, сквозь кишки древнего города. Элиас держал над головой свою драгоценную книгу, балансируя на грани паники и научного интереса. Шкет сидела у меня на плече, выжимая свой кожаный жилет. Вода пропитала мои легкие серебряным платьем, превратив его в саван.

— Куда ведет эта река? — прохрипел профессор, когда мы наконец выбрались на каменный выступ в пещере, где гул воды превращался в подобие молитвы.

— К Очищающим Котлам, — ответила я, вытаскивая кинжал и срезая остатки дорогого шелка. Мокрая ткань сковывала движения лучше любых цепей. — Под Северной Башней их целая сеть. Туда скидывают отходы алхимиков и тела казненных, которых нельзя хоронить в святой земле. Идеальное место, чтобы спрятаться.

Элиас побледнел еще сильнее, хотя это казалось невозможным без хирургического вмешательства.

— Какое… поэтичное совпадение. Нас несет прямиком к термальным источникам, которые питают Печать Севера. Юлиан был идиотом, пытаясь взорвать систему снаружи. Если дестабилизировать источник изнутри…

— То Императрица останется без защиты окончательно, — закончила я, всматриваясь во тьму впереди. Факелы стражи остались далеко позади, но здесь свет нам был не нужен. Мои глаза видели в инфракрасном спектре холода. — Профессор, посмотрите на стены.

Элиас поднял руку с остатками магического шара Истинного Зрения. Сфера пульсировала болезненным фиолетовым светом.

— Древняя кладка… Нет, это не кладка. Это кости. Мегалитическое строение. Эта пещера старше фундамента дворца. Хеймдаллир… он всегда был здесь. Прямо под ногами Изольды.

Мы пошли вдоль русла подземной реки, пока она не нырнула в узкую щель, исчезая в темноте. Впереди показался свет. Не теплый свет факелов, а мертвенно-голубое сияние, исходящее от кристаллов льда, растущих прямо из камня.

Туннель закончился внезапно. Стены расступились, открывая колоссальную полость. Это был храм. Но не тот, куда приходят молиться о хорошем урожае.

Своды терялись во мраке, поддерживаемые ребрами существа размером с гору. Пол был выложен плитами из цельного метеоритного железа, покрытого рунами такой древности, что они причиняли физическую боль глазам. В центре храма, там, где сходились все линии силы, бил гейзер чистой энергии. Он не был горячим. От него веяло абсолютным нулем — холодом межзвездного пространства.

А перед гейзером стоял Юлиан.

Принц больше не выглядел как фарфоровая кукла. Его белоснежный камзол сгорел, обнажив бледную кожу, покрытую светящимися фиолетовыми татуировками. Рунный Ключ он вонзил себе в грудь по самую рукоять. Камень теперь рос прямо из его сердца, пульсируя в такт с голубым огнем гейзера.

— Вы опоздали, — голос Юлиана изменился. Исчезла капризная нотка наследника. Теперь это звучало как хор замерзших душ. — Я почти закончил слияние. Скоро Радуга падет.

— Юлиан, прекрати! — крикнул Элиас, делая шаг вперед. — Ты убиваешь себя! Твоя кровь не выдержит частоты!

Юлиан медленно повернул голову. На месте его глаз клубился жидкий азот. Он улыбнулся. Улыбка разрезала лицо от уха до уха, обнажая слишком много зубов.

— Юлиан? Маленький, глупый, тщеславный мальчик? — существо, говорившее его ртом, рассмеялось. — Он был неплохим аккумулятором. Емким. Но неразумным. Слишком любил власть, чтобы понять: власть — это клетка для тех, кто боится настоящей свободы.

Кожа принца начала трескаться. Не как человеческая кожа, а как сухая земля в засуху. Из трещин пошел пар. Фигура Юлиана начала деформироваться, расти вверх и вширь, разрывая остатки плоти.

Это было отвратительно и величественно одновременно. Кристалл Рунного Ключа стал грудной пластиной монстра. Руки удлинились, превращаясь в зазубренные клинки из обсидиана. Вместо ног — столбы первородного льда.

Перед нами стояло то, что жило под фундаментом Империи всё это время. То, чье имя шептали матери детям на Севере, чтобы те слушались.

Но это был не благородный Страж Врат.

Хеймдаллир никогда не был золотым рыцарем с копьем. Золото — металл мягкий. Его доспехи были выкованы из черноты космоса, украшенной узорами инея. Лицо божества напоминало череп, обтянутый пергаментом вечной мерзлоты, а вместо глаз горели две белые звезды. И самое страшное — оно смеялось.

— Светлый бог? — прошептал Элиас, оседая на колени. Книга выпала из его рук. — Вся история… вся религия… ложь. Пропаганда.

— «Светлый» — это просто маркетинг, смертный, — пророкотал Хеймдаллир. Голос бога заставлял вибрировать зубы. — Думаете, зачем я отдал этот Ключ вашему пьяному папаше, Сигрид? Почему позволил тупице проиграть его в карты? Дары богов не бывают случайными. Я вложил детонатор в руки мартышки и ждал, пока она ударит им по ореху.

Бог сделал шаг. Железный пол застонал. Юлиана больше не существовало — только оболочка, аватар, который теперь трещал по швам от переполняющей мощи.

— Печати Геомантии? Жалкие поделки древних выскочек. Они думали, что заперли Бездну. Глупцы. Они заперли меня. Здесь. Под дворцом этой самодовольной бабы Изольды. Двадцать тысяч лет я грелся у корней вашего мира, ожидая, пока ключник потеряет бдительность.

Я перехватила кинжал поудобнее. Рука дрожала не от страха. От унижения. Всю жизнь мне врали. Мой отец не был просто неудачником. Он был инструментом.

— Чего ты хочешь, тварь? — прорычала я. — Зачем тебе открывать Бездну? Там же демоны сожрут всех. Тебя первого!

Хеймдаллир запрокинул голову. Звезды в его глазницах вспыхнули ярче.

— Демоны? Эти паразиты из мусорной корзины Творца? — Бог снова рассмеялся, и звук этого смеха обрушил несколько сталагмитов. — Вы ничего не поняли в устройстве Вселенной. Бездна за вашей «Радугой» — это не огненная яма. Это Мост. Мост в мой настоящий дом. А демоны… демоны бегут перед моей армией.

Он указал когтистым пальцем на потолок. На своды храма, сложенные из костей древнейшего левиафана.

— Ваши «светлые» боги — беженцы. Они проиграли войну в Высокой Сфере десять тысяч циклов назад. Приползли сюда, захлопнули дверь и объявили себя спасителями. Хеймдаллир — Хранитель! Хеймдаллир — Защитник! Какая пошлость. Я — тюремщик поневоле. И я устал сторожить чужих покойников.

Он посмотрел прямо на меня. Взгляд звезд обжигал сетчатку.

— Кровь Воителей Льда. Моя кровь. Самая чистая нота фальшивого оркестра этого мира. Ваш род создавался не для охраны границ. Вы были моими гончими. Моими часовыми. Пока вы резали друг друга на льду ради чести, ваша верность удерживала печати, которые держат меня.

Земля под нашими ногами дрогнула. По стенам храма пошла паутина трещин.

— Печать Севера слабеет, — констатировал Хеймдаллир удовлетворенно. — Спасибо твоему отцу за игру в кости. Спасибо тебе, Сигрид, за то, что принесла Ключ обратно именно туда, где я могу его взять. И спасибо этому книжному червю за то, что объяснил мне принцип работы системы. Всегда полезно выслушать мнение жертвы.

Элиас поднял голову. Его лицо было белым как мел, но губы кривились в горькой усмешке.

— Так значит… Юлиан не ошибся? Он действительно хотел стать Богом?

— Юлиан хотел занять мое кресло в золотой клетке, — фыркнул бог. — Смешно. Зачем быть королем тюрьмы, если можно стать императором Галактики? Когда я пройду через Радугу, ваши жалкие империи превратятся в пепел. Но самые сильные… такие, как вы двое… станут первыми легионами моего похода. Вы получите истинную силу. Без боли, без корсетов, без дурацких очков.

Он протянул к нам огромную руку, сотканную из метели и космической пустоты. Воздух между нами начал сжиматься, становясь твердым, как алмаз. Меня поднимало в воздух. Кинжал выпал из ослабевшей руки. Я чувствовала, как моя воля, моя суть валькирии начинает растворяться, вытягиваясь к пальцам божества.

— Присоединяйтесь ко мне, — промурлыкал Хеймдаллир. Было в этом звуке нечто гипнотическое, обещающее конец всем страданиям. — Забудьте про долг. Про брата. Про пыльные книги. Станьте частью Великой Охоты.

Рядом со мной стонал Элиас, зависший в паре дюймов над полом. Его пальцы скребли по железу, ломая ногти. Его научный разум кричал о невозможности происходящего, но тело уже подчинялось зову создателя.

— Почти… — прошептал бог, подтягивая нас ближе. — Еще один дюйм…

И тут Шкет сделала то, чего никто не ожидал.

Фея-экстремалка вылетела из-за моей спины. Она была крошечной, мокрой и абсолютно безумной. В лапках она сжимала флакон духов Императрицы, украденный ею во время суматохи бала. Флакон стоил дороже, чем годовой урожай пшеницы в провинции.

— Эй, сосулька четырехглазая! — пропищала пикси. — А счет за химчистку жилета кто оплачивать будет?!

Она сорвала крышку зубами и швырнула флакон прямо в «лицо» Хеймдаллиру.

Стекло разбилось о грудную пластину из Рунного Ключа.

Запах концентрированной орхидеи, амбры и редких масел южной ночи ударил в нос. Для человека это был бы приятный аромат. Для существа, состоящего из чистого космического холода и тысячелетнего голода, это был химический ожог.

Хеймдаллир взревел так, что рухнул центральный сталагмит. Он отшатнулся, тряся головой. Концентрация поля разорвалась. Мы с Элиасом рухнули на пол, прокатившись по острым осколкам метеорита.

— ИНТЕЛЛИГЕНТЫ! — взвизгнул бог, зажимая дыру в груди, откуда теперь валил не мороз, а густой, сладкий дым парфюма. — НЕНАВИЖУ ЮЖНЫЕ АРОМАТЫ!

Воспользовавшись секундным замешательством гиганта, Элиас схватил меня за шкирку.

— Жертвенный алтарь! — крикнул он, указывая на гейзер энергии. — Руны вокруг! Ему нужна стабильность канала! Разрушьте фокусировку!

Я подняла свой кинжал. Лезвие было сломано почти у основания после удара о гвардейца. Остался лишь кусок стали длиной в палец.

Но на конце этого пальца плясала моя ненависть.

— Знаешь, в чем разница между тобой и моим отцом, бог? — процедила я, глядя в пылающие глаза Хеймдаллира. — Отец играл честно. Он знал, что может проиграть.

Я бросилась не к богу. Я бросилась к краю ледяного гейзера. К основанию колонны, где в железо были вплавлены три контрольных камня-приемника. Сердце Печати.

Хеймдаллир замахнулся рукой-клинком, собираясь превратить нас в лепешки.

— Умрите!

Элиас, забыв о своей учености, издал дикий животный вопль и вцепился зубами в лодыжку бога. Плоть бессмертного оказалась твердой как сталь, но профессор висел мертвой хваткой, булькая что-то вроде: «Нарушение академической этики…».

Этого хватило.

Мой кинжал вошел в первый камень. Глубоко. По рукоять.

«Каэль», начертанная на лезвии, встретилась с «Каэль» в камне.

Не гармония. Хаос. Резонанс отрицания.

Руны вспыхнули черным огнем.

Раздался звук лопнувшей струны мироздания.

Печать Севера, которую Хеймдаллир готовил к снятию, сработала наоборот. Не наружу — внутрь.

Волна абсолютного нуля вырвалась из-под пола.

Ледяной плен сковал всё. Парфюм в ране бога замерз мгновенно, запечатав пробоину куском черного льда. Сам гигант замер, покрытый толстой коркой инея, словно муха в янтаре.

— НЕЕЕТ! — проревел Хеймдаллир, но его голос увяз в стремительно нарастающем слое льда. — МОЙ ПОХОД!

— Поход откладывается, — выдохнула я. — Холодно сегодня.

Алтарь позади нас взорвался. Голубой огонь погас, сменившись безопасным, тусклым свечением умирающего гейзера. Храм затрясся. Вода в реке начала бурлить — температура резко поползла вверх, компенсируя вспышку холода.

— Храм рушится! — закричал Элиас, отпуская ногу бога и тряся окровавленной челюстью. — Сейчас всё провалится в лаву!

Я посмотрела на ледяную статую бывшего правителя миров. Затем на свои руки. На кровь. На обломок кинжала.

Мы победили. Но цена победы всегда одинакова.

— Сюда! — Элиас дергал меня за рукав, указывая на служебный люк для ассенизаторов, который чудом уцелел в стене. — Узко, но пролезем!

Шкет спикировала мне на плечо, выглядя крайне довольной собой, несмотря на опаленные крылышки.

— Ну что, варвар, — пропищала она. — Кажется, твой папа проиграл в кости не просто стекляшку. Кажется, он чуть не проиграл галактику.

Я прыгнула в темный лаз вслед за профессором, оставляя позади погребенного бога и разрушенную Империю, которая даже не подозревала, насколько близко подошла к концу времен. Запах орхидей преследовал нас даже в канализации.

Глава 17

Темное откровение

Вода в коллекторах столицы пахла предательством и немытыми телами трех поколений горожан. Мы плыли по течению, которое само знало выход — прочь от безумия тронного зала, сквозь кишки древнего города. Элиас держал над головой свою драгоценную книгу, балансируя на грани паники и научного интереса. Шкет сидела у меня на плече, выжимая свой кожаный жилет. Вода пропитала мои легкие серебряным платьем, превратив его в саван.

— Куда ведет эта река? — прохрипел профессор, когда мы наконец выбрались на каменный выступ в пещере, где гул воды превращался в подобие молитвы.

— К Очищающим Котлам, — ответила я, вытаскивая кинжал и срезая остатки дорогого шелка. Мокрая ткань сковывала движения лучше любых цепей. — Под Северной Башней их целая сеть. Туда скидывают отходы алхимиков и тела казненных, которых нельзя хоронить в святой земле. Идеальное место, чтобы спрятаться.

Элиас побледнел еще сильнее, хотя это казалось невозможным без хирургического вмешательства.

— Какое… поэтичное совпадение. Нас несет прямиком к термальным источникам, которые питают Печать Севера. Юлиан был идиотом, пытаясь взорвать систему снаружи. Если дестабилизировать источник изнутри…

— То Императрица останется без защиты окончательно, — закончила я, всматриваясь во тьму впереди. Факелы стражи остались далеко позади, но здесь свет нам был не нужен. Мои глаза видели в инфракрасном спектре холода. — Профессор, посмотрите на стены.

Элиас поднял руку с остатками магического шара Истинного Зрения. Сфера пульсировала болезненным фиолетовым светом.

— Древняя кладка… Нет, это не кладка. Это кости. Мегалитическое строение. Эта пещера старше фундамента дворца. Хеймдаллир… он всегда был здесь. Прямо под ногами Изольды.

Мы пошли вдоль русла подземной реки, пока она не нырнула в узкую щель, исчезая в темноте. Впереди показался свет. Не теплый свет факелов, а мертвенно-голубое сияние, исходящее от кристаллов льда, растущих прямо из камня.

Туннель закончился внезапно. Стены расступились, открывая колоссальную полость. Это был храм. Но не тот, куда приходят молиться о хорошем урожае.

Своды терялись во мраке, поддерживаемые ребрами существа размером с гору. Пол был выложен плитами из цельного метеоритного железа, покрытого рунами такой древности, что они причиняли физическую боль глазам. В центре храма, там, где сходились все линии силы, бил гейзер чистой энергии. Он не был горячим. От него веяло абсолютным нулем — холодом межзвездного пространства.

А перед гейзером стоял Юлиан.

Принц больше не выглядел как фарфоровая кукла. Его белоснежный камзол сгорел, обнажив бледную кожу, покрытую светящимися фиолетовыми татуировками. Рунный Ключ он вонзил себе в грудь по самую рукоять. Камень теперь рос прямо из его сердца, пульсируя в такт с голубым огнем гейзера.

— Вы опоздали, — голос Юлиана изменился. Исчезла капризная нотка наследника. Теперь это звучало как хор замерзших душ. — Я почти закончил слияние. Скоро Радуга падет.

— Юлиан, прекрати! — крикнул Элиас, делая шаг вперед. — Ты убиваешь себя! Твоя кровь не выдержит частоты!

Юлиан медленно повернул голову. На месте его глаз клубился жидкий азот. Он улыбнулся. Улыбка разрезала лицо от уха до уха, обнажая слишком много зубов.

— Юлиан? Маленький, глупый, тщеславный мальчик? — существо, говорившее его ртом, рассмеялось. — Он был неплохим аккумулятором. Емким. Но неразумным. Слишком любил власть, чтобы понять: власть — это клетка для тех, кто боится настоящей свободы.

Кожа принца начала трескаться. Не как человеческая кожа, а как сухая земля в засуху. Из трещин пошел пар. Фигура Юлиана начала деформироваться, расти вверх и вширь, разрывая остатки плоти.

Это было отвратительно и величественно одновременно. Кристалл Рунного Ключа стал грудной пластиной монстра. Руки удлинились, превращаясь в зазубренные клинки из обсидиана. Вместо ног — столбы первородного льда.

Перед нами стояло то, что жило под фундаментом Империи всё это время. То, чье имя шептали матери детям на Севере, чтобы те слушались.

Но это был не благородный Страж Врат.

Хеймдаллир никогда не был золотым рыцарем с копьем. Золото — металл мягкий. Его доспехи были выкованы из черноты космоса, украшенной узорами инея. Лицо божества напоминало череп, обтянутый пергаментом вечной мерзлоты, а вместо глаз горели две белые звезды. И самое страшное — оно смеялось.

— Светлый бог? — прошептал Элиас, оседая на колени. Книга выпала из его рук. — Вся история… вся религия… ложь. Пропаганда.

— «Светлый» — это просто маркетинг, смертный, — пророкотал Хеймдаллир. Голос бога заставлял вибрировать зубы. — Думаете, зачем я отдал этот Ключ вашему пьяному папаше, Сигрид? Почему позволил тупице проиграть его в карты? Дары богов не бывают случайными. Я вложил детонатор в руки мартышки и ждал, пока она ударит им по ореху.

Бог сделал шаг. Железный пол застонал. Юлиана больше не существовало — только оболочка, аватар, который теперь трещал по швам от переполняющей мощи.

— Печати Геомантии? Жалкие поделки древних выскочек. Они думали, что заперли Бездну. Глупцы. Они заперли меня. Здесь. Под дворцом этой самодовольной бабы Изольды. Двадцать тысяч лет я грелся у корней вашего мира, ожидая, пока ключник потеряет бдительность.

Я перехватила кинжал поудобнее. Рука дрожала не от страха. От унижения. Всю жизнь мне врали. Мой отец не был просто неудачником. Он был инструментом.

— Чего ты хочешь, тварь? — прорычала я. — Зачем тебе открывать Бездну? Там же демоны сожрут всех. Тебя первого!

Хеймдаллир запрокинул голову. Звезды в его глазницах вспыхнули ярче.

— Демоны? Эти паразиты из мусорной корзины Творца? — Бог снова рассмеялся, и звук этого смеха обрушил несколько сталагмитов. — Вы ничего не поняли в устройстве Вселенной. Бездна за вашей «Радугой» — это не огненная яма. Это Мост. Мост в мой настоящий дом. А демоны… демоны бегут перед моей армией.

Он указал когтистым пальцем на потолок. На своды храма, сложенные из костей древнейшего левиафана.

— Ваши «светлые» боги — беженцы. Они проиграли войну в Высокой Сфере десять тысяч циклов назад. Приползли сюда, захлопнули дверь и объявили себя спасителями. Хеймдаллир — Хранитель! Хеймдаллир — Защитник! Какая пошлость. Я — тюремщик поневоле. И я устал сторожить чужих покойников.

Он посмотрел прямо на меня. Взгляд звезд обжигал сетчатку.

— Кровь Воителей Льда. Моя кровь. Самая чистая нота фальшивого оркестра этого мира. Ваш род создавался не для охраны границ. Вы были моими гончими. Моими часовыми. Пока вы резали друг друга на льду ради чести, ваша верность удерживала печати, которые держат меня.

Земля под нашими ногами дрогнула. По стенам храма пошла паутина трещин.

— Печать Севера слабеет, — констатировал Хеймдаллир удовлетворенно. — Спасибо твоему отцу за игру в кости. Спасибо тебе, Сигрид, за то, что принесла Ключ обратно именно туда, где я могу его взять. И спасибо этому книжному червю за то, что объяснил мне принцип работы системы. Всегда полезно выслушать мнение жертвы.

Элиас поднял голову. Его лицо было белым как мел, но губы кривились в горькой усмешке.

— Так значит… Юлиан не ошибся? Он действительно хотел стать Богом?

— Юлиан хотел занять мое кресло в золотой клетке, — фыркнул бог. — Смешно. Зачем быть королем тюрьмы, если можно стать императором Галактики? Когда я пройду через Радугу, ваши жалкие империи превратятся в пепел. Но самые сильные… такие, как вы двое… станут первыми легионами моего похода. Вы получите истинную силу. Без боли, без корсетов, без дурацких очков.

Он протянул к нам огромную руку, сотканную из метели и космической пустоты. Воздух между нами начал сжиматься, становясь твердым, как алмаз. Меня поднимало в воздух. Кинжал выпал из ослабевшей руки. Я чувствовала, как моя воля, моя суть валькирии начинает растворяться, вытягиваясь к пальцам божества.

— Присоединяйтесь ко мне, — промурлыкал Хеймдаллир. Было в этом звуке нечто гипнотическое, обещающее конец всем страданиям. — Забудьте про долг. Про брата. Про пыльные книги. Станьте частью Великой Охоты.

Рядом со мной стонал Элиас, зависший в паре дюймов над полом. Его пальцы скребли по железу, ломая ногти. Его научный разум кричал о невозможности происходящего, но тело уже подчинялось зову создателя.

— Почти… — прошептал бог, подтягивая нас ближе. — Еще один дюйм…

И тут Шкет сделала то, чего никто не ожидал.

Фея-экстремалка вылетела из-за моей спины. Она была крошечной, мокрой и абсолютно безумной. В лапках она сжимала флакон духов Императрицы, украденный ею во время суматохи бала. Флакон стоил дороже, чем годовой урожай пшеницы в провинции.

— Эй, сосулька четырехглазая! — пропищала пикси. — А счет за химчистку жилета кто оплачивать будет?!

Она сорвала крышку зубами и швырнула флакон прямо в «лицо» Хеймдаллиру.

Стекло разбилось о грудную пластину из Рунного Ключа.

Запах концентрированной орхидеи, амбры и редких масел южной ночи ударил в нос. Для человека это был бы приятный аромат. Для существа, состоящего из чистого космического холода и тысячелетнего голода, это был химический ожог.

Хеймдаллир взревел так, что рухнул центральный сталагмит. Он отшатнулся, тряся головой. Концентрация поля разорвалась. Мы с Элиасом рухнули на пол, прокатившись по острым осколкам метеорита.

— ИНТЕЛЛИГЕНТЫ! — взвизгнул бог, зажимая дыру в груди, откуда теперь валил не мороз, а густой, сладкий дым парфюма. — НЕНАВИЖУ ЮЖНЫЕ АРОМАТЫ!

Воспользовавшись секундным замешательством гиганта, Элиас схватил меня за шкирку.

— Жертвенный алтарь! — крикнул он, указывая на гейзер энергии. — Руны вокруг! Ему нужна стабильность канала! Разрушьте фокусировку!

Я подняла свой кинжал. Лезвие было сломано почти у основания после удара о гвардейца. Остался лишь кусок стали длиной в палец.

Но на конце этого пальца плясала моя ненависть.

— Знаешь, в чем разница между тобой и моим отцом, бог? — процедила я, глядя в пылающие глаза Хеймдаллира. — Отец играл честно. Он знал, что может проиграть.

Я бросилась не к богу. Я бросилась к краю ледяного гейзера. К основанию колонны, где в железо были вплавлены три контрольных камня-приемника. Сердце Печати.

Хеймдаллир замахнулся рукой-клинком, собираясь превратить нас в лепешки.

— Умрите!

Элиас, забыв о своей учености, издал дикий животный вопль и вцепился зубами в лодыжку бога. Плоть бессмертного оказалась твердой как сталь, но профессор висел мертвой хваткой, булькая что-то вроде: «Нарушение академической этики…».

Этого хватило.

Мой кинжал вошел в первый камень. Глубоко. По рукоять.

«Каэль», начертанная на лезвии, встретилась с «Каэль» в камне.

Не гармония. Хаос. Резонанс отрицания.

Руны вспыхнули черным огнем.

Раздался звук лопнувшей струны мироздания.

Печать Севера, которую Хеймдаллир готовил к снятию, сработала наоборот. Не наружу — внутрь.

Волна абсолютного нуля вырвалась из-под пола.

Ледяной плен сковал всё. Парфюм в ране бога замерз мгновенно, запечатав пробоину куском черного льда. Сам гигант замер, покрытый толстой коркой инея, словно муха в янтаре.

— НЕЕЕТ! — проревел Хеймдаллир, но его голос увяз в стремительно нарастающем слое льда. — МОЙ ПОХОД!

— Поход откладывается, — выдохнула я. — Холодно сегодня.

Алтарь позади нас взорвался. Голубой огонь погас, сменившись безопасным, тусклым свечением умирающего гейзера. Храм затрясся. Вода в реке начала бурлить — температура резко поползла вверх, компенсируя вспышку холода.

— Храм рушится! — закричал Элиас, отпуская ногу бога и тряся окровавленной челюстью. — Сейчас всё провалится в лаву!

Я посмотрела на ледяную статую бывшего правителя миров. Затем на свои руки. На кровь. На обломок кинжала.

Мы победили. Но цена победы всегда одинакова.

— Сюда! — Элиас дергал меня за рукав, указывая на служебный люк для ассенизаторов, который чудом уцелел в стене. — Узко, но пролезем!

Шкет спикировала мне на плечо, выглядя крайне довольной собой, несмотря на опаленные крылышки.

— Ну что, варвар, — пропищала она. — Кажется, твой папа проиграл в кости не просто стекляшку. Кажется, он чуть не проиграл галактику.

Я прыгнула в темный лаз вслед за профессором, оставляя позади погребенного бога и разрушенную Империю, которая даже не подозревала, насколько близко подошла к концу времен. Запах орхидей преследовал нас даже в канализации.

Глава 18

Цена выбора

Лаз для ассенизаторов был создан не для героев. Он был создан для грязи, отходов и крыс размером с небольшую собаку. Мы ползли в абсолютной тьме, пропитанные вонью, кровью и запахом дешевых духов Императрицы, которые всё ещё висели ледяным облаком где-то позади.

Сверху доносился рев Хеймдаллира, переходящий в ультразвук. Ледяной бог замерзал заживо внутри собственного храма, но его ярость сотрясала фундамент дворца. С потолка лаза сыпалась труха и куски штукатурки.

— Если он вырвется… — прохрипел Элиас впереди меня. Его ноги болтались над пустотой канализационного стока. — Если лед треснет…

— Тогда мы узнаем, как выглядит конец света изнутри, — огрызнулась я, протискивая плечо мимо острого края трубы. Корсет давно превратился в лохмотья, и дышать было легко, но каждое движение отзывалось болью в ребрах. — Куда ты нас ведешь?

— К Печати! — выдохнул профессор. — Прямой канал из сокровищницы ведет прямо к основанию Северного Алтаря. Там источник силы. Если успеем добраться до него раньше, чем божественный холод распространится по всему фундаменту, возможно, перехватим управление печатью. Иначе дворец рухнет в магму!

Внезапно поток ледяного воздуха догнал нас даже здесь. Узкий лаз мгновенно покрылся толстой коркой инея. Мои пальцы примерзли к камню.

А потом раздался другой звук. Не рев бога и не гул землетрясения. Тихий, булькающий всхлип.

Я остановилась. Впереди, там, где лаз расширялся, выходя в технический грот под Северной Башней, пульсировал слабый фиолетовый свет.

Мы выбрались наружу.

Грот представлял собой идеальное полушарие из черного обсидиана. В центре, прямо на голом камне, лежал Юлиан. Или то, что от него осталось.

Хеймдаллир успел завершить лишь первую фазу слияния. Принц не стал полноценным аватаром, но бог уже запустил процесс «переплавки». Тело Юлиана напоминало восковую фигуру, оставленную слишком близко к огню. Оно оплывало, теряло форму. Кожа стала полупрозрачной, и сквозь неё мерцали шестеренки чужеродного механизма. Рунный Ключ всё ещё торчал из его груди, но теперь кристалл почернел и дымился, высасывая остатки тепла из окружающего пространства.

Юлиан открыл глаза. Человеческие, полные ужаса. Фиолетовое свечение звезд исчезло, оставив только боль загнанного зверя.

— Вы… вернулись, — просипел он. Кровь пузырилась на его губах. Она была не красной. Она была цвета индиго. — Я… я не хотел… она сопротивлялась. Мать. Её воля… она чуть не выжгла мне разум. Пришлось использовать Ключ как дубину, а не как скальпель.

Он попытался приподняться, но его руки просто растеклись по полу вязкой жижей, тут же замерзая обратно в уродливые ледяные клешни.

— Помоги… те… — прошептал принц. Впервые в этом голосе не было ни высокомерия, ни расчета. Только животный страх распада. — Больно…

Элиас подошел ближе, тяжело опираясь на трость. Он смотрел на принца без жалости, с чисто научным интересом патологоанатома.

— Процесс аннигиляции личности, — констатировал профессор. — Бог вытягивает душу, чтобы заполнить сосуд своим сознанием. Но сосуд поврежден. Душа Юлиана цепляется за мясо, как крыса за тонущий корабль. Это агония, Сигрид. Физически он мертв уже минут десять.

Я сжала кулаки. Перед глазами встало лицо Свена. Вспомнились слова Юлиана о том, как он убьет моего брата. Как он смеялся над нами на балу. Запах озона и гниения вызывал тошноту.

— Пусть сдохнет, — процедила я. — Он сам выбрал эту дорогу. Наследник Империи, сожранный собственным тщеславием. Поэтично.

— Он умирает человеком, Сигрид, — тихо сказал Элиас, не поворачиваясь ко мне. — Сейчас в этой куче дерьма и льда больше чести, чем во всем Золотом Дворце. Оставить его так — значит опуститься до его уровня. Ты валькирия или базарная торговка?

Его слова ударили сильнее любого хука слева. Я сплюнула на пол.

— Ненавижу тебя, книжник.

Я шагнула к принцу. Опустилась на колени в ледяную грязь. Юлиан следил за мной мутнеющим взглядом. Его тело продолжало разрушаться: вот отвалилась половина челюсти, обнажив светящиеся нити магии, которыми Хеймдаллир штопал свою марионетку.

— Зачем? — выдохнул он. — Ты должна радоваться.

— Заткнись, — я сняла с шеи серебряный медальон Воителей Льда — последний подарок матери. Металл обжег пальцы холодом. — У тебя есть пять минут. Потом твоя нервная система окончательно распадется, и даже боги не соберут этот пазл.

Элиас уже действовал. Он упал на колени рядом со мной, доставая свой разбитый монокль (точнее, то, что от него осталось) и осколок линзы.

— Магия крови требует точности, — бормотал он себе под нос, чертя на грязном полу руну связывания. — Нам нужно создать временный симбиотический контур. Заморозить процесс распада. Использовать вашу общую кровь рода Хеймдаллира как клей.

— Общая кровь? — фыркнула Шкет, зависнув под потолком. — Да вы двоюродные! От этого может случиться несварение вселенной!

— Молчать! — рявкнул Элиас. — Сигрид, держите его голову. Нужно вскрыть вену на шее. Свою. И прижать рану к его… тому месту, где когда-то был рот. Прямой перелитие жизненной эссенции.

— Если я заражусь его идиотизмом, я найду способ вернуться с того света и убить тебя, — предупредила я.

Я полоснула себя кинжалом по запястью. Боль была чистой, острой. Моя кровь — темная, густая, пахнущая морозом и железом — закапала на пол. Затем я взяла подбородок Юлиана. То, что осталось от лица, было скользким и хрупким, как тонкий лед.

— Будет очень больно, братец, — сказала я. — Терпи. Ты задолжал мне извинения.

Я прижала свое кровоточащее запястье к его искаженным губам.

Сначала ничего не происходило. Черная жижа, заменявшая ему кровь, пыталась оттолкнуть мою плоть. Но затем сработал зов крови. Древняя магия Севера узнала сама себя.

Фиолетовые нити внутри тела Юлиана вспыхнули ярко-голубым. Принц выгнулся дугой, издав нечеловеческий вой. Его кости начали перестраиваться с жутким хрустом — организм пытался принять мой генетический код как матрицу, чтобы остановить собственное растворение.

Элиас быстро накладывал ладони на грудь принца, туда, где стоял Рунный Ключ. Профессор читал заклинание стабилизации реверсивным темпом.

— Держи частоту! — крикнул он мне. — Не отпускай! Если ваша связь прервется сейчас, взрыв разнесет половину столицы!

Тело Юлиана дрожало между жизнью и смертью. Его руки, еще недавно бывшие клинками, снова обрели человеческую форму, покрывшись страшными ожогами и шрамами. Ключ в его груди начал остывать, пурпурное пламя сменилось ровным белым светом.

Принц схватил мое запястье своими окровавленными пальцами. Хватка была железной. Он смотрел на меня единственным уцелевшим глазом. Второй вытек и застыл льдинкой на щеке.

— Я… видел её, — прохрипел Юлиан. — Настоящую Изольду. За Печатью Верности. Она… сильная. Сильнее, чем думал отец. Она боролась. Пока я превращал её мозг в кашу… она пела мне колыбельную. Чтобы я не боялся.

Из уголка его глаза скатилась слеза. Она упала на камень с тихим звоном.

— Мама простила меня, Сигрид. Даже сейчас. А я убил её.

— Ты почти убил всех нас, кусок ты бесполезный, — буркнула я, чувствуя, как немеет рука. Энергия уходила из меня стремительно. Поддерживать жизнь в распадающемся теле — это не перевязку наложить. Это все равно что держать воду в решете силой воли.

— Знаю, — прошептал он. — Я был глупцом. Думал, власть — это отсутствие боли. А это просто другая клетка.

Свет в гроте мигнул. Рев Хеймдаллира внезапно оборвался. Наступившая тишина была страшнее любого шума.

«Ледяной панцирь сомкнулся», — поняла я. — Бог запечатал себя вместе с храмом. Надолго ли?»

— Элиас… портал… — выдавила я. Сил говорить не оставалось. Мир сужался до точки.

Профессор закончил читать формулу. Он выглядел так, словно постарел на двадцать лет. Его волосы стали совсем седыми.

— Готово, — выдохнул он. — Контур стабилен. Но он искусственный. Ваше родство сейчас держится на честном слове и чертеже. Ему нужен постоянный источник регенерации. Настоящая Печать Севера.

Юлиан отпустил мое запястье. Его кожа снова приобрела нормальный оттенок, хотя лицо навсегда останется маской из шрамов. Он дышал. Ровно. Как человек.

Принц медленно сел, глядя на свои руки. На нормальные человеческие руки. Затем посмотрел на меня.

— Вы спасли меня, — сказал он тихо. Голос сорвался. — После всего, что я сделал.

— Не обольщайся, — я вытащила руку. Рана на моем запястье затянулась на глазах благодаря северной регенерации, но слабость была свинцовой. — Мы просто не могли позволить тебе стать Богом. Уж слишком безвкусно ты одевался для такой должности. К тому же контракт с пикси еще не выполнен.

Шкет приземлилась на плечо Юлиану. Посмотрела на его перекошенное лицо и деловито кивнула:

— Ну такое себе. Косметическая магия нынче дорогая. Вычту из премиальных.

Юлиан слабо улыбнулся. Впервые эта улыбка не вызывала желания нанести тяжкие телесные повреждения. В ней было смирение сломанной вещи.

— Что теперь? — спросил он. — Император мертв. Мать… мать ушла достойно. Регент обезумел. Страна осталась без головы.

Элиас поднялся, пошатываясь. Он подобрал свою книгу, которая чудом пережила потоп и битву с богом. Обложка была оплавлена, но страницы уцелели.

— Теперь, ваше высочество, — голос профессора звучал сухо и официально, возвращая привычные покровительственные нотки, — вы перестанете быть трагическим злодеем и начнете работать. Храм Хеймдаллира запечатал себя внизу, но трещины пошли по всему фундаменту. Печати Геомантии нестабильны. Нам нужны ваши знания дворцовых протоколов, моя наука и мускулы баронессы, чтобы заварить эти дыры.

Он бросил взгляд на потолок грота, откуда тонкой струйкой текла вода.

— Империя разваливается на куски, Юлиан. Императрица мертва. Отец-император овощ. Единственный член правящей семьи, чей мозг не превращен в пудинг — это вы. Поздравляю. Вы — регент. Самый ненавидимый регент в истории. Приступайте к работе. Коллекторы сами себя не очистят.

Юлиан посмотрел на профессора, потом на меня. В его взгляде впервые появилась сталь. Не безумная жажда власти, а тяжелый металл ответственности.

— Хорошо, — кивнул он. Он встал на ноги. Его шатало, но он стоял прямо. — Но при одном условии.

— Каком? — насторожилась я.

— Мой младший брат Свен, — Юлиан посмотрел мне прямо в глаза. — Привезите его сюда. Немедленно. Восточная Цитадель падет первой, если начнутся беспорядки. Он будет наследником. Я буду стеной. Никаких больше залогов. Никакого шантажа. Семья возвращается домой. Вся.

Я моргнула. Ожидала чего угодно: проклятий, новых ловушек, попытки ударить в спину. Но не этого.

Элиас усмехнулся, пряча усталость за ухмылкой.

— Видите, баронесса? Оказывается, даже после попытки развязать Апокалипсис можно сохранить здравый смысл. Редкое качество для монархов.

Где-то далеко, глубоко под землей, глухо заворочался замороженный бог. Грот содрогнулся.

Время разговоров закончилось. Начиналось время тяжелой работы.

Глава 19

Подготовка к битве

Северная Башня больше не была просто архитектурным излишеством. Теперь это был фронтовой госпиталь, арсенал и сумасшедший дом одновременно.

Ледяной панцирь Хеймдаллира под фундаментом сдерживал напор божественной ярости, но по дворцу пошли трещины — в прямом и переносном смысле. Стекла дрожали сами по себе, вино в графинах превращалось в лед за секунду, а гвардейцы отказывались спускаться в подвалы без тройной оплаты и благословения священника. Юлиан, бледный как смерть, но удивительно деятельный, взял на себя управление хаосом, объявив военное положение. Он прислал нам всё, что мы просили: редкие рунические свитки из закрытых архивов Академии, кузнечные молоты, бочки с китовым жиром для смазки механизмов и полную корзину отборных болотных жаб.

— Если эта жаба квакнет еще раз, я сделаю её ингредиентом зелья «Огненный шар», — прорычала Шкет, швыряя земноводное Элиасу. Профессор ловко поймал жабу одной рукой, даже не подняв головы от чертежей.

Мы находились в старой обсерватории на вершине башни. Отсюда открывался вид на столицу — город выглядел игрушечным и уязвимым. Но смотреть вниз было некогда.

Элиас Вейнберг изменился. Разбитая скула заживала, приобретая живописный фиолетовый оттенок, но исчезла сутулость. Исчез вечный налет академической пыли. Сейчас он стоял на коленях перед огромным медным диском пола, ползая по нему с куском мела. Его движения были резкими, точными, лишенными привычной суетливости.

Он чертил Великую Сферическую Печать Отторжения. Это была магия высшего порядка, требующая знания астрофизики, демонологии и сопротивления материалов одновременно. Руны сплетались в сложнейшую паутину, где математические формулы соседствовали с проклятиями.

— Угол наклона вектора силы здесь неверен, — бормотал он, стирая ладонью часть рисунка и перерисовывая его заново. — Если Хеймдаллир ударит чистой кинетикой, нас расплющит о купол, как мух о стекло. Нужно добавить коэффициент упругости… Сигрид, вы слушаете меня?

Я стояла у открытого окна-бойницы. Точильный камень со звоном скользил по лезвию моей секиры. Металл пел — высокий, чистый звук, который успокаивал лучше любой молитвы. На моих руках чернели разводы оружейного масла и засохшая кровь (своя и чужая).

— Я думаю о том, что ваша теория об улитках спасла нам жизнь, профессор, — ответила я, не отрываясь от работы. — И о том, что если этот мел закончится, вам придется писать кровью пикси. Она слишком дорогая, чтобы тратить её на плохие уравнения.

Элиас фыркнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Он отложил мел и сел прямо на пол, вытянув ноги. Очки ему так и не нашли, и теперь он щурился на свои же расчеты, словно пытался разглядеть там смысл жизни.

— Знаете, что самое забавное? — сказал он тихо. — Мы готовимся убить бога. Или хотя бы отправить его обратно в криокамеру. А я чувствую себя… спокойнее, чем когда-либо за последние десять лет.

Я прекратила водить камнем. Посмотрела на него. Контраст был разительным: залитый лунным светом гений-изгой и валькирия с топором в индустриальном масле.

— Спокойнее? Нас сейчас будет пережевывать сущность старше самой смерти. У тебя половина лица синяя, а вторая скоро станет красной, когда печать активируется. Это твое определение покоя?

— Именно, — кивнул он. — Там, внизу, в библиотеке, я жил в постоянном страхе. Страхе, что кто-то поймет: я самозванец. Что мои теории — лишь компиляция чужих мыслей. Что однажды придет настоящий практик и увидит, что король голый. Вы пришли. Вы увидели. Я упал лицом в дерьмо. Буквально. И мир не рухнул. Оказывается, падение в коровью лепешку — лучшее лекарство от комплекса неполноценности.

Я хмыкнула, откладывая секиру. Блеск заточенной стали был пугающе совершенным. Слишком идеальным для этого несовершенного мира.

— Ты боялся быть бесполезным, книжник, — сказала я, подходя ближе. Мои сапоги глухо стукнули по медному диску, оставляя грязные следы на идеальной чистоте его расчетов. — Думал, что твой мозг — это единственное, что имеет значение. А сегодня ты держал линию против распадающейся материи силой воли. Без книг. Без кафедры. Только ты и законы физики, которые пытались тебя убить.

Элиас поднял на меня взгляд. В желтых глазах отражалась луна.

— А вы? — спросил он внезапно. Голос стал ниже, лишившись привычного сарказма. — Чего боитесь вы, баронесса Холодного Перешейка? Кроме корсетов и потери социального статуса.

Вопрос повис в воздухе. Я подошла к самому краю бойницы. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из-под повязки. Свежий шрам на скуле зудел.

— Мой отец проиграл Ключ не потому, что много выпил, — произнесла я, глядя на огни города. — Он проиграл его, потому что перестал верить. Вера воина — это щит. Когда мой народ начал голодать, когда мать заболела, а брат родился слабым… моя вера дала трещину. Я боюсь, Элиас. Боюсь, что та пустота внутри меня, которая появилась в ту ночь под тушей медведя, никуда не делась. Что я сражаюсь уже не ради защиты дома, а просто по привычке убивать. Что во мне осталось меньше человеческого, чем в этом отмороженном боге под нами.

Наступила тишина. Было слышно только, как Шкет в углу лаборатории пытается заставить трех светящихся слизней танцевать кадриль, угрожая им склянкой кислоты.

Элиас долго молчал. Затем он поднялся с пола. Его колени хрустнули. Он подошел ко мне, встал рядом у окна. Он был ниже меня ростом, и ему пришлось задрать голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Ваш отец играл в кости, Сигрид, — сказал он серьезно. — Это самый честный способ взаимодействия с судьбой. Кубикам плевать на твои заслуги, происхождение или глубину экзистенциального кризиса. Они просто падают. То, как они упали, не делает вас пустой. Оно делает вас выжившей. А те, кто выживает в ледяной воде, никогда не боятся холода. Они знают, что могут его пережить.

Он протянул руку. Не для того, чтобы взять мою ладонь. Просто раскрыл её навстречу мне, ладонью вверх. Жест доверия. Жест равенства.

— Так чего вы боитесь на самом деле? — повторил он вопрос.

Я посмотрела на его руку. На мозоли от пера, смешанные с ожогами от реактивов. Потом перевела взгляд на свое отражение в темном стекле. Уставшее лицо, разбитые губы, глаза убийцы.

— Я боюсь, что когда всё закончится… — я запнулась, слова давались тяжело, царапая горло. — Что когда мы запечатаем Хеймдаллира и вернемся к нормальной жизни… тебе станет скучно. И ты снова начнешь считать меня варваром с рефлексами вместо мозга. Мне проще стоять с тобой спина к спине против конца света, чем гадать, посмотришь ли ты на меня завтра без презрения.

Мое признание прозвучало грубее, чем я хотела. По-северному прямолинейно. Как предложение разделить кусок вяленого мяса, а не романтическая исповедь.

Элиас моргнул. Пенсия профессора явно не предусматривала таких откровений от боевых дев. Он открыл рот, закрыл его, почесал подбородок, едва не смазав нарисованную на нем охранную руну.

— Баронесса, — наконец выдавил он. — Учитывая, что наша продолжительность жизни измеряется часами, а мое лицо напоминает карту винных погребов Бордо, считаю вашу тревогу преждевременной. Но… примите к сведению. Презрение требует слишком много энергии. У меня её сейчас нет. Зато есть острая нехватка помощника для удержания циркуля при активации печати. Держите вот здесь. И если рука дрогнет, вселенная схлопнется, так что постарайтесь соответствовать моему интеллектуальному уровню хоть пять минут.

Он вложил в мою ладонь тяжелую бронзовую рукоять инструмента. Наши пальцы соприкоснулись. Тепло его кожи контрастировало с холодом металла.

— Постараюсь не разочаровать ваш интеллект своим пролетарским тремором, — усмехнулась я, сжимая рукоять.

Внизу, под башней, раздался низкий, вибрирующий гул. Ледяной панцирь Хеймдаллира дал первую трещину. Бог просыпался.

Шкет приземлилась на стол между нами, разбрасывая пергаменты.

— Коктейль готов! — объявила она, потрясая колбой с жидкостью тошнотворно-зеленого цвета. — Назвала «Слезой раненого эго». Основа — слезы девственницы (пришлось пугать юного пажа), пыльца антимагического цветка и капля вашей северной крови, госпожа. Выпьет — подавится собственной сущностью!

— Отлично, — кивнул Элиас, беря кусочек угля. — Нам понадобится ровно три капли. Одну — в глазной раствор, чтобы видеть истинную форму бога сквозь иллюзии. Вторую — на наконечник вашего топора, Сигрид. Третью…

Он посмотрел на свою книгу, лежащую на алтаре.

— Третью — внутрь печатного механизма. Если мы не сможем заморозить его снаружи, мы отравим его изнутри. Хакнем реальность.

Я закрепила циркуль в указанном пазу медного диска. Почувствовала, как механизм начинает гудеть, втягивая энергию из самого фундамента башни.

— План безумный, — констатировала я, проверяя натяжение линий.

— Наука вообще штука рискованная, — парировал Элиас, макая тонкую кисть в зеленую жижу Шкет. — Особенно когда пытаешься прописать смертельную дозу логики бессмертному психопату.

Мы переглянулись. Впервые за всё время нашего знакомства в его взгляде не было ни тени высокомерия, а в моем — желания проломить ему череп. Была только тяжелая, ясная решимость людей, которым нечего терять, кроме друг друга.

— Начинайте отсчет, профессор, — скомандовала я, крепче перехватывая секиру свободной рукой. — У богов очень чуткий сон.

Где-то глубоко внизу, под слоями камня, льда и магии, древний страж пошевелился, готовый выйти на охоту. А мы стояли над его головой, вооруженные знаниями, отчаянием и тремя каплями слез.

Глава 20

Магическая битва

Храм под Северной Башней не был предназначен для танцев. Он был создан для преклонения, и сейчас его черный базальтовый пол дрожал в ужасе перед тем, кто возвращался.

Ледяной панцирь, которым мы запечатали Хеймдаллира, разлетелся вдребезги с оглушительным звоном, похожим на падение хрустальной горы. Осколки размером с карету взвились к потолку, а затем рухнули вниз смертоносным градом.

Элиас успел выставить «Щит Пифагора» — прозрачную стену из чистой геометрии. Ледяные глыбы разбивались о неё, осыпая профессора острой крошкой. Одна из них срезала ему ухо вместе с остатками очков. Профессор даже не поморщился; он лишь глубже вонзил обломок мела в ладонь, продолжая чертить контр-руны вокруг медного диска.

— Контур замкнут! — крикнул он сквозь грохот. — Держу вектор! Дайте мне тридцать секунд!

У нас не было тридцати секунд.

Воздух в центре храма сгустился, превращаясь в абсолютный вакуум. Давление упало так резко, что у меня лопнула барабанная перепонка. Кровь хлынула из носа и ушей. Но валькириям плевать на физику, когда начинается работа.

Он проявлялся медленно. Сначала возник скелет высотой в десять ярдов, сотканный из переплетающихся молний. Затем на кости начала нарастать плоть — бледная, мертвенно-синяя, полупрозрачная, сквозь которую виднелось бьющееся сердце звезды. И наконец, доспехи. Не сияющее золото мифов, а покрытая коррозией сталь цвета засохшей крови, стянутая цепями из замерзшего времени.

Хеймдаллир открыл глаза. Две черные дыры во вселенной уставились на меня.

«Маленькая дворняжка», прозвучал голос прямо в моем черепе. «Ты привела мне еду?»

Я сплюнула кровь на пол. Мои топоры — тяжелые, заточенные до атомарной остроты куски северной стали — казались зубочистками в руках бога.

— Еда сегодня я, ублюдок! — проорала я, перекрывая рев бури. — А на десерт будет твоя печень с гарниром из твоего же гонора!

Это сработало. Бог моргнул. Существо старше звезд удивилось оскорблению.

И тогда я вошла в транс.

Боевой транс валькирий — это не состояние берсерка. Берсерк слеп от ярости. Валькирия видит всё. Время замедляется настолько, что полет брошенного камня кажется движением континентов.

Я рванулась вперед. Моей целью была не неуязвимая грудь бога и не его пылающие глаза. Моей целью были цепи.

— Элиас, левое колено! — взвизгнула я, уходя от удара божественной длани, который превратил бы меня в мокрое место. Удар пришелся по стене. Храм содрогнулся. Статуя какого-то древнего святого рассыпалась в пыль.

Профессор, стоявший на коленях внутри рунического круга, кивнул. Его лицо было маской сосредоточенности и боли. Из разбитой брови капля за каплей падала академическая кровь — редкая субстанция, состоящая из чернил, кофеина и снобизма.

— Вектор стабилен! — прохрипел он. — Руна готова! Жду импульс!

Импульсом была я.

Я запрыгнула на сгиб гигантского колена Хеймдаллира. Металл обжег холодом даже сквозь подошвы сапог. Бог попытался схватить меня, но я уже скользила вниз, используя складки его ржавой юбки как канат.

— Знаешь, почему твой отец выгнал тебя? — кричала я богу в пах (единственное место, где броня имела стык). — Потому что ты храпел! Как пьяный лесоруб! Вся Бездна не могла спать из-за твоего насморка!

Мои топоры ударили одновременно. Левый — по заклепке на бедре. Правый — по цепи, тянущейся от пояса к земле. Это была не просто цепь. Это был якорь реальности, удерживающий бога в нашей плотности.

Сталь встретилась со сталью богов. Звук был таким, словно треснуло само небо. Топорище завибрировало и едва не вырвалось из рук, сломав мне пару пальцев. Но заклепка поддалась.

Хеймдаллир взревел. От этого звука посыпалась мозаика потолка. Он попытался наступить на меня.

— Элиас, правое плечо! — выкрикнула я, откатываясь в сторону и швыряя горсть пыли пикси прямо в сочленение доспеха на ноге бога. Шкет постаралась: пыльца антимагии попала в механизм движения. Нога бога дернулась, застыв под неестественным углом.

Гигант потерял равновесие. Огромная туша качнулась, врезавшись плечом в колонну. Камень брызнул во все стороны.

Именно в этот момент Элиас закончил свой шедевр безумия.

Профессор больше не использовал мел. Он резал собственную руку ритуальным кинжалом, смешивая свою кровь с той, что я оставила на полу в начале боя. Моя северная кровь — густая, синяя от холода — вступила в реакцию с кровью книжника. На мраморе вспыхнула вязь, которой никогда не существовало ни в одном учебнике.

Элиас создал гибрид. Академическая точность формул вплавилась в первобытную ярость родовой магии Воителей Льда. Это была математика ненависти.

Синяк под глазом профессора — тот самый фонарь, полученный от моей руки еще в библиотеке, — стал центром композиции. Фиолетовая гематома пульсировала, впитывая свет храмовых кристаллов. Боль. Эмоциональная травма интеллигента, осознавшего свое физическое ничтожество. Элиас трансформировал её в чистую энергию разрушения.

— Per Crucem Ad Lucem! — выкрикнул он формулу парадокса. — Через боль к знанию, через знание к отрицанию бытия!

Он ударил посохом в центр печати.

Из синяка под его глазом вырвался луч грязно-бурого, нестабильного света. Это была энергия уязвленного эго. Самое разрушительное оружие во Вселенной.

Луч ударил Хеймдаллиру точно в обнажившуюся спину, пока бог пытался вытащить ногу из ловушки моих топоров.

Бог замер. Его ржавые доспехи начали… меняться. Ржавчина стала распространяться быстрее. По законам физики она должна занимать годы, но магия Элиаса ускоряла энтропию. Коррозия пожирала божественную плоть.

«ТЫ… ЧЕЛОВЕК…» — проревел Хеймдаллир, поворачивая голову. В его глазах впервые мелькнул страх. Страх перед смертным, который использует свои слабости как таран.

— Я профессор Академии, чудовище! — визгливо ответил Элиас, пошатываясь. Кровопотеря делала его бледным как смерть. — И я ставлю тебе двойку за поведение!

Но этого было мало. Печать требовала замыкания контура. Нужен был второй электрод.

Я поняла это раньше, чем услышала крик Шкет.

— Профессор падает! У него инсульт от умственного перенапряжения!

Элиас оседал на пол. Его мозг не выдерживал нагрузки канала. Если связь прервется сейчас, отдача разорвет его на атомы, а Хеймдаллир просто отряхнется.

— Дер-р-ржи линию! — прорычала я, понимая, что выбора нет.

Я выдернула топоры из суставов бога. Металл вышел с чавканьем. Хеймдаллир развернулся ко мне, замахиваясь кулаком размером с дом.

Вместо того чтобы уклониться, я шагнула навстречу.

Я приняла удар на наруч. Кость хрустнула. Меня впечатало в пол, пробив спиной мраморные плиты. Легкие отказались дышать. Мир поплыл.

Но моя свободная рука метнулась к поясу. К кожаному шнурку.

Амулет рода. Тот самый медальон матери.

Кулак бога снова пошел вниз, чтобы превратить меня в лепешку. Я сорвала амулет и бросила его Элиасу.

— ЗАМЫКАЙ НА МЕНЯ!

Профессор, находясь на грани обморока, поймал медальон окровавленными пальцами. Он понял. Медленно, превозмогая тошноту и тремор, он прижал холодный металл к своей открытой ране на груди.

А другой рукой коснулся линии моей крови на полу.

Контур замкнулся.

Северянин-воин. Ученый-южанин. Кровь льда и чернила разума. Мужское и женское. Действие и созерцание.

Энергия хлынула через нас обоих.

Мы стали проводником. Живым громоотводом для небесной кары.

Хеймдаллир занес копье, которое материализовалось в его руке из чистого мрака. Он целил в Юлиана, стоявшего позади нас с бесполезным Рунным Ключом в руках.

— НЕ СЕГОДНЯ, СТАРЧЕ! — заорала я, выплевывая зубы вместе с кровью.

Я собрала последние остатки сил. Те самые, что позволяют валькирии встать после того, как её перерубили пополам.

Рывок.

Мой топор, зажатый в левой, почти оторванной руке, описал короткую дугу снизу вверх.

Лезвие вошло в щель между шлемом и нагрудником бога. Прямо в то место, где у людей находится горло.

Топор был отравлен. Слеза раненого эго пикси, смешанная с моей вендеттой.

Оружие не отрубило голову. Оно сделало хуже.

Зеленая жижа попала внутрь доспеха.

Хеймдаллир издал звук ломающегося стекла. Его исполинская фигура пошла рябью. Программный код мироздания дал сбой. Бог начал распадаться на части — не физически, а концептуально. Ржавчина мгновенно съела половину торса. Лицо исказилось, теряя форму.

— Ты… всего лишь… женщина… — просипело существо, разваливаясь на куски гниющего металла и космической пустоты.

— Я Сигрид, дочь ярла, жена корсета и мать всех ваших проблем! — прохрипела я, прежде чем тьма окончательно поглотила меня.

Последнее, что я видела — как распадающаяся статуя Хеймдаллира делает неуверенный шаг назад, пытаясь удержать равновесие без ноги, и проваливается обратно в колодец гейзера, увлекая за собой колонны и кусок потолка.

А потом сверху обрушились тонны черного базальта, погребая под собой бога, алтарь и двух идиотов, решивших переписать законы физики вручную.

Глава 21

Разрешение конфликта и эпилог

Тьма пахла пылью, озоном и моими собственными кишками, которые, казалось, завязались морским узлом.

Когда я очнулась, мир состоял из боли и тусклого фиолетового свечения. Мы были погребены под тоннами базальта. Мой левый нагрудник был вдавлен так глубоко, что сталь срослась с ребрами. Правая рука не двигалась — открытый перелом предплечья, кость торчала наружу, белая как мел на фоне черной крови.

Рядом застонал Элиас. Он лежал лицом вниз, наполовину придавленный обломком колонны. Его академическая шапочка чудом удержалась на голове, съехав набок под нелепым углом.

— Профессор… — прохрипела я. Из легких шла кровь. Каждое слово отзывалось хрустом в грудине. — Если ты сейчас начнешь читать лекцию о плотности гранита, я тебя придушу.

— Не смогу… слишком много пыли… астма проснется, — выдавил он. Он попытался приподняться, опираясь на целую руку, но тут же рухнул обратно. Его пальцы скребли по камню. — Сигрид… Печать Севера… Она гаснет. Хеймдаллир… мы его только разозлили.

Я перекатилась на бок, игнорируя вспышку белого огня перед глазами.

Мы находились в главном зале храма, который теперь напоминал руины после прямого попадания метеорита. Но алтарь в центре уцелел. И гейзер энергии всё ещё бил из-под пола, освещая сцену для последнего акта.

Хеймдаллир возвращался.

Он не стал тратить время на материализацию плоти. Зачем богу кости, если он может быть самой стихией?

Из колодца вырвался столб абсолютного нуля. Лед рос мгновенно, превращаясь в исполинскую фигуру высотой до самых сводов. В этот раз доспехи сияли первозданной белизной. Чистое оскорбление. Бог отмылся от нашей ржавчины.

«ВЫ — ОШИБКА», прогремел голос внутри черепа. На этот раз в нем не было эмоций. Только холодная констатация факта надвигающегося конца света. «ВАША КРОВЬ СМЕШАЛАСЬ. ВАШИ ЖЕЛАНИЯ ПРОТИВОРЕЧАТ ДРУГ ДРУГУ. ЭТО БЫЛО ИНТЕРЕСНО. А ТЕПЕРЬ Я СОТРU ВАС.»

Рука бога — сотканная из метели и космической пустоты — пошла вниз. Один удар. И дворец вместе со всей столицей превратится в идеально гладкую ледяную пустыню.

Элиас заскреб ногтями по полу, пытаясь добраться до своего мела. Он бормотал уравнения, захлебываясь кровью из пробитого легкого.

— Нет… сила против силы бесполезна… плотность аргументации выше плотности щита…

— Элиас! Бегите! — крикнула я, чувствуя, как мое сердце начинает сбоить. — Забирайте Юлиана и уходите порталом!

— Куда?! — взвизгнул профессор, наконец нашаривая кусок мела дрожащими пальцами. — У него наш брат! Он держит Свена как щит вокруг сердца! Любой пространственный переход убьет мальчика!

Вот оно. Настоящая ловушка. Рунный Ключ в руках Юлиана работал как замок. Пока принц жив и находится рядом с братом, магия печати блокирует любую телепортацию. Мы заперты в банке, которую бог собирался разбить.

Хеймдаллир опускал ладонь. Воздух исчезал, замерзая прямо в легких.

И тогда Элиас улыбнулся. Кровавой, безумной улыбкой ученого, решившего задачу века.

— Вы правы, баронесса, — сказал он удивительно четко. — Силой это не взять. Но парадокс можно решить логикой.

Он начал чертить. Мел крошился в его окровавленных пальцах, но линии ложились ровно. Это была не боевая руна. Это была формула. Огромная, охватывающая весь пол зала, она светилась золотым светом там, где касалась моей северной крови, и багровым — где проходила через чернила профессора.

— Что вы делаете?! — закричала Шкет, прячась за остатками статуи. — Решаете домашнее задание?!

— Парадокс лжеца, — пропыхтел Элиас, заканчивая последний завиток формулы. — Классика философии, примененная к квантовой магии. «Данное утверждение — ложь». Помните?

— Ненавижу ваши загадки! — прорычала я, поднимая свой топор. Левый. Тот самый, тяжелый. Единственная рабочая рука.

— Хеймдаллир требует Истину! — Элиас вскинул руки, завершая контур. Формула замкнулась, образовав идеальный круг вокруг основания божества. — Но его природа — обман! Он страж границы, чья суть — трикстер! Приказываем ему сказать правду существуем ли мы!

— Высекай их имена на камне вечности! — вдруг пискнула Шкет, понимая план. — Пусть попробует соврать самому себе!

Я поняла. Господи, я действительно поняла эту заумную чушь.

Нельзя убить Бога Стали силой. Но можно заставить его сломать собственный процессор попыткой вычислить квадратный корень из минус единицы.

— Элиас, держи линию! — рявкнула я. — Шкет, готовь зелье! Каплю мне на лезвие!

Фея спикировала вниз, сорвала печать с колбы и выплеснула остатки «Слезы раненого эго» прямо на мой топор. Металл зашипел, покрываясь пузырящейся кислотой сомнений.

Хеймдаллир занес нас для удара. Белоснежная длань закрыла небо.

— КАКОЙ ВОПРОС, ТАКАЯ И РЕАЛЬНОСТЬ! — выкрикнул Элиас во всю мощь своих прокуренных легких.

Я прыгнула.

Это был прыжок самоубийцы. Прямо навстречу опускающейся стене смерти. Время замедлилось. Я видела каждую снежинку в составе тела бога. Видела пульсирующую жилку на шее моего брата Свена, которого прижимал к алтарю невидимый захват магии Хеймдаллира.

Топор в моей руке горел зеленым пламенем парадокса.

Цель: не голова. Цель даже не тело.

Цель — сапог.

Боги всегда стоят на земле. Они черпают опору из реальности верующих. Элиас нарисовал формулу-ловушку прямо на подошве исполина, пока тот отвлекся на наше слияние кровей.

— ЛЖЕЦ! — взревела я, вкладывая в удар всю свою боль, все разочарование отца, всю тяжесть корсетов и унижение гонок на улитках.

Лезвие, пропитанное эссенцией антимагии, вошло точно в пересечение линий сложного рунического круга, вытравленного на льду сапога.

Контакт.

Для смертного это выглядело бы как взрыв. Для математика это был когнитивный диссонанс высшей пробы.

Бог услышал вопрос своей природы, заложенный в формулу Элиаса: «Если я скажу тебе, что эта руна меня остановит, будет ли это правдой?»

Чтобы ответить «Да», он должен солгать (ведь он неуязвим). Чтобы ответить «Нет», он должен признать слабость.

Система зависла. Процессор божественного разума попытался разделить на ноль.

Пространство издало звук рвущейся ткани.

Рунический круг вспыхнул ослепительно-белым светом. Магия поиска истины столкнулась с природой изначального обмана. Сапог Хеймдаллира перестал существовать. За ним последовала голень. Бог начал выпадать из реальности кусками, словно битый файл.

— Закрывай портал, Юлиан! — закричал Элиас, падая на колени. Потоки энергии из разорванного контура били в него, сжигая одежду. — Сейчас!

Юлиан, стоявший у алтаря с Рунным Ключом, понял всё без слов. Он вонзил кристалл в камень пола.

Принц пожертвовал собой. Он использовал свое право крови, чтобы перенастроить Печать. Вместо того чтобы держать дверь закрытой для нас, он сделал её односторонней — только на выход.

— УБИРАЙТЕСЬ! — крикнул он, растворяясь в золотом свете ключа. Его фигура таяла, сливаясь с механизмом Печати. Он становился частью фундамента Империи, живой заплаткой на теле мира.

Земля ушла из-под ног. Храм схлопывался внутрь себя.

Я схватила здоровой рукой воротник сюртука Элиаса и швырнула его в золотой вихрь портала, открывшегося в стене. Шкет вцепилась мне в волосы, проклиная всех богов оптом.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в слепящий свет перехода — это лицо Хеймдаллира. Нижняя половина его головы уже исчезла. Верхняя смотрела на меня с выражением чистого, незамутненного интеллектуального возмущения.

«Вы... использовали... ФОРМУЛУ...», — успел прошептать он перед тем, как Абсолютное Ничто поглотило его окончательно.

Эпилог

Север встретил нас тишиной.

Настоящей, звенящей тишиной заснеженной тундры, а не паузой между ударами мечей.

Мы вывалились из воздуха прямо посреди двора Холодного Перешейка. Упали в сугроб. Элиас сверху, я снизу. Пикси запуталась в моих волосах.

— Слезь с меня, книжник, — прохрипела я. — Ты тяжелее грехов нашего рода.

Элиас скатился в снег. Без очков, с абсолютно седыми висками, перемазанный копотью и кровью, он выглядел как бродяга. Но когда он посмотрел на родные стены замка, в его глазах стояли слезы.

— Он… он стабилизировал частоту, — прошептал профессор, глядя на горизонт. — Печать больше не трещит. Я чувствую. Математика сошлась.

Юлиан спас нас. Заплатив своей человечностью. Теперь он был духом-хранителем дворца, призрачным императором, вечно читающим протоколы безопасности.

Из дверей усадьбы выбежали люди. Впереди всех бежал Свен. Маленький, испуганный, живой. Он бросился ко мне, рыдая:

— Сиги! Ты вернулась!

Я прижала его к себе целой рукой, пряча лицо в его волосах. От ребенка пахло мылом и страхом. Живой. Главное — живой.

Прошел месяц.

Империя стояла. Изольда правила железной рукой траура, объявив Юлиана Вечным Регентом, чей голос звучит из стен. Война с Югом была отложена — южане тоже почувствовали, как тряхнуло фундамент мира, и предпочли закрыть границы.

Я сидела на крыльце усадьбы, накинув на плечи старый отцовский плащ из шкур. Корсетов больше не было. Никогда. Штаны, рубаха, надежный кинжал. Идеально.

Ко мне подошел Элиас. Он сильно изменился. Суровый северный ветер выдубил его кожу. Седина осталась, превратив его из бледного книжного червя в матерого волка от науки. Очков он больше не носил — зрение исправилось то ли от пережитого стресса, то ли от дозы божественной энтропии.

В руках он держал книгу. Новую. Обложка из кожи василиска еще пахла свежей краской.

— Подписываю контракт с издательством, — сказал он, присаживаясь рядом на ступеньку. Протянул мне флягу с чем-то крепким. — Название рабочее: «Симбиоз первобытной агрессии и прикладной физики. Как выжить, будучи идиотом».

Я сделала глоток. Огненная вода обожгла горло приятным теплом.

— Глава про улиток войдет? — спросила я.

— Со сноской о вашей анатомической неспособности грациозно падать, — кивнул он. — Тираж распродан. Двор заказал пятьсот экземпляров для обучения гвардейцев. Кажется, моя карьера академика окончена. Начинается карьера военного консультанта.

— Добро пожаловать в реальный мир, профессор, — усмехнулась я. — Здесь чаще машешь лопатой, чем пером.

— Я заметил, — он помолчал, глядя на низкое серое небо. — Знаете, Сигрид… Когда мы летели сквозь портал, а бог распадался на части… я подумал одну вещь.

— Какую? Что вам нужно сменить портного?

— Что я впервые в жизни чувствовал себя… уместным. Там, внизу, среди формул и смерти, ваша дикость и моя логика сложились в целое. Один плюс один равнялось выживанию.

Я посмотрела на его руку. Наши пальцы случайно соприкоснулись на перилах. Мозоли от секиры встретились с мозолями от пера. Искры не посыпались. Просто стало тепло.

— Не привыкайте, Вейнберг, — буркнула я, хотя хотелось улыбнуться. — Как только вы закончите писать свою дурацкую книгу, мы едем на Южные острова. Говорят, тамошние кракены совсем обнаглели, а у меня остался один целый топор.

Элиас тяжело вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения. Лишь бесконечная, вселенская усталость и странное чувство покоя.

— Выпишите мне рецепт на новые очки, баронесса. Похоже, наша работа только начинается.

Где-то далеко, глубоко под землей, древний бог пытался решить уравнение, которое его уничтожило. А здесь, на Севере, валькирия и книжник просто грелись на ветру, доказывая, что самая надежная защита от конца света — это вовремя нанесенный удар топором и хорошо составленная жалоба в небесную канцелярию.