Валькирия бурного моря

Пролог

Диадема, жезл и чаша светились на тёмно-лиловом бархате, за сверхпрочным стеклом.

Тихой чередой шли мимо них люди; шаги гасли в ковровой дорожке, шёпот изумления и восхищения растворялся в полутьме зала. Двое лейб-гвардейцев с автоматическими винтовками, стоявшие по обе стороны витрины, были недвижимы как изваяния.

– Регалии созданы в седьмом веке, до нашествия викингов, – сказал Патрис, когда мы покинули зал. – Они символизировали три части королевства Гленор. Тот, кому они вручались, становился государем.

– Четырнадцать столетий… Какова стоимость предметов?

– Они бесценны. Разве такое продаётся?

– Я о другом – регалии должны быть застрахованы.

– Вряд ли страховка возместит утрату. Если Три Осиянных пропадут, это будет национальная катастрофа. Без них теряет смысл титул престолонаследника – принц или принцесса Гленорская.

Мы вышли из музея Теофилиум, где проходила выставка «Державные святыни», и оказались на просторном крепостном дворе.

– У нас есть традиции. Регалии запрещено вывозить из страны. Во времена кайзеровской оккупации и нашествия Гитлера они оставались здесь. Их не коснулся даже взгляд врага или изменника. Общество Аненербе мечтало заполучить Три Осиянных и корону Меровингов, но планы нацистов потерпели крах.

– Вы странно именуете регалии наследников – Три Осиянных. В каталоге выставки это название отсутствует.

– Термин из тайного языка, – улыбнулся Патрис. – Дело связано с легендой, мало известной широкому кругу. Люди Аненербе знали её и потому охотились за диадемой, чашей и жезлом с особым рвением. Маги Гиммлера считали, что три символа власти мистически помогут рейху.

– Обычно легенды звучат широко – во славу Отечества. Почему эта легенда осталась в тени?

– Тому много причин, друг мой. Минула тысяча лет, изменились понятия, новая вера потеснила старую. Королям претило, что их величие связано с простонародными сказками. Это утеха детворы, байки нянек, а не опора государства. Однажды было приказано: «Забыть!» Горькое слово, почти приговор. Запретные летописи, вырванные страницы… знакомо?

– Да, мифология пострадала.

– Мифология? – Патрис нахмурился. – Вы уверены, что мифы – это выдумки?

– В старину там, где не хватало знаний, пробел заполняли мифом, чтобы картина мира была цельной.

– Она всегда единственная, цельная и достоверная. А вот мы изменились – стали доверять приборам вместо чувств, ограничили мир законами физики. Теперь ноем, что нам скучно, тошно и уныло.

– Вы полагаете, легенда о Трёх Осиянных правдива?

Помолчав, Патрис тихо промолвил:

– Это не легенда, а история. За давностью лет уцелела только её часть, но в общих чертах картину можно восстановить. Я специально занимался этим, поскольку участником событий был мой предок.

– И вы молчали?! С этого следовало начинать!

– Вы привыкли к тому, что я – историк. Вот представьте: я повёл речь о том, что считают сказками. Как вы отнесётесь к этому?

– Сказать честно, я буду смущён.

– Мои коллеги пошли дальше: посоветовали отдать рукопись литагенту. «Мифы! Сказки! Ненаучно!»

Проснулась давняя обида Патриса; он хотел выговориться.

– Надо откопать Трою, чтобы в неё поверили. Откуда эта самодовольная убеждённость в том, что мифы лгут? Может, как раз они и есть древняя, подлинная правда, а наши рассуждения и убеждения – чушь, ложь и помрачение рассудка?

Он вскинул лицо, будто призывая в свидетели древние камни крепости Хотберг.

– Вещественные доказательства лежали перед вами, за стеклом – регалии, осиянные иным светом и от того чудесные. Вам известны их свойства? Принявший по праву – избавлен от насильственной смерти, а если в последний час несёт их «на челе и в обеих руках», то уходит живым.

– Куда? – невольно вырвалось у меня.

– Если бы знать… Мало кто решался на подобный шаг – это означает отказ от Царства Небесного. Триста лет назад Гермиона Леа, дочь последнего гленорского короля, лёжа на смертном одре, велела одеть на себя диадему, вложить в руки чашу и жезл. Она опочила с улыбкой, видя нечто, незримое прочим. Её и сейчас величают Живой Королевой. Понимаете? Она жива – где-то, в ином краю.

– Патрис, это завораживающие красиво, но не доступно проверке.

– Всё бы вам проверить, милый мой… Тогда идёмте снова в Теофилиум! То, что вы должны увидеть – в другом зале, в левом крыле; билет туда стоит дешевле.

– Насчёт осияния…

– Вопрос уместный, – ответил Патрис, вручая деньги кассиру. – Королевство, в старину занимавшее весь полуостров – чуть меньше нынешней Словакии, – к концу одиннадцатого века раздирали распри и нашествия врагов. Но вдруг – именно «вдруг», как говорит официальная наука, – положение изменилось, а регалии стали зваться Осиянными.

Мы шли вдоль витрин, светящихся изнутри.

– Анналы на сей счёт молчат как сговорились, скупо сообщая: «И принял он регалии, которые с тех пор зовутся…» Чтобы выяснить, что произошло тогда, пришлось поездить и как следует поискать в хранилищах рукописей. В том числе в Теофилиуме; здесь богатая коллекция манускриптов.

Действительно, музей обладал обширным собранием древностей.

Вещи, извлечённые из недр курганов. Обломки языческих идолов, сокрушённых железными молотами по указке святых отцов. Чаши с рельефными личинами то ли богов, то ли царей. Шиферная плита с резной картиной – всадники с копьями гонят вепря в переплетённый, дикий лес. На другой плите – корабль среди волн, парус надут, за волнами высится скалистый остров с башнями.

– Трудно угадать, куда они плавали, – задумчиво сказал Патрис. – Вы видели древние карты? Небывалые земли, на месте которых потом находили море без единого островка?

– Карты морей не терпят пустоты, – отшутился я.

– Зато людские головы прекрасно с ней мирятся. Взгляните, – Патрис подозвал меня, – эта фигурка – по-вашему, что она собой представляет?

Экспонат был образчиком резьбы по кости. Пожелтевшая, с матовым блеском, костяная плашка изображала лежащую или плывущую женщину. Причудливо перевитые, необычайно длинные волосы её отчасти скрывали тело и напоминали морские волны. Обращённое к зрителям анфас лицо отличалось большими глазами, а чело венчала корона. Я намеренно воздержался от чтения комментариев к экспонату.

– Очевидно, вицета, символизирующая покойника, чьё тело не найдено. Подобные таблички после отпевания кладут в ларец на алтаре усопших, обычно в поперечном нефе храма. Судя по короне, вицета принадлежит знатной женщине, не менее чем графине. Странно, что на лицевой стороне нет изображений креста и…

– …знатных женщин принято изображать одетыми.

– Многое бы прояснила посвятительная надпись на оборотной стороне, где перечислялись святые, которым поручена забота о душе умершего, а главное – называлось имя изображённого на вицете. Без надписи табличка – просто несуразица.

Карточка с комментарием гласила: «Клык моржа, резьба. Не позднее XII века». Прямо сказать, скудные сведения.

Женщина в короне, одетая в волосы-волны, начала меня интересовать.

– Вы верно заметили, – искоса взглянул Патрис, – там начертаны рунические знаки. В кабинете палеографии есть прорись и перевод надписи.

Вместе с вицетой в небольшой витрине были собраны вещи весьма разнородные – золотое кольцо с выпуклым узором-плетёнкой («Византия, XI век»), хорошо отреставрированный кожаный ларчик и обломок почти чёрного металла, похожий на коготь («Элемент украшения? оружия? Самородное железо, холодная ковка. Не позднее XIV века»). Покрытый благородной патиной кусок железа выглядел угрожающе и гордо, подобно клюву хищной птицы.

Вверху витрины было обозначено – «Дарение аббата Дитермана. Найдено у мыса Хольд в заливе Вергельмер, 1759 г.».

Не аббат же выудил эти вещицы? А если рыбак – почему не присвоил кольцо? Если рыбачил не один, мог сговориться с товарищами, как сбыть колечко и поделить выручку. Что заставило его отдать находку аббату?

– Вот оборотная сторона того, что вы сочли вицетой, – сказал Патрис, когда мы оказались в палеографическом отделе. – Перевод весьма точный.

Милостива будь к смертным, дочь сотрапезника могучих

Кольцом и клятвой объятую более ничто не удерживает

Забудется день, в который море приходит за жертвами

Боллант свободен от даней. Котлу не кипеть, гневаясь

Вильхланду моредержавному даруй победу над недругом

Всё, что воде принадлежит, отдал сын чёрного дракона

– Посвящение, но не погребальное, – заключил я. – Скорее, жертвенное. Адресат – не человек, а языческое божество. Кто-то надеялся приношением унять его гнев. Дары скудные, а между тем отправитель – знатный человек, раз именуется «сыном дракона». В тексте много тёмных мест – «кольцом и клятвой», например. При этом географические и исторические привязки выглядят вполне конкретными.

– Более чем конкретными, – подтвердил Патрис. – Котёл, что кипит, и есть залив Вергельмер, «кипящий котёл»; он на юге острова Боллант. Там находилось владение Вильхланд, где правили конунги, чьим знаком был чёрный змей или дракон. «Кольцом и клятвой»… Прежде клятва считалась нерушимой, она связывала человека с Судьбой.

– Известно ли что-то ещё о подарке аббата?

– Одна дневниковая запись. Архиепископ Теофиль отметил, что не хотел бы ночевать рядом с ларчиком, но рад подарку. Он послал Дитерману ящик старого вина.

– Как это связано с Тремя Осиянными?

– Мой предок, – Патрис заметно посерьёзнел, – был причастен к истории с ларцом. Он добыл в скитаниях вещь, которую назвал Осколком, но позже отдал её другому – сыну чёрного дракона.

– Вернёмся всё-таки к регалиям.

– Мы уже говорим о них. Осколок был добыт в походе за королевским сокровищем, который отмечен в истории одним лишь словом «вдруг». Вспомните: «И принял он регалии, которые с тех пор зовутся…»

– Значит, с Тремя что-то произошло?

– Они были утрачены, затем возвращены, но вернулись изменёнными. Путешествие в другой мир всегда приводит к переменам… если повезёт вернуться. Хотя предок мой оставил о своём походе лишь одно упоминание: «Ходил на север за гленорским сокровищем». Точка! Если угодно, остальное вы прочтёте у меня дома.

Любопытно было листать хронику XIIвека на экране ноутбука.

Прибыли посланцы от короля Вильхланда с поручением испросить Осколок, хранимый в память о походе нашего сьера в северную страну, но сьер сказал, что рад избавиться от вещи, приносящей изъян, и в знак дружбы с королём не возьмёт ни платы, ни мены. Посланцы преподнесли сьеру щедрые дары

– Дары – за вещь, несущую изъян?! Сын чёрного дракона был плохим коммерсантом.

– Зато он понимал, как общаться с другим миром. Если надо вернуть морю именно такую вещь, море замены не примет.

– Итак, Вильхланд – конунг – северный поход – морское божество – Три Осиянных – и Осколок.

– Вы проникаетесь древним сознанием, друг мой; это приятно. Вы на добром пути – вы начинаете верить.

– Что остаётся делать, Патрис? Вы меня втянули… Регалии покоятся в витрине, Живая Королева улетела в иной край, на вицете нацарапано диковинное посвящение, в ларце лежит осколок самородного железа, а ваш предок в сороковом колене раздобыл его в земле, координаты которой забыл! Всё сходится, но в чём суть истории? Выкладывайте!

– Оставьте предка в покое; он был сыном своей эпохи. Тогда подробных автобиографий не писали. Историей в ту пору ведали монахи. В годовой книге Кольберкского аббатства мне встретился вложенный лист с фрагментом текста без начала и конца. Откуда он был вынут?.. Откройте этот файл; текст здесь.

Вильхэм конунг послал на подмогу сына Хольгера. В пути встретился он с ладьями Грима Кабанье Рыло, и случилась битва. Хольгер и люди сражались храбро. С ним был молодой боец Гротти. Увидел он, как на весло взобралась дева из воды и глядела на сражение. Хольгер одержал победу и поплыл к Дольфу ярлу. Убитого Грима как злодея закопали в полосе прилива. Гротти был при сём. Вновь ему явилась дева из воды, он устрашился и бежал. На другой день я, прознав о Хольгере, плывущем на север, пришёл в воинскую залу, чтобы он взял меня

– Вильхэм, старинное имя. А владение – Вильхланд…

– Оно названо по конунгу. На этом тексте цепь замкнулась. Год похода известен по летописям. Чёрный дракон Вильхингов, сын владетеля, плывущий на север, дева из воды…

– В самом деле, совпадений много.

– Ну-с, рискнёте следовать за мной во тьму веков?

– А что означает эта приписка?

– Так было помечено в маргиналиях напротив слова «дева».

Да пощадит Всевышний всех,

прикоснувшихся к тайне

* * *

Буйный ветер колышет, вздымает и рвёт завесу, отделяющую настоящее от прошлого. Покровы тьмы слетают клочьями – в разрывах ярко вспыхивает солнце; в безмолвие, застывшее под гнётом напряжённого воображения, врывается плеск волн, морской солёный воздух, блики лезвий, вопли ярости и крики боли. Топот, лязг железа и сухие деревянные удары – камень из пращи угодил в щит, дротик скользнул и впился в доски днища.

Камни градом сыпались на обе ладьи, сомкнувшиеся левыми бортами; не уставали и лучники бить почти в упор с кормовых помостов; копья и дротики мелькали узкими мгновенными тенями, застревая и в живых телах, и в дереве, и исчезая в воде. Громадный воин с громовым рыком ударил веслом, как тараном, в щиты, выставленные вдоль борта; крючья взлетали и впивались, насмерть связывая сражающиеся корабли, и топоры не успевали обрубать верёвки. Метнули зуболапый якорь – сбив кого-то тяжёлым ударом в плечо, он заскрёб по днищу, зацепился за гребную скамью и застрял, скрипя и поворачиваясь. А с борта нападавших уже прыгнули первые бойцы – с рёвом, с проклятиями, обрушивая на врагов секиры и мечи.

Щитом отбрасывая людей с пути, легко взмахивая увесистым клинком, шёл напролом Грим Кабанье Рыло – кряжистый, чернобородый; нос его после давнего ранения и вправду походил на рыло вепря, и зубы были свирепо оскалены, будто клыки секача. Щедро раздавал он смерть и раны. Он видел, с кем схватиться, чтобы разом всё покончить – вожак на корме, остальные недостойны поединка. Кипящая в ладье общая сеча его не манила; он прорубался сквозь неё, имея одну цель перед глазами – молодого вожака.

Над головами великанской птицей пролетел язык чёрного дыма – люди Грима, обогнув на вёслах сплочённые ладьи Вильхингов, горящим смоляным снарядом подпалили когг и бросали копья, метясь в людей у бортов. Дым погребальным покрывалом потянулся над ладьями.

Обливаясь кровью, один рухнул в море; следом, с криком – другой. Вожак Вильхингов спрыгнул с помоста и прянул на Грима; тот захохотал смехом тролля и принял на щит его первый удар. А эти Вильхинги – добрые воины! дерутся смело и сильно; рядом с вожаком бьются самые умелые. Этой победой можно будет похвалиться!

– Не рано ли ты вышел в море, сосунок?! – прохрипел Грим, крепко стукнув щитом о щит вожака. – Сидел бы дома, с бабами!

Кто-то упал Гриму под ноги, разлилось по доскам красное вино жизни. Вожак бился молча, плотно сжав губы, и глаза его сверкали холодом железа; меч его был быстрым и опасно метким. Два удара Грим едва смог отразить.

Отступив на шаг, тот, кто рубился справа от вожака, дал противнику сделать неверное движение вперёд и поразил в ногу ниже колена – тот осел, прикрывая голову щитом, но верзила с топором размозжил ему правый локоть.

– Добей его, Гротти! – крикнул здоровяк, отпрыгивая к схватке, и парень не замедлил с ударом; его взгляд на миг упал за борт, к корме…

Что это?

К рулевому веслу, обвив его руками и серебрясь шелковистой синью, приникла нагая дева, поднявшись до талии из взволнованной серо-зелёной воды. Лицо её, казалось, пламенело жаром полыхающего когга, алые губы приоткрылись, жемчугом белели зубы, а в огромных глазах горел восторг; мокрые волосы стекали с головы её на плечи и на спину, как плащ с капюшоном, они расходились по воде, подобно водорослям у прибрежных камней. Она оторвала руку от весла и протянула к Гротти зовущим жестом… как во сне…

– Берегись! сзади!

Морок слетел с парня, как роса с задетой ветки; развернувшись и переставив ноги в прочную стойку, он рывком поднял обод щита к переносице и встретил врага, как должно.

Щит Грима треснул; остатками его он прикрылся от нового удара, озлобленный и поражённый силой Вильхинга, но тот не ослабил натиска и бил без передышки, пока лезвие его меча не обрушилось на плечо Кабаньего Рыла. Грим глухо вскрикнул, пошатнулся – и следующий удар пришёлся ему в шею. Брызнула кровь, обагряя меч.

– Грим мёртв! – завопил один из людей Кабаньего Рыла, и ответом был властный, полный силы клич вожака:

– Вильхинги, вперёд!

Авентюра 1

Юго-запад острова Боллант, усадьба Архейм

Суббота, 26 апреля 1102 года. День святого евангелиста Марка

Вечер. В воинской зале Архейма заседают со своими людьми Дольф ярл, хозяин усадьбы, и гость его – Хольгер сын Вильхэма. Присутствующие наливаются пивом и мёдом, краем уха слушая различные висы и драпы.

Хольгеру около двадцати лет. Рост – что-то 170-172 см. Волосы светлые, даже очень – брови и ресницы светятся на лице неярким золотом. Короткая ершистая бородка от уха до уха. Глаза светло-голубые.

Он гармонично крепкого сложения, готов голыми руками расшвырять пять-семь нынешних призывников, а затем, хлебнув пива – еще два раза по столько. Кольчугу, шлем и мечи он носит, не замечая, как естественную часть одежды; прибавив к этому щит и копье, он безо всякой одышки может пробежать несколько километров, а после этого – уверенно биться насмерть, не считая врагов.

Лицо у него самое обыкновенное, но уже по глазам видно, что это сын конунга.

Дольфу лет за сорок; они с Хольгером сидят бок о бок, как равные доблестью мужи.

Когда пиво ещё не вспенило кровь, Хольгер сквозь зубы поведал археймскому ярлу:

– В осень отец послал на Гленор людей, чтобы они взяли крепость Колк.

– Это мне ведомо. И что они преуспели – тоже.

Нынче только ленивый на Гленор не ходит. Надо ухватить кус, пока на полуострове раздор и нестроение. Короля нет, регалии потеряны, каждый эрл тянет одеяло на себя – значит, налетай! Вильхэм конунг решил отхватить земли с крепостью – умён, дальновиден. Но что-то Хольгер хмурится…

– Пришли дурные вести. Наших осадили в Колке. Зимовка выдалась голодная. Ярополк из Гардарики, которому отец велел держать южный берег Гленора у волока, не в силах помочь осаждённым – у него дела с маркграфом Лотлевенским. Гунтер, брат мой, ушёл на восток в обход острова. Поэтому заботу с Колком решать мне.

Потомство у Вильхэма удалось. Гунтер – прославленный викинг. Хольгер не отстаёт от брата в доблести. С небольшой дружиной одолел Кабанье Рыло и упрямо стремится на север, осаду снимать.

Дочь ярла, подавая гостю пиво, всё норовит задеть удальца Хольгера косой – а что, породниться с конунгом было бы выгодно. Сын Дольфа глядит в рот Вильхингу, слова ловит. Наверняка завтра попросится идти к Колку.

Дольф смекал направо и налево, неторопливо взвешивая обстоятельства. Может, Хольгеру суждена победа, а добыча – вряд ли. В Колке зимовщики ремни доедают, а осадники пустошат округу, выметая последние харчи. Если давать Хольгеру ладью с людьми, то лишь в обмен на добро Кабаньего Рыла. Где-то на малых островах у Грима должен быть склад добычи…

Размышляя об этом, вслух Дольф ограничивался скупыми сочувствиями и мудрыми советами.

По другое плечо Хольгера сидел старый кормчий, водитель ладей, а напротив – подручный молодой боец Гротти.

Причуда истории сохранила данные о нём: сын шута Гульбарда, кормившегося от щедрот конунга. Гротти попал на скрижали, смело поместив себя между великими: «Рождение моё было двумя годами ранее того, как Вильгельм Завоеватель составил Книгу Страшного Суда и был убит несытый Кнут Датчанин».

Поступок Гротти – урок нам; ниже чем с королями, упоминать себя нельзя.

Этот спарринг-партнер и ближайший соратник Хольгера ниже ростом на два поперечных пальца. От плотно сбитого сына конунга его отличает худоба и гибкая подвижность.

За худобой вертлявого вьюнца таится сила пружины, готовой ударить. Он жонглирует, ходит колесом, на руках, сразу и точно бросает в цель (не только камешки). Болтливый, острый на язык, певец и сочинитель обидных выдумок на любой случай. Тёмный шатен; гладкие волосы длинны, спадают на лоб непокорным косым чубом. Брови тесно сдвинуты над быстрыми карими глазами. Острый нос, подвижный рот, узкий подбородок с заметным пушком; на губе под чуткими ноздрями еле проступают усики.

Ему дурно и страшно. Он вернулся с похорон Грима Кабанье Рыло. Разбойничьего вожака зарыли в сырой песок – вполне достойное для негодяя погребение.

Вернее сказать, Гротти прибежал, слыша за спиной неясный шёпот, плеск и дыхание девы, поднявшейся из волн.

Осушив без малого кварту крепкого пива, он так и остался бледней белёного полотна – уперил глаза в никуда, бормочет:

– Звала меня, окликала... Я её видел – на кормовое весло лезла, рукой манила. К чему, а? вот к чему – ни в земле лежать, ни в костре сгореть, а в море сгинуть. А? Я пойду к бритым монахам – они рядом, отмолят. Я сейчас пойду.

– Сиди, – привстав, хмельной Хольгер осадил его на лавку, как Тор молотом. – Спьяну ты не к монахам, а в выгребную яму попадешь. Не было там ничего, приблазнилось.

– Видел, видел, – кивал Гротти. – Такая, с просинью, вроде утопленницы, и волосы длиннющие, мокрые... Быть мне в морской воде...

– Иди, головой в кадку сунься – вот и будешь в воде. Ступай, отведи беду, – усмехнулся Хольгер. – А лучше пивком сполоснись – любую напасть смоешь.

Бывшие дружинники Грима, под мечом давшие клятву Хольгеру, хмуро потягивали бузу за крайним столом. Хоть запретил сын конунга сводить сегодня счёты и затевать ссоры, похоже, свары не миновать. Хольгеровы люди глядят косо, скалятся не по-доброму; вот-вот начнут схватку вспоминать и пальцами тыкать, а там и до кулаков недалеко, и скамьёй по башке обломиться может. Правда, людей Дольфа ярла немало – растащат...

* * *

Снаружи усадебных зданий темно, опускается холод. Ночь близится, ночь непроглядная. Крадутся нелюди, воют вдали. Тени стекаются к обжитым местам с кремнистых холмов, выползают из отверзшихся могил. Ещё в XI веке немецкий хронист Титмар Мерзебургский жёстко провёл границу между солнечным и лунным миром: «Бог даровал день живым, а ночь отдал мёртвым».

Ночь, смерть – равнозначны ли они?

С закатом солнца вступает в свои права иная жизнь. Как термиты сохраняют в полых каменных жилищах тьму, жару и удушливый воздух довременной эры, так ночные жители предпочитают то, что им родное.

Они явились в мир раньше, чем возникло солнце, поэтому любят тьму.

Но мир менялся. К свету потянулась зелень. Задышали, затопали, стали множится жители дня. Вкус живых соков, тепло крови и плоти так манят!.. Ночь испытала жажду и неодолимую тягу к дневному. Одну жизнь влекло к другой вопреки извечному различию.

Мёртвые жаждут иначе. Их голодная тоска злобна, их желания губительны.

Избегайте мёртвых. Они уводят живых к себе.

А прежняя, изначальная жизнь – что она? Чужда или сродни нашей?

Христианство расширялось по земле как свет, но оставляло место тени. Иногда тень простиралась на целые земли, на материки – а в безлюдье морских просторов и глубинах тьма царила безраздельно.

Здесь, от островов до Гленора, помнили, кто правит водой. Их называли по-разному. Норманны Болланта знали повелителей моря: богиня Ран, её муж-великан Эгир, их дочери-волны. Имена волн упомянуты в сагах – порой странные для нас – Бюлгья, Химинглёффа, Блёдугхадда, или красивые – Унн, Кольга, Раун.

И вдруг мы встречаем имя волны в летописи, в своде документов, среди людских дел и исторических событий. Как оно здесь оказалось?

Хеффринг, что значит – Прибой.

* * *

Подняла белые руки Хеффринг, расплескала волосы – подул южный ветер, поднялся валом прилив – и вода подошла почти на полёт стрелы к корабельным сараям усадьбы Дольфа.

Усадьба мерцала факелами, слышался нестройный гомон, пьяные вскрики – а вот со стороны донесся крик боли. Сегодня костоправу привалило работы: сломанные рёбра и ключицы, раздробленные кости и проломленные головы, выбитые суставы. До заката кое-кого отнесли к воротам монашеской обители, к приору, чтоб он позаботился о душах умерших. Горели огни и там, на взгорье...

Хеффринг опустилась на колени, хлебнула воды, распустив волосы по набегающей тихой волне.

Птицам – ветер, зверям – воздух, вода – дочерям Ран. И птицы ныряют, и звери ныряют, но всегда возвращаются на сушу – так и морянам лишь ненадолго можно выйти из воды на быстрый сухой воздух. Один солнечный круг на земле провести легко, второй – через силу, на третий к воде тюленем поползёшь, любому ручейку и луже будешь рада.

Но оказалось, есть влечение сильней тяги к воде.

Днём, при высоком солнце, Хеффринг насторожило бурление наверху, плеск, гулкие удары весел. Она всплыла – на кораблях шёл бой.

Яро рубились земные мужи, спорили на мечах – кому жить, кому нет, кому солнечный свет, кому морская зыбь будет саваном. Раз, и два, и три выныривала Хеффринг, в упоении любуясь кипящим боем – и её крики, сопровождавшие всякий мастерский удар, терялись в рёве сражения. Она не провожала глазами павших, что, захлёбываясь, уходили вглубь – не могла оторваться от тех, чью судьбу решали меч и топор.

И вот один, залитый кровью, встал на борт ладьи, держась за мачтовый канат. Дружный ликующий крик назвал его: «Хольгер! Хольгер! слава сыну конунга!» А он словно не слышал славословий и озирал горящими глазами море, молча вопрошая: «Кто осмелится скрестить со мной клинок? всплыви сам Мировой Змей – и с ним сражусь!»

Меч сверкал в его руке, тяжёлое дыхание вздымало мускулы под кольчугой. Без сомнений: этот муж не убоится змея Ёрмунганда.

И человек запал в сердце Хеффринг, запечатлелся в глазах, пламенем Муспельхэйма сжёг все помыслы, кроме одного – оказаться с ним рядом. Именно тогда она, не таясь, начала взбираться по кормовому веслу – от острой, мгновенной, безумной надежды попасть ему на глаза.

Но увидел её не он, а быстрый мечник, в бою прикрывавший ему спину. Увидел и обомлел, не понимая – морок видится ему или то явь.

В досаде и нахлынувшей тоске Хеффринг отпустила весло и ушла под воду. Развевая волосы, прянула она от зелёного колыхания круга солнца в глубину, в холодную прозрачную мглу, водоворотом ввинтилась в расщелину между обросшими водорослями скалами – и замерла, думая перетерпеть внезапное чувство, а оно не оставляло её.

Над головой приплывшие на запах крови акулы терзали тела, кровянистый туман застлал солнечный плеск – а Хеффринг говорила сама с собой, как с язвительной подругой.

«Мало ли ты видела битв и воинов?»

«Много».

«Мало ли победивших храбрецов стояло на бортах ладей?»

«Немало».

«Что особенного нашла ты в этом Хольгере?»

«Не знаю...»

«Так стоит ли думать о нём, если он один из многих, чей век короток? изведи из себя мысль о нём, позови бурю – и увидишь, что он утонет так же, как его враги!»

«Не могу...»

Когда свет вверху померк, она очнулась и свистом позвала игравшую вдалеке гринду, свою любимицу. Акулы рассеялись, почуяв приближение круглоголового дельфина – а Хеффринг обняла приятельницу и велела ей плыть по следу ушедших кораблей.

Так она оказалась близ усадьбы Дольфа ярла.

Теперь Хеффринг стояла по колено в воде, глядя на берег и не решаясь покинуть море. Море давало ей силы, несоизмеримые с людскими; даже на суше она, привыкшая двигаться в водной толще, телом была сильнее многих. Но выйди она на сухую твердь – природная связь с морем ослабеет, а позвать море к себе можно не везде – и сильный прилив не всякого места достигнет, и до вершины горы волна не всплеснётся.

Правда, тут в море впадала речушка с недальних гор – из неё усадьба и брала воду, не считая внутреннего колодезя. Рекой можно подобраться ближе, не отрываясь от воды…

* * *

– Придётся тебе, отче, заводить подворье для мертвецов, – сказал один из несущих очередного покойника. – Этому твои травники уже не помогут.

– Contra vim mortis non est herba in hortis, – согласно кивнул сухощавый приор, отворачивая холстину с лица усопшего; носильщик непонимающе свёл брови, и настоятель разъяснил латинские слова понятным языком: – Против сил смерти нет трав в саду. Как его звали в святом крещении, ты знаешь?

– Разрази меня Тор... кхм... то есть – Бог знает, как его окрестили...

Приор покивал, устало закрыв глаза. Язычество и идолопоклонство отступают очень неохотно – давно ли Роллав Нормандский одной рукой одарял патеров золотом, а другой отправлял пленников на жертвенник Одина?

– Пусть завтра придут те, кто знал умерших, – сказал он, благословляя носильщиков.

Вспомнилось, как епископ говорил ему, снаряжённому в путь на запад острова для основания новой обители:

– И сверх естества, любезный, есть свои сюзерены и вассалы, свои завоевания и поражения. Некогда земля пребывала под властью варваров-язычников. Не все они были дурными правителями. Но явился сильнейший и справедливейший, власть перешла к нему. Так Распятому за ны предшествовали иные силы, тёмные невежеством, но не все до единой злобные. Живы они и доныне, как народы, покорённые христианским государем. Не забывай о них, противостой им терпением и верой, а явится к тебе в сокрушении бес – не отвергай, но прими покаяние и окрести во имя Отца и Сына, и Духа Святого.

Преосвященный нёс полуязыческую околесицу с заутрени до обедни, а у самого, между прочим, над задними дверями мёртвая сорока гвоздями распята – оберег от троллей.

«Это для простецов, – благодушно крестился епископ, – в том крамолы нет!»

Между тем он (досужие языки быстро донесли приору) крестился едва ли не лет двадцати от роду; в духовный сан его вытолкал отец, островной ярл, потому что ни в бою, ни в дому от непутёвого отпрыска толку не было – здоров был малый только жрать, пиво хлестать и девок портить, но в церковной школе живо освоился, разнюхал что к чему – и получил епархию!

Основав обитель, приор быстро убедился, что если не целиком, то на треть пузан-епископ был прав. Тут стойко царило полуверие, и Отцом Воинов клялись не реже, чем Иисусом, простецки путая Георгия Победоносца с Тором, а жён Асгарда – со святыми девами и жёнами. Даже рабы и рабыни ярла, которым монастырь стал вроде отдушины, были весьма нетверды в вере, однако все, даже воины, относились к бритоголовым почтительно.

Надобно уважать беседующих с небесами. Оскорбишь их – враз насвищут на тебя нечистиков и злыдней. Они, бритые, в книги глядят, мудрость видят.

Это сильно смягчило рвение приора, ожидавшего столкнуться с ярым противлением язычников – и дошло до того, что если за пиршественным столом у ярла битву архистратига Михаила-сатаноборца сравнивали с битвой Тора с турсами, говоря: «А Микаэль не будь дурак, перехватил Мьёлльнир из правой руки в левую да ка-ак хряснет! шлем у турса вдрызг, могзи вбрызг...» – настоятель спокойно попивал мёд и кивал: «Да, так оно и было».

От наваждения троллей приор отмаливал так же мастерски, как от дьявольского помрачения, не видя в том особой разницы.

* * *

Хеффринг подплыла к мосткам, взобралась на них и уселась вполоборота к усадьбе, держа ноги в реке. Отсюда было и виднее, и слышней. Вон какой-то молодчик вышел, шатаясь, за ограду... видно, что не сын конунга – не станет Хольгер слюнявым быком бродить.

Позвать Хольгера?.. нет – этот пьяница и отзовётся, он сейчас свинью с девкой спутает. Хольгер за стенами, не услышит...

В сердцах плюнув на мостки – чтоб они проломились! – Хеффринг прыжком плеснула в реку и позволила течению нести себя.

* * *

Она стремилась вновь обрести покой, забыть о том, что звало её на землю.

Она убеждала себя – стоит отвернуться от берега, всмотреться и вслушаться в море, и мечта о человеке угаснет, рассеется в движении огромных, необъятных сил, что властвуют над бурными волнами и морскими безднами, что гонят стаи рыб и направляют пути царственных китов, что правят штормами, туманами и бешенством водоворотов.

Она сама была одной из этих сил, и ей было дано одновременно ощущать себя водой, бьющей о берега, ветром над морем, тьмой глубины и вечной песней мириадов голосов, звучащей от потаённого дна океана до пенных гребней, набегающих на камни и песок.

В море и над морем Хеффринг могла стать благородным лососем и мелкой рыбёшкой, спрутом и горестно кличущей чайкой; могла раствориться в солёной воде, обратившись в неуловимое зрячее нечтобез тела, могучее и вездесущее.

Смертные приписывают вечным неизбывную печаль от тяжести воспоминаний, скопившихся за бессчётно прожитые годы. На самом деле вечные не тяготятся памятью. Они живут одним днём, перемены в жизни им диктует Солнце, сплетающее из восходов и закатов круги лет и зим. Мало что может привлечь их в нескончаемом коловращении светила; только небывалое они запоминают, и только собственное чувство – гнев или любовь – может вырвать их из однообразно-пёстрого кружения событий.

Но Хеффринг помнила начало своих дней – смятённое, кипящее. Тогда у неё не было ни имени, ни плоти. Был мрак, было беспредельное, бездонное ничто. Мрак всколыхнулся, сотрясённый всемогущей Силой, как ударом. Разлилось слепящее сияние – этот свет был криком новорождённых существ, в одно мгновение появившихся в воде, земле и воздухе. Бестелесные, ещё прозрачные, они извивались и сгорали, то воспаряя ввысь, то пеплом падая в мятущиеся воды и на раскалённые, дымящиеся паром скалы, вставшие из моря, и вновь воплощаясь в ином облике.

Или то было до неё?.. Память лукавила, рисуя смутные картины титанических, звериных битв – гигантские твари из земли и камня сражались с восстающими из вод ледяными колоссами, а небо рассекали птицы-ветры, мечущие стрелы молний, и огненные существа, прекрасные и грозные. Снизу, сквозь толщу воды, за ними с трепетом следила она – безымянная, почти без проблеска мысли. Живые горы льда и водяные смерчи, стремящиеся поглотить едва поднявшуюся сушу, были её родичами – или родителями.

Не было победы ни той, ни другой стихии. Суша стала землёй, вода – морями; над всем устоялась твердь неба, загорелось солнце. Перворождённое обретало свои обличия и отличия, а изощрённый разум Силы, превратившей ничто в вещный мир, совершенствовался в искусстве творения.

Стих первый порыв, породивший гигантов. Стали являться существа мелкие и слабые, но изящные, прельщавшие красой и тонкостью. Ранние создания презирали их за немощь, но завидовали их внутреннему негасимому теплу и порой подражали их внешности. Наделённые свойством изменяться, они становились многократно краше смертных и гордо сознавали своё превосходство.

Хеффринг нашла для себя образ, отвечавший её сути, и приняла имя – подхватила из уст смертных, повторявших его. Названное и оформленное всегда лучше безликого и неназываемого – но ближе к миру тлена и плоти с его страстями.

Она любила приближаться к грани, разделяющей древний мир стихий и новый свет быстротекущей жизни. Эта черта не была прямой и ровной – порой миры взаимопроникали и смыкались.

Одни существа ранней поры свыклись с людьми, проникли в их жилища и осели там.

Другие, восприяв самые приятные черты наружности людей, перенимали и уклад их жизни, строили чертоги, облачались в великолепные одежды. Ограждённые чарами и непримиримой разностью бытия, их владения цвели на уединённых островах, в заоблачной выси гор и в подземельных недрах – попавший в отделяющую их от человеческого мира дымку редко возвращался и не мог вернуться прежним.

Третьи, упорные в неприязни к суетливым, шумным, плодовитым людям, жестоко и упрямо выживали их из мест своего обитания; так создавались целые края безлюдья.

Наконец, подобные Хеффринг были равнодушны к людям или, как все жители старого мира, играли с ними, словно со зверюшками, нимало не заботясь, чем закончится игра, и хорошо, если полюбившихся за молодость или красоту забирали к себе. Перешагнувший грань оказывался во власти других законов.

Хеффринг случалось утаскивать людей вглубь и видеть, как по-новому смотрят неподвижные глаза их, как они дышат водой, как потная людская кожа сходит с них, сменяясь новой, гладкой и блестящей. Тщетно пытались они, холодные, сблизиться с тёплыми сородичами – лишь ужас вызывали их ночной приход, стук в дверь и зов; встреча людей с ними умножала число утопленников, а дальше память их скудела, и они переставали по ночам глядеть на землю из воды. Не было в них ни живости, ни согревающего огонька внутри; сумрачные, скользкие, ютились они по омутам и расселинам, и волны над ними часто закручивались воронкой, втягивая лодки с рыбаками. Несколько этих вялых, медлительных существ трудилось на Хеффринг, добывая из затонувших кораблей вещи и украшения.

Нет, Хольгера она таким представить не могла! Он был ей мил живой, с горячей кровью в жилах, с огнём в очах, с дыханием в груди!

Хеффринг почувствовала зависть к тем, кто в начальные времена поднялся из земли вместе с деревьями и лесным зверем, кого Сила соткала из глянцевой весенней зелени, бархата оленьей кожи и сока молодых берёз, чьи глаза – цвет травы, сердцевина цветов, голубизна неба в родниковых окнах и росные алмазы, чьё пение нежней, чем плеск ручья и трели соловья, чей запах – аромат бутонов, распускающихся ночью, и медовых сот. Они могут закружить, затанцевать красавца на своих полянах, в хороводе увести его за пограничную черту, туда, где круглый год на деревьях – цветы и плоды, где череда лет проносится, как дни влюблённого весной.

Ну, ещё бы им не красть людей! Народ зелёных холмов и спящих островов чужд ручной работе; им бы всё петь и дивной музыкой румянить яблоки, делать серых воробышков радужными и обращать песок в золото. Они творят волшебным словом; ткать, ковать, строгать, доить в их королевствах полагается рабам из человеческого мира, лишённым памяти и старости. Всё изумительно красивое, сделанное людьми, а не колдовством, они почитают своим и забирают без спроса – разве только сватаются к смертным королевнам честь по чести, но здесь речь идёт о добром согласии, без которого нет счастья – да и случается такое реже, чем дождь из рубинов!

Хеффринг захотела несбыточного – доплыть до острова зеленоглазых и на утонувшие сокровища выменять у них лучшее платье, чтобы, когда придёт случай, показаться ему.

Нет, лучше не рассчитывать на это. Дивные короли высокомерны, их острова укреплены заклятиями, а выступать в роли просительницы – ниже достоинства Хеффринг.

Они станут глядеть свысока, улыбаться пренебрежительно: «Кто это, одетая лишь в собственные волосы? что за жалкое, грубо сработанное золото в её ладонях? А, это добыча викингов, она вырвана из синих рук утопленников… не место этим кольцам и запястьям в наших сундуках. Взгляни, что мы храним, чем дорожим по-настоящему – знаки высшей власти над целой землёй: скипетр, венец и каменная чаша. Есть ли у тебя хоть что-нибудь подобное?».

Далее последуют вражда и ссора. Можно осадить остров, переворачивать их лебединые корабли, воем немигающих слуг возмутить воду у берега сотнями вихрей, но цель останется недостижимой, а море на месяцы станет могилой всех плавающих в ладьях.

Как ступить за черту и остаться собой? возможно ли это? Или об этом и думать не следует, а просто сделать шаг, не размышляя, веря одной своей мечте и надеясь, что она сбудется?..

* * *

Так маялась Хеффринг, в превеликой досаде сплыв по речке к морю и отлеживаясь в илистых речных наносах.

В Архейме публика уже вдосталь напилась. Вспыхнули – и были погашены, – две-три драки. Люди засыпали крепким хмельным сном. Братию в обители поджидала близкая всенощная, следом – заутреня, а день грядущий был посвящён погребению павших, что сулило монастырю доходные требы. Раненых как могли попользовали лекарским искусством.

Выйдя наружу, Хольгер провёл взглядом по окрестной тьме. Луна, почти созревшая до полного бело-серебряного круга, бледно отражалась в чёрной бухте, а блёстки звёзд вверху и внизу едва подрагивали, словно Архейм плыл средь ночного неба.

– Тишь-то какая, – молвил он, невольно восхищённый простирающимся морем и бездонным небосводом. – В эту бы ночь к врагу подплыть – грести плавно, чтобы ни плеска. Гримовы люди говорят: вождь Кабанье Рыло хотел навестить тебя, ярл…

– Судьба иначе повернулась, – усмехнулся Дольф негромко. – За то, что ты встретил Грима, я твой должник. Дам тебе ладью, припасов выделю. Людей принуждать не стану – кто вызовется идти с тобой, тех и возьмёшь. Дюжину, остальные мне нужны. Мы с конунгом в дружбе; всегда поддержим чёрного дракона. Но логово Грима пойдут потрошить мои люди… За это положена доля в добыче.

Хольгер потёр бороду. Археймский ярл своего не упустит, рад поживиться на чужой удаче. Но в Колке ждут подмоги; идти туда следует без отлагательств.

– Утром рассудим, на свежую голову.

– Твой правда, Вильхинг. С пивом легко решать и клясться, да после сожалеть приходится.

– Тишь на море, – вместо ответа проговорил Хольгер, озирая дремлющую бухту и береговые холмы. – Что скажет ветер через день-другой?.. Не по душе мне эта гладь – не знаешь, чего ждать.

– Бывает погода – как засада, – согласился Дольф. – Словно тебя подстерегает кто-то.

* * *

С восходом началась Мироносицкая неделя, третья по Пасхе. Дольф с Хольгером засели торговаться как барышники. Делили наследство Кабаньего Рыла.

Ясное море, на восточном берегу Гленора у покойного Грима имелось гнездо. Кто живёт на берегу, тот сам в набег ходи или набега жди. Дольф вёл себя чинно, но за солидными его речами крылась здоровая феодальная алчность – заполучить селение с жильём и корабельными сараями, всего в одном переходе от Архейма. Тем более, сейчас в усадьбе Грима куковали лишь бабы, малолетки и калеки – бери их голыми руками. Подрастёт ярлов сын, сядет там хозяином.

Присмотрев из гримовых людей кого потрусоватей, заговорили с ними о калёном железе и клещах. Вскоре нашлись охотники провести ладьи к укромному заливчику на той стороне пролива. Взамен за имущество и рабов Грима ярл дал Хольгеру провиант (залежалый, с позапрошлого года) и обеспечил починку ладей.

Распри о том, кто чьего брата убил, Хольгер велел решить уплатой виры или поединком, причём нынче же. Волчью клятву мести следует исполнить, но к отплытию всё должно быть кончено, чтобы распри не длились в походе. Все веринги согласились. Три пары позвенели мечами за оградой усадьбы под крики одобрения и злобы; троих на рогожах отнесли в обитель, к вечному покою.

Гротти при свете дня почувствовал себя бодрей, оклики со стороны моря ему больше не слышались. Он побывал на поединках, поорал вволю, а потом распетушился перед дочкой бонда, выхваляя себя так, будто он – Сигурд-драконоборец. Девица млела и смущением своим сулила Гротти развеселый вечер, думать забыв про сопящего невдалеке приятеля. Куда ему, корявому, до гибкого парня из дружины конунга!

В коловерти будничных дел никто не придал значения тому, как под рабыней проломились мостки, прОклятые Хеффринг; только посмеялись – как она, мокренная, выбралась из воды. На её счастье, Хеффринг не было поблизости – дочь Ран вмиг утянула бы холопку в глубину, чтобы призанять у нее одежду.

Она почти решилась выйти на сушу и начала думать о том, где бы взять привычное для земных женщин платье. Увы! апрель – не пора морских купаний, а в реке плескались только закалённые мужи. Хеффринг опасалась заплывать в поисках платья выше по течению – пока туда-сюда, можно прозевать что-нибудь важное.

Пока она таилась за осклизлым камнем у берега, неподвижная и внимательная – не приглядываясь, её волосы легко было спутать с водорослями.

Вечером Гротти повел бондову дочку кружным путем на сушило – посмотреть, как прошлогоднее сено цветет, – а из монастыря в Архейм явился чернорясный монах с тяжелым посохом и котомкой за спиной, крепкий и рослый, с лицом, похожим на выветренный камень.

Его сразу заметили – статный, широкоплечий и мрачный. Тень монаха легла на всех как вечерняя мгла. Тёмная борода не ухожена, лоб прорезан парой глубоких морщин, глаза изжелта-серые, костистый нос с горбинкой, губы плотно сжаты. Руки обветренные, омозолевшие от посоха, длиннопалые, с большими ладонями.

Не чинясь, монах прошёл прямо в воинский зал усадьбы и спросил, здесь ли сын Вильхэма конунга. Хольгер был тут – смачивал глотку пивом после трудов праведных; чтоб дело спорилось, он полдня провел на починке ладей.

– Какая забота тебя привела, святой брат? – спросил Хольгер.

– Хочу просить об одолжении, сын конунга, – монах отвечал твёрдо, почти требовательно. – Возьми меня с собою в Колк.

– Мы не на молебен едем. Мне нужны мужи, чьи руки знают меч.

– Значит, я тебе нужен, – кратко молвил монах.

– Где твой клинок?

– Остался в прошлой жизни.

– Хм! – прищурился Хольгер. – Палками дерутся свинопасы… Выдюжишь ли против мечника?

Монах слегка кивнул.

– Бог даст – даже против двух.

– Хо! ну-ка, Бикки, Дренг – испытайте бритоголового.

Ярл жестом дозволил внести в зал мечи для воинской потехи. Монах стоял неподвижно, не снимая с плеч поклажи. Дренг и Бикки, усмехаясь, подошли к нему с двух сторон, поигрывая клинками, но стоило им напасть на монаха, как его посох описал в воздухе замысловатую фигуру; клинки отбросило со звоном. Веринги наскочили вновь – опять замелькал посох, отбивая клинки.

– Ого!

– А святой брат силён!

– У него посох-то – железный! – слышались возгласы.

– Так-так! – кивнул Хольгер, довольный пробной стычкой. – Хватит, парни!.. Вижу, чёрный, ты в бою не впервые. Садись, если устав позволяет, поговорим… Скажи, – спросил он, когда монах уже опустился на скамью, поставив посох к стене, – зачем ты обрился и оставил меч?

– Во искупление греха, – монах благословил еду и питье, а хлебнув пива, холодно прибавил: – Имя моё – Нильс. За грех меня зовут Братоубийцей.

Говорил монах мало и веско, не забывая отрывать от окорока здоровые куски и заправлять их в ворота брашен – а рвал он мясо, будто паклю. Руки, привыкнув к железному посоху в сажень длиной, шутя справлялись с плотью.

Хольгеру монах понравился. Силач, умелый воин, говорит напрямоту как истый муж. То же решили про себя хольгеровы веринги. Дольф был немало удивлен – он знал Нильса Братоубийцу понаглядке, но дарования его увидел лишь сейчас, и теперь внимательно прислушивался к речам святого брата.

– Лёгких путей я не взыскую, – говорил Нильс. – Мой путь – подвижничество и возобладание над плотью. Иные устремляются к гробу Господню, а я хочу достигнуть края света, чтоб основать там обитель. Потому испросил я у приора благословения плыть с тобой на Гленор, а затем проследую дальше, к острову Брандана.

Снаряжения Нильс не просил – уповал на верный посох, от рубящего удара берегли цепи-вериги под рясой, а кругловерхий шлем лежал в котомке вместе с требником.

Посыпались расспросы – что да как, откуда родом? Нильс отвечал:

– Я из Хоннавера в устье Мальды, восемь лет скитаюсь. Отец мой – вассал, по-здешнему веринг, Харальда конунга, а меня злосчастье обрекло стать воином Распятого. Потому тебе, Хольгер, я клятв давать не стану, но обещаю помогать по мере сил, пока ты не свершишь своего дела.

– Добро! – Хольгер обменялся с ним рукопожатием, принимая временный обет. – Тебе найдётся место в ладье, на гребной скамье и у котла. Будешь грести – весло о волну не сломай.

Пожатие у Нильса было как тиски – тем больше Братоубийца полюбился Хольгеру.

Пока в Архейме располагались ко сну (даже Гротти – и тот притомился), Хеффринг, лежа в полосе прибоя, грызла пальцы, проклиная себя за невесть откуда взявшуюся нерешительность и робость. Она видела Хольгера за починкой кораблей, но кругом было столько людей... Уже вторую ночь она проводила впустую, даже на пядь не приблизившись к Хольгеру!

* * *

Утром 28 апреля, едва над окоёмом появилось солнце, сходни были подняты и ладьи отшвартовались. Кормчий, оценив ветер и волны, велел приналечь на вёсла. Если противный ветер не будет силен, в полдня можно догрести до острова, где намечено встать на ночёвку, а назавтра покажется берег Гленора.

Дольф ярл провожал эскадру с чувством искреннего облегчения. С плеч долой эту докуку! шутка ли – принять зараз столько десятков прожорливых ртов и охочих до драки рук!.. Часть, оставшуюся в Архейме с тяжкими ранами, придется кормить, выхаживать и провожать назад к конунгу.

Гротти, точивший клинки на камне под мачтой, печально вздыхал. Казалось, слёзы дочери бонда ещё не обсохли у него на щеках. Вот будет штука, если судьба снова занесёт его в Архейм, а там ему предъявят плод мимолётного увлечения!

Смутно было на сердце у новоявленных верингов из людей Грима. Им пришлось полагаться на слова Хольгера и Дольфа в том, что их близких не обидят и не оберут до нитки. Для присмотра послан человек от Хольгера – но что ему стоит закрыть глаза на насилие, творимое людьми Дольфа? эти женщины – не его родня, эти пожитки – не им нажиты... прав тот, у кого меч – а лучшие мечи Грима ушли на дно.

Хольгер стоял на носу, держась за штевень ладьи. Его поход складывался криво – он добыл славу в бою, но уступил добычу Дольфу. Было оговоренно, что семьи новых верингов отселятся на земли конунга – но как бы ярл не застращал людей...

Хеффринг без труда – и даже без помощи гринды – догнала эскадру под водой, а затем вцепилась ногтями в днище, будто прилипала, и дала себе роздых. Вёсла глухо плескали о воду, мягкими рывками продвигая ладью.

Стоит несколькими гребками выйти вперед, подвсплыть – и можно увидеть Хольгера.

Да, конечно – и тут же над бортом вытаращится весь ряд гребцов!

Нет, свидеться с ним можно лишь на суше.

Тогда скорее – к земле!

– Ходко идём, – определил кормчий по проплывающим вдали с правого борта скалам. – Обычно здешнее течение противное, а сейчас словно вспять повернуло. Нам удача, Хольгер – на остров придём раньше, чем рассчитывали.

Хольгер в задумчивости машинально перекрестился, отводя сглаз злых духов, норовящих любую высказанную вслух радость обратить в гадость.

На избранном для стоянки острове верх держал Овечий Тан – сын гленорца, муж сумрачный и молчаливый, никому не давший веринг. Вильхингов он принимал мирно. Памятуя об этом, Хольгер запретил ссориться с его людьми и покушаться на имущество. Пристав к берегу вдали от усадьбы, к владетелю послали бегуна, чтобы напрасно не тревожился. Овечий Тан передал, что люди Хольгера могут переночевать на его земле, но лучше бы им поспешить с отъездом.

Гротти, отлынивая от работы, искупал безделье, рассказывая байки, которых он знал множество. Где он проходил, дурачась и складывая на ходу забавные висы, там, словно пожар, вспыхивал смех, а то и окрики с угрозами, когда остроты задевали за живое. Нильс Братоубийца показывал любопытным приемы боя посохом.

Хольгер в одиночку отошёл от лагеря. Меч при нём, шлем и кольчуга на нём – кого ему бояться?..

Шум голосов быстро заглох за спиной. Даже плеск прибоя стал похож на замирающий шёпот.

Вожак должен сам убедиться, что кругом всё спокойно. Но удаляясь, Хольгер ощущал иное. Напряжённая, томительная тишина, когда стараешься ступать как можно тише, чтобы первым уловить враждебный звук.

Ожидание. Оно сродни тому, когда предчувствуешь засаду. Хольгер чуял это как далёкий, еле слышный зов – он едва различим, слов не разобрать, но слух насторожен, глаза ищут. Что это? Отчего вокруг такое безмолвие?..

Вечерняя тень опустилась на море; солнце скрылось за холмами. Всё вокруг оделось синевато-серой мглой. Не любуясь, не мечтая – острым и цепким взглядом бойца огляделся Хольгер, поверяя, нет ли кого рядом.

Туман, зародившись над притихшей водой едва заметной пеленой, сгущался, наплывая с моря на сушу, обтекая прибрежные камни молочной дымкой, отрезая дорогу назад, заслоняя путь вперёд.

Ровный шелест мелких волн вдруг нарушилось лишним звуком – кто-то медленно шёл по мелководью, не спеша и не таясь. Раньше времени браться за меч не стоит – выхватить клинок из ножен недолго.

Тёмная фигура появилась из тумана шагах в двадцати от Хольгера. Сквозь пелену было видно, что это женщина – молодая, обнажённая, длинноволосая.

– Хольгер? – осторожно и глухо спросила она.

– Откуда ты знаешь моё имя? – ответил он вопросом на вопрос.

– Я слышала, как тебя называли – Хольгер, сын конунга, – по середину голени в воде, она подошла на десяток шагов. Неубранные мокрые волосы спадали ей почти до подколенок, лежали на плечах, стекали на грудь.

Хольгер не встречал девы прекрасней – при виде её тихий восторг захватил его. Он шагнул ей навстречу с единственным желанием – всмотреться в глаза. Что там, в этих огромных глазах?..

– Кто ты? – вырвалось у него. – Откуда?..

Его не удивило, что она без одежды, стоит голыми ногами в студёном апрельском море. Так и должно быть – как солнце всходит, как шумит на ветру листва или бьется о берег прибой.

– Хеффринг, – сжав в губах непринуждённую улыбку, ответила она, – Хеффринг моё имя.

– Хеффринг, Прибой, – повторил он. – Ты была там... – сразу вспомнился ему рассказ Гротти.

– Да, – она кивнула. – Потом у Архейма. Я показалась твоему бойцу, но он бежал.

– Ты – дочь Эгира и Ран, – заворожённо выговорил Хольгер.

– Да. Ты... боишься меня? – опасливо спросила Хеффринг, зная отношение людей к морянам.

– Ты красивая, – невпопад, но от души сказал он в ответ.

И оба они негромко рассмеялись, как люди, понявшие невысказанное друг другом и довольные этим, и знающие, что стоящий напротив тоже доволен своей верной догадкой.

Хольгер даже не заметил, как вошёл в воду; теперь их разделяло едва три шага.

– И ты – красивый, – любуясь им, призналась она. – Ты мне нравишься, сын конунга. Ты в моём сердце.

Они обнялись. В этот миг Хеффринг едва не умерла, почувствовав так близко человека – единственного для неё.

Их лица соприкоснулись – и море за спиной едва слышно вздохнуло, поняв, что одна из сестёр-волн выбрала свою судьбу.

Не сама Хеффринг вышла на сушу – Хольгер подхватил её и вынес на берег, не чувствуя тяжести ноши. Волосы девы, перекинувшись ему через плечо, свисали как плащ конунга. Сам того не сознавая, Хольгер взял от вечного и непобедимого моря часть его силы – и его судьба, как судьба Хеффринг, стала иной.

Даже боги не слышали, о чём они говорили потом – по воле Хеффринг туман непроницаемо сгустился и укрыл её с Хольгером.

Авентюра 2

Как водится у викингов, треть дружины осталась бодрствовать на страже, а остальные завалились спать – завтра, если ветер не сменится (нынешнее затишье могло предвещать смену ветра), опять придётся весь белый день махать вёслами, чтобы к закату увидеть Гленор.

Чем яснее проступали в небе звёзды, тем плотнее сгущался над сушей туман, надвигавшийся с моря. И чем дольше отсутствовал ушедший в одиночку Хольгер, тем сильнее скребли кошки на душе у Гротти, привыкшего и скакать, и есть, и спать бок о бок с сыном конунга. Ладно если буря! в бурю многое может случиться, но что могло произойти на безлюдном берегу?..

Не спалось Дренгу, другому верному спутнику Хольгера. Его друг пал в битве с Гримом; потеря тяготила Дренга, словно камень на плечах, а теперь к этому прибавилась тревога за хёвдинга. Мало ли напастей после захода солнца? Неслышно ступают враги с обнажёнными мечами; щёлкает тетива, отпуская стрелу...

На острове у Хольгера нет кровников, кому на него напасть?

Но, хлюпая, ходят в тумане покойники, шелестят призраки, пьющие кровь, оживают каменные тролли, карлики из холмов выносят своё золото на лунный свет...

– Что-то Хольгера не видно, – хмуро заметил Нильс Братоубийца, размеренными движениями кисти пробуя на вес любимый посох. – Неладно это. Не пройтись ли вдоль берега?

– Я возьму факела, – тотчас вскочил Гротти; поднялся Дренг и ещё кое-кто из бойцов, которым жизнь хёвдинга была дороже спокойного сна.

– Идти поперечной цепью, неводом, – кратко распоряжался Нильс, пока Гротти подпаливал от тлеющей жаровни факела, пропитанные жиром, – чтобы ясно видеть огни обоих соседей. Не спешить, глядеть в оба.

Его слушали; бритоголовый умел говорить дельно. Гротти подумал, что не будь Нильс связан своими обетами, он стал бы хёвдингом какой-нибудь дружины. Или был им прежде?..

А Хольгер и Хеффринг в обоюдном счастье забыли обо всём на свете. Туман был их ложем, покрывалом и изголовьем, а речи их, когда они находили силы для слов, были как песни. То порознь, то наперебой услаждали они друг друга словами, говорить и выслушивать которые пристало лишь богам и безумно влюблённым. Восторг окатывал их подобно волнам прибоя. Им казалось, что радость будет длиться вечно.

– Ты останешься со мной, – говорил Хольгер, разводя ладонью потоки волос Хеффринг.

– О, нет! – вздыхала Хеффринг, касаясь его широкого плеча. – Сердце моё разрывается, Хольгер – я не могу уйти и не могу остаться, как мне быть?

– Сделаем так, – уверенным словом, будто мечом, Хольгер хотел разрубить сложное дело. – Я оставлю тебя у Овечьего Тана как гостью. Он скрытный человек, но знает силу Вильхингов. Если тебя посмеют обидеть, здешние вОроны долго будут кормиться трупами… На пути из Колка я возьму тебя домой, там епископ обвенчает нас.

– Нет, нет, – сокрушённо качала головой Хеффринг, – я буду плохой гостьей Овечьего Тана, я не могу жить на земле – как вы не можете жить в море. День, два я вытерплю ради тебя, любимый, а потом иссохну или уйду к отцу и матери, к сёстрам.

– Тогда в Архейм, к Дольфу ярлу! дам Дренгу ладью, он отвезет тебя!

– Нет, нет. Пусть будет так, как есть – я буду следовать за тобой морем, а ночью буду выходить к тебе, – попыталась Хеффинг решить задачу по-своему.

– Раз и другой – а потом все сочтут, что я слюбился с ночным морем, – невесело пошутил Хольгер, лаская подругу. – Долго так длиться не может – ни вместе, ни врозь! Я хочу, чтобы ты стала хозяйкой в моем доме и матерью моих сыновей – на меньшее я не согласен!

Хеффринг было дико представить себя вместо морского приволья в четырёх стенах людского жилья, но... вместе с Хольгером! Каково это будет, если свершится наяву?

Однако Хольгер хват! своими руками рассеял её робость перед выходом на сушу, а теперь сулит ей участь женщины – иной судьбы для дочери Ран он не мыслит!

Впервые Хеффринг почувствовала тоску по морю. Из глаз её полились слёзы.

Хольгер растерялся, но у него было средство унять девичье горе – несколько поцелуев вернули Хеффринг от тоски к любовной жажде, которая одна могла смыть сомнения. Они оба воспламенились, и лишь вместе могли потушить этот пожар.

– Я не знаю, что нам делать, – тихо созналась Хеффринг погодя. – Кромка прибоя разделяет нас как землю и небо, но я должна быть рядом с тобой, иначе не будет мне радости и покоя. Обещай мне, милый, что каждый вечер ты будешь выходить к морю и звать меня.

– Клянусь мечом, – Хольгер положил руку на лежавший рядом клинок, – и пока я жив и здрав рассудком, слову не изменю.

– Знай же, – голос Хеффринг зазвенел в пророческом восхищении, поскольку к ней пришло провидение будущего, – что море всегда будет на твоей стороне – ведь ты принял его сердцем, а море не прощает измены и не забывает любви.

– Хо-ольгер!.. – глухо и протяжно послышалось вдалеке.

Поднявшись, Хольгер увидел неровную цепь далёких огней, багровыми пятнами мерцающих в тумане. Ахнув, Хеффринг вскочила, разметав свои волосы, но тут же опустилась на колени, обвила руками милого и осыпала его поцелуями.

– Когда? – пытаясь удержать её, спросил Хольгер.

– Завтра, завтра! – без плеска Хеффринг вошла в море и помахала рукой на прощание. – Я буду плыть с тобой! Я дам тебе попутный ветер!

Хольгер медленно встал со вздохом, поискал глазами в тумане – и принялся одеваться. Не очень-то ловко без женской помощи шнуровать рукава, но если рядом нет верной липы запястий, любой викинг умеет помочь себе зубами.

Он уже надел кольчугу, опоясался и навесил меч, когда на него вышел Дренг с жирно горящим факелом.

– Хольгер здесь! – заорал он. – Жив и здоров!.. Сюда!

– Чего ради вы всполошились? – буркнул Хольгер. – Разве я безоружный? Нашли себе забаву ночью...

– Лучше с огнём и дружно, чем плутать одному впотьмах, – ответил Дренг за всех сбежавшихся на клич. – Овечий Тан не очень ласково нас принял…

Веринги были веселы, один Хольгер казался угрюмым в свете факелов. Отговорившись тем, что ходил далеко по берегу и сейчас шёл назад, он завернул собравшуюся в комок цепь обратно к ладьям.

Гротти, обычно державшийся ближе к Хольгеру, оказался позади, бок о бок с неспешно шагавшим Нильсом, и вполголоса открыл ему свои сомнения:

– Поверь, Братоубийца – хёвдинг не таков, каким ушёл! Волосы растрёпаны, смотрит странно, рукав выбивается из-под кольчуги, словно плохо пришнурован…

– Вижу, – ответил Нильс, помолчав. – Поверь и ты, Гротти – сдаётся мне, сын конунга выглядит как человек, переведавшийся с женщиной.

– С какой женщиной? – Гротти с боязнью оглянулся в туманную тьму, постепенно, но как-то слишком скоро сменявшуюся чернотой ночи. – Какая женщина станет бродить ночью вдали от жилья?

– Скажем, та, которой людское жильё ни к чему, или та, за которой тянется туман.

– Из холмов?.. – голос Гротти дрогнул. – Троллиха? мертвечиха?..

– Не поминай всуе, – осёк его Нильс. – Ночью ходят всякие, кого нельзя по именам звать… Как бы то ни было, Хольгер уцелел и одолел её, но я тревожусь за его душу. Чары прилипчивы – если они повторяются, то не отпускают до погибели.

– Отмоли его и закрести, – попросил Гротти, вглядываясь в спину хёвдингу. – Ты святой брат, крепко держишься обетов – от тебя ему поможет.

– Тут торопиться не след, – рассудил Нильс. – Надо присмотреть за Хольгером – поддастся ли он чарам вновь? Если повторится наваждение, тогда используем молитву.

– Верно, – кивнул Гротти. – Промолчим, что нам пришло на ум, но проследим, так?

– Так, – подтвердил Нильс.

И больше ничего тревожного в ту ночь не случилось.

* * *

Хеффринг резвилась в море вдали от берега, то вылетая из воды, как весёлый дельфин, со звонким хохотом, то чёрной тенью стремглав опускаясь к самому дну, то ликуя, то тоскуя неизбывной тоской по оставшемуся на суше милому другу, то стремясь к нему, то шарахаясь от манящего берега в боязни утерять хоть малую часть свободы.

Но она уже не была так свободна, как два солнечных круга назад. Она клялась и приняла клятву. Пока не изоржавеет меч Хольгера, пока не высохнет до дна море – клятвы не отменить, не забыть, не нарушить.

«Завтра вновь!» – пело её сердце, пело всё тело от корней волос до пят. Завтра, завтра – о, почему солнце так медленно ходит по небу?!..

– Резвишься, сестрица? – раздалось рядом.

Хеффринг испуганно отпрянула от говорящего, но тотчас поняла, что это Раун, её единокровная сестра.

Мягко поплёскивая – само её имя означало Всплеск, – Раун качалась на воде. Как случилось, что она подплыла незамеченной? Хеффринг немного устыдилась своей самозабвенной слепоты и глухоты.

– Я всё знаю, всё видела, – сразу, чтобы не было недомолвок, созналась Раун. – Я плескалась у ваших ног, когда вы были вместе… Ох, туману ты напустила – на весь остров! От вашей любви едва не разыгралась буря – если б я не сдерживала воду, которая волновалась за тебя…

– За меня? – рассмеялась Хеффринг, подплывая и обнимая сестру. – Не стоило ей за меня беспокоиться – я была так счастлива!..

– Ну-ну, – с оттенком ревнивой зависти отвечала Раун, – так-то ли ты запоёшь спустя время!.. Ты сошлась со смертным – виданое ли дело?!

– А ты сама? – Хеффринг закружила Раун, скручивая волны в небольшой водоворот. – Давно ли заигрывала с парнями?

– Это для забавы, шутки ради, – отнекивалась Раун, пробуя выскользнуть из объятий сестры. – Он хочет взять тебя в жёны! хвала отцу-матери, хоть в этом ты не поклялась!.. Берегись, Хеффринг – соединив кровь с человеком, ты останешься с ним до его смерти!

– ...или уведу его в море... – задумчиво, уже без улыбки закончила Хеффринг. – Но я не хочу даже думать об этом. Знать этого не хочу!!

– Нет, знай, – продолжала докучать Раун. – Общая кровь прикуёт тебя к земле. Ты сможешь возвращаться в воду на день-два, как раньше – выходить на сушу. Неужели променяешь чистое море на спёртый дух людского дома?

– Ты говоришь… как холодная рыба! – Хеффринг замотала головой. – Я была одна, а теперь могу быть только с ним вдвоём… Полюби – и ты меня поймёшь.

Раун всмотрелась в глаза сестры – там сияли любовь и решимость. Тогда и она обняла Хеффринг с печальным вздохом:

– Когда-нибудь, сестрица!.. Только… тогда не напоминай мне о моих словах… Но прошу тебя – расскажи, как приходит любовь.

Они поплыли рука об руку; Хеффринг рассказывала, а Раун жадно внимала.

* * *

Ночь прошла. Перекусив, помянув недобрым словом Дольфа ярла за его лежалую треску, дружинники отвязали швартовые канаты, подняли на борт сходни и ударили вёслами, выводя ладьи на морской простор. Как-то особенно внимательно оглядев море, Хольгер уверенно скомандовал поднять паруса – и что же? стоило развернуться полосатым полотнищам, как их наполнил весёлый восточный ветер, и ладьи сразу обрели быстрый ход в нужную сторону.

– Ты зоркий на ветер, Хольгер! – подивился кормчий. – Я уже сед, а этого ветра предугадать не мог… Думаю, тебе суждена слава на море.

Довольные, что нет нужды грести, веринги вольно расселись на скамьях и принялись чесать языки – кто о чём, а непоседа Гротти вскарабкался на штевень, прямо под драконью голову, и загорланил во всю мочь песнь о Хельги Убийце Хундинга:

Шумели вёсла,

железо звенело,

гремели щиты,

викинги плыли:

мчалась стремительно

стая ладей,

несла дружину

в открытое море!

День выдался погожий. Словно лыжи по снегу, летели ладьи; кормчий умело направлял флагманский корабль на северо-запад, рассчитывая при таком ветре ещё до заката увидеть Гленор.

– Славно было бы там поживиться, – слышались разговоры на скамьях. – Эй, гримовы! Вы тут ходили часто, берега знакомы… Чтобы между нами лад царил, вспоминайте – где можно раздобыть свининки.

– Гленорцы знатно коптят свиней!

– Вспомнило пузо ветчину… В земле без короля – мыши вместо свиней, и те тощи. А если пропал королевский венец, то даже хлеб родится еле-еле. Наверное, едят кору с деревьев…

– Уж пива-то найдём! Порыскать надо, оно сыщется.

– Они, слышишь, варят мёд из вереска. Пьяный, как пчелиный яд.

– Опять-таки, бабы у них хороши.

– Что скажешь, хёвдинг?

Вожак – закон для дружины, но на скамьях порой родятся верные слова и дельные советы. Тощая треска Дольфа кое-как ютилась в животах, где нашлось бы место и для снеди пожирней. Если счастливый ветер несёт хёвдинга к славе, удача простирается на всех его людей. Пока везенье дует в паруса – лови случай, не зевай!

Хольгер рассудил про себя, что отказываться от поживы глупо. Ценности и провиант сгодятся по-любому. Похватать детей на продажу, женщин на потеху – тоже кстати.

– Надо знать верное место, – молвил он. – Чтобы сойти с ладей, взять добро, а утром сняться.

– И ночевать под крышей, верно! Овечий Тан нас принял не по совести – на берегу спать заставил…

– Гримовы, кто побережье знает – расскажите-ка, где ближе подойти к селению! Не таитесь; добро будем делить на всех.

Один бывалый, смекнув по солнцу и ветру, разомкнул уста, дотоле сжатые опаской, недоверием и злостью:

– Держите ход; после полудня взять чуть северней – и будем у знакомых мест. Там я скажу по горам, куда причалить.

– Ладно, – чуть заметно качнул головой Хольгер. – Если верно выведешь, тебе лишняя доля.

Соседствуя с разбойным Боллантом, гленорцы так селились, чтобы даже Кухулин семью зрачками не заметил. Хитростью боролись поселяне с норманнским искусством разорять. Викинги дотла опустошали, гленорцы возрождались, но без короля Гленор всё более напоминал скотину, чахнущую от побоев и бескормицы. Мужчины позадиристее уходили искать счастья мечом и секирой, а женщины молились, чтобы ветер пронёс лихо стороной.

Увы, сегодня ветер дул в пользу лиха.

Ровный окоём зазубрился, суша на западе будто вырастала из воды. Гротти ящерицей взобрался на мачту флагмана и звонко вещал оттуда, что с берега пахнет поросятиной. Хотя с наветренной стороны почуять запах трудно, вопли потешника развеселили и ободрили дружину. Ждали, когда наблюдатель крикнет: «Вижу!» Наконец был замечен подозрительный дымок, и Хольгер велел причаливать.

На вылазку отправилось две трети дружины с хёвдингом – треть, по обычаю, осталась защищать корабли на случай, если дымок – обманная приманка, а морских гостей ждёт засада. Нильс Братоубийца в набег идти отказался – обеты дозволяли ему защищаться или нападать на злодеев, а не врасплох на мирных жителей.

– Я обязался помочь в Колке. Здесь моего дела нет.

Довод монаха все признали веским.

На селенье бойцы налетели как вихрь, с гиком и посвистом, наводя ужас рёвом и улюлюкньем; в воздухе замелькали стрелы и дротики, гленорские копья и рогатины ударили в щиты викингов, блестящее железо быстро обагрилось кровью.

Вскоре викинги уже навьючивали трофеи на лохматых пони, взахлёб пили пиво из бурдюков, пытали сельчан о спрятанных сокровищах и перевязывали раны полотном. Дорогих вещиц сыскалось очень мало, стоящей живой добычи взяли двадцать голов, зато повезло с провизией: мука, солонина, козы и свиньи.

Отличился Гротти – с душераздирающим мявом выскочил один против длинноусого здоровяка с копьём, змеино увернулся от острия, прокатился кубарем и разрубил врагу бок. «Такого лося завалил! – гоготали веринги, протягивая удальцу бурдюк. – Хлебни, ловкач!» Порозовевший от похвал Гротти сосал пиво и хищно подмигивал трясущейся как осиновый лист гленорской девке.

Золото и серебро Хольгер приказал сложить в рундук под мачтой, чтоб после похода разделить по справедливости и дать долю родичам павших. Годные для хранения харчи спрятали в ладьях под кожаными покрывалами, а прочее сразу пошло в ход – заверещали, чуя нож, свиньи, заблеяли козы, заскворчало на вертелах свежее мясо.

Развьючив, древками копий прогнали пони – в море пользы от них никакой, и кому нужна конина, если под рукой свинина? Полилось пиво, пошла похвальба о схватке, раздался визг пленниц, но треть бойцов осталась от потехи в стороне – при оружии и в трезвости. Вдруг кто-нибудь из беглецов приведёт конников ближнего тана?..

Хольгер показал рукой, сколько выпить и сколько оставить, чтобы не встретить врага во хмелю. Сам лишь смочил горло – с ночного моря веял лёгкий ветерок, напоминая о свидании…

То же было на уме у Гротти. Распалясь в бою кровавом, радуясь добыче, он, едва прожевав на ходу кусок мяса, понёсся искать ту, которую приметил в деревеньке. Лишь бы её другие не уволокли!

Он-то сумеет с ней поладить миром. Не мужик-медведь, парень с подходцем, своё возьмёт… Тут можно и без языка, на пальцах объясниться.

Но оцепенелая девка не слушала и не слышала, как деревянная. Беззлобно шуганув двоих дольщиков – те, смеясь, на время отступились ради его нынешнего подвига, – он дотронулся до неё… бывает ли так, чтоб человек заживо остыл?

Вдобавок Нильс возник за спиной! «Не делюсь», – отмахнулся Гротти, но Нильс не ушёл.

Гротти недовольно обернулся:

– Куда ты? Тебе обеты запрещают.

– А другое они позволяют, – холодно проронил Братоубийца. – Насильнику башку размозжить. Встань, кошкин сын, и смотри мне в глаза.

От оскорбления Гротти как шилом подняло; он схватился за эфес.

– И дерзнёшь? не покаявшись перед смертью?.. – негромко спросил Нильс. – Добро; ради юности жизнь тебе оставлю, но руки переломаю.

– Ты, постник! – Гротти кипятился, а его решимость таяла и вяла. – Хочешь окоротить кого помладше?

– Всех посохом не вразумишь – много вас, – ответил Нильс, отстраняя Гротти с пути, как тростник. – Но одного можно. Её ты из ума не выпускал, а вот что Хольгер ушёл по берегу – заметил?

– Не… а… куда?! – спохватился Гротти, вспомнив об уговоре. – А ты куда смотрел?!

– На тебя, безмозглого. Теперь-то не беги – поздно. Надо думать, как выручать хёвдинга – сейчас ты его от моря не отманишь.

– Выходит, море, – закусив губу, Гротти опустился на корточки. – Ну ясно – море! холмы там остались, а море – одно… Ты заклинания знаешь? ну, чтоб его отпустило?

– Тебя от неё, – Нильс провёл взглядом с Гротти на гленорку, – отвадить легче во сто крат. Впрочем, хочешь – женись, это невозбранно.

– Надо мне! – фыркнул Гротти. – Я знатную возьму!

– Тогда эту не трожь, блудень.

– Другие тронут – не уследишь… А, далась она тебе! идём за Хольгером!

– Хорошо, – уступил Нильс. – Оберег ей оставлю – и пойдём.

Монах протянул девке свой посох, сказав что-то по-гленорски. Она нерешительно кивнула, схватилась за железную палку обеими руками. Проследив за губами говорящего, тщательно повторила:

– Нилс Бра-то-у-бий-тса…

Она говорила это всем, кто приближался к ней после того, как ушли Гротти с монахом. Ей казалось, что посох – волшебный, а два заученных слова – отводящее беду заклятие; услышав слова и увидев посох с крюком, викинги ворчали, рычали, но отходили прочь.

Монах не был связан клятвой, запрещавшей поединки между своими.

* * *

– Это женщина, – продышал Гротти в ухо Нильсу.

– Вижу, что не дьявол, – одними губами ответил тот. – Это морянка, морская дева… Не всё так страшно, как я думал…

– А околдует, в море уведёт? – шептал Гротти, сжимаясь за камнем.

– С первого раза не увела – значит, обошлось. Лишь бы он сам не затосковал, к ней с борта не кинулся. Но переговорить с Хольгером придётся.

Гротти был зол на Нильса за жестокий отлуп от гленорской милашки и за обзывание кошкиным сыном, однако тут, на берегу, всё это забылось.

Подкравшись неслышным шагом, они укрылись за камнем. От места встречи Хольгера с морянкой их отделяла едва половина полёта стрелы. Луна сияла во всю мощь – благодаря ей Нильс и Гротти сумели отличить женщину от дьявола.

Хольгер ждал её у самой кромки воды; она плавно, медленно выходила к нему из моря – обнажённая, облитая плащом роскошных волос, серебряная в лунном свете, волшебно красивая. В первые мгновения Гротти даже речи лишился – только дышал раскрытым ртом, потом еле слышно простонал – ооо!.. пусть дьяволица – но какие прелести!.. ни знатная дева, ни даже королева ей в подмётки не годилась!.. ну разве что прислуживать при одевании или расчёсывать волосы…

Тут Гротти сообщил монаху о своём открытии – что это-де женщина, – но не хватило слов выразить, какая! Зато слова нашлись у Нильса – и Гротти слегка сомлел, испугавшись за Хольгера. Нильс же тревоги не выказывал – на его жёстком лице было лишь напряжённое раздумье.

Между тем Хольгер и морянка взялись за руки, сблизились вплотную, а потом обнялись. Нильс бережно взял Гротти за шкирку и потянул в обратный путь, приговаривая шёпотом:

– Негоже глядеть на чужие ласки; тут тебе не лицедейство.

Они доползли до места, где можно было распрямиться, и оттуда пошли к стоянке. Гротти сыпал вопросами; Нильс не спешил отвечать ему.

– Вот что, малый, – вымолвил он наконец, – перестань-ка трещать попусту. На людях молчи, как условились. До настоящей беды далеко; главное – быть настороже. Держись рядом с хёвдингом. Говорят, в бою он ведёт себя как должно, дружиной распоряжается умно – значит, рассудок его ясен. Говорить с ним буду я, а ты не встревай.

Гротти поведал всё, что видел в битве с Гримом и потом, когда разбойничьего вожака зарыли в полосе отлива. Нильс выслушал и спросил:

– Замечалось ли раньше за Хольгером, чтобы он ночами ходил к морю без всякого повода?

– Отродясь не бывало!

– По всему выходит – она его в первом бою заприметила. Как прельстила, как на Овечьем острове от ладей отвела?..

Пока они отлучались, в расположении дружины стихло. Изредка звякала оружием недремлющая стража, боязливо хныкали захваченные в деревеньке дети, кто-то храпел с прихрюкиванием, другой бормотал во сне. Порой слышались горестные стоны, глухой плач. На сходнях флагмана, свирепо расчесывая затылок, стоял Дренг, расставив ноги словно в качку.

– Опять? – спросил он идущих к нему Нильса и Гротти.

Монах отрезал:

– Давай поменьше толковать об этом.

– Что-то не пойму я, – ворчал Дренг, – с каких таких пор Хольгер ночным шатуном заделался?.. Но сегодня хоть тумана нет!

Озираясь, Гротти проговорил сквозь зубы:

– Не лягу спать. Тревожно что-то…

– Смотрю – ты словно не в себе, – пригляделся Нильс озадаченно. – Или морянка в душу запала?

– А, Нильс! – перешагнув через спящего, Дренг обернулся. – Ну, отшутил ты с этой девкой! «Самому ни к чему и не дам никому»? Между верингами так не принято. Иди хоть отыми клюку у дуры, а то просидит с ней до Судного Дня.

Верно – закаменевшая гленорка как вцепилась в посох, так и сидела, не сдвинувшись даже на полпяди. Нильс легко взял у неё посох и сказал что-то на её языке – она ответила односложно, а затем, исподлобья посмотрев на Гротти, нерешительно легла, поджав ноги. Нильс опустился рядом – еле слышно звякнули на нём вериги. Гротти опять заело.

– Невзлюбят тебя за самоуправство, – сказал он Братоубийце, чуя за собой поддержку Дренга и всех, верных обычаям викингов. – Мы ее с бою взяли, она наша. Ты в схватке не был – какое твое право?

Нильс усмехнулся.

– «Мы»! Одному отспорить не под силу?.. У нас на Мальде за насилие над девой отрезают всё, чем грешен. Будешь в ландграфстве Хонна – помни об этом.

– Здесь другой закон. Не мной заведен и не мною кончится, – покривился Гротти. – Она невольница; всё равно пойдёт дружине в долю – с продажи, или конунг за неё уплатит. Я не в куски её резать собрался. Чего ей сделается?.. Да ладно бы знатная, а то деревенщина!

– Сам больно знатен, – усмешка Нильса стала недоброй. – Умён, на язык востёр – но забыл ты, что Распятый был рождён Пречистой Девой. Она каждую девичью слезу запомнит. А покамест я постерегу, чтоб всякие не лезли.

– Недолго придётся стеречь, – отвернувшись с обидой, бросил Гротти через плечо. – Завтра хёвдинг рассудит, чья она.

* * *

– Не могу наглядеться, – призналась Хеффринг, отрываясь от Хольгера. – Я измучалась, дожидаясь заката!

– Спасибо за ветер, милая, – ответил он. – Быстрее, чем мы сегодня, ещё никто не плавал. Будь осторожней – паруса нам не порви! – со смехом прибавил Хольгер.

– Куда плывёшь завтра? и ветер дам, и море разглажу.

– На север; увидишь, куда мы повернём штевни.

Их объятия были крепки, но они стояли так, словно боялись уронить друг друга, как чаши тонкого стекла – драгоценные диковины из дальних стран. Узнав друг друга вчера, они едва утолили взаимную жажду, а с новой встречей жажда опять вернулась – жажда ласки, жажда высказать и услышать новые, пока не родившиеся слова – его о ней, её о нём. Рассмеявшись легко и свободно, они вновь тесно сблизились; звенья кольчуги мимолётным чешуйчатым узором оттиснулись на груди Хеффринг.

– Сними это железо, – попросила она.

Затем они долго говорили, делясь сущими пустяками о земле и о море, рассказывали о радостях и потерях, искренне удивляясь тому, что было скрыто от них прежде пеной волн и ветром земли. Хольгер то и дело хлопал себя по колену от изумления, а Хеффринг хохотала : «Как? ты этого не знал?»

– Завтра, – сказала она с последним поцелуем, – завтра!

– Завтра с твоей помощью мы будем у Колка и, быть может, вступим в бой.

У Хеффринг защемило сердце.

– Тебе обязательно надо плыть туда?

– Да, – твёрдо ответил любимый, – и Бог свидетель – орлы будут сыты после битвы!

Хеффринг тайком подумала, что следовало б увести ладьи подальше от этого Колка, разбросать по морю, отбить от всех ладью Хольгера и пригнать её к одинокому острову… или утопить всех, а Хольгера вынести невредимым на берег – и жить с ним там в бестревожном счастье...

Подумав так, она с сокрушением поняла, что у неё в плену милый не будет счастлив. Он муж, воин; его судьба – сражаться, чтобы слава Хольгера Вильхинга стала песней на устах скальдов. Долго ли вынесет он негу на безымянном острове, в её объятиях?

«Почему? – горько печалилась она, уплывая. – Почему им нет покоя без битв, без распрей и кровопролития?.. Разве не счастье быть всегда с любимой?»

* * *

Наутро Хольгеру сказали о самоуправстве Нильса.

Сборы были недолги, поэтому разговор случился в море, когда ладьи гнал ветер, услужливо сменившийся с восточного на южный.

– Вот что, монах, – уперев кулаки в бока, сказал хёвдинг, – ты не вправе распоряжаться добычей. Пусть давшие клятву бортом ладьи, ободом щита, конским крупом и лезвием меча делают с ней, что вздумается – а ты им не препятствуй.

– Сколько она может стоить как часть добычи? – ответил вопросом Нильс.

Свободные от вёсел викинги окружили их, с интересом ожидая продолженья разговора.

– Хорошая женщина стоит четыре-пять марок, а эта, – Хольгер скосился на девку, – хоть личиком свежа, но чересчур молода, на опытную мастерицу не похожа… пожалуй, цена ей – марка золота.

Нильс молча снял с плеч котомку, развязал и, порывшись, достал нечто небольшое и увесистое, завернутое в тряпицу и обвязанное кожаным шнурком.

– Вот твоя марка золота, хёвдинг – я выкупаю пленницу.

Викинги разразились ревучим хохотом. Вот так бритоголовый, шутку за шуткой отвешивает, в лице не меняясь! Усмехнулся и Хольгер. Приняв золото, он подкинул его в ладони, затем развернул – червонное сияние отразилось у всех в глазах. Хольгер попробовал слиток кончиком ножа – мягкий металл поддался. Вокруг продолжали потешаться:

– Верно, Братоубийца! Хватит постничать, пора разговеться!

– Снимай свою рясу, кончай брить плешь и клянись четверной клятвой! Нам такие мужи по нраву!

– Он подряд пятерых ублажит, не вспотеет! Накачал силу посохом, самое время её в ход пустить!

– Марку-то – не с проезжего купца стребовал за отпущение грехов, а?

Не отзываясь, Нильс подошёл к девушке, подал ей руку, поднял, а затем без натуги, будто гнилую бечеву, разорвал на ней кожаный ошейник.

– Всё, – сказал он, повернувшись к дружине, – вот она, а вот мой посох.

Гротти заскучал. И зачем она ему приглянулась? что в ней такого… ну разве глаза, и лицо тоже… да что теперь, всё равно!

В весёлой сумятице девушка нырнула к своим товаркам, на которых багровели синяки после вчерашних нежностей, залопотала; они хором грянули в ответ и стали рваться на привязи, со слезами протягивая руки к Нильсу; недавняя пленница им помогала, теребя его за рукав рясы.

«Ну ясно, – сплюнул Гротти, – клянчат себе выкупа! Вряд ли допросятся. Носи он котомку золота, был бы епископом!»

Точно – Нильс сумрачно огрызнулся по-гленорски, потом прикрикнул на занозистую девку, хотя она продолжала твердить: «Нилс, Нилс!»

Волнение на ладье мало-помалу улеглось, все вернулись к своим заботам. Кто точил мечи, кто правил на наковаленке рукоять, кто продолжил балагурить; улеглись зарёванные пленницы, утратив внезапно поманившую надежду. Гротти, рассчитывая до битвы найти себе дешёвую утеху, достал из куля три вяленые трески и бросил им – каждой по штуке, чтоб посмотреть, какая благодарней в ответ взглянет.

Но гленорки похватали рыбу и стали есть, пряча глаза под спутанными волосами.

Едят. Значит, жить хотят, а не к морянке в гости прыгать... а нильсова отпущенница – у той в глазах сквозило, что прыгнет. Удавилась бы, дурища, в ошейнике.

Теперь она жалась к Нильсу. Свободу ей ограничивал борт ладьи, и как дальше дело повернется – неизвестно.

Нильс её отогнал – послал к детишкам, собранным на корме; двуногие трофеи викинги разделили поровну по ладьям. А сам направился через скамьи к Хольгеру, сидевшему под мачтой.

– Славный ветер, хёвдинг.

– Да, - подтвердил Хольгер. – Попутный!

– Второй день парням везёт на вёсла, – Нильс присел рядом. – Ветерок как на заказ.

– Точно, – похоже, Хольгер не стремился затевать беседу.

– Ну, Хольгер, – потише и поближе продолжил Нильс, – каково ночью по берегу гулялось?

Хольгер нахмурился, сощурив глаза:

– А тебе-то что за дело, монах?

– Да мы одной тропой ходили, только не встретились.

– Не лезь в чужие дела, святой брат, – процедил Хольгер, привставая. – Что знаешь, оставь при себе, так лучше будет!

– Не кипятись, сын конунга, – как в Архейме Хольгер нажал на плечо Гротти, так сейчас Нильс осадил хёвдинга. – Что знаем мы оба, останется между нами, но если между собой промолчим – как бы хуже не стало.

– И что ты мне хочешь сказать?

– Попутный ветер – от неё?

Помедлив, Хольгер кивнул – да, так и есть.

– Это к добру. Что подспорье не от Рогатого Князя – сам знаю; тебе оправдываться не в чем.

Хольгер немного успокоился. Нильс по характеру надёжный и прямой, чужих тайн не выболтает, но свои тоже умолчит. Однако – к чему он клонит? зачем разговор завел?

– О делах между мужами земли и женами морскими я слыхивал, – по-прежнему вполголоса продолжил Нильс. – Это не конунга дочь и не ярла; её власть выше. Послушай совета, Хольгер – не обидь её ничем. Впрочем, если любишь – мой совет излишен.

– Люблю, – тихо признался Хольгер, – а если ты впрямь сведущ, твой совет кстати.

– Я чернокнижием не умудрён, но в тех скитаниях, что выпали на мою долю, видел немало поразительного и ужасного, – промолвив это, Нильс устремил взгляд на далёкий берег; лицо его как бы осветилось, а глаза стали глубже и прозрачней от нахлынувших воспоминаний. – Не устаёт дивиться разум изобилию чудес Господних и множеству козней Рогатого. Не раз оказывался я в опасности от нелюди, извечно населяющей леса, дикие скалы и пески бесплодных дюн, но со мной было слово Божие, и ковы нелюдей рассеивались, как туман под солнцем.

– Что же ты море не упомянул? – пригляделся к его отрешённому лицу Хольгер. – Путём ладей ты, вижу, хаживал – и таки ничего не приметил?

– Море!.. – Нильс глубоко вдохнул солёный воздух, расправив могучую грудь. – Глубоко оно и опасно людям своей силой – так силён зверь, бурый медведь и тур дикий – но зла в нём нет. Море суть вода и соль; от живой воды и терпкой соли всё нечистое бежит, как от знамения креста. Лишь в стоячей и гнилой воде заводится бесовское отродье, и на земле, где не утвердился человек, раздолье чёрной силе.

– И какова она? – очи Хольгера загорелись опасным и потому втрое сильнейшим интересом.

– Порой чудовищна, а иногда невзрачна… как змея – невелика, а яд сильнее булавы. Близ обители, что основал святой Сигьер, лежит огромный камень – великаны с гор бросили его, чтоб раздавить келью подвижника, но Сигьер был незримо ограждён. Самых дерзких святой погрузил в камень и заклял навеки.

– Великаны есть на Болланте, – согласно молвил Хольгер. – Людей давят. Они старые, как сами горы, мхом поросли.

– Другая напасть – мертвецы неупокоенные, – продолжал Нильс. – Много от них вреда бывает людям. Шёл я поздней порой, не найдя приюта; язык мой грешный устал твердить молитвы. Тотчас же за мной попутчик увязался. Идёт молча, зубами лязгает. Я обернулся, спросил: «Что тебе надобно?» Отвечает: «Есть хочу!» Угостил я его посохом, не стыдно сказать, досыта. Хлипкий был мертвяк, весь сгнивший – так руки-ноги в стороны и полетели. Не отошёл я и на три полёта стрелы – слышу, вновь он меня догоняет, воет, бежит саженными прыжками. Пришлось угощать вдругорядь, а когда он выть-метаться перестал, я скрепы вериг разогнул и обвил его цепью. Не простая цепь, а освящённая отцом Франциском в Кольберке. Ярился злец, клыки щерил – а ни с места! Утром привёл я селян, и зарыли его, отрубив голову и пронзив колом.

Жёсткие губы Нильса на миг смягчила усмешка – знать, он был горд своей победой над несытым живоглотом.

Хольгер представил, как бы он сам один на один схлестнулся с могильным выходцем – трудновато одолеть такого супостата!.. Если Нильсу этот подвиг по плечу, значит, и в прочем ему верить можно.

– Ещё бывает, что ненаши людей уводят и детей крадут. Напустят сонное затмение – и нет человека. Если не защищено крестом или проклято – едва настанет ночь, вмиг уволокут. В неблагословенное жилище запросто вселяются и в нём хозяйничают, от чего бывает нестроение и разор в доме. Даже королей это не минует – вот, в Гленоре уж который год мятеж и распри, а всё почему? король Родерик проклял наследные регалии предсмертным словом, и они пропали. Такие-то вот чудеса случаются на свете, хёвдинг! Будь осторожен больше, чем смел, и помни – вооружённый именем Распятого за ны способен превозмочь любое наваждение. Моря же не опасайся – это купель Господня, в ней окрещён весь мир земной.

Авентюра 3

Вообще марка, как весовая единица, равнялась примерно 250 граммам и делилась на восемь унций; взяв нынешнюю тройскую унцию (31,1 г), поучим 248,8 г. Если пренебречь тем, что монетное золото всегда сплавлено с металлами подгруппы меди, и учесть удельный вес золота (19,32 г/см3), то золотая марка будет брусочком размером со спичечный коробок, но вдвое тоньше его.

В XII веке умелая рабыня стоила три молочных коровы, то есть около 2 ¼ марок золотом. Из этого следует, что Хольгер продал девушку с солидной скидкой, но отнюдь не за бесценок. Есть сведения, что тогдашний землепашец, разменяв марку золота, мог жить на эти деньги целый год вместе со всем семейством.

Хольгера можно понять. Он искал компромисс между возмущением дружины и своим желанием дружить с монахом-силачом. На рынке цена возрастёт; предложение Братоубийцы купить девку прямо на палубе было наруку хёвдингу, и лад в дружине сохранился. О том, что Нильс уплатил именно марку, свидетельствуют исторические документы, где буквально сказано: «И была избавлена милосердным иноком от неволи, отчего с тех пор носила прозвание Гульмарк».

Для сравнения можно упомянуть, что вергельд (он же вира, денежный откуп за убийство) за мелкопоместного дворянина составлял примерно 20 марок или 5 кг золота– сумма менялась в зависимости от эпохи и значимости убиенного дворянина.

* * *

Кое-кто – а уж Гротти обязательно, – заметил, что у хёвдинга с монахом состоялся серьёзный разговор под мачтой, который кончился добрым мужским рукопожатием. Дальше говорить им было не о чем; Нильс отошёл от хёвдинга и за обещанье выучить приёмам посошного боя выменял у Бикки скромный ножичек – обмотанную кожей железную пластинку с клинком длиной в три ногтя. Ножик он отдал девушке, чтобы ей проще было снимать шкуру с вяленой трески.

Безымянная девица, избегая сталкиваться с Гротти взглядом, трудилась над рыбиной. Он же упорно разглядывал девку, пытаясь отыскать в ней то, что привлекло его вчера. Так в своё время лисица из басни Эзопа пялилась издалека, цедя сквозь зубы: «Зелен виноград-то!»

Должно быть, давеча блажь накатила! Любоваться, считай, не на что.

Обычная гленорская юница, каких пучок за пятачок. Бледноволосая, светлокожая и сероглазая, с лёгким румянцем на скулах. В поношенной рубахе до колен; то и дело, прикрываясь, поправляет лоскут на груди – спереди горловина наискось разорвана. Вчера была одета поплотней, но тёплую накидушку и лапти с обмотками отняли при сборе трофеев. Черты лица мягкие; аккуратный носик, тонкие брови – не в пример кустистым щёткам над глазами Нильса. Подбородок и губы ещё детские; в теле, кажется, больше костей, чем желанной мужам мякоти.

Она оттаяла от обморочной недвижимости, но держится как можно неприметней. Кто знает, долго ли продлится оградившее её волшебство крестоносного друида?..

Эскадра ходко шла вдоль берега Гленора. Хеффринг, плывшая в семи саженях под килем флагмана, помнила просьбу Хольгера поберечь паруса и не усиливала ветер.

Проводив глазами Нильса, Хольгер подозвал Дренга, посовещаться о высадке у Колка.

– Нападём сегодня, засветло. Наши увидят вымпел чёрного дракона и выйдут из крепости, ударят осадникам в бок.

– Так и поступим, хёвдинг. Сейчас убавим парусов и соберём ладьи борт к борту; ты разъяснишь всем, как будем сражаться.

Гротти в совете не участвовал – заметив, что гленорка подала Нильсу очищенную треску, он приблизился к ним и сказал такую вису:

Зря чернорясый

марку истратил!

Бритому меньше

услады доставит

дева, чем рыба,

которую ест он!

Оторвав зубами и прожевав кусок, Нильс ответил в лад:

Завидна малому

девы забота!

Может, добьёшься

и ты того блага,

если припомнишь,

что Тюр сказал Локи:

Фрейр самый лучший

в чертоге богов

воинственный всадник:

не обижал он

дев или жён,

отпускал полонённых

Новая виса, вертевшаяся на языке у Гротти, застряла в глотке рыбьей костью. Чтоб переплюнуть висы монаха, надо уподобиться злоязычному Локи и забрызгать противника грязной бранью, но говорил же Эльдир, слуга Эгира: «Об тебя ж оботрут её!» Гротти подумал, что будет полезней склонить Братоубийцу на свою сторону:

Решим дело миром

и оба забудем,

что делалось ночью!

Не стану я силой

любви домогаться,

но дарами и лаской

– Разумная речь, – согласно кивнул Нильс, жестом приглашая Гротти сесть рядом, – но вряд ли ты скоро её завоюешь. Не время вести с ней ласковые разговоры. Скверно поступили с ней; это забыть – не камень в море кинуть. К тому ж, обоим надо знать один язык и понимать друг друга. Да! я забыл – тебе знатная нужна!..

Гротти пропустил намёк на свои прошлые речи. Отступать из-за каких-то там напоминаний? Вильхинги движутся только вперёд!

– А кто она? чья дочь? как её имя?

– Похвально, что ты наконец-то озаботился спросить об этом. Именно так пристало поступать носящим меч, но отнюдь не рвать рубаху на девице.

– Это не я рвал! – тотчас отпёрся сын шута. – Ты прав, святой брат – безобразный поступок! Рубаха так себе, но можно на рынке продать за серебряный шиллинг, а рванину…

– Я толкую о приличиях и вежестве. Прижми зубами свою неумолчную трещотку, дай мне побеседовать.

Нильс заговорил с девушкой; та выслушала и, помедлив, что-то тихо ответила.

– Она сирота, – перевёл Нильс. – Потеряла родню в моровое поветрие, её взяли работницей в это селение. Зовут её Оллахэн.

Гротти понравилось нежное, ласкающее слух имя; он повторил его раз пять, словно пробуя на вкус – и девушка опасливо нахмурилась, не зная, чего ожидать.

– Скажи ей, что моё имя Гротти Гульбардсон, и что я добуду ей хорошую одежду и украшения, – Гротти встал, втайне радуясь, что ему не платить виру за гибель родичей Оллахэн. А то мало ли, кого он рубал в деревне. Запросто мог её отца уложить.

Теперь он иначе смотрел на выкуп Нильса. Работница – значит изначала вольная, не рождена в холопстве. Со свободной всяко почётней, чем с рабыней.

– Сдаётся мне, – промолвил Нильс, глядя вслед Гротти, – теперь парень поведет себя достойно. Двух друзей иметь лучше, чем одного.

Оллахэн ничего не ответила.

* * *

Близился Колк. Бойцы привели оружие и снаряжение в порядок; даже Нильс надел шлем и подтянул подбородочный ремень. Разговоры на ладьях слышались бодрые – после двух побед, одержанных под водительством Хольгера, дружина чувствовала себя уверенно.

Стараниями Хеффринг, заслуг которой кроме хёвдинга, Нильса и Гротти никто не знал, ладьи вышли к Колку до полудня. Глазам верингов открылся невысокий берег с удобными для подъёма изволоками, купы низких зарослей по взморью и мрачная рукотворная скала крепости.

Ладьи были замечены – как с берега, так и наблюдавшими за морем со стен Колка. От зарослей дозорный бегом понёсся в село, где обосновались осадники; побежал воин к Ульману хёвдингу, вожаку засевших в крепости.

– К оружию! викинги идут! – закричали в селе.

– Люди конунга! – радостно загорланили в стенах Колка. – Чёрный дракон на красном поле – его вымпела!.. Люди Ульмана, к бою!

Без вёсел, по ветру шли ладьи, метясь штевнями в прибрежный песок. Гремели, выдвигаясь, сходни, звенело оружие и крупной чешуёй шевелились на ладьях щиты, стальной щетиной поднимались копья.

Среда 30 апреля 1102 года обещала стать решающим днём в обладании северной оконечностью Гленора.

* * *

В этой точке летописная история смыкается с легендой.

Битва у Колка на третьей неделе по Пасхе отмечена в епископских анналах Вильхланда, в годовой книге монастыря Хьюгард, что близ усадьбы Дольфа ярла, а также в известном своде «Акулья Кожа».

Вкратце факты таковы:

Осенью 1101 года Вильхэм конунг отправил Ульмана хёвдинга на захват небольшой крепости Колк. Это скорей форт, чем настоящая крепость, но обладание Колком давало контроль над Двойным проливом шириной 12 км, разделявшим Боллант и Гленор. Посередине самой узкой его части торчал остров Хэллун, разделявший пролив на два помельче – Западный Ход и Восточный Ход.

Колком владел мелкий тан Бертхари. Ульман вышиб его. Бертхари не смирился, попытался отбить форт и погиб; воинство тана рассеялось. Но за Двойным проливом жил Гудхард ярл, чьи люди с Мёртвой горы на Хэллуне следили в обе стороны за морем. Гудхард разгневался, узнав, что Вильхэм конунг захватил земли вблизи от его пролива. Зимой ярл отрядил туда своего веринга, безземельного рыцаря из Лоннуа по имени Радульф диа Лангерет, который собрал из людей Бертхари и разных удальцов дружину и обложил Колк. Овладеть фортом с налёта не повезло, зато Радульф сжёг ладьи Ульмана. Он предложил Ульману уйти с оружием и ранеными, но хёвдинг отказался, рассчитывая на подмогу с юга.

С провиантом осаждавшие забот не знали. Они обирали все окрестные селения; вдобавок их подкармливал Гудхард. Радульф был полон надежд выкурить Ульмана и стать в Колке управляющим от лица ярла.

И вдруг – подарок дьявола! к берегу идут ладьи, полные викингов!

* * *

Облачаясь в доспех, Радульф быстро распоряжался: конным и части пеших скорым маршем выдвигаться к месту высадки викингов, прочим встать между Колком и берегом, чтобы отразить вылазку Ульмана или пособить береговому отряду. Сам он верхом отправился на берег.

Когда дружина Радульфа встала на верху изволока – выгодная позиция! – викинги уже сошли на берег и двигались вперёд, сомкнув стену щитов.

– Хэй, кто ваш вождь?! – гаркнул Радульф, вскинув руку в кольчужной перчатке. – Пусть назовется – или стыдно ему объявить свое имя?!

Откашлявшись, чтоб не пустить петуха в столь ответственный момент, как перебранка перед боем, Радульфу звонко ответил Гротти, шедший в первом ряду:

Вечером скажешь,

скликая свиней

и псов собирая,

чтоб корм раздать им, –

Вильхинги славные,

битвы взалкав,

с юга явились!

Он переиначил к случаю вису из песни о Хельги; очень хотелось похлеще обозвать рыцаря в сверкающей кольчуге – псарём и свинарём, грязным от навоза рабом. Но Радульф слыхивал всякие хульные речи, ответил достойно:

– Вильхингов знаю! Это не те ли ублюдки, скотоложцы, что бесчестят родных сестер? То-то вожак своё имя назвать убоялся!

Люди Радульфа разразились злым смехом, норовя прибавить что-нибудь:

– Гляньте – монах с кочергой!

– Много он навоюет, сам себя охолостивший!

– Эй, выродки, кошкины дети, пища волков – подходите ближе!

Лучники Хольгера, закинув щиты за спину, наложили пятки стрел на тетивы; другие изготовили дротики, а Нильс, перехватив посох подмышкой, закладывал в лямку пращи гладкий камень.

Хольгер свистнул – тетивы защёлкали о кожаные рукавицы, взвились дротики; камень Нильса размозжил чье-то бородатое лицо.

– Вершников – в копья! Мечи из ножон! Нильс, бей по конным! – заревел Хольгер, вскидывая меч.

Дружины столкнулись на изволоке – и началась сеча.

Тут открылись изрубленные, обожжённые врата Колка – на помощь Хольгеру вышел Ульман.

Берег залило воплями, звоном оружия, на грунт изволока пролилась кровь. Числом викинги уступали людям Радульфа, но удалью – нисколько. К тому ж не вся осадная дружина состояла из испытанных боцов – в ней было немало тех, кто сменил соху на боевой топор, прибился к Радульфу для прокорма; в мелкой шайке труднее выжить. Пожалуй, одни люди Бертхари могли биться с викингами на равных, да те, кого Радульф привёл с Болланта.

Хольгер рубил, отбивал удары мечом и щитом, вновь рубил; Гротти, как повелось, прикрывал хёвдинга от удара в спину. Рядом, откинув расколотый топором щит, Дренг бился в безумии берсеркеганга. Нильс, разослав свои камни – все попали в цель! – взялся за посох и показал задорным крикунам, чего на деле стоит «монах с кочергой»; много мечей затупилось о посох, немало голов было расколото Нильсом на том изволоке! Худо пришлось тем, кто не ведал о веригах под его чёрной рясой.

Дурную службу сослужило рыцарю из Лоннуа и разделение дружины на две части. Они не смогли соединиться в боевое целое, поскольку отощавшие люди Ульмана бились отчаянно, тесня врагов от берега.

Радульф сражался храбро. Когда сломалось копье, он пустил в дело длинный меч и многим нанёс раны. Однако, оглядывая поле битвы, он со злой досадой видел, что викинги теснят его людей. Иные малодушные – позор трусам! – бросались наутёк, пытаясь скрыться в зарослях. Подраненый конь захромал под Радульфом; он счёл за лучшее спешиться, не дожидаясь, пока павший скакун придавит его своей тяжестью. Он жаждал сразиться с хёвдингом, но на него выскочил из гущи сражения здоровенный монах с окровавленной клюкой.

– Переведаемся? – прохрипел чернорясый, скаля желтые зубы и играя железным посохом. – Много я нагрешил ныне – сверх меры не будет! Назовись, вожак, чтобы я знал, кого поминать за упокой!

Прикрывшись щитом и изготовив к поединку меч, Радульф вдруг понял, что лицо под шлемом ему знакомо. Но раньше оно было куда моложе! без морщин, без бороды-пакли…

– Рикальм! Рикальм дан Хонна! ты ли это?!

Монах встряхнулся, будто отгоняя наваждение, но замешательство его было недолгим:

– Забудь это имя! я – инок Николас!

– Вспомни меня! – Рукой с мечом лоннуазец поднял забрало. – Мы бились на турнире в Хоннавере! Я Радульф диа Лангерет!

– Радульф, – выдохнул монах, – вот так встреча… Даю тебе пощаду. Сдавайся мне, будешь жив.

Руку Рикальма хорошо знали на материке пятнадцать лет назад, не забыл её и Радульф. Сдаться ему было разумно; рыцарь бросил щит и меч к ногам монаха.

С пленением Радульфа битва продолжалась – многие из его людей сопротивлялись отважно; викингам хватило ратного труда, чтоб одолеть их. Однако исход был предрешён – дружина Хольгера и бойцы Ульмана одержали победу.

Стрелы настигали беглецов, колючие удары в горло обрывали трепет жизни в телах раненых, пока осипший Гротти не воскликнул: «Вильхинги, мы победили!»

Оллахэн съёжилась вместе с рабынями под защитой борта – пока мужи бьются, женщины всегда прячутся. Но на этот крик она мельком высунулась, дрожа и ужасаясь от мысли, что прямо в неё летит шальная стрела. Так и есть, орёт востроносый мечник, суливший украшения и платье. Зачем он жив остался? Наверняка прибежит с подарками… О, лишь бы монах-заступник уцелел!

Битва стихла – бойцы обирали павших врагов, помогали, как умели, своим раненым.

– Славное дело мы свершили, – Хольгер крепко обнял Ульмана. – Будет волкам пожива, а Гудхард ярл задумается, по силам ли ему владеть Колком!

Обоих хёвдингов пошатывало от усталости, но радость победы искупала утомление и раны.

– На ладьях вдоволь еды, есть пиво и рабыни, – продолжал Хольгер. – Справим тризну, отпразднуем нашу удачу, а после собьём с Мёртвой горы дозор Гудхарда. Двойной пролив – наш!

– С малыми силами браться опасно, – возразил осторожный Ульман. – Верней остаться в Колке и держать окрестности, к Ярополку и конунгу послать людей с известиями. Будет сильное войско – возьмём Мёртвую гору.

– Рассудим после пиршества, – подытожил Хольгер.

Победу над Радульфом видела и Хеффринг – беззвучно подвсплыв под борт флагмана, она издали наблюдала за творящимся на берегу и не меньше Оллахэн переживала за того, кто был ей дорог.

Вожака осадной дружины привёл безоружным Нильс Братоубийца. Хольгер взглянул на рыцаря насмешливо.

– Ну, южанин, заговоришь ли ты теперь о Вильхингах прежними словами?.. Нильс, он твой по праву. Можешь брать за него выкуп, какой хочешь.

Лоннуазец с видом полного равнодушия к судьбе обвёл глазами берег. Что ж, выкуп так выкуп. Далековато придётся Рикальму посылать гонцов за золотом!

Не всё потеряно. Пока он, Радульф, жив, лазейка для спасения найдётся.

* * *

Солнце клонилось к закату. Викинги обыскивали селение близ Колка, сгоняли жителей для погребения убитых, переносили раненых, разгружали гленорские трофеи. Кормчий отвёл ладьи на швартовку ближе к форту.

Войска Радульфа больше не существовало – от него остались мертвецы, беглецы и пленники.

Впрочем, один бравый десятник из людей Бертхари, сплотив несколько смельчаков, отступал к лесу достойно, но ульмановы загнали его отряд в овражек, засыпали стрелами и дротиками, а затем спустились и устроили уцелевшим тинг мечей – под конец лишь удалец-десятник, ослабев от ран, встал спиной к дереву и дрался один против всех. Люди Ульмана восхитились им и предложили стать верингом, поклявшись не требовать виры; только тогда десятник вложил зазубренный меч в ножны.

Викинги взяли хорошую добычу. Кроме доспехов и оружия им досталось всё награбленное Радульфом, в том числе серебро и золото, а также кони. Сельчан, без того донельзя замордованных воинственными постояльцами, особо не трогали – если конунг решил взять Колк под свою руку, пусть землепашцы знают, что пришли хозяева.

В тот вечер пира или тризны не устраивали, ибо других забот хватало. Ульмановы воины поспешно отъедались; выпущенные с ладей рабыни прислуживали, сбиваясь с ног.

Однако священный обычай дележа происходил как дОлжно. Поход завершён, следует наделить каждого заслуженной добычей. Этим ведали хёвдинги. Вещевые трофеи собрали во внутреннем дворе Колка, сюда же принесли наковаленку, молоток и рубило; вожаки поделили добытое на четыре части, каждую часть – ещё на двенадцать, а затем стали отмерять личные доли. Золото и серебро рубили на наковальне; хотя галдёж был немалый, многим вспомнились слова песни:

Щедро давал он

верной дружине

жаркое золото,

кровью добытое

В обиде не остались даже люди Грима. Иные здесь же, во дворе, менялись долями, чтобы получить желаемое – например, рубашку для жены вместо привязных штанин.

Гротти достался добротный суконный плащ, два кожаных пояса, отрубок золота в четверть марки, две хорошо выделанные бобровые шкуры и одна волчья – поплоше, ношеная шапка из лисицы (с лисьим хвостом на затылке), гленорский боевой топор на длинной рукояти и кольчужный хауберк. Шапку он тотчас нахлобучил, топор засунул за пояс, а волчью шкуру обменял у Бикки на три тонких бронзовых колечка с прихотливой резьбой, после чего кинулся искать Оллахэн.

Здесь мы заметим к радости историков, туристов и любителей средневековья – Колк, простояв тысячу лет, цел и доныне. Время сильно его потрепало, но реставраторы полностью восстановили древние стены. Каждый год 4 мая здесь устраивают костюмированное рыцарское шоу, привлекающее массу зрителей. Сюда можно добраться дизель-поездом из Катайр Крофинда или автобусом из Килл Дара, а также катером по морю. Многие посещают Колк после того, как побывают в Маэлдоне, резиденции принцев Гленорских. Организованные экскурсии очень недороги, всего 20 талеров или 12 евро, для студентов и детей большие скидки. Приезжайте в наш славный древний Колк!

Форт в плане представляет собой квадратную крепостцу с башнями на углах; по верху толстой каменной стены идёт крытый боевой ход – узкая площадка, заслоненная снаружи высоким парапетом с прямоугольными зубцами; изнутри к стене пристроены казематы. Трёхъярусные башни покрыты шатрами – и на одной, будто корзина на мачте, торчит смотровая караульня; в углу двора – колодезь с каменным оголовком и подъёмным воротом.

Гротти озирался. Всюду – в пристенных строениях, в башенных ярусах – кишмя кишел народ, увязывая свои доли трофеев, сгребая погуще старое сено для сна, со скрипом зубовным перетягивая вновь закровившие раны. Пленников по ступеням приямка согнали в подвал и заперли. Нильса видно не было – должно быть, он где-то в башне напутствовал умирающих, – а без него трудно будет объясниться с девкой…

Оллахэн он нашёл в каземате напротив ворот – она охраняла собранную для Нильса сенную подстилку, а к ней подбивал клинья бывший гримов дружинник – уже и рядом сесть примостился, хоть она повторяла: «Нилс, Нилс Братоубийтса!»

– Иди к рабыням, Гриминг, – по-хорошему посоветовал ему Гротти, – да смотри под ноги. Тут недолго поскользнуться, лоб расшибить…

Связываться с ближним человеком Хольгера Гримингу не улыбалось; всё же он скорчил брезгливую гримасу и процедил что-то о молодых да ранних.

Глядя исподлобья, Оллахэн сжала плечи, когда Гротти с величием, достойным короля, набросил на неё добытый кровью плащ, а когда протянул кольца – крепко переплела пальцы на коленях.

– Возьми, это тебе, – настаивал Гротти. – Тебе!

– Н-нэт, – помотала она растрёпанной головой.

Хоть одно слово выучила!.. Лучше б затвердила слово «Да».

Он взял её за руку, чтобы вложить кольца – отдернулась, как от огня. Тогда Гротти просто ссыпал кольца ей на рубаху и ушёл, зарекаясь впредь ухаживать за недотрогами.

Оллахэн всё-таки взяла кольца, погрела их в сжатой ладони, а потом запрятала за щёку. Надеть на пальцы значило бы, что дар охотно принят.

Нильс застал её спящей, завернувшейся в плащ; сам он принёс ей тёплые суконные обмотки для ног и кожаные, плетёные на манер лаптей поршни с верёвочными оборами.

* * *

Пивом Хольгер только утолил жажду и, когда над морем взошла луна, ушёл из форта: «Посмотреть, как на ладьях», если верить его словам. Изрядная доля правды в словах была – охрану ладей он проверил, а потом…

Хеффринг, не боясь холода, ждала его, сидя с поджатыми ногами на прибрежном камне – сушила в лунном свете свои великолепные волосы. Хольгер чуял – она здесь, звать не понадобится.

– Ты бился как орка в стае акул, милый – ещё отважнее, ещё страшней, чем в прошлый раз на море, – признала она его удаль, когда утих первый порыв нежности.

– Чтобы встретиться с тобой, надо было остаться живым и невредимым – так что бился я ради тебя, любовь моя.

– Я много думала, когда плыла сюда за кораблями… Знаешь, как трудно ждать минуты, когда мы встретимся на рубеже земли и моря? Но если я возьму тебя с собой, ты не вернёшься. Поэтому…

Она замялась, собираясь с духом для серьёзного решения.

– Я хочу побыть с тобой на земле – сколько смогу.

– Но – сколько?! – вырвалось у Хольгера. – Почему не навсегда?

– Так нельзя, – оправдывалась Хеффринг, решившая пока не открывать возлюбленному, что способно удержать морянку на земле. – Только день или два, пока не ослабею. Это всё, что я могу сделать для тебя… если ты хочешь. Не требуй большего!.. Но разве быть вместе целый день – этого мало?

– Нет, это больше чем щедро! Пусть будет так! Но я хочу, чтобы все знали о том, что ты – моя и только моя.

– Хочешь, чтоб все завидовали такой победе? – рассмеялась Хеффринг. – О, мужи смогут это оценить!.. А как мне отпраздновать то, что я тебя завоевала? чьей дочерью я назовусь, чтоб меня приняли с почётом?

– В старину тебя сочли бы валькирией, – взяв Хеффринг за плечи, Хольгер отстранил её и осмотрел взглядом воина. – Ты сильного сложения, ты не робка – такие девы носились по морю и по воздуху из битвы в битву, подбадривая бойцов криками и унося павших в Вальгаллу. Сказать по совести, тебе пристало не рукоделие и не рубаха с передником, а кольчуга, шлем и меч.

– Вот искреннее слово! – польщённая Хеффинг, ликуя, наградила Хольгера жарким поцелуем. – Сознаюсь, чтобы не оставалось недомолвок – я боялась, что в твоих мечтах я лишь жена, мать и хозяйка, а не равная тебе подруга. Моя любовь – не тихое покорство. Я готова стать той, кем ты меня назвал.

– Пожалуй, – молвил Хольгер, – подыскать тебе по росту меч, доспех и подкольчужную рубаху будет просто... – но Хеффринг ласково закрыла ему рот ладонью:

– То, что я без одежд, вовсе не значит, что их у меня нет. Обожди до утра – и увидишь, какой я явлюсь!

– Хеффринг, куда ты?! – вскрикнул Хольгер, но она вьюном выскользнула из его рук и двумя прыжками достигла воды; перед тем, как нырнуть, обернулась и задорно ответила:

– Завтра, мой милый, завтра я покажусь твоим сухопутным братьям так, что ты не постыдишься!

Вода сомкнулась, впуская Хеффринг, а Хольгер крякнул с досады – вот же пришла затея в две пьяные от любви головы!.. Положим, нарядится она валькирией – а где возьмёт умение сражаться? Валькирия – не прозвище, а звание; его надо подтверждать делами, подвигами... а у него, Хольгера, нет плаща-невидимки, чтобы тайно выручать её, как Сигурд выручал Гуннара в сватовстве к Брюнхильд.

Думы одолевали Хольгера на всём пути от берега к форту, они вошли вместе с ним в ворота и донимали, пока им не овладел сон.

Авентюра 4

Помогали Хеффринг сёстры Раун и Унн-Волна – эту тоже пришлось посвятить в девичьи тайны. Унн поахала, посокрушалась, но согласилась помочь.

Они отстирали с песком, а затем выбелили и высушили в свете луны плотно сотканную короткую рубаху с рукавами – для просушки пришлось поднять сильный ветер. Они до сияния оттёрли камнем кольчугу с пластинчатыми оплечьями и нагрудными чашками, в которой триста лет назад утонула дева-воительница. Они велели тупозубым придонным акулам разжевать до мягкости ременный пояс, а шершавой кожей очистить ножны меча. Морские улитки отскребали слизистую зелень с шлема, крабы клешнями надраивали металл – и к восходу солнца Хеффринг была облачена в доспех и опоясана мечом. Лишь подобающей обуви не сыскалось, и буйная грива отказывалась вмещаться под шлем, но сёстры сумели свить волосы Хеффринг в тугие косы и уложить плотными витками. В левую руку она взяла старинное копьё с тонким, но железно прочным древком из морёного дуба и тяжёлым, плоским как у рогатины наконечником.

Так в колдовскую ночь с 30 апреля на 1 мая Хеффринг преобразилась из морской девы в деву-валькирию. Знамение перемен в её жизни совпало с переходом весны в лето – и вряд ли это произошло случайно.

Обнявшись с сёстрами, она вышла на заре из моря поодаль от Колка, чтобы придти к форту кружным путем, не от берега.

* * *

Отбросив плащ, служивший одеялом, и потягиваясь, Хольгер сказал сладко зевавшему Гротти:

– Странный сон мне приснился, похожий на песню –

Прянули молнии,

ярко сверкавшие:

девы в шлемах

с просторов небесных

мчались в кольчугах,

обрызганных кровью,

свет излучали

копья валькирий

– И одна из дев, прекраснейшая, сошла с коня, и, не кривя душой, сказала, что хочет моей любви, – закончил он вису обычным слогом. – Вот я и думаю, к чему бы этот сон?

Зевоту с Гротти как волной смыло. Ох, хитёр же хёвдинг! Сперва втайне от всех сошёлся с морской девой, а теперь – уломал красотку, как пить дать! – хочет устроить прилюдно встречу с ней, будто случайно и даже больше – во исполнение вещего сна!.. Правду говорят: любовь учит хитростям.

– Думаю, – с серьёзным видом важно ответил Гротти, – сон предвещает тебе встречу с девой славной и могучей. Но чем та встреча кончится, один Распятый знает. Будь осторожен, Хольгер – от любви вспыхнуло много распрей, погибли многие герои. Вот, скажем, Сигурд…

– Если мне суждено встретить предвещанную любовь, – встал Хольгер, – то женские козни не будут помехой, а мужские – мечом пресеку. Ну, хватит валяться, малый – пойдём от сна ополоснёмся!

Колдезный ворот бойко поскрипывал, поднимая из глубины бадейку за бадейкой; воины с гоготом обливались холодной водой; рабыни носили воду в кожаных вёдрах тем, кто был изранен. Дымили печи, пеклись хлебы, жарилось мясо. Обстругивали ножами подвядшие с осени репы и редьки – чтобы за раз накормить дружину, надо потрудиться! Ворота форта были открыты, во дворе царила сутолока – пришли для услуг жители, явились деревенские старшины – переговорить с хёвдингами. Коней со всадниками и малый пеший отряд определили на постой в селе, для охраны на тот случай, если остатние люди Радульфа вздумают напасть. Сельчанам забот хватало – одно погребение сколько рук требует!

Небо было ясное; свежий – теперь уже майский, – ветер выдувал из голов вчерашний хмель и горячку давешнего боя. Поход закончен; настало время для вольготного роздыха до поры, пока хёвдинги решат, кому остаться в гарнизоне, кому вернуться морем в Вильхланд. Скоро конунгу понадобятся мечи для набегов на иные берега, ведь лето – страда тех, кто привык пожинать, где не сеял. Лишь трусы да сидни – скамей украшение, – медлят с войной, а ярых мужей высокое солнце зовёт на подвиги, в походы за золотом, самоцветными камнями и мехами.

Две славных победы и удачный набег за одну седьмицу совершил Хольгер сын конунга! Любой пойдёт за таким хёвдингом. Стойким мужем показал себя опытный Ульман, но между собой веринги говорили, что охотнее отправились бы с молодым Вильхингом, чем остались стеречь Колк.

Когда бойцы, сидя кто где, набивали животы простой сытной едой, от ворот во двор вбежал молодой копейщик:

– Там! там! идёт сюда!

– Кто?! враги? – многие, бросив еду, схватились за оружие.

– Да вы сами взгляните! – взмахом копья воин позвал любопытных за собой. – Это не враг, это… – от полноты чувств он захохотал и побежал обратно; кое-кто рысцой отправился за ним.

За воротами было на что посмотреть!

Полем со стороны селения к форту шла девушка. Она была в шлеме, в кольчуге, с мечом и копьём – правда, голоногая настолько, что лишь оружие могло бы уберечь её от соленых слов и приставаний посреди толпы мужчин. Шла без боязни, легко держа чуждое девичьему облику копьё; доспех несла на теле с лёгкостью. Не поместившиеся в проёме ворот викинги взобрались на стену и повысовывались меж зубцов, чтоб подивиться на небывалое зрелище.

На мостке перед воротами девушка остановилась, спокойно и высокомерно разглядывая столпившихся мужей.

– Кто ты и зачем явилась? – среди шёпотов и восклицаний спросил старшина привратной стражи.

– Хеффринг моё имя, – объявила себя дева в кольчуге, – а ищу я Хольгера конунгова сына, прославленного подвигами, чтобы испить с ним мёда в его честь, которую он заслужил по праву!

– Тот, кого ты ищешь, здесь, – тараном раздвинув сгрудившихся воинов, Хольгер вышел ей навстречу. Все увидели, как дева белозубо улыбнулась, как залучились её необычайно большие глаза. – Привет тебе, Хеффринг!

– Привет и тебе, Хольгер! – звонкоголосо воскликнула – почти пропела, – оружная дева. – Я видела всё, что ты совершил, я радовалась твоим победам, а сегодня хочу быть рядом с тобой за пиршественным столом.

– Сколько бы чести я ни заслужил своим мечом, Хеффринг, – Хольгер приблизился к ней вплотную, – но твой привет дороже для меня стократ. Принимайте гостью! – крикнул он, обернувшись к дружине. – Принимайте по достоинству, как подобает Вильхингам!

– Это валькирия… – восхищенно простонал Гротти, едва не сваливаясь со стены, и в его стоне была половина неподдельного восторга, а половина – столь же искренного желания подыграть любимому хёвдингу. – Светлоблещущая валькирия!

Слово трепетом изумления пробежало, как огонёк поджога, по устам всех викингов, и словно пожар на сухой кровле, вспыхнуло общим приветственным криком! «Хеффринг! Хеффринг!» – под рёв, бьющийся будто прибой о скалы, подруга Хольгера королевой вошла в форт рука об руку с возлюбленным.

Вялая возня во дворе мигом превратилась в бушующий переполох – викинги пчелиным роем окружили сказочную деву и её избранника, наперебой приветствуя и восхваляя их самыми горячими словами, на которые были способны.

Хеффринг буквально лучилась, но в её радости крылись смущение и беспокойство. Она шла сквозь воздух, осязая босыми ногами сухую землю. Доселе она не бывала столь далеко от воды. Иной мир нападал, наседал на неё резкими запахами, шероховатыми звуками, жгучим светом.

Без любви она не вышла бы на сушу. Благие ветры, веявшие над животворящим морем, здесь еле слышались, словно их глушил прозрачно разлитой мертвящий дух. Сухота пыли, плесенная сырь в тяжко слежавшейся почве, изнеможение чахлых, тщедушных ростков, гнилые и вязкие токи подземной воды – это та самая весна, которую люди восхваляют и поют?.. Отчего тягостно дышит земля на Гленоре, когда на Болланте она рыхлая, сочная, пышет плодородной силой?..

Жители холмов на этих берегах поют всё реже, зато громче доносится вой из могильных курганов.

В мгновенном замешательстве дочь Ран повела вокруг взором, подняла лицо к небу.

«Почему здесь такой небосвод, будто он давит и грозит дождём, хоть не видно ни облачка?..»

Крики отвлекли её от мимолётных дум; взлетев на миг к пустынным небесам, душа вернулась в тесноту толпы.

Впервые Хеффринг видело так много смертных.

Люди смотрели на неё жадно, словно их глаза изголодались.

Поистине, она заслуживала внимания!

Одного роста с Хольгером, с безупречно сильным телом, словно выточенным из живого, смугловатого и бархатного камня. Гротти недаром онемел, увидев Хеффринг лунной ночью на гленорском берегу. Красота её силы и сила её красоты вознесли морянку выше его вожделений; потому он, отбросив напрасные мечты, обратил внимание на Оллахэн, чтобы узнать, как выглядит её улыбка.

Волосы у Хеффинг были каштановые, слегка вьющиеся, длиной в малую сажень, настолько густые, что она, перебросив часть их со спины на грудь, могла считаться одетой. Глаза – истинно синие, переменчивые в оттенках как само море.

Гордая и счастливая своим откровенным признанием, Хеффринг озиралась, величаво вскинув голову, даже не пытаясь унять трепет сердца – как ново было ей стоять среди толпы! Как странно чувствовать на себе столько разных взглядов – от сияющих до изучавших её как породистую кобылицу!..

Подошёл с приветом Ульман хёвдинг. Он был поражён не меньше соратников, но правила вежества должно соблюдать даже при встрече с валькирией.

Нильс глядел на гостью издали – без удивления, с тяжким раздумьем. Вот, конунгов сын уговорил подругу показаться людям – это избавит его от увёрток и лжи в будущем, но чем-то всё кончится?..

Оллахэн, бросив стряпню, взобралась на пристенок каземата, но не могла понять, отчего разбойная дружина взбудоражилась? Что это за девушка, одетая и вооружённая по-мужски? Предводитель держал её за руку, оба они выглядели счастливо... кто она? откуда взялась? почему её так встречают?.. Без сомнений, это воинственная девушка, способная постоять за себя – крепкая телом, уверенно носящая доспех вместо женской одёжки и… – Оллахэн вскарабкалась выше, под самую стреху, – да, и настолько вольная в своём досуге, что имела время и смелость нежиться нагой под весенним солнцем.

Наверное, такой было воительница Айфе, учившая Кухулина боевым приёмам и родившая ему сына…

С пристенка Оллахэн слезла с тоскливой горечью в душе. Увы, если ты рождена под тростниковой крышей, в овечьем катухе, если ты не колдунья, такой почет тебе не сужден… Надо, надо было тайно сходить к заповедным холмам и попросить сидов дать знание чар, а теперь – куда судьба занесёт?..

«Дочь колдуньи, дочь колдуньи!» – свербила в ушах самая обидная из слышанных ею дразнилок. – «Твою мать дубьём забили! а тебя живьём зароют!». Следом – басок хозяйки:

«Не ходи, стерва, к сидам, и думать не смей! если в доме какая напасть заведётся, или – тьфу-тьфу-тьфу, обереги нас Дева Мойра! – ночью поскребётся в дверь, я без догадки пойму, чья работа!.. Язычница проклятая! ужо отец Аббан пропишет тебе епитимью, а то и без него управимся!»

Оллахэн помотала головой, отгоняя злопамятные слова, как пони – оводьёв.

Убежать из Колка?.. Ноги не босы. По милости чубатого есть чем укрыться ночью. Но куда бежать? обратно, в разорённый Маг Нехт? В лесах волки, разбойники... А друид-воин с крестом (как непохож он на отца Аббана!) собирается остаться здесь, и ей советовал…

* * *

Хеффринг отвели покой в среднем ярусе Смотровой башни, застлали ложе поверх сена покрывалом из зимних волчьих шкур, а для укрывки Хольгер выделил из своей доли потёртый малиновый плащ Радульфа.

Ласки девы – награда смелому! награда и зависть, с которой викинги поглядывали на башню. Что ж, деве, привычной к мечу, не пристало таиться в любви, будто южным затворницам женских покоев или благонравным дочерям ярлов, чьи белые ноги скрыты рубашкой до лодыжек. Повадки валькирий неосудимы; одёрнуть такую может лишь отец или сам Один.

– Хольгер, ты подарил мне хорошую встречу, – облегчённо вздохнула Хеффринг, избавляясь от непривычных одежд, кованой и тканой, – и стыдно мне было бы не отдариться.

– Меня ты сразила давно, а сегодня – всех, обнажив не меч, а только свои ноги, – с шуткой обнял Хольгер подругу. – Что, так и сядешь за стол?

– Я знаю, что красива, – заносчиво ответила она, – но как ваши девушки сидят на пирах, мне неведомо.

– Девиц не сажают за воинский стол. Они прислуживают там, разносят пиво и еду. Но ты сядешь рядом со мной, ты не из их числа. О платье для тебя я позабочусь. Пришлю девку, чтоб помогла управиться с волосами…

Волосы Хефринг широко разлились по волчьему покрывалу. Она нашла, что людское ложе не хуже сжатого тумана; впрочем, с Хольгером она без колебаний возлегла бы на камнях под открытым небом, как это было давным-давно – позавчера.

* * *

Оллахэн вздрогнула и ссутулилась, когда светлобородый вожак викингов поманил её, держа в другой руке сверток одежды.

– Иди близко, – позвал он ломаным гленорским языком. – Взять это. Иди туда, туда, – он показал на башню со сторожевой вышкой над кровлей. – Там женщина. Одевать, чесать – ну?! – сунув скатанное платье в неловко протянутые руки Оллахэн, он поторопил её шлепком ниже спины, и она рванулась опрометью.

– Госпожа? – заглянула она в дверь, сомневаясь, что подруга вожака поймет обращённую к ней речь, но красавица, свободно сидевшая на смятом ложе неодетой, с улыбкой пригласила её жестом:

– А, ты принесла? давай!

Воинственная гостья говорила вполне внятно.

Только увидев красавицу вблизи, Оллахэн поняла, кому её послали прислуживать. Глаза! такие глаза могут быть лишь у сиды или другой дочери Древней Ночи! а они – Ночные, Морские, Подземельные – умеют со всяким говорить на его языке.

Или она – Небесная? а вдруг – Небесная?!

Ноги Оллахэн подкосились, она стукнулась коленями о пол. Удивлённо подняв брови, Хеффринг взяла девчонку за подбородок и посмотрела ей в глаза.

– О-о… хоть ты чумазая и пахнешь, глазки твои видят больше, чем чьи-нибудь. Но твой голос незнаком мне… Ты когда-нибудь выкликала у моря?

– Нет, – коротко встряхнула волосами Оллахэн.

– Бегала ночью к запретным местам?

– Нет!

– Ходила в холмы?

– Нет…

– Тебе пора выкликать и накликать, знать нужные слова, – задумчиво, словно беседуя сама с собой, проговорила девушка с глазами сиды. – Не сгубит ли тебя знание слов и знаков?..

– Нет! нет! нет! – забыв о выпавшем из рук платье, Оллахэн обхватила ноги девушки, как моряк вцепляется в торчащую над волнами мачту тонущего корабля. – Госпожа, научи меня!

– Ну-ну, перестань дрожать, – журча голосом-ручьём, Хеффринг бережно разгладила её волосы и, собрав ладони лодочкой, подняла лицо трясущейся девчонки. – Но учти, грязнуля, ты выбираешь судьбу. Боишься? тогда откажись, возьми просьбу назад.

– Я хочу колдовать, – Оллахэн вновь спрятала лицо в коленях Хеффринг. – Если ты откажешь мне, я… прыгну со стены! или в колодец!

– Губить не стану, ты мне нравишься… но сейчас недосуг тебя учить, – улыбка Хеффринг стала смущённой, она полуприкрыла глаза; по телу мурашками будто вновь поскользили руки и губы Хольгера. – Я расскажу о тебе своим родичам, они проследят за тобой, чтобы из виду не исчезла. Поэтому держись ближе к морской воде, жди.

– Я буду ждать, буду! – закивала безумно довольная Оллахэн. – Сколько ты скажешь, столько буду ждать!..

Не было бы счастья, да несчастье помогло! Попасть в ученицы к морской деве – это тебе не зубную боль заговаривать, не приворотное зелье варить для деревенских ухажёров!

– Теперь за дело, – сильным движением встала Хеффринг. – Гребень с тобой?

– Да, наставница.

– Хватит ёрзать на коленях, поднимись и назовись.

– Оллахэн! – ответила она, отыскивая костяной гребень.

* * *

На тризну о павших валькирия Хольгера явилась в длинном платье из крашеной ткани, опоясанная узкой тиснёной кожей и обутая. Волшебной длины волнистые волосы были убраны по-девичьи, на пальцах – кольца, на руках – запястья червонного золота, на шее – ожерелье восточного янтаря в золотой оправе; для убранства Хольгер взял на время часть добычи Ульмана.

Села с истинным величием по правую руку от конунгова сына – и ей, наравне с мужами, поднесли хмельного пива в память о тех, кто насыщал орлов в битвах, чья плоть ушла в землю, а дух – в светлое небо, где, по мнению чернорясых, сиял рай Распятого, а по убежденью ясеней сражения – Вальгалла.

Гротти, осушив свою чашу, приметил, что снующая у стола Оллахэн хоть не надела его кольца, но красиво причесалась (знал бы он, что сама Хеффринг в знак приязни расчесала трепещущую Оллахэн!) и лепестки её рта то и дело складываются – впервые за все дни! – в хитроватую улыбку.

В тот вечер было что примечать внимательным глазам – например, какими взглядами обмениваются Хольгер и Хеффринг.

Пир в стенах Колка длился, речи за столом становились всё свободней. Хмельной, воодушевлённый Гротти поднялся и произнёс висы, ставшие поздней составной частью хвалебной драпы:

Еле хватило

глашатаю храброму

тинга кольчуг

гребцов на скамьях,

чтоб в море пуститься

ветру навстречу,

Но третьего дня,

как кони морские

ушли из Вильхланда,

смело схватился он

с Гримом, что Рылом

Кабаньим был прозван!

Ярая сеча

в проливе случилась!

Вильхинг осилил

Гримингов в битве,

меч обагрил свой

росою их смерти!

Воспел Гротти и набег на Маг Нехт, и победоносную битву с Радульфом. Викинги, затарившиеся трофеями, оценили его хвалы по достоинству.

Хеффринг до дна испивала каждую поднесенную ей чашу. Когда первая майская ночь сгустилась в непроглядную тьму, она никого уже не видела, кроме любимого Хольгера, и не желала ничего другого, как быть внесённой на его руках в средний ярус Смотровой башни и поднести в подарок ему всё, чем она обладала на суше – самое себя.

Так и сталось, когда пресыщенные пивом и медом веринги стали расползаться от стола, отыскивая пятый угол в четвероугольном каземате. Лишь стоявшие на страже не изведали в ту ночь сладости хмеля и любви.

Гротти, сложив песнь во славу Хольгера, счёл себя достойным лучшей доли, чем щедрая награда хёвдинга и внимание сотрапезников. Он пустился на поиски Оллахэн, вообразив отчего-то, что сегодня она улыбнётся ему, и его настойчивость напрасной не останется. Но Оллахэн мечтала о другом и благоразумно ускользнула от его исканий. Обещания Хеффринг звучали куда обольстительнее, чем непонятные на слух и более чем ясные на взгляд поползновения чубатого юнца.

* * *

Утром 2 мая Хеффринг впервые испытала противную слабость. Она поднялась с ложа не бодрая и свежая, а словно больная. На счастье, под дверями маялась услужливая Оллахэн, и первое слово, которое она услышала от Хеффринг, было:

– Воды! принеси воды…

Принесённое ведёрко Хеффринг выпила, не отрываясь, и отняла от губ с довольной улыбкой – исчезла сухость в горле, отступило бессилие, вернулся весёлый блеск глаз. Сыто облизнувшись, Хеффринг обняла и поцеловала Оллахэн как сестру – та не противилась, зная, что каждое изъявление нежности наставницы, как шаг вверх по лестнице, приближает её к таинствам моря.

– Всё! довольно мне дышать сухим ветром, – сказала Хеффринг, огладив ладонями свои бока. – Помоги одеться; я должна сходить в море… ты пойдёшь со мной.

Уйти тайком Хеффринг не удалось – слишком много глаз было в форте, – но Хольгер, переговорив с ней в стороне от внимательно растопыренных ушей, запретил провожать свою валькирию и даже следовать за ней в отдалении – хватит с викингов и той удачи, что они сподобились встречать её и сидеть с нею за одним столом. Но к Нильсу одетая по-боевому Хеффринг подошла особо:

– Монах, я знаю, что ты выкупил Оллахэн и покровительствуешь ей, – голос морской прелестницы звучал так нежно и просительно, что даже окаменевшая в суровости душа Нильса смягчилась. – Позволь ей идти со мной, если она того желает.

– Она не дочь и не раба моя, чтобы просить дозволения, – негромко, с расстановкой ответил Нильс. – Но обещай мне, Хеффринг, что ты не научишь её худым делам и не станешь подстрекать на дурное.

– Клянусь тебе в этом, – со всей серьёзностью сказала Хеффринг.

Хеффринг с Оллахэн ушли от форта по берегу, провожаемые десятками взглядов; за спиной у них звучало много пересудов – скажем, о том, достаточно ли подвигов совершил Хольгер, чтобы удостоиться любви валькирии. Спор об этом был горяч, едва не до кулаков.

Вдали от Колка Оллахэн неторопливо – спешка при таинствах недопустима, – разоблачилась и, напряжённая от ожидания, вошла вслед за наставницей в море – по колени, затем по пояс, потом по грудь… вода коснулась горловины кольчуги Хеффринг и подбородка готовой закричать Оллахэн, когда над гладью поднялась мокрая спина гринды, и Хеффринг свободно взобралась на неё, как в седло, а после помогла Оллахэн сесть позади себя.

«Вперёд!» – без слов скомандовала дочь Ран пожатием бёдер; дельфин поплыл от берега в морскую даль, вспенивая воду на ногах всадниц.

Это видел издали один Гротти; умирая от любопытства, он нарушил запрет хёвдинга.

Сын шута затосковал. Как же так?! вчерашняя пленница, принадлежавшая любому как добыча, сегодня сдружилась с морской девой и по доброй воле ушла в море! Кто она теперь? посестрима Хеффринг или избравшая судьбу морянки взамен женской доли на земле?.. Как теперь к ней подойти, если она вернётся?.. а если загордится? даст обет вечного девичества в обмен на тайны?.. Что теперь значит его подарок, когда её обласкала морская царевна?

Первый испуг Оллахэн и страх перед глубиной растаяли, едва по обе стороны от гринды всплыли Раун и Унн – первая черноволосая, выше и худощавей Хеффринг, а вторая светлокудрая, будто пена прибоя, сложением более женственная. Смеясь, Хеффринг столкнула Оллахэн со скользкой дельфиньей спины в объятия сестёр, и те принялись играть ею, будто развеселившиеся выдры – упавшим в море щенком.

– Её имя – Оллахэн! – Хеффринг описывала широкие круги верхом на гринде, держа шумное игрище в середине кольца. – Она хочет породниться с морем, даже ценой жизни! Я целовала её – теперь расцелуйте вы, чтобы девчонка не забыла нас и приобщилась к Великой Воде!..

– Дарю тебе знание всех языков, что звучат в море и над морем, – обвив Оллахэн, наградила её Раун, а затем передала в руки Унн.

– Испей моё дыхание, знай голоса бурь и ветров, – прибавила та свой дар, – и плавай впредь, не утомляясь.

– Теперь плыви! – Хеффринг с копьём и мечом в венце брызг свалилась с гринды; над водой плеснули три пары ног и широкий хвост. Оллахэн осталась одна, озираясь в поисках берега.

Вот диво! до сих пор не умевшая плавать, она без труда и боязни держалась в воде и слышала, как в пучине перекликаются морские жители.

Разглядев полоску берега на горизонте – далеко заплыла Хеффринг! – Оллахэн уверенно поплыла к нему.

* * *

– Оставила на камнях одёжку с обувкой и унеслась верхом на дельфине, – доверительно рассказывал Гротти Нильсу.

– Значит, такова судьба, – рассудил Нильс, подумав. – К добру или к худу всё это – не знаю, но морянка поклялась мне, а слова древних крепки.

Отмеченный вниманием валькирии Хольгер вырос в глазах соратников превыше всех прошлых заслуг. Как бы ни толковали в дружинах явление Хеффринг, внимание к словам Хольгера удвоилось Бойцы поговаривали, что во главе с Хольгером хёвдингом им по силам любые подвиги.

В будничных заботах второй майский день прошёл от утра к вечеру. Перед закатом в ворота проскользнула Оллахэн, что есть сил стараясь остаться незамеченной. Скрыть от викингов, что теперь их разговоры ей понятны до последнего слова, было просто, но с Гротти дело оказалось сложней.

Оллахэн взялась бы точно угадать, с какой стороны подует завтра ветер – если б её вежливо спросили, посулив подарок, – но откуда выскочит наперерез юнец с наискось висящим чубом, она предвидеть не могла.

Он поймал её за руку; хватка была цепкой.

– Ты меня не понимаешь, – заговорил Гротти торопливо и как можно мягче, – но я по глазам вижу, что мои подарки приняла охотно – правда? честно говорю – третьего дня я тебя обижать не хотел, Распятым клянусь и мечом!.. Тролль меня съешь, что за морока говорить с глухнёй!.. Слушай, я шейное кольцо – витого золота! – тебе добуду, и золотые запястья… понимаешь – зо-ло-то! Ты только улыбнись мне – ну, вот так!

Оллахэн не удержалась и прыснула, увидев, как Гротти показывает ей для примера приторно сладкую улыбку – слаще липового меда.

– Да что смешного? – недоумел Гротти. – Если б ты хоть малость норманнскую речь знала!.. Я ведь для тебя добывать хочу – для те-бя, ты поняла? нет? о-о, недотёпа гленорская; наша бы враз смекнула!

– Мало понимай, – нарочно коверкая язык, снизошла Оллахэн, и Гротти распахнул широкий рот: «Ого!»

– Что такой – недотёпа?

– Э-э… м-м… ну, такая красивая, понятливая, вроде тебя… А слушай, ты… это… море плыть… морская свинья, верхом, туда! – он помахал рукой. – С Хеффринг! зачем? тайна?

«Видел, подсмотрел, – мигом догадалась Оллахэн и сердито выдернула свою руку у Гротти. – Вот проныра! выходит, я там перед ним красовалась!»

– Большой-пребольшой тайна, – огрызнулась она, чувствуя, как скулы заливает румянец. – Не для дурак!

– Слушай, а ты… – Гротти проняло, что девка понимает больше, чем казалось накануне, но Оллахэн уже бежала прочь.

* * *

Стыд за то, что она показалась парню во всём блеске, недолго терзал её. Шире частого стука взволновавшегося сердца ходила в теле волна, отзвук мощи священного моря, в которое она вошла робкой, с трудом сдерживающей визг боязни гостьей, и откуда вышла переполненная свежей новизной неизведаных сил.

Ей хотелось вновь броситься в волны и плыть, плыть, наслаждаясь свободой и лёгкостью, быть вольной и чуткой, как рыба. Неизреченная сладость была в ощущении единства с морем, в прозрачности тёмных глубин и сопричастности тем гулким звукам, что доносились из неведомой дали.

Земля встретила её, восставшую из пены прибоя, букетом тонких, будоражащих запахов – словно солёная вода дочиста прополоскала ноздри, закоптившиеся сажей очага, засохшие от сенной пыли, пропитанные навозным скотским духом. Нюх, притупившийся с рождения в деревенском смраде, вновь открылся самым ничтожным дуновениям, как в первые дни жизни.

Омылись и глаза – она явственно видела, как струится воздух, как слабыми токами вьются в нём испарения людских тел, а то вдруг – стоит ветру немного измениться, – веет хладными телами мертвецов от мест погребения. Это бездыханное веяние таило в себе смутную угрозу; перешагнув в неживой мир, недавно убитые ещё не распростились с плотью; души их оцепенели в горькой скорби, безмолвно взывая к родичам о мести, плача о вечной разлуке с любимыми или наливаясь трупным ядом загробной ярости.

Обострённый слух доносил их едва уловимые шёпоты. Оллахэн готова была поклясться, что двое или трое из убитых обратятся в драугов– пожирателей живого, ненавидящих и ненавистных. Хорошо бы покинуть Колк прежде, чем минет срок расставания души и тела! в день, когда другие отойдут на Запад, по исконной вере, или в Чертог Мёртвых, по-норманнски, или, по вере носящих крест, их поделят небо Распятого и пламень Рогатого, драуги не обретут суждённого людям посмертия – их души, перегнив во злобе разлагающихся тел, станут чёрным голодом и жаждой людоедства, пока не остановит их мощь заклятий, сталь меча и кол чистого дерева.

Лишь содрогнувшись этому внезапно понятому будущему, Оллахэн осознала, что прочла его по незримым для прочих знакам в воздухе, как если б оно было сказано вслух ей одной.

И раньше ей случалось предугадывать, что будет завтра или чем кончится та или иная затея, но никогда предвидение не было столь ясным и отчётливым.

Она скрывала умение, страшась повторить судьбу матери, но теперь… Ум, закосневший в страхе перед обвинением в зловредном ведовстве, подсказывал, что и сейчас надо таиться. Люди, как толпа слепцов, всегда будут завидовать зрячему и либо заискивать перед ним, чтобы он стал поводырём, либо затоптать его, чтобы никто не смел в кромешной тьме говорить о солнце и знамениях небес.

Скрывайся! молчи! Глуп купец, который из бахвальства потрясает в кабаке мошной – за третьим поворотом от корчмы его подстерегут недавние собутыльники, чтоб отнять денежки и вынуть душу. Открыть себя можно тем, кто достоин знать.

Но как это тяжко порой – видеть, понимать и не мочь рассказать никому и ни с кем поделиться!..

Такова участь ведуньи. Всегда. Везде. В особенности на Гленоре, где каждая пядь земли помнит старых богов, где крест новой истины стоит на полном древних чар холме, и власть первого не отменяет тайное могущество вторых. Даже обитель Килл Дара была построена на месте поселения друидов с тем же именем!

Мать не подавала вида, что её сомнения терзают – передать дочке умение общаться с хозяевами леса и земли или дать ей вырасти простой крестьянской девкой?.. Не те времена на свете, чтоб тайное знание вознаграждалось дарами и почтением – лишь страх и ненависть в ответ. Скрытый мир, видимый вторым зрением, оскудевал век за веком. «Уходят они, уходят, – вырывалось порой сетование их уст матери, протянувшей ладони к жару очага. – Кликнешь – не отзываются. Язык зовущих слов забыт. Слышу их сон – тяжёлый, чёрный. Слышу колокольчики на сбруе их коней, струны их лир – всё дальше, всё слабее звон. Врата их холмов затворяются. Как знать, может и к лучшему это. Они иные, совсем не как мы. Великую волю иметь надо, чтобы их увидеть и устоять, не поддаться. И думать не смей к ним взывать, пока нет ума и стойкости! Увидишь – пройди мимо и тверди без устали: «Неген, оарэ, тоитла, роэд!» Они поймут. И не передавай никому этих слов, кроме как своим детям».

Но не могла мать без помощника, а кто лучше поможет, чем своя кровь? Велела глядеть в чашу с водой, расчесав волосы, пока не замутится голова – едва вспомнишь потом, что видела, и кто говорил твоим ртом. В глазах долго плясал блеск серебра, а рот переполнялся вязкой горечью тёрна.

На перекрёстке троп стояла ночью Оллахэн, поджав правую ногу и зажмурив правый глаз, потому что захотела вновь увидеть мать. Не могла мать просто умереть, она была не их таковских, что зарыли – и прощай.

Стояла так, чтоб и луна светила слева, с нелюдской нечётной стороны. Крест был под пяткой левой ноги. В левой руке – ветка без завязей плодов, сломленная с дерева зубами. При яркой луне показались белёсые тени верховых, едва слышно заиграли струны. Образ за образом плыл мимо ––величаво, плавно проезжали господа зелёных холмов, леди и лорды с глазами-звёздами; луна светила сквозь их тела. Шли, не приминая трав, богато одетые юноши, седые и прозрачные, с лирами и флейтами, с гроздями винных ягод и плодами на изукрашенных блюдах. Танцуя, пролетали мимо женщины и девы в лёгких одеяниях, держась за руки и кружась в неслышной пляске.

Хоровод завертелся вокруг неё, увлекая за собой, и мать звала её кружиться вместе. «Неген, оарэ, тоитла, роэд!» – вспомнила она, и свет луны погас, закрытый тучей, и удар свалил её наземь.

Утром была выволочка от хозяйки, когда Оллахэн пришла домой, шатаясь, вся разбитая. Едва отговорилась тем, что впотьмах угодила в овраг и лежала без памяти. Сны после были жуткие.

Страшен и чужд мир при свете луны, уныл и убог мир под солнцем – как жить, тоскуя днём, а ночью ужасаясь?..

И было чего бояться. Из-за леса, из Килл Дара и с ярмарок приходили тёмные, пугающие слухи. Сумасшедший филид Буйде Реде, что спит в снегу, пророчествовал о трёх пожарах в королевском борге – и при последнем рухнет кровля дворца, и настанет конец Гленора, если не вернутся чаша, жезл и диадема королей.

Добавлял дрожи в сердца отец Аббан, говоря: «Меч небесный нисходит на народ, преданный заклятию! Землёю завладеют выпь и ёж, и филин с вороном в ней поселятся, и протянут по ней вервь разорения и отвес уничтожения. Никого не останется там из знатных, кого можно было бы призвать на царство, и все князья земли будут ничто». От таких-то слов и младенцы в судорогах бьются, и коровы выкидывают, и молоко в грудях кормящих пропадает; вот что бывает, если нету истинного короля, если утрачены владыческие знаки.

Оллахэн встряхнулась, избавляясь от наплывов скорбной памяти. Тусклое, беспросветное прошлое, отделённое от неё считанными днями, смыла морская вода. Возврата быть не может. «Память – это очи на затылке, – говорила мать, – а на лице очи поставлены затем, чтобы глядеть вперёд и угадывать, что ждёт».

Она вскинула лицо – где тот меч, поднятый над Гленором?.. Стены Колка обрезали квадрат неба – пустой, полый, словно ветер снёс крышу над злополучным королевством, отчего в незащищённое жилище валятся все беды – ливни, снег, викинги, нищета и голод.

Почему нет ни короля, ни счастья? кто нас проклял?..

Оллахэн ощутила сосущую пустоту в животе. Здорово плавать без устали, но путь через воду тяжёл; недаром все морские чудища прожорливы.

С опасением она потрогала себя внизу спины – может, уже дельфиний хвост растёт?.. Осмотрела ладони, пошевелила пальцами ног, потёрла за ушами – уф! от души отлегло – ни лягушачьих перепонок, ни мокрых жабр. Надо утром проверить, вдруг чешуя на коже выступит…

В небе, прежде ясном, показались серые комочки туч. Ветер, свободный от приказов Хеффринг, задул с севера, намекая, что начало мая – далеко не лето.

* * *

Остаётся напомнить, что в XII веке ещё продолжалось потепление климата, позволявшее расти лесам на юге Гренландии, а на Ньюфаундленде – винограду.

Авентюра 5

Ход истории зависит от средней температуры воздуха.

С 1998 года она постоянно нарастает. В 2003-2006 годах в Европе и Америке от изнуряющей жары умерли тысячи человек; останавливались ядерные электростанции, взрывались подстанции, десятками тысяч умирал скот, выгорали леса и сельскохозяйственные угодья, из-за отсутствия дождей пересыхали реки и озёра. В январе 2007 года вскрылась ото льда Волга. Изменение ледовой обстановки позволяет осенним штормам буквально размывать Аляску. По расчётам, к 2050 году в мире будет 150 миллионов «климатических беженцев».

Кажется, жарче некуда. Оптимисты полагают, что глобальный тепловой максимум достигнут, дальше температура Земли и без Киотского протокола пойдёт на спад. Стоит ли уповать на это? Возможности природы не исчерпаны. Совсем недавно, между 15000 и 11000 до н.э., в пору так называемого климатического оптимума, Арктика летом была полностью свободна ото льда…

Тёплая эпоха конца I – начала II тысячелетия нашей эры называется «эпохой викингов». Тогда выходцы из Скандинавии совершали далёкие путешествия, открывали и осваивали новые земли. Отсутствие мощного льда в Северной Атлантике благоприятствовало плаванию, в Гренландии было возможно скотоводство. Общеевропейское потепление длилось с VIII по XIII век, который стал «золотым» для земледелия в Европе.

Но затем наступило резкое похолодание, именуемое малым ледниковым периодом и длившееся до конца XIX века. Стали расти ледники; даже в низких широтах Европы порой выпадал снег, зимой замерзал Генуэзский залив. Ненастная погода влекла за собой неурожаи, рост цен, всеобщий голод и… охоту на ведьм. Чем больше снижалась средняя температура, тем жарче горели костры инквизиции, но это пламя не может ни согреть, ни осветить. Холод, голод и тьма диктовали «ведовскую буллу» Иннокентия VIII, а минимум температуры в XVII веке совпал с пиком «ведьмовской лихорадки», эпидемией доносов и сожжений.

Когда в доме холодно, в желудке пусто, а в душе темно, люди начинают верить в дьявола и охотиться на ведьм.

Но пока на дворе эпоха викингов; злые холода придут не скоро…

* * *

Ночью северный ветер окреп, небо сплошь заволокло низкими, быстро летящими тучами, и на зазеленевшую после зимней спячки землю полился мелкий, моросящий, косой дождь.

Оллахэн не спалось. Она вертелась под плащом Гротти, но не могла уютно угнездиться и задремать – мешали свившиеся в тугой клубок и беспокойно шевелящиеся мысли, похожие на змеиное зимовье.

От поцелуев морских дев она словно стала прозрачной для всех – даже неразличимых прежде, – звуков; она слышала, как движутся морские воды, различала переливы в пении ветра – и начинала понимать, что они означают и что предсказывают на завтра; она – пока невнятно и смутно, – стала угадывать по дыханию спящих глубину их сна и то, спокойный это сон, тягостный или счастливый. Далёкие звуки стали близкими; стало внятным смутное бормотание часовых, гревшихся у очага под навесом.

Без труда вникла она в торопливый тихий разговор рыжего Вильхинга и темнокудрой пленницы из Маг Нехт – он неуклюже уламывал её, потерявшую всё, кроме жизни и молодости, а она, за три ночи разучившаяся отказывать мужчинам, так же коряво пыталась объяснить, что может стать хорошей женой у него в дому.

Вот в ночные голоса врезался отдалённый стон последней муки, и скоро воин с факелом явился за Нильсом, чтоб тот напутствовал умирающего в дальнюю дорогу…

Слышать, понимать – и даже чувствовать всё это вместе было так непривычно и необычно! неужели так будет всегда? или обвыкнется?.. Из понимания чужих языков (Оллахэн различала, кто по-каковски говорит) можно извлечь для себя пользу – ну а дальше? что ещё ей откроется от тех пронзительных поцелуев?..

Оллахэн поняла, что не уснёт при всём желании. Новые способности мешали ей, но увлекали, как бойца – оружие, которое не терпится опробовать. Наконец, она встала, от дождя набросила плащ на голову и выбралась из каземата.

Дождь приутих; по ощущениям Оллахэн, скоро он должен кончиться. Обойдя кругом дворовый очаг и стражу, она по каменной лестнице без перил стала тихо подниматься на северную стену форта.

– Ты чего бродишь? – едва заслушав тихие шаги на площадке, намокший часовой повернулся к ней, наклонив копьё. – А ну – пшла отсюда!

Это был чернявый молодой Гриминг. Злой от ночного бдения в ненастье, он изготовился древком толкнуть её назад к лестнице, но Оллахэн приложила палец к губам – тсс!

– А? что? – тише спросил он, озадаченный загадочным видом гленорской девки, а Оллахэн, пользуясь его замешательством, прислушивалась к скрипучим голосам двух воронов, укрывшихся под краем башенного шатра – она затем и шла сюда, чтоб вслушаться в малопонятную со двора птичью речь.

– И кто этот кормилец? – спросил первый ворон, продолжая разговор.

– Гунтер сын Вильхэма конунга, – ответил второй. – Уж скоро две недели, как я лечу за ним. Он выиграл шесть битв, пять разорений учинил – и ещё больше учинит, когда пройдёт Двойной пролив. Думает он лишь о сражениях, а с ним плывёт некий Хаки, который даже во сне впрок умышляет злодейства и распри.

– Вот славно! – довольно встопорщил перья первый ворон. – Распри – это хорошо, от распрей бывает много вкусной мертвечины!.. Спасибо, брат, за добрую весть! Когда слетимся пировать, уступлю тебе выклевать чьи-нибудь глаза; весть стоит такого лакомства.

– Спасибо и тебе, брат, за гостеприимство, – кивнул клювом второй.

– Скоро ли приплывет наш кормилец?

– Ветер для него попутный – завтра он будет здесь. Но если в Колке люди Вильхэма конунга – распре не бывать; ведь Хольгер хёвдинг – брат Гунтера.

– А я слышал, – промолвил первый, – что братья они лишь по отцу, и братской любви между ними нет…

– Всякое может статься, – второй оправил клювом оперение, – но так или иначе – прежде мы поедим людской падали, что осталась от битвы третьего дня, о которой ты говорил. Её не всю зарыли?..

И вОроны принялись подробно обсуждать яства столь изысканные, что селёдка, съеденная Оллахэн на ужин, ожила и завозилась в животе, порываясь уйти тем же путем, каким пришла.

– Ты что-то слышишь? – прошипел Гриминг, стоя плечом к плечу с Оллахэн и вглядываясь вместе с ней в тревожную ночную темень, где ему мерещились то крадущиеся враги-недобитки, то трёхголовые тролли. – Ты чего боишься? а?..

Оллахэн и впрямь чуточку трясло. Не от страха – от того, что она впервые поняла слова птиц битвы, а как отразится предвещание на её собственной судьбе – не знала. Томить Гриминга дальнейшим ожиданием было нельзя – и как-то надо было объяснить своё глядение со стены форта во тьму, чтобы не получить древком по чём попало; поэтому она осторожно накрыла своей ладонью руку воина, сжимавшую копьё, и шепнула (Гриминг понимал гленорскую речь куда лучше Вильхингов):

– Гунтер! ты знаешь Гунтера сына конунга?

– Чёрный Гунтер, – тупо повторил воин, мотнув головой. – Это старший брат Хольгера хёвдинга. Ты что – о Гунтере говорить со мной пришла?..

– Его имя принёс северный ветер, – расширив до крайности глаза и до лепета понизив голос, отозвалась Оллахэн. Умение морочить голову не входило в дары морских сестёр – просто Оллахэн умела вовремя прилгнуть себе на пользу.

– Да ну?.. – скосился черноволосый боец. – Врёт тебе ветер – Гунтер в походе на востоке!

– Посмотрим, – поджала губы Оллахэн, – кому ветер правду говорит, а кому из уха в ухо сквозняком дует.

С чем и ушла, полуприкрыв лицо краем плаща и получив вслед нечто вроде плевка сквозь зубы об изнывающих по ночам вертихвостках. Она же покачала на ходу бёдрами, чтоб он поверил в свои домыслы.

Однако, надо что-то делать со словами вещих птиц! Зряшных совпадений не бывает. Если вовремя передать весть кому следует – можно считать, дары морянок попали в умелые руки.

Итак, даже Гриминги убеждены, что Гунтер сейчас пиратствует на востоке. Хольгер не ждёт его. Скорей всего, встреча будет приятной для них –братьев и посланцев конунга, короля викингов. Их силы соединятся; вместе они смогут больше, чем смогли бы порознь.

От Нильса Оллахэн знала, что конунг намерен удержать Колк за собой. Кроме того, теперь она крепко связана с Хеффринг, как сама дева моря – с Хольгером. Значит, такова судьба: она должна быть на стороне Хольгера… и этого докучливого малого, чей плащ сейчас носит, сулившего шейное кольцо витого золота...

* * *

У очага полуночничала не только стража – здесь собрались погреться и любители почесать языки в тесном кругу соратников. Тут присел исповедавший и причастивший умирающего Нильс. Там же, на колоде, сидел новый веринг, десятник тана Бертхари – кряжистый вислоусый рубака; в битве он получил несколько мелких ран и кровью не истёк.

Нильс в неровном свете очага казался ещё старше; углубились морщины, запали глаза, помертвела кожа.

Говорили о мечах – о чём говорить воинам, как не о мечах, сражениях, добыче, женщинах и выпивке?

– Семь Мечей, – Нильс явно включился в какой-то спор, – это те мечи, которые приносят победу лишь в битве за правое дело. Первым называют меч царя Давида, которым суждено владеть рыцарю-девственнику. Второй – Экскалибур короля Артура, вручённый ему владычицей озера при помощи Мирддина, называемого также Мерлином. После того, как Артур был смертельно ранен в битве при Камлане, меч вернулся в озеро, а Артура нездешние силы перенесли на волшебный остров Аваллон.

– Он вернётся, – уверенно вставил десятник; прочие закивали, соглашаясь, что ни такой меч, ни такой воитель не могут навсегда покинуть мир.

– Третий меч – Грам, выкованный Регином сыном Хрейдмара для Сигурда, чтоб Сигурд убил Фафнира в облике змея, – продолжал Нильс, тоже приняв оговорку десятника. – Быть может, заблещет под солнцем и Убийца Фафнира, когда настанет срок. Четвёртый – Дюрандаль-Неуязвимый; его хозяин Роланд, начальник Бретонского рубежа, собственноручно сломал о камень в ущелье Ронсеваль, чтоб меч не достался врагам после его смерти, а смерть была близка.

– Ну, верно! – воскликнул Дренг (какой же разговор о мечах без Дренга-берсерка?). – Кто, кроме владельца, мог сломать Неуязвимого?!

– О пятом мече знаю немного, – Нильс пощурился на пламя.– О нём лучше расспросить Ярополка хёвдинга, потому что пятый меч откован на востоке, в Гардарике, а зовётся Сокровенный либо Сокрытый, на языке славян – Кладенец. Сказывают, прежде им владели великаны… Шестой меч, если верить паломникам ко гробу господню, находится в Святой земле или дальше; имя того меча – Бороздчатый, по-сарацински – Зульфикар, а владеют им потомки лжепророка Магомета.

– Владеть – одно дело, – хмыкнул десятник, – другое дело – обнажать с честью… Ничего, найдёт и он достойного хозяина. А что седьмой?

– Седьмой… – вздохнул Нильс; чело его омрачилось, словно монаха охватили тяжкие воспоминания. – Седьмой был опозорен, им в припадке ревности убили женщину. Имени у него с тех пор нет, и зовётся он Безымянный – Анонимус. Никто его больше не поднимет ради справедливости… Но я слышал пророчество, будто Семь Мечей встретятся в битве при Армагеддоне, и тогда с Анонимуса кровью Сатаны будет смыто бесчестье…

Когда Нильс – уже зарекомендовавший себя в дружине как знаток оружия, – умолк, предоставляя высказаться другим, собеседники стали вспоминать об иных знаменитых клинках.

Десятник рассказал о Хрунтинге-Пронзающем, который Унферт вручил Беовульфу и который Беовульф после вернул сыну Эгглафа, затем о прославленном Нэглинге, преломившемся в руке Беовульфа от удара по голове дракона.

Названы были Жуайез Карла великого, Морглес Ганелона, ирские клинки – чудесный Нуаду и Каладболг героя Фергуса, – затем Ридиль, меч Регина, и Хротти, меч Фафнира. Достоинства каждого меча подробно обсуждались, а в конце хлебнувший пива десятник решился помянуть говорящий меч – Орну короля фоморов Тетры, который Огма воитель нашел после битвы при Маг Туиред и о котором Лох Летглас сложил песнь.

– С тех пор, – при всеобщем внимании закончил десятник, – в мечах держали талисманы, а с клинков вещали демоны, и люди поклонялись оружию, и было оно их защитой.

– Да-а… Верно! – донеслось с разных сторон. – Правду говорят, что если такой меч обнажить и обтереть, он расскажет о свершённых с ним подвигах…

Оллахэн дослушала беседу до конца, оставаясь незамеченной. В Маг Нехт она бы до седин такого не услышала. Виды на урожай, сплетни о любовных шашнях, похвальба убогими обновками, роды, похороны, стоны о поборах и грабежах – вот весь круг бесед принявшей её деревни.

Набег викингов вырвал её из скудного мирка Маг Нехт и насильно вверг в новый мир, где звенела отточенная сталь, где с клинков вещали демоны, где морские девы дарили любовь земнорожденным витязям, а деревенские девчонки обретали знание языков птиц и рыб. Раньше Оллахэн вовек не решилась бы подойти одна к грозным воинам – теперь она подошла к ним без страха, как никогда уверенная в себе.

– О-о, Гульмарк! – воскликнул завидевший её Дренг. Викинги мало интересовались именами пленниц, предпочитая давать им клички, но выкуп Нильса стал вторым именем Оллахэн – Золотая Марка, и она сочла его вполне подходящим.

– Тебе скучно одной?

– Ты пришла куда надо – мы здесь молодец к молодцу, как на подбор!

– Десятник, не шевели усами – ты ещё не оклемался!

Компания у очага весело загалдела, наперебой предлагая гостье место потеплее, даже у себя под боком. Сейчас они были столь непохожи на бесцеремонных и нахрапистых самцов, что Оллахэн улыбнулась и лукаво обвела глазами мужские лица, но не присела, а только шепнула Нильсу что-то по-гленорски, и тот поднялся.

– Ох, опять нам облом! Кто б мог подумать – Нильс приглядней всех! – с хохотом доносилось вслед, а Оллахэн уже быстро говорила монаху вполголоса:

– Нилс, я кое-что услышала… не от людей. Это может быть важно для Хольгера, он должен знать об этом до рассвета.

Гротти поведал Нильсу, что Оллахэн вернулась с моря не такая, какой ушла вместе с Хеффринг. Поэтому монах сразу согласился повести девушку к хёвдингу и перевести Хольгеру нездешние вести, но потребовал, чтобы сперва она доверилась ему самому.

Хольгер, под вечер сходивший согласно клятве на берег и не дождавшийся ответа на свой зов, лёг спать в досаде – теперь и день прожить, не видев любимую, казалось ему тяжелым испытанием. Когда его разбудили, он проснулся хмуро, натянул рубаху и нехотя вышел для разговора с Нильсом, а увидев поджидавшую Гульмарк, в недоумении потёр подбородок:

– Эта зачем здесь?

– Она знает нечто важное. Ну, говори, – повернулся Нильс к Оллахэн.

– Прости, хёвдинг, что я решилась нарушить твой сон, – заговорила девушка, – но мне довелось точно узнать, что твой брат Гунтер завтра будет здесь, и с ним некто Хаки.

– Вот так новость!.. – Хольгер был ошарашен. – Однако!.. И откуда у тебя такие вести?

Оллахэн помедлила с ответом. Ссылаться на вещий сон неуместно, лучше сказать правду.

– Так говорил ворон. Он летел за твоим братом две недели, а сегодня опередил его. Завтра Гунтер должен пройти Двойной пролив и…

– Постой, постой… – Хольгер взял её за плечо. – Похоже, Гленор впрямь кишит колдуньями, если мы, не целясь, схватили одну в первой вылазке… Так ты, выходит, понимаешь птичью речь?

– Да… немного…

– Не моя ли Хеффринг тебя наделила? Ты прислуживала ей в покоях, потом за столом, а после надолго ушла с ней…

– Да, – решительно кивнула Оллахэн, чувствуя в прикосновении и взгляде Хольгера не опасение и недоверие, а приязнь.

– Значит, ты говоришь правду. Спасибо, Гульмарк! будь ты парнем, я бы взял тебя в дружину.

– Если ты обещаешь мне свою защиту, – осмелев, рискнула Оллахэн, – кров и пищу, то я готова служить тебе, хёвдинг – пусть не мечом, но знанием. Твое согласие – лучший подарок мне.

– Крепко сказано, Гульмарк, – блеснув в улыбке зубами, одобрил Хольгер её выбор. – Что ж – ради того, что ты мне вовремя сказала, и ради Хеффринг – вот моя рука. Будут тебе защита, пища, кров над головой – будет и доля в добыче, когда ты заслужишь её, и подарки. Случится тебе выбрать мужа из моих людей – стребую с него вено, какое подобает знатной девице. А ты, Нильс, согласен? ты ведь ей вроде приемного отца…

– Я не против, – скупо улыбнулся Нильс, – потому что верю – твоя рука надёжна в клятве и в бою. Пока я рядом, присмотрю за ней, а уйду – положусь на тебя.

– Так и решим, – заключил Хольгер, – но о том, что сказал ворон – никому ни слова.

Расстались они в разных чувствах – Нильс довольный тем, что судьба дала Оллахэн ещё одного покровителя, Оллахэн счастливая от того, что стала как бы личной колдуньей удачливого хёвдинга, а Хольгер в раздумьях от предстоящей встречи с братцем и чёртовым племянником… Гунтера и Хаки он знал достаточно хорошо, чтобы не ликовать по-ребячьи в нетерпеливом ожидании, а подготовиться заранее к любым случайностям.

* * *

Здесь впервые уместно обратиться к скальдическим традициям и представить прошлое героев в виде саги:

Одного могущественного конунга звали Вильхэм. Он был величайший воин и непрестанно сражался на земле и на море. Было у него две жены. Одну звали Серейд, их сын прозывался Гунтер, но Серейд умерла. Конунг узнал, что у Альва ярла есть красивая дочь, которую звать Эрна, и послал верного человека сватать Эрну от своего имени. Вильхэм и Эрна любили друг друга очень сильно, их сын прозывался Хольгер.

У Альва ярла был сын Даг, который воевал. У Дага был сын Хаки. Этот Хаки Альвинг приехал с севера к Вильхэму конунгу как родич и служил ему, потому что не ужился дома. Конунг принял его ради жены.

[фрагмент саги «О потомках чёрного дракона» дан в сокращении]

Хольгер стянул рубаху и разлёгся на сене под волчьим одеялом. Рядом с присвистом посапывал Гротти.

Хёвдинга волновала весть, принесённая гленоркой.

Чёрный Гунтер, брат… Отец доверяет страшему самые рискованные дела, ладьи и людей, зная, что Гунтер хладнокровен и трезво расчётлив. Не первородство, но победы заставляют многих говорить, что Гунтер станет конунгом в Вильхланде. Ярлы и бонды поддержат его на тинге из почтения и страха.

Каково быть всегда вторым? Гунтер во всём на шаг опережал Хольгера. Младший ещё упражнялся с мечом-деревяшкой, когда старший надел воронёную кольчугу. Но теперь, когда Хольгер избран чудо-девой… быть может, судьба изменилась.

«Как-то брат мой Чёрный примет это? Он не из тех, кто смиряется и отступает… Надо быть настороже».

Итак, Гунтер возвращался в Вильхланд кружным путем, огибая остров с севера и щедро насыщая воронов – иначе эти гусята валькирий не увязались бы следом в двухнедельный путь. Он отплыл раньше, чем явился вестник из Колка, и потому не ведал о походе младшего брата.

Что ж, своё дело Хольгер свершил – разбил дружину Радульфа, подтвердил власть конунга над Колком, взял пленников, добычу и две десятивёсельные шнекки. Но в битве с Гримом погиб парусный когг с провиантом и вооружением, а селенье Кабаньего Рыла пришлось уступить Дольфу ярлу.

Хольгер со скрипом зубовным понимал, что оправданий никто не примет, а отцу всё будет передано чужими устами в наихудшем виде. В заглазных оговорах Хаки Альвинг мастак!.. тут смолчать, там лишнего прибавить – и готова ядовитая хула.

Хаки скажет – как камень кинет, с расчётом, чтоб волны шёпотами и намёками дошли до ушей матушки Эрны: «Хольгер как вожак – раззява». И меньшую сестрёнку где-нибудь в дверях зацепит словом: «Мы пошли в дальний поход за золотом, а твой братик, ха-ха, зазимовал в Колке, как затычка в бочке… может, привезти тебе чего, малышка?»

Однако от скорой встречи как от судьбы – не скроешься. Хольгер был готов ко всему.

* * *

Хмурым весенним утром 3 мая – в день памяти святого мученика Мавра, – Хольгер дал двум рабыням зашнуровать на себе рубаху, а затем извлёк из кожаного ларца серебряное колечко с глазком бирюзы.

– Гротти, позови сюда Гульмарк, гленорку Нильса.

– Кого? Оллахэн?

– А, её Оллахэн зовут… ну, всё равно – ты понял, о ком речь. Зови, живо.

«Так-с, – с кислинкой отметил про себя сын шута, – хёвдингу мало, что он нежится с Хеффринг – теперь и её земная подружка при всяком случае будет петь в ухо морянке о щедрости сына конунга… Какая честь для чужеземной безотцовщины! Вчера ошейник, а нынче колечко на пальчик; оно согреет её лучше моего плаща…»

– Хёвдинг зовет, – насупясь, объявил он Оллахэн, которая вертелась у печей, чтоб отхватить для Нильса хлеб посвежее. – И не прикидывайся, что не понимаешь, – прошипел он сквозь зубы, приблизясь в упор.

Следом из Гротти вырвался сдавленный вздох – вблизи от Оллахэн повеяло таким живым теплом! Она скосилась на него почти сочувственно, хотя с лёгким холодком в глазах – ещё не оттаяла от вчерашних признаний.

Мне ярла власть

не была так желанна,

как светлая дева, –

– в нахлынувшей томительной тоске подумал Гротти, провожая глазами мелькающие под краем плаща ноги Оллахэн. Легче сразить врага, чем прельстить эту сероглазую…

Подарок хёвдинга Оллахэн приняла достойно, с поклоном, и подумала, что не мешало б обменять одно из колец Гротти на простенький поясной кошель. Не за щёки же набивать подарки, словно запасливой белке?

С пробуждением форта жизнь быстро вошла в привычное русло. Отбыл в селение вершник с приказом конному отряду отправиться на поиски еды в окрестностях; деревенские плотники хлопотали за починкой крепостных ворот и отмечали резцом на бересте, сколько понадобится досок для замены сгоревшей части шатра Малой башни. Пользуясь простором двора – и за стенами, где места вволю, – воины мерялись силами на мечах, на топорах, метали в цель стрелы, дротики и копья. К сторожившим шнекки отправился пеший оружный отряд – перегнать суда по ветру на новую стоянку, ближе к Колку.

Прибыли со своей кузнечной снастью деревенские ковали – тут можно подработать на правке и починке оружия, – и старший кузнец вёл разговор с Нильсом, взвешивая и сопоставляя в чёрных руках два железных стержня по локтю длиной: «Да, проушины пробить можно, и цепной связкой в два звена я их соединю, но скажи, брат Нилс, что это будет? железный цеп? для обмолота вражьих голов? хо-хо! но надо будет на обе половины и насечку нанести, вроде той, что на твоем боевом посохе» – а Нильс уже ловил на ходу плотника: «Эй, парень, есть ли в запасе добрый можжевельник, срезанный в зиму и высушенный без трещин? Надо два ровных отрезка в локоть, чуть толще рукояти меча».

Пели мечи на точилах, звенело железо в воинской потехе, месилось тесто на хлеб к вечерней трапезе, тюкали молоты по наковальне, поскрипывали пилы, сухо врезались в дерево тесла. Хольгера все звуки миновали; он – о чём бы ни говорил, что бы ни делал – поджидал крика с верхушки Сторожевой башни.

Среди нахлынувших из селения за приработком нашелся и скорняк. Оллахэн живо сторговалась с ним, ссыпала дарёные колечки в кошелёк с завязками, а затем, состроив глазки вратарю-копейщику, вышла из стен на волю: «Трав целебных поискать».

Однако искала она не травы, а воронов, чтобы испытать свой новый талант.

Вороны нашлись невдалеке. Они собрали свой тинг в рощице на пять полётов стрелы от форта. Оллахэн не знала, как к ним обращаются, поэтому начала с преувеличенной вежливостью:

– Почтенные птицы, спутники воинов! Не прогневайтесь, что прерываю вашу беседу, но я разыскиваю одного ворона…

– Вот как! о-хо-хо! – загалдело чернокрылое сборище. – Юная человечица знает благородную речь и умеет обратиться с почтением! Ну, спрашивай, вольная девица – ты без ответа не уйдёшь.

– Нет ли среди вас того прославленного летуна, что сопутствовал в походе Гунтеру сыну Вильхэма?

– Это я, – важно каркнул один, перелетев на ветвь пониже. – Моё имя Дагкроун сын Хильдвинд. Зачем я тебе понадобился?

– Рада видеть тебя, сын Хильдвинд! – поклонилась девушка величавой птице. – Меня зовут Оллахэн дочь Кайн. Я служу воителю Хольгеру сыну Вильхэма, и прошу у тебя помощи.

Дагкроун двумя неспешными взмахами спустился на траву и прошагал поближе к собеседнице.

– На самом-то деле ты освящена морской водой и служишь Морю, – хитро взглянул он на Оллахэн одним глазом, – но служишь истово и по совести. Какой помощи ты просишь?

Присев на корточки, Оллахэн достала из-под плаща и положила перед вороном свой завтрак – небольшой, но хорошо прожаренный кусок баранины.

– Угостись, сын Хильдвинд, а потом поговорим о деле.

– Умно, умно, – покивал Дагкроун, примериваясь клювом к подарку, – что за речи на пустой желудок!?..

Оллахэн терпеливо дождалась, пока птица насытится, а потом заговорила полушёпотом:

– Над морем ты скор, сын Хильдвинд. Ты мог бы слетать навстречу ладьям Гунтера и выслушать, зачем хёвдинг идёт к Колку.

– Сытый я тяжеловат на подъем, – сознался ворон, – но слетал бы для тебя… если б не знал ответа на твоё «зачем».

– Так зачем же? – Оллахэн навострила уши.

– Нетрудно сказать, – Дагкроун провёл клювом по отставленному крылу. – Вильхэм конунг давно не имел вестей о Колке и тревожился. Ещё в равноденствие замыслил он послать сюда Хольгера, чтоб тот держал стражу у пролива в противовес страже Гудхарда ярла – и вот Гунтер решил взглянуть, как обстоят дела: дошёл ли сюда Хольгер, исправно ли блюдёт он честь Вильхингов. Помог ли я тебе, дочь Кайн?

– Да – и я сердечно благодарна тебе за помощь! – поднялась Оллахэн. – Обильной тебе добычи, сын Хильдвинд!

– А тебе спасибо за еду и вежливое обхождение, – поклонился ворон. – Непривычно и приятно мне слышать благопожелание от девы. Передай Хольгеру сыну Эрны благодарность воронов за пиршество, – к последнему, согласно закаркав, присоединилось остальное вороньё.

Второпях поклонившись на прощание, Оллахэн поспешила к форту, нахватав наудачу разных трав – большей частью бесполезных.

* * *

Нильс, разобравшись с кузнецом и плотником, принялся – как обещал, – учить Бикки приемам посошного боя. Дрались в пол-силы саженными дрынами подходящей для обхвата толщины. Приобщился к учебе и любопытный до всяких новинок Гротти, сошлись те, кто не был занят – наглядкой тоже можно кой-чему обучиться. Монах прервал занятия лишь для обеденной молитвы – а так не выпускал посоха из рук и не давал роздыха ученикам, заставляя их десятки раз подряд проделывать тот или другой прием то в паре с собой, то друг против друга.

– Бей. Отбивай. Бикки, крепче левую руку! зацепи его верх и тяни, как весло, а потом бей резко низом вперед и влево, и сам уходи от удара! – выхаживал он вокруг схватки, где Гротти и Бикки танцевали с кольями в руках. – Железный посох – он и щит, и меч; даже палка – булава, когда в умной руке!

Напрыгавшись и намахавшись вдоволь, обстучав друг дружку крепким деревом по плечам и ногам, припотевшие ученики с учителем посредине сели на колоду каждый с ломтем горячего хлеба.

– Ячменник ешь, пока он свеж, – пожевав, заметил Нильс. – Ну, убедились, что острота не в стали, а в умении? Я, когда отрешился от оружия с заточкой, думал, что голыми руками не повоюешь, но стоило осмотреться – оказалось, пояс может стать пращей, подножный камень – снарядом, клюка паломника – палицей, а камень на ремне – кистенём. А цеп молотильщика? умелый пеший с цепом одолеет и конного с копьём… вот, решил я проверить в деле задумку о равноплечем железном цепе, но пока не все приемы с ним могу представить – лишь немногие можно отработать, скажем, с цепью в руках. Заказал я мастерам три деревянных цепа и железный, а освоить их хочу вместе с вами. Согласны?

* * *

– Так, значит, – помрачнел Хольгер, выслушав рассказ Оллахэн, переставшей скрывать от хёвдинга знание языка. – Поразмысли, Гульмарк, чем можно склонить к союзничеству Дагкроуна сына Хильдвинд. Я бы дорого дал, чтобы иметь такого лазутчика! к тому же –

Спутник прекрасный

сумрачный ворон

для древа меча, –

как Один под именем Хникара сказал Сигурду…

– Дагкроун следует за Гунтером, как за кормильцем, – осмелилась вставить словечко Оллахэн, – и хотя вороны тебя благодарили за еду, поживы они больше ждут от Гунтера – не в обиду будь сказано, хёвдинг.

– Не в обиду, Гульмарк! – отмахнулся Хольгер. – Я недавний морескиталец, до прошлой зимы чаще бился на суше… Не по душе мне сидеть в Колке и рыскать окрест, скажу тебе прямо! то же слышно в дружине. Надо идти вглубь полуострова, забирать земли и борги. Пусть гленорские эрлы увидят наш стяг.

Смелый разоритель, решительный вожак викингов вдруг открылся глазам Оллахэн в настоящем обличии – без шлема и кольчуги, без меча в поясном переплетении, просто парень, угнетённый злой думой и отягощённый, словно Нильс – веригами, волей отца-конунга, соперничеством с братом и злонамереньем двоюродного брата Хаки, известном даже птицам в небесах.

– Я не советчица в мужских делах, – ощупью начала Оллахэн, – но если бы ты, сын конунга, назвал себя эрлом в Колке…

«…к тебе любой бы относился с бОльшим почтением», – не успела договорить она, когда Хольгер насмешливо потряс головой:

– Да уж, попридержи свои советы!.. здесь Ульман – он истый веринг моего отца, с ним его мечи. Крепких бойцов ведёт Гунтер, а за Проливом наточены мечи Гудхарда… Подними я стяг вольного ярла, здесь разразится яростная буря копий. Прежде, чем об этом помышлять, надо как следует укрепиться и осмотреться.

– Не ярла стяг, – хрипло выговорила Оллахэн; её трясло от страха и внезапно накатившего прилива откровения. – Не ярла – конунга!

Глаза Хольгера сверкнули, как тёмные навершия факелов, коснувшиеся масляной коптилки. Он вцепился в плечи девушки и рывком приблизил её к себе.

– Конунга? – эхом повторил он, не находя других слов для своего чувства.

– Кому бывает удача? кому достаётся любовь валькирии? кому вещают птицы войны? Конунгу! – из всего, что знала и видела, Оллахэн наскоро выбрала то, что заставило прозвучать заветное слово. Хольгер вгляделся ей в глаза, словно отыскивая там что-то невысказанное, ещё более важное – а потом отпустил её и рассмеялся.

– Ты к распрям можешь подстрекать как Гудрун или Брюнхильд!.. Знаешь что – помалкивай об этом и не разноси такие речи в дружине, не то… – кулак его сжался грозным посулом. – Иди!

Ох, трудна доля начинающей ведьмы, замешанной к тому же в дела властительных мужей!.. Оллахэн выметнулась из башни, где секретничала с Хольгером; сердце её колотилось, как набатное било, ладони взмокли… ух ты! ай да дочь Кайн! подошла б ты с такими разговорами к викингу-вожаку четыре дня назад!.. А теперь – вот чудо! – подстрекательские речи сами с языка срываются и наития приходят легко, как раньше – икота… Почему так?

Она сжала пальцами виски, стараясь вернуть чувство, охватившее её при виде лица Хольгера, говорившего о власти и о распре, которая здесь может вспыхнуть. Что ей тогда явилось, что заставило вымолвить титул норманнских королей?..

Золотой блеск на челе. Рука, сжимающая скипетр. Чаша, полная вина или крови. Это мелькнуло как вспышка и пропало, оставив в теле тающую дрожь. Ушло наитие – и отступила, рассеялась хлынувшая отовсюду тьма, полная опасности.

«Быть может, – успокаивала себя Оллахэн, – на лице его было желание услышать слово «конунг»? глубоко потаённое, вслух не сказанное, неотвязное желание?.. А с другого бока – кто из вожаков в мечтах не видит себя конунгом, правителем страны?»

Как угадать, что ждёт Хольгера?..

Лучше для начала угадать, где взять иглу и нитку, потому что порубы на рясе Нильса всё ещё зияют, и своя разорванная от горла рубаха чёрт знает на что похожа. Очень кстати пришёлся плащ Гротти, не хуже обувки Нильса – тёплый, просторный, приятно шершавый, не тяжёлый; она подпоясала его на манер платья – пока судьба или случай не поднесут ничего более подходящего, сойдёт и так.

Конечно, раздобыть нитку с иголкой может Гротти – только подмигни, он враз найдёт. Но после не отстанет со своим курлыканьем о витом золоте.

«Пф!» – Оллахэн передёрнула плечами. Одалживаться у приставалы? нетушки, не дождётся… выискался красавец, кольцедаритель безусый…

«А я ему скажу: «Иди подальше, не на ту напал! Что я, отдариваться должна? Вот ещё! У меня уста поцелуем Хеффринг запечатаны от всяких недорослей, за меня твой хёвдинг обязался вено взять, а ты чего навоевал? Плащ, топор и три кольца! Плащом ты только за обиду расплатился – помнишь, как меня трогал, а?»

– Помню, помню, – ударило в ухо; Оллахэн с запозданием спохватилась, что разыгрывает воображаемую сценку уже вполголоса, а подкравшийся Гротти торчит за плечом – кошка, и та громче подбирается.

– Ты!! – резко обернулась она, готовая пустить в дело ногти.

– Ну, я, – помялся Гротти, блуждая глазами и жуя широким ртом. – Да знаю я, чему ты в море научилась… Так, значит, со мной говорить собиралась?.. – кривая гримаса не скрыла разочарования, но острые глаза молча выспрашивали: «Выходит, обо мне думаешь? вижу-вижу, попалась, а скоро я тебе приснюсь».

– Иди-ка ты… подальше! – со смаком выговорила Оллахэн, подбоченясь. – И не ходи за мной, понял?

Уши ее загорелись. «Так тебе и надо, шептуха, не спи наяву, не прошёптывай, что думаешь!»

Гротти фыркнул:

– Уйду я, уйду. Только мы тут надолго засели – не раз и не два друг об друга споткнёмся.

– Мы проведём

эту зиму в довольстве,

станем беседовать,

мёд распивая! –

отходя, пропел он вису, но подмигнул при этом незло и даже как-то заискивающе.

Оллахэн перевела дух. Уфф! ну, теперь он начнёт воображать невесть чего…

Она собралась придумать для себя страшный зарок насчёт мечтаний вслух, но тут в ворота опрометью влетел запыхавшийся воин из тех, что занимались ладьями на берегу:

– Хольгер!! Хольге-ер! валькирия!

Дозорные на стенах заискали глазами; один с обращенной к морю стены крикнул: «Вижу» вижу! сюда!» – и, побросав всё, кто что держал, даже бурдюк с пивом, народ со двора шарахнулся к ведущей наверх лестнице, полез наверх, отпихивая друг друга; кого-то даже уронили с высоты в сажень, но на кучу сена. Заметалась и Оллахэн – наставница идет! Гротти же не стал толпиться на лестнице, а взлетел по свободным ступеням на северную стену и вгляделся оттуда.

Позже увиденное им из расплава впечатлений отлилось в строки:

Утром в день третий

по битве у Колка

волны у берега

снова взыграли,

вновь появилась

Хеффринг валькирия

Сидя верхом

на коне сестер Кольги,

в кольчуге блестящей,

молнию битвы

вздымала, приветствуя

славного Вильхинга

Насчёт утра Гротти приврал для красоты, но остальное было сущей правдой. Хеффринг плыла на гринде, приветственно поднимая копьё; на мелководье она спешилась и отпустила верного дельфина.

Авентюра 6

Прибытие Хеффринг было столь же эффектно, сколь просто – викинги не разъезжали верхом на дельфинах и видели это впервые. «На гринде как на коне!» – порывом ветра пронеслось из уст в уста, и опоздавшие кляли судьбу, которая лишила их такого зрелища. Занятые на ладьях побросали работу и образовали кортеж гордо шествующей Хеффринг. Неужто отделаться кивком и продолжать дело? а что рассказывать внукам, сидя у очага зимним вечером?

Конечно, крик долетел до Хольгера. Он вышел встречать любимую с достоинством; на суровом лице только глаза выдавали его радость. Суматохи в воротах и на дворе было меньше, чем позавчера, но викинги столпились так плотно, что Хеффринг пришлось идти навстречу Хольгеру, словно плыть сквозь восставший со дна фонтан ила.

Заговорить друг с другом они смогли, лишь оказавшись в знакомом покое среднего яруса Смотровой башни – и то после объятий.

– Ты пришла как нельзя вовремя, – Хольгер погрузил руки в её свободные от шлема волосы, – у меня словно камень с души свалился!

– Ты чем-то озабочен, – глядя в глаза, Хеффринг положила ладони ему на грудь, – правда? в тебе какая-то тревога…

– Я жду гостей, которых не звал – их придётся принять… Когда плыла – ты заметила ладьи там, в море?

– Да. Где-то на севере, близко – я слышала, как их кили режут волны… это враги?

– Если б враги, я встретил бы тебя в кольчуге, – Хольгер вздохнул. – Это мой брат Гунтер и с ним – Хаки Альвинг, племянник моей матери… если Гульмарк верно поняла речи вОронов. Сдаётся мне, ты наделила её знанием, но её первая весть не от людей мне лишь забот прибавила…

– У тебя нелады с братьями? – серьёзно и сочувственно спросила Хеффринг.

– Честно сказать – да. Глупо таиться от тебя… – нахмурился Хольгер, отпуская подругу. – Мы не дружны. Родня, а сердца у нас врозь. Для всех было б лучше, чтобы нас разделяло два морских перехода. Но с Гунтером я родич по отцу, а с Хаки – по матери, и дело у нас общее. Ссориться нам ни к чему, особенно сейчас. Встречу их, как подобает, а ты…

– Я назовусь дочерью Вальдара конунга, чьи земли далеко за морем, – быстро сказала Хеффринг, чтобы развеять сомнения Хольгера, – а платье надену то, крашеное, в котором была на пиру.

«Умнее не придумаешь, – рассудил Хольгер, в душе которого жила тревога. – Так ли, сяк ли – солнце зайти не успеет, когда дружины братьев узнают, что за дева рядом с младшим Вильхингом, какой скакун её принёс… Что ж, пусть завидуют! Даже если их ладьи до планширей полны золотом, эта добыча ничто по сравнению с Хеффринг!» – гордость от последней мысли затмила опасения и расцвела на его лице улыбкой.

– Пусть их злятся сколько хотят, – поняв, о чём он думает, Хеффринг поцеловала его. – Всё равно ты – мой, а я – твоя.

Над ними, в караульне над шатром, медным голосом запел тревожный рог – дозорный воин увидел паруса на окоёме.

* * *

Только четверо в Колке знали, какие вымпела вьются над полосатыми полотнищами парусов. Остальные тотчас задвигались по-муравьиному спешно и деловито; каждый викинг знал, где его оружие с доспехами и место в бою. Ни лишнего слова, ни толчеи, ни бесцельных метаний, лишь бодрая ругань, выкрики команд и звяканье железа.

Хольгер, выйдя из покоя Хеффринг, натолкнулся на топтавшуюся под дверьми Оллахэн и тычком отправил её прислуживать наставнице, а навстречу уже поднимались Ульман и Дренг – в шлемах, кольчугах и с мечами на поясах; за ними поспешал Гротти с железной рубахой и клинком хёвдинга.

Облачаясь на площадке, Хольгер пропустил Ульмана вперёд по лестнице, в караульню, а затем поднялся сам.

В дощатом гнезде было тесно. Море и плывущие к Колку ладьи были видны как на ладони.

– Ходу им при таком ветре немного, а для нас ветер противный – только на вёслах выгребать навстречу… – сощурился Ульман, – Не иначе кто-то из людей южанина добрался до Гудхарда и сообщил о твоём приходе…

– Вымпела Гудхарда белые, с алым волком, а эти тёмные, – Хольгер пытался угадать, что там на еле видимых лепестках вымпелов. Мало ли ладей бороздят море?.. не мог же ворон видеть все передвижения судов в окрестных водах?.. Выход флотилии Гудхарда он мог не заметить…

Гротти не досталось места в караульне над шатром – он, вооружившийся, смотрел за приближением ладей со стены, вместе с дозорным Гримингом.

Кто этот вождь,

с дружиной плывущий?

Чьи рати сюда

к берегу правят? –

шевелил он губами, напрягая глаза и потирая ладонью навершие меча.

Кто этот конунг,

ладьи ведущий?

Чей стяг боевой

по ветру вьётся?

Мира то знамя

не обещает;

отблеск багряный

вокруг дружины…

– Ну, заладил! – огрызнулся Гриминг. – Нашёл время висы слагать!.. Эх, чую, спалят наши ладьи, как вязанку хвороста, а в море выходит навстречь – нас мало против этакой дружины… а? запрут в стенах, как раньше Ульмана. Наши конные в селении стоят или ускакали за едой, другие ушли шнекки перегонять – где они?

Гротти сплюнул со стены.

– По мне лучше висы, чем пустопорожнее нытьё! Хошь, я тебе погребальную песню спою – повеселимся вместе! ты себя оплачешь, я – тебя…

Взрыкнув сквозь зубы, Гриминг отошёл, пока злоязычный юнец не придумал чего похлеще; он-то рад свою дрожь перед боем вылить на кого-нибудь ведром колючих слов.

Ветер развевал стяг Вильхингов над фортом и неразличимые пока вымпела на мачтах оружных гостей. Почему хёвдинг медлит с приказом?.. Есть время ладьи на воду спустить, вывести объединённую дружину и повыгоднее встать на берегу для отпора… или в стенах отсиживаться, бросив корабли?

Кормовые вёсла отклонили ход ладей от морского простора к берегу, стали видны боковые очертания судов.

– Хольгер, видишь?! – воскликнул Дренг. – Узнаёшь ведущего?

– Ещё бы не узнать, – облегчённо вздохнув, ответил за Хольгера Ульман, – это «Скоба» Чёрного Гунтера!

– Вымпелы алые с чёрным, – сказал Хольгер, полностью уверившись в правоте Гульмарк.

Им ли троим не знать «Скобу», построенную Торбьёрном Древотёсом в Вильхланде по задумке Гунтера и на добытое им золото?

Иные хмыкали и криво усмехались, разглядывая обшитые досками возвышения на носу и корме корабля, придающие ему забавный вид перевернутой стяжной скобы. Но не до смеха становилось, когда в морском бою с этих надстроек смертельным дождём сыпались арбалетные болты, копья, дротики, а затем прыгали на вражью ладью люди Гунтера с мечами наголо и занесёнными топорами. Форкастль звалась носовая надстройка, ахтеркастль – кормовая, а сама двубашенная парусная крепость звалась «Скобой» в память о впечатлении, сложившемся на верфи.

Другие хёвдинги звали свои ладьи и покрасивей, порою даже переименовывали, однако Гунтер держался первого названия, с каждым походом прибавляя ему славы.

На ладьях убавили паруса и пошли тише в опасении подводных камней; морескитальцы тоже разглядели, каким знаком отмечены мачты стоящих под фортом ладей и крепостная башня – и ветер донёс до Хольгера дальний приветственный крик, которому ответило дружное, радостное эхо со стен.

– Осадка у ладей глубокая, – со знанием дела заметил Дренг. – Похоже, у Гунтера богатые трофеи.

* * *

Наряжая Хеффринг, Оллахэн выложила ей всё, что случилось после их расставания в море – кроме того, что было между ней и Гротти, – а Хольгера нахваливала изо всех сил: какой он щедрый, благосклонный, как по Хеффринг тосковал…

Быстрые прикосновения услужливой ученицы были приятны Хеффринг, а доносившийся со двора многоголосый шум будоражил память о первомайской встрече, устроенной викингами.

О! в море не встретишь столько восхищённых глаз, не услышишь столько искренних похвал и мужских любезностей. Теперь это казалось ей торжественным предвестием любовного уединенья с Хольгером, вроде тех знамений, что бывают перед бурей. Не склонная прятать свои чувства, Хеффринг словно переполнялась идущей изнутри силой и с трудом могла усидеть, пока Оллахэн прибирала ей волосы – до того хотелось встать рядом с любимым в ликующем окружении, чтоб с головы до ног овеяло обожанием и желанием – словно омыло крепким мёдом, словно огнём обдало, раскаляя звенящее тело…

Напряжение Хеффринг по струнам волос перетекло на пальцы Оллахэн –словно чувства, которым тесно в одном теле, могут охватить другое, ближнее, – и пальцы Гульмарк на миг судорожно сжались, а дыхание оборвалось на стоне во тьме зажмуренных глаз; дрожь знобящим песком ссыпалась с плеч по талии к ослабевшим вдруг ногам – и рассеялась без следа.

«Ещё бы раз!» – выдохнула Оллахэн без слов и возблагодарила судьбу, позволившую ей коснуться этих волшебных волос. Недаром говорят, что морские девы сводят мужчин с ума, расчёсывая при луне свои кудри-водоросли!.. вот какая любовная мощь заключена в них! и всё это достаётся Хольгеру… как завидно! Знать бы нужные обряды и слова – зарезалась бы, утопилась, удавилась, в костёр бросилась, когда б ведала наверняка, что встанешь из огня в венце таких жгучих волос… Этот чубатый следы от ног бы целовал и почитал за счастье, а не подкрадывался сзади слушать шёпоты…

Всё! терпение Хеффринг иссякло, она решительно отстранила Оллахэн:

– Ну, хватит! ты меня замучила!.. или сама не знаешь – каково, когда тебя долго расчёсывают?.. о-о… что, и тебя прихватило? – с улыбкой она огладила Оллахэн по щеке и та, поймав ласковую руку, поцеловала её. – Сегодня больше ни к кому не прикасайся – в тебе жар кипит… А теперь – идём!

* * *

Гунтер и Хаки славно пограбили по берегам – под полупалубными настилами лежало добытое оружие, доспехи, ценности. Взяли пленников – дорослых детей и подростков обоего пола, десятка два женщин и девок.

Сын конунга, позванный Чёрным по цвету доспехов и глаз, хорошо запомнился современникам. Свод «Акулья Кожа» и родовая сага сохранили его облик. Для своего времени он высок – около 175 см; летописцы утверждают, что рост, глаза и тёмный цвет волос Гунтер унаследовал от матери. Он скорее строен, чем кряжист – широкий в плечах, узкий в бёдрах, – красив, умён, стремителен и беспощаден. В битвах твёрд, исступлению берсеркеганга не подвержен.

– За пленных буду брать большие выкупы и требовать, чтобы отцы их покорились Вильхланду, – поделился с Хольгером Гунтер, когда утих плеск рукопожатий и хлопанья по плечам. – Часть оставлю в залог. Чуть кто зааратачится – срублю заложнице с рук по мизинцу и отдам её в жёны свинарю.

Гунтер был трезво серьёзен – и когда делился планами насчёт заложниц, и когда слушал скупой рассказ брата о походе на Колк.

– Сам зарубил Грима? славно, братишка! – тёмный взгляд Гунтера потеплел от ратных вестей.

– Было дело, – как о пустяке, отозвался Хольгер. – Запаслись харчами в деревеньке на Гленоре, а на другой день с Ульманом взяли в клещи людей Гудхарда. Их вожака монах из Хьюгарда – знаешь, монастырёк под Археймом, – взял в плен, одолев посохом.

– Лихо! – одобрил Гунтер, отыскав глазами рослую фигуру Нильса. – Не тот ли здоровяк?.. От монаха у него плешь да ряса, в остальном он воин. Что ему вздумалось прятаться в обители от бранной славы?

Хольгер отмахнулся:

– Он зарок принял; хочешь – сам его спроси.

Хаки Альвинг в их беседу не встревал, держась поодаль и беседуя с какими-то знакомцами. Он скользил между людьми, переходя от одного к другому – ростом с Хольгера, худощавый, жилистый, с виду спокойный как ящерка на солнцепёке, или кошка, стерегущая мышей. О нём упоминает «Сага о людях Китовой горы». Вряд ли справедливо мнение о том, что мать прижила Хаки от гостя, приходящего во сне, но сага отмечает: «Волосом был чернявый с медяным отливом, глаза имел серые с прозеленью, как у подземного народца».

Он расспрашивал и жадно слушал, запоминая подробности. Младший сын конунга удачно воевал; чтобы подлить дёгтя в мёд его побед, надо побольше вызнать о походе Хольгера.

Но с кем бы не говорил Хаки, он слышал одно: «Валькирия! валькирия! валькирия!» Острые глаза Альвинга ещё гуще позеленели от тяжкой зависти, пока он внимал сбивчивым россказням Вильхингов о копьеносной деве, которая якобы приплыла к Колку верхом на дельфине.

Сперва он пожимал плечами и отфыркивался с недоверием: «Какая валькирия? бросьте! Они в стародавние времена повыходили замуж и обабились, потом в земле истлели… или унеслись в Вальгаллу! Как это – «Здесь она»? и где же?»

Но вскоре Хаки стало ясно – здесь что-то случилось, и в этом замешана некая дева, которая прочно связалась с Хольгером теми узами, которые соединяют женщину с мужчиной на брачном ложе.

Хаки случалось подбить десяток приятелей лгать в один голос – но не могло быть так, чтобы и люди Хольгера, и люди Ульмана лгали хором лишь затем, чтоб одурачить его. Кругом галдели только о валькирии; из круговорота речей выходило, что она сейчас находится здесь, в Колке!..

Гунтер увидел Хеффринг прежде, чем о ней услышал. Он слишком быстро шагал, внимательно слушая Хольгера с Ульманом; когда навстречу ему из башенной двери вышла девушка в крашеном платье, с волосами, которые даже убранные лились до подколенок, Гунтер будто споткнулся или налетел лбом на низкую потолочную балку.

– Кто это? – хрипло спросил он, ладонью стряхнув с лица невидимую паутину, и улыбнулся. Кроме минут веселья, улыбка появлялась на лице Гунтера лишь от сильного волнения.

– Это моя Хеффринг, – глуховато ответил Хольгер, заметив мучительную, опасную улыбку брата.

– Дочь Вальдара конунга, – уточнила Хеффринг, подходя. За нею, пряча жаркое лицо, из башни выскользнула молоденькая девка – но эту Гунтер просто не заметил, поглощённый лицезрением ослепительной красавицы.

Что за лицо! что за голос! что за поступь!.. поистине дочь конунга!

«Моя»? Хольгер сказал о ней – «моя»?!.. Она – его?!

– Здравствуй… Хеффринг.

– Здравствуй, Гунтер сын Вильхэма. Я много слышала о тебе, а сегодня рада тебя видеть.

Лицо Хольгера слегка исказилось. Зачем эти слова? разве она не видит, какулыбается Гунтер?..

– Сегодня мы устроим пир, братишка, – тоже с неровным от прихлынувших чувств лицом, Гунтер обернулся к Хольгеру. – Это счастливый день для Вильхингов!

Случилось то, чего боялся Хольгер. Братские чувства Гунтера стали дешевле глиняной монеты; он заговорил как снисходительный старший с выскочкой-младшим. Зависть Гунтера пахла смертью.

Хольгер нахмурился и машинально тронул рукоять меча.

– Вели, чтоб накрыли столы и несли пиво, – вполоборота прибавил Гунтер, – а пока нам нужно место – переговорить о войне.

* * *

Слышали люди

о сходке воителей,

державших совет,

для многих опасный;

беседы их тайные

беды несли

Так сказано в Гренландских речах Атли; то же можно сказать о совете, состоявшемся на исходе 3 мая в Малой башне Колка. Там были Вильхинги – Гунтер и Хольгер, затем Хаки Альвинг, Ульман хёвдинг и Дренг-берсерк.

За хладнокровным обликом Гунтера крылось смятение чувств. Прекрасная дева лишила его покоя; яркий и манящий образ её врезался в память словно руны в камень, терзал и волновал. Давно Гунтер не испытывал столь сильного томления. Его злило то, что Хеффринг принадлежит другому – и кому?! младшему брату!

Уняв волнение, он размышлял – как завладеть девушкой? Гунтер знал, что достоин ею обладать. Значит, так оно и будет.

Какой страной правит Вальдар конунг? Должно быть, в дальних краях. Надо отправить к нему посла с дарами и поручением просватать Хеффринг за сына Вильхэма. Королям надлежит родниться между собой.

Есть только одна помеха – Хольгер. Младший пока не заводил речей о сватовстве, женитьбе и тому подобном… Будь у него милая, близкая сердцу, которую он хочет взять в жёны, дошлый Хаки давно проведал бы и шепнул Гунтеру. Откуда вдруг явилась эта конунгова дочь и как сошлась с Хольгером?

Жаль, не удалось до воинского совета перемолвиться с Хаки. Лицо Альвинга было замкнутым, но по выражению зелёных глаз Гунтер угадывал, что Хаки разузнал нечто важное. Покамест Альвинг держал это при себе; он выложит, когда придёт пора.

Сдобреные пивом разговоры воителей касались ратных дел – сколько здоровых бойцов, припасов и оружия, в каком состоянии ладьи.

Гунтер, как главенствующий на совете, спросил о потерях, но не придал им много значения. Затонул когг с грузом? что о нём толковать, со дна моря не вернёшь.

– Дольф поплыл брать деревню Кабаньего Рыла? Пускай! – отрезал Гунтер. – Нам нужен верный держатель земли на Гленоре. А если присвоит что-нибудь из доли конунга или оставит себе семьи наших верингов, мы с него спросим… по-своему!

Ульман излагал медлительно:

– Южанин Радульф, вожак людей Гудхарда, сказал: к Троицыну дню придёт корабль от ярла – с провиантом, людьми и оружием. Раньше Троицы люди из-за Пролива вряд ли нападут на Колк.

– Долго пришлось пытать, чтоб развязать язык? – спросил Хаки.

– Обошлось без клещей. Он принадлежит Нильсу Братоубийце… и запираться он не стал, разговорился сам.

– Южные люди вероломны, все клятвопреступники, – Хаки пренебрежительно скосоротился. – Наш епископ говорит – они еретики и поклоняются Рогатому. Как можно верить лживому отродью?

– Нильс за него поручился.

– Нильс – правдивый человек, – Хольгер жёстко взглянул на Хаки.

– Люди Гудхарда нанесли нам урон – сожгли ладьи, поранили бойцов, – сердито заговорил Ульман. – Когда придёт корабль ярла – захвачу его со всем грузом, это будет справедливо. Ярл должен расплатиться с нами за потери.

– А потом, – утерев рот, Дренг отодвинул пустую кружку, – заглянем к Гудхарду! Подожжём усадьбу, а ладьи потопим – пусть не мечтает быть в Проливе главным! Нас много; если мы соединим дружины…

– Не горячись, Дренг, – осадил его Гунтер. – Одно дело возместить урон и стребовать вергельд за павших, а другое – затевать войну на Болланте.

– Дозорные Гудхарда могли с Мёртвой горы заметить, как мы шли Западным Ходом… – молвил Хаки негромко. – Глядишь, гости пожалуют сюда скорее, чем мы думаем.

– Вряд ли, – отмёл его доводы Гунтер. – Гудхард скор ходить в набеги – наверняка ушёл грабить Гленор по западному берегу – у него там места облюбованы, где мёд собирать, – или южней, в тёплые воды. Тот, кто им оставлен борг стеречь, не станет дробить дружину.

– Вот, а я что говорю? – пылко твердил Дренг. – Воздадим ярлу за его удар по нашим! Чего нам опасаться?! С нами Хеффринг валькирия!

– Ты говоришь о…

Оглядевшись в мимолётном замешательстве, Гунтер сообразил, что лишь для него слово «валькирия» прозвучало неожиданно. Даже Хаки принял его как должное. Альвинг слабо повёл глазами, словно намекая своему хёвдингу: «Не подавай вида, что ты удивлён».

Валькирия?! Поневоле запнёшься, услышав такое… Но в самом деле – как случилось, что в Колке, на краю злосчастного Гленора, оказалась прекрасная дочь неведомого конунга? Что означает возглас Дренга и почему все остальные с ним согласны, а Хаки так подозрительно спокоен?

– И впрямь, она достойна называться так, – справившись с собой, качнул головой Гунтер. – Но мы ведём речь о воинских делах. До Троицы есть три седьмицы, чтобы прочно утвердить наш стяг, – Гунтер обвёл совет глазами. – Гленорский раздор и безначалие помогут нам. К осени северный рог полуострова должен быть под рукой Вильхингов – так порешил отец. Ты, Ульман, проведывал здешние земли, допрашивал пленных – каковы тут укрепления и подступы к ним, проходимы ли пути? Осад затевать не станем – если борг доступен, брать его с налёта.

Ульман ответил после недолгого раздумья:

– В двух днях на север и на запад есть усадьбы танов, королевских и простых. Они держатся сторожко; их дворы с каменной городьбой, как крепостцы, удобные для обороны. Взять их многолюдной дружиной труда не составит, но пути между ними плохие. На юге лежит лес Куиленд, заповедная чащоба, издревле принадлежавшая гленорским королям. Тот лес велик; говорят, он покрывает без малого три тысячи гайд земли…

– Награди меня конунг таким лесом, – молвил Хаки, – я б забот не ведал.

Ульман покосился на него с усмешкой.

– Как знать; по слухам, это хищный лес… В чаще стоит монастырь Килл Дара, настоящая крепость. Обитель богатая и защищённая, со своей дружиной. От Колка к ней прямой дороги нет. Далее на запад – большой борг Катайр Крофинд, столица всего северного рога, где сидит эрл Гаррик Лей с немалым войском. Туда нам подступаться рано, силы не те.

Изложив обстановку на северном роге, Ульман помолчал и прибавил:

– Кроме того, я полагаю, что следует отказаться от Гленора, пока мы здесь не увязли. Когда наши люди поставят здесь дворы и вспашут землю, многих постигнет разочарование, а потраченных сил не воротишь.

Все с изумлением глядели на Ульмана. Зрелый муж, опытный хёвдинг – как он может говорить об отступлении, когда удача сама идёт в руки к Вильхингам?!

– К чему такие речи, Ульман? – возмутился Хольгер. – Даже без дружины Гунтера мы запросто удержим земли на день пути от Колка и заставим покориться местных танов! Гленорцам не впервой кланяться нам – раньше они владели Боллантом, но мы разбили их и похолопили. То же и здесь проделаем!

Гунтер согласился с братом:

– Верное слово ты молвил.

– Нам ли бояться воинов без короля?! – поддержал Хаки.

Дренг хотел возвысить голос с ними заодно, но, заметив на лице Ульмана стойкую решимость и убеждённость в своей правоте, смекнул: «Э-э, старый хёвдинг попусту не скажет. Он что-то держит на уме!»

– Объяснись, Ульман, – сдержанно сказал Дренг, обратив испытующий взор на держателя Колка.

– То-то и главное, Альвинг, что ты сказал: «Без короля», – начал Ульман. – Со смертью государя здесь началось невзгодье, которому конца не видно. С погодой одни напасти – то сырой год, то засушливый. Ячменя и пшеницы собирают сам-три, гороха – вчетверо, а овса – лишь вдвое против того, что посеют. Травы растут тощие, горькие. У скотины рёбра видно, а людишки… Взгляните, местных на дворе хватает – поджарые, как волк весной; баб лапать не за что… За работу просят вяленой трески. Судите сами, каковы тут урожаи и чего нам ждать. Ограбить их, взять рабов – и домой, на Боллант, а гленорцы пусть пропадают со своим злополучьем.

– Что же – и рыба от их берегов ушла? – с сомнением спросил Хольгер.

– Рыболовы они никудышные. Земля не кормит – вот загвоздка!

– Погода переменчива, – заметил Гунтер. – Сейчас, гляжу, всё зеленеет; самая пора пшеницу сеять…

– Веришь ли, Гунтер – четвёртого дня, перед приходом Хольгера, так непогодило, будто зима вернулась. Сам дивуюсь, как теперь расцвело.

– Вот! Значит, год будет погожий.

– Если б не ладилась только погода – полбеды. Лихо просыпается, – Ульман понизил голос, сделав жест-оберег. – Из наших убитых один стал драугом. Встал и пошёл живых жрать. Мы его в копья, за стену сбросили; он побрёл в селение к Радульфу. Спроси южанина, как они с мертвяком сладили… Бывало ли такое в Вильхланде?

– Разве что в гиблых местах, если убитый брошен без вести и не отмщён, – уверенно сказал Хаки.

– Или был лют без меры, – прибавил Хольгер.

– В благословенных, добрых землях драугов не водится! – подвёл черту Дренг.

– Много знамений случалось в последние годы на северном роге. Нежить выползает из могил, люди исчезают без следа средь бела дня, а в западных горах стали показываться чудища… У мыса на севере всплыл громадный кракен со змеистыми руками, он утаскивает рыбарей в пучину, а недавно вполз на сушу и забрал двоих детей. Это я слышал из достоверных уст.

Закончив свой рассказ, Ульман со вздохом прильнул к пивной кружке.

– Пусть эта мерзость пребудет с Гленором, а Боллант минует! – громко сказав пожелание, Хаки отплеснул часть пива в очаг – старым богам. Облитые угли зашипели, вздымая клубы пара.

– Худо, коли в стране завелась погибель, – молвил Дренг, нахмурясь. – Как её искоренишь?

– Здесь мечи затупились, а люди трусливы, – сжав кулак, процедил Хольгер. – Острая сталь всё покоряет! Нечисть святые отцы заклянут, а наше дело – взять землю с людьми под свою власть.

Гунтер смотрел на брата со смешанным чувством. Хольгер храбрец! Ему выпал час разгуляться, показать свою силу и удаль. Что ж, начал он славно, дальнейшее определит судьба. Пока не заслужил великих почестей, рано ему миловаться с девушкой, которой он не ровня.

Если выйдет живым из бранных испытаний и возьмёт богатую добычу – получит деву по заслугам…

Но другую. Эта ему не достанется.

«Если выйдет живым…»

Он стряхнул прочь крадущиеся в сердце чёрные думы; те затаились, поджидая, когда вновь смогут опутать Гунтера.

– Вот речь истого Вильхинга, – похвалил он брата. – Значит, начнём с окрестных танов. Они ближе и доступней нашему мечу. Присягнут конунгу – станут его верингами, а откажутся – смерть им! Их земли пойдут в лен-кормление храбрейшим. Должен быть здесь и конунгов ярл… – Гунтер многозначительно задержал взгляд на Хольгере. – Тебе начинать войну, брат. Ударь на них раньше, чем они изготовятся к отпору. Для дальней стрельбы дам тебе своих арбалетчиков; парни меткие – куда скажешь, туда болт и всадят, хоть в колено, хоть в сердце.

– Завтра же и начать, – подхватил Хаки, – к чему медлить? Проводники найдутся, я уверен. В сражениях на суше ты искусен, Хольгер, разобьёшь из порознь.

Привычный к насмешливым намёкам Альвинга, сейчас Хольгер с удивлением и недоверием видел, что Хаки серьёзен; в его голосе и выражении лица нет и тени лукавства. Вот как! Знать, прослышал средь людей о битве с Гримом и решил сменить свою язвительность на прямоту.

– Теперь тебе ведомо, что на море я тоже бьюсь крепко.

– Победа – лучший довод, – Хаки чуть склонил голову, как бы сожалея о своих прежних речах.

– Наконец дошло до дела! – потёр ладони Дренг. – Завтра, с Хольгером – в поход! Третьего дня мы размялись славно, пора вновь затеять ратную потеху. Гнилая земля или жирная – всё равно, лишь бы добычу захватить!

Ульман сокрушённо покачал головой:

– Я останусь при своём. То, что говорил вам, повторю при встрече конунгу. С гиблой земли надобно ноги уносить, а не усадьбу городить.

– Одряхлел Ульман, просидев тут зиму, – усмехался Хаки, удаляясь с Гунтером в отведённый им покой. – Стареет! как баба, всякой нечисти пугается…

– А кто в очаг пиво лил? – мрачно напомнил Гунтер.

– Откуп от напасти! Я и землю с подошв соскребу, чтоб не привезти в Вильхланд здешнюю недолю. От лиха есть верные средства. Всю добычу с приговором обнести чистым огнём. Рабыни должны вымыться в морской воде, а после обкорнать им волосы и срезать ногти.

– Эк ты хватил – волосы выкинуть! Они нам на тетивы сгодятся.

Хаки помолчал, смекая, затем предложил:

– Поп освятит воду, в ней прополоскать.

Тут Гунтер устал слушать россказни о чарах и том, как их избежать, и придавил Хаки к каменной стене.

– Ну-ка, выкладывай – о чём ты мне глазами знаки подавал? Что это за притча о валькирии?

– Гунтер, – улыбнулся Хаки как ребёнок, – мы вместе спровадили Хольгера разорять усадьбы танов. Или я плохо угадал твоё желание? Он уйдёт надолго, а девица останется здесь… и, если постараться, уплывёт с нами на Боллант. Разве ты не этого хотел?

– Почему – валькирия? кто это выдумал?

– Она пришла в Колк оружная, в доспехе, а сегодня приплыла верхом на гринде. Все это видели. Все зовут её валькирией. Тебе мало общей молвы? Тогда поверь своим глазам, Гунтер – видел ли ты деву прекрасней?

– Вальдар конунг… – пробормотал Гунтер, отпуская прижатого Хаки. – Не слыхивал я о таком короле в ближних водах.

– Я бы не стал доискиваться, где его владения. Может статься, туда живьём не доскачешь. Помысли о том, что наяву и рядом – что можно взять руками, – закончил Хаки полушёпотом.

* * *

Пировать викинги любили не меньше, чем добывать мечами жаркое золото – было бы пиво, мясо да свободное время, а пир затеять недолго. Но правду говорят: «Кому пир, а курице поминки». Вначале жителей селения у Колка объедали люди Ульмана, затем привалила шайка нахлебников под началом Радульфа диа Лангерета, а теперь на шее у сельчан повисли разом три дружины норманнов, которые все как один хотели жрать, жрать, жрать, потом пить пиво, а от пива в них разгоралось любострастие.

Слегка утешало то, что кой-какие харчи викинги привезли с собой, а хёвдинги запретили бойцам грабить и насильничать почём зря. Норманны с Болланта хотели здесь обосноваться и принуждены были вести себя как хозяева, а не как налётчики. Они платили за работу, за скотину, уходящую в котёл – мало, но достаточно, чтоб жители не разбежались к ближним танам.

Но чтоб устроить большой пир, викинги прибегли к реквизициям и стали сгонять работников не лаской, а таской. Печи Колка не справлялись с нагрузкой – свежий хлеб и жареное несли из селения; тащили лавки, доски с колодами для сооружения столов. Для согрева и подсветки на дворе сложили из камней три новых очага и развели в них сильные костры. Облизываясь на вкусные запахи, викинги сквозь зубы молились старым богам о том, чтобы не зарядил дождь, как накануне – и боги вняли им, однако сыроватый ветерок оставили.

Гунтеру пришлось испить на пиру горькую чашу. С первых здравиц все принялись славить Хольгера и Хеффринг, которые восседали, словно новобрачные, прямо-таки лучась счастьем взаимной близости.

Старший сын конунга мало расспрашивал сотрапезников; из ответов явствовало, что заслуг и подвигов за Хеффринг не известно, кто она родом – неведомо. Но ослепительная красота, величавость и причастность (каким боком?!) к ратным делам Хольгера ставили её, а с нею и младшего Вильхинга, на голову выше тёмного Гунтера, пьющего молча и глядящего с холодком исподлобья.

Ему следовало спросить Хольгера: засылал ли он сватов к Вальдару конунгу? какое вено потребовал отец его возлюбленной? пристойно ли младшему брату жениться вперёд старшего? И наконец – не согласится ли он по-братски уступить деву первенцу конунга? ведь –

Брата просить

надо как друга,

о любви и о золоте

Но Гунтер избрал другой путь овладения девой. Едва оперившийся – не соперник зрелому орлу, щенячий задор не сравнить с хваткой матёрого волка, добытое слепой удачей – горстка, а смелый расчёт приносит горы сокровищ. Она сравнит обоих – и умом, а затем сердцем выберет его, Гунтера, – иначе быть не может.

Даже если конунгова дочь окажется с норовом – он сумеет обуздать и приручить её.

Валькирия, ха! все валькирии рано или поздно оказывались на ложе героев.

Авентюра 7

Дагкроун сын Хильдвинд и его собрат-ворон Скат сын Эйте, минувшей ночью обсуждавшие приезд Гунтера и виды на урожай, вновь расположились под башенным шатром. Всегда уместно послушать людские речи – вдруг прозвучит намёк на поживу?

Сверху им было хорошо виден двор и происходящее там пиршество, но голоса сливались в гул, напоминавший шум прибоя, и Дагкроун с трудом сдерживал желание слететь пониже.

Речи за столами велись самые отрадные для воинов и вОронов – о битвах, храбрости, убийствах и кровопролитии. Викинги похвалялись своей удалью, хватскими стычками, меткими ударами и тем, кто сколько врагов сразил. Чем больше пива вливалось в их зычные глотки, тем громче звучала похвальба. Пенистый хмель размягчал суровость морескитальцев или, наоборот, заставлял клокотать их боевой дух. В воображении иных вместо жилистых вражьих шей, которые надлежало рубить, уже возникали женские ноги, а другие ярились, показывая, как они заставили ту или иную голову свалиться с плеч.

Вид буйного воинского застолья страшил, но одновременно манил деревенских жёнок и девиц, которые прислуживали едокам, подавая яства и кувшины с пивом. Нечасто доводится видеть столько могучих мужей разом! Чужие, в большинстве своём непонятно говорящие, дерзкие на руку, они притягивали запахом удачи. Это были победители; их пьяная щедрость сулила подарки, а их сила обещала крепкие объятия. Они приплыли с Болланта, где, по слухам, пшеница родит сам-десять и даже рабы едят досыта. Как тут не прельститься? Вдруг от них перейдёт хоть частица везения?..

Хеффринг была откровенно счастлива. Ею восхищались, её восхваляли, а рядом был любимый; она в любой миг могла посмотреть на него, прикоснуться к нему, обласкать нежным шёпотом – и получить в ответ такой же сдержанный и полный нежности знак внимания. Часть древнего моря, льющаяся по её жилам, согрелась земным теплом и пламенила щёки, увлажняла блеском глаза, пульсировала быстрым током родника.

– Почему твой брат мрачен? – вполголоса спросила она Хольгера. – Он выглядит так, будто потерял сокровище… а ведь сегодня так весело!

Чтобы не отвечать сразу, Хольгер приложился к пиву, утёр губы и сдержанно молвил:

– Таким он явился на свет. Зачатый поневоле и в печали весельчаком не родится.

– Да, я вижу его – тёмный нрав и трудная судьба… С чем это связано?

– Его мать, Серейд, отец взял силой, в набеге на материк. Не сразу он приблизил её и объявил женой.

– Мне жаль его, – посерьёзнела Хеффринг. – Он наследовал от матери неутолённую тоску. А искупил ли твой отец обиду Серейд? нет ли здесь проклятия?

– Этого я не знаю, – покачал головой Хольгер. – Родичи Серейд замирились с ним, приняли золото в уплату за бесчестье. Но она больше не ступала на родную землю и дни скончала на чужбине, хотя родичи звали её погостить – ведь она была уже не наложницей, а женой прославленного конунга… Да что нам чужая судьба! поговорим-ка о своей.

– Нашей судьбе порука твой меч и моё море, – улыбнулась Хеффринг, отбросив думы о Гунтере. – Знаешь, я думаю, что мы с тобой не в долгом времени соединимся, будем вместе – не знаю когда, но чувствую – непременно.

– Всю добычу за десять лет вперёд я бы отдал, чтобы этот день наступил завтра, – глаза их неотрывно вглядывались синева в синеву. – До тебя я не знал, как сильна любовь и как славно быть любимым. Пожалуй, если б все девы земли улыбнулись мне, это бы не стоило одной твоей улыбки, Хеффринг.

– На нас смотрят, – шепнула она, – и завидуют нам… По-моему, чем тише мы шепчемся, тем громче нас слышно, а со стороны, наверное, мы выглядим как нагие среди одетых – что, у вас на пирах не принято глядеть друг на друга, как в своё отражение?..

– Ты единственная женщина за столами! – рассмеялся Хольгер. – И ты – валькирия, тобою можно любоваться, пока зрячи глаза!..

«Что же Гунтер отводит взгляд, словно избегает меня?» – подумала Хеффринг.

– Рядом с ним сидит воин – волосы чёрные с медным проблеском, а глаза зеленоватые как патина. Кто он?

Хольгер ответил хмуро:

– Это Хаки Альвинг, племянник моей матери. Кознодей, мастак глумиться и стравливать ближних, за что был изгнан с Китовой горы, где правит Альв ярл. Ни дать ни взять сын злоязычного Локи! Впрочем, боец удалой и бесстрашный. Мать его пожалела, пригрела – всё-таки родич… Прежде он злопыхал обо мне, а теперь присмирел, на совете при всех признал моё достоинство.

– Сдаётся мне, – тихо проговорила Хеффринг, – он лишь наполовину человек.

– Вот как? – Хольгер взглянул на неё с любопытством. – О нём ходили толки. Я не из тех, кто верит пустым сплетням, но гости с Китовой горы как-то обмолвились, будто его мать видела сладкий сон, яркий как явь…

– Стерегись его, Хольгер. В нём две крови. Какая осилит?..

Заслышав сдавленный смешок Хаки, Гунтер полуобернулся к нему:

– О чём хмыкаешь? Или с девкой о свидании перемигнулся?

– Я их не замечаю, – необычно мягким голосом ответил Альвинг. – Здесь лишь одна, на которую стоит глядеть.

– Она не для твоих глаз, – сказал Гунтер сквозь зубы. – Найди другое, на что пялиться.

– Как скажешь, братец; послушаюсь твоего совета, – речь Хаки извилась гибкой змеёй. – Вон, девчонка наполняет её чашу – молоденькая, но пригожая. Из местных, похоже. Прямо светится…

Хлебнув пива, Хаки сильно потёр глаза ладонью и отрывисто выдохнул. Зрение порой шутило с ним, то затемняя часть видимого, то делаясь ясным до болезненной, жгучей зоркости. Или гленорцы варят пиво с зельями, с особыми травами?..

Стоило сесть за стол, как в глазах произошла перемена. Так порой, глядя на светильник, замечаешь радужный венец вокруг огня. Сейчас, обращая взор на деву Хольгера, он видел её в колышущемся синеватом ореоле. А девчонка, что сновала рядом с младшим Вильхингом и его милой, нет-нет да оставляла за собою быстро тающий огнистый шлейф, словно хвост пламени от факела, пылающего на ветру, или жар над костром. Горячая девка. Почему она такая?..

Глаза заломило; Хаки опустил взгляд и принялся за еду.

– В дружинах говорят о том, что завтра Хольгер выступает против танов. Должно быть, Дренг весть разнёс. Кое-кто из наших не прочь присоединиться к походу…

– Вот как? – Гунтер чуть приподнял брови.

– Хольгеру благоволит удача, так считают все. Ульман, конечно, ворчит своё, предостерегает и разубеждает, но… у него нет валькирии, чтобы ему верили. Холостяки и младшие сынки, кому неохота тесниться с братьями на отцовском дворе, мечтают получить тут землю и жену. Ходят речи, будто конунг поставит здесь ярлом Хольгера… твои речи, Гунтер, если сказать откровенно.

– Я ничего ему не обещал, тем более от имени отца.

– Но на совете Дренг поймал твой взгляд и понял его. Бьюсь об заклад, он видит себя хёвдингом на службе Хольгера ярла…

– Не люблю повторять, но для глухого скажу вновь – обещаний не было.

– Э, Гунтер, кто уразумеет разницу меж тем, что ты хотел и что сказал? – Хаки улыбнулся, словно смаковал мёд. – Главное сделано – Хольгер уйдёт, а она останется. Звание ярла покамест писано травинкой на воде. Победит он или его разобьют? одним богам ведомо. Останется жив или…

– Умолкни.

– Кто знает, чего сердце желает? – негромко и рассеянно, как бы размышляя вслух, продолжал Хаки. – Долг велит дружить с роднёй, а сердце иногда шепчет иное. Скажем, воспретить твоим людям отправляться в завтрашний поход. Ты хёвдинг и старший сын конунга, твоё слово последнее. Если Хольгер вправду удачлив, он одолеет танов и с малой дружиной. Норны определят, кому что суждено; их приговора никто не избегнет.

– Отчего ты его невзлюбил? – напрямик спросил Гунтер, пытливо взглянув на Хаки.

– А ты? – ответил тот вопросом на вопрос. – Скажи, не тая. Уверен, ты произнесёшь то, что хотел услышать от меня.

Гунтер отрезал мяса и стал жевать, выгадывая время для раздумья.

– Я с ним родня по отцу, ты – по матери. Но обоих нас он почему-то бесит. Положим, мне, старшему, не по нраву, когда младший входит в возраст и показывает силу…

– …или оказывается удачлив. Вдруг обгонит?.. – прибавил Хаки, глядя в сторону.

– Пусть норны решат, кому что. Однако, он тебе дорогу не перебегал – с чего же ваша нелюбовь? Или вы слишком близки по крови?..

Хаки, пристально озиравший застолье, зло фыркнул и дёрнул головой.

– Мне никто не близок, – молвил он, сжав зубы. – Тем более Альвинги. Свинское племя с Китовой горы… Я знаю все их повадки, все плутни и блудни. От меня не скроешь. Я говорил им всё, что вижу. Тебя травили в доме отца, Гунтер?.. Эрна дочь Альва верно поступила, выйдя за Вильхэма и покинув Китовую гору. Женщины умны как кошки; им ведомо – где благо, где недоля. И всё равно она с её потомством мне противна. Я чую, что они Альвинги. Знакомый запах, я им пресытился.

Промолчав, он посмотрел на Гунтера. Глаза его блестели, словно слезами наполнялись.

– Ты мил мне тем, что ты Вильхинг. Другой цвет, другой дух. Ты кровавый боец; рядом с тобой я забываю о прошлом и дышу войной.

– Говоришь прямо как скальд, – поразился Гунтер. Хитрые речи Хаки порой прерывались; тогда из уст его лились яростные, жаркие слова, как нож пронзающие душу. – Если б ты пел на пирах, снискал бы вдвое больше славы.

– Пел. А после меня искали с дубьём, чтоб отблагодарить и по хребту восславить.

Оллахэн прислуживала наставнице, чтобы не разрывать невидимую нить, возникшую меж ними во время причёсывания. Но большей частью – чтобы держаться подальше от других столов, где её мог тронуть охальный рукосуй, даже понаслышке незнакомый с посохом Нильса. Что случится вслед за этим, Оллахэн даже представить боялась.

Может, она упадёт, как сражённая молнией? может, упадёт коснувшийся её? Или они упадут вместе?.. в любом случае Оллахэн бы за себя не поручилась, а неподвластное рассудку волшебство пугало её так же сильно, как манило.

Одно дело беседовать с птицами, но совсем другое – таить в себе случайно взятую у Хеффринг силу и не знать, чем эта сила обернётся, вырвавшись из тела… А тут ещё мерзкий Гротти шныряет то и дело за спиной – что ему за столом не сидится? ел бы да пил бы, так нет – шутовское ремесло покоя не дает… Вот опять – под раскатистый хохот пошёл по столу на руках между чаш и костей, изображая пляс вскинутыми вверх ногами!

– Ха! да он не пьян! пива сыну Гульбарда, покрепче! сколько он выдюжит, не свалившись?!

Гротти, не смущаясь выпитым, взялся жонглировать сразу тремя мослами, распевая срамную песенку о девке, позабывшей честь.

– Лихой парнишка, – оценил его ловкость Радульф диа Лангерет, втягивая ноздрями сытный запах мяса. – Он мне по душе.

Радульф и Нильс сидели далеко от хёвдингов. Нильс решил, что три ночи в темнице для его давнего знакомца – больше чем достаточно, чтоб пережить позор поражения, и по праву хозяина пленника велел выпустить его на поруку. Правда, Радульф не собирался убегать, покуда не наговорится вдоволь с тем, кого знал как Рикальма дан Хонна. Кроме того, следовало подпитать тело доброй едой, которую Нильс поделил с ним по-христиански.

Тут, конечно, не герцогский и не ярлов пир, но для голодного все яства – королевские. Свежий хлеб, солонина, жареная свинина и баранина, твёрдо сбитый мятый горох с конопляным маслом… Проводив еду в желудок долгим глотком пива, Радульф вновь уверился в том, что жизнь на диво хороша.

– Обоих нас, – сказал он, утирая губы поржавевшим рукавом подкольчужной куртки, – стоило бы расспросить о том, как вышло, что мы повстречались на чужой земле, в сражении. Я помню тебя рыцарем, Рик… то есть брат Николь, – а вижу монаха! Правда, монаха воинственного, столь же ярого в битве, каким в оное время был первенец ландграфа Гуалькельма, гроза славян и немирных соседей – но преображение с тобой случилось столь разительное, что я едва верю глазам. Что стало причиной сей метаморфозы?

– Я сам всему виной, – сумрачно ответил Нильс. – Пусть это останется во мне и умрёт со мною.

– Тебе виднее, – покивал Радульф. – Но что бы ни случилось, всякому покаянию есть мера и предел. Может быть, пора вернуться в мир? Тебя с радостью примут при любом княжеском дворе. Наконец, твой наследный лен! Неужто уступишь его младшему?!

Потемнев лицом, Нильс глубоко и тяжело вздохнул.

– Отец рассудит, кому вручить лен. Я же отрёкся принимать пожалования от людей. Ни земель, ни замков мне не надо. Зачем они, если мой сюзерен – Христос! Я дал Ему присягу, и Он даровал мне для странствий всю землю, сколько есть её под солнцем.

– Тебе даже не любопытно знать, что происходит в отчем Хоннавере?

– Нисколько. И прошу тебя – не заводи речей об этом. Если Хоннавер во славе, значит Бог его хранит, а ежели в беде – Хонна не скудна храбрецами и мечами, даст отпор любому супостату.

Радульф потянулся за бараньей лопаткой, искренне огорчённый, что не довелось поделиться с Нильсом слухами, скопившимися в памяти. На материке столько всякого произошло! Войны, походы, разорения; один король пал, другой взошёл, играли свадьбы, брали пленных и добычу! О чём и толковать, как не о рыцарских делах? Язык чешется всё выложить…

Впрочем, чтобы дать работу языку, есть другие разговоры.

– Пока мы тут зимовали, – завёл Радульф, – много слышали о местных колдунах. Волхвуют свирепо, безудержно, до неистовства доходят. Им помогает подземный народец… Есть и холмы, гнездовья древних мертвецов. Одни закляты и опечатаны святителями, а другие отверзты, из них выползает нечистая сила.

– Что, бывали встречи?

– Не без того. Из Колка на мой лагерь напустили труп ходячий…

– Вот те раз! Ульман вроде не чародей с виду.

– Без него злотворцев много. Или дело в земле, в её корнях гниль завелась? Иной мужик, убитый в драке или при разбойничьем набеге, начинает по ночам бродить, стучаться в дом или давить в хлеву скотину. Или девка утопится, а потом скребётся в дверь, зовёт.

– Это драуги, – уверенно сказал Нильс. – В норманнских краях мертвец жесток и алчен как волк голодной зимой. Хонна ближе к славянам, там ночами ходит впыр – замогильный сосун, жадный до крови. Драугов и впыров можно одолеть, если смело взяться с умом, вооружившись всемогущим Божьим именем.

– Добро тебе, Николь, когда ты знаешь это имя! Мы умаялись, пока этого гостя из Колка на куски не порубили… Прочие драуги наседали меньше, но в потёмках мои люди выходили по нужде только втроём, с оружием. Поневоле задумаешься, кого больше на Гленоре – живых или неупокоенных?

Они стали толковать о лоннуазских феях, впырах и других опасных тварях.

– Твои битвы меня не пугают, – признавалась тем временем Хольгеру Хеффринг. – Даже наоборот – в сече ты ещё прекрасней. Мне радостно видеть, как ты силён, неутомим. Но мне боязно думать о том, каково будет жить с людьми… У вас свои обычаи; порой я чувствую себя столь непохожей на людей, что мне трудно заговорить с ними. Пожалуй, только на тебя, на Нильса и на Оллахэн я могу положиться. Вы трое поймёте меня, а остальные… Мне приходит в голову, что нам уютней было б жить на острове, вдали от всех. В людской гуще я чужая, словно великанша или призрак…

– А я – счастлив, что ты ярче всех сияешь благородством. Быть с тобою рядом – честь, равной которой нет, – улыбнулся глазами Хольгер. – Как славно вдвоём оказаться на вершине радости!.. Когда вернёмся в Вильхланд, ты встретишься с моей матерью и сестрой – вы понравитесь друг другу.

– Не знаю, – запечалилась Хеффринг, – как они меня примут? По тебе я вижу – злыми они быть не могут. Я хочу сойтись с ними по-доброму, но встреча со мной сулит им горечь – ведь я у обеих тебя отнимаю…

– Что убиваться о завтрашнем дне? – обнял её Хольгер. – Сегодня мы вместе, а остальное не важно!

Их близость была Гунтеру как ком в горле, который ни сглотнуть, ни сплюнуть.

Раньше он мало обращал внимания на младшего – да и тот, наталкиваясь на неприветливость Гунтера, всё больше отдалялся от него.

И вот сын Эрны стал вожаком, подающим надежды. Первая удача принесла ему бесценное сокровище. Чего стоит золото, мёртвая кладь, в сравнении с живой прелестью Хеффринг?

Предпочтёт зрелый муж провести ночь на груде колец, ожерелий и золотых слитков – или на ложе с красавицей? Кто более счастлив – холодный дракон, годами стерегущий золотой клад в кургане, или неунывающий бонд на небогатом хуторе, проводящий те же годы с любящей женой?

Гунтер знал многих дев и женщин, но отныне желал завладеть лишь прекрасноволосой дочерью Вальдара. Как страстно он хотел сейчас оказаться на месте Хольгера!..

Раз место рядом с Хеффринг занято, надо его освободить.

– Если б ты завоевал какую-нибудь землю для нас с тобой… – мечтала вслух Хеффринг, а Хольгер лукаво прищурился:

– Вот оно как! То-то Гульмарк подстрекала меня объявить себя конунгом здешних земель!.. Не с твоего ли голоса птичка чирикала, а? Сознайся – ты её подговорила?

– Нет, ум у неё свой, а чутьё острей, чем у других. Со временем она может стать мастерицей на предсказания, но и сейчас её стоит выслушать. Даже робкий её лепет – не без смысла. Ты мудро поступил, Хольгер, оказав ей покровительство.

– Нашла мудреца! – хмыкнул он. – Не до того мне, чтоб присматриваться к девчонкам. Просто подвернулась и сказала слово кстати… Ты в ворожбе и чарах больше сведуща – займись ею, чтобы при случае она своим чутьём мне помогала, если тебя не окажется рядом.

– Выучу, дай срок, – серьёзно кивнула Хеффринг. – Оллахэн! ты где там крутишься? наполни нам чаши…

Снедь сытной тяжестью улеглась в животе Радульфа, хмель теплом растекался по телу. Незадачливый лоннуазец улыбнулся самому себе, довольный тем, что жив и невредим, а в придачу сыт и пьян, и хоть сидит среди врагов, но рядом со старинным другом. Ему, Радульфу, было привычно и побеждать, и проигрывать – такова судьба странствующего рыцаря!

Судьба прихотлива на выдумки – взяла и вновь свела их после долгих лет разлуки, сурового монаха-скитальца и вассала четырёх ветров. Где эти ветры носили Рикальма?

– Расскажи, святой брат! кому тебя выслушать, если не мне?

Запретив Радульфу говорить о Хонне, Нильс покривил душой. Уходя всё дальше от родной земли, он не умер для неё. Она лежала вдали, на востоке – добрая, в зелёном наряде весны, и кто-то глядел в западную сторону, шёпотом молясь о Рикальме дан Хонна. Нильс даже знал – кто.

Быть может, Радульф уцелеет в битвах и окажется на берегах Хонны. Кто-то спросит его: «Слышал ли ты о монахе по имени Николас?» Тогда Радульф поведает о нём.

Удел вестей – передаваться из уст в уста, а развеются они безгласным прахом по глухим погостам, или найдут те уши, для которых предназначены, или станут строками в летописной хартии под стилом трудолюбивого писца в скриптории – знает один Распятый.

– Босым я ушёл и шагал на закат. Люди пугались меня, – невесёлая улыбка пошла по губам Нильса. – В Кольберке я стал послушником, затем принял постриг и испросил у аббата благословение на подвиг во славу Божию. Обет мой был – не останавливаться дольше, чем на зимовку, пока не отыщу остров святого Брандана…

Радульф перекрестился – подвиг, достойный мужа! Не с войском плыть в Святую Землю, а в одиночку идти по немирным краям, плыть по враждебным морям! Нет, что ни говори, даже в монашестве Рикальм остался рыцарем.

– Последнюю зиму жил у приора в Хьюгарде. Всюду старался я вызнать дорогу, ведущую к благому острову, и одно узнал с верностью – плыть надо на полночь, за Гленор и далее; поэтому с Хольгером мне было по пути.

Его манила одна цель, будто Полярная звезда – остров, освящённый Бранданом-мореплавателем. Лик Нильса был суровым, взор – твёрдым; судя по всему, он либо достигнет цели, либо сложит кости на пути к ней, но от намерения не отступит.

«А куда и зачем шёл я?» – невольно подумал Радульф.

Кто вспоминает в Лангерете отрока-оруженосца, ушедшего биться с мадьярами?.. Он лишь однажды заезжал домой, но брат холодно встретил его, а Радульф за годы боёв и походов разучился заискивать и унижаться.

Четвёртый из сыновей вавассера – где уж тут надеятся на клок земли и милость братьев? Уповай только на свой меч! Не ты первый, не ты последний стал бродячим воином, летящим по ветру удачи.

Он был на юге, где сеньоры и бароны бились с нечестивыми магометанами. Вот где простор для удали и молодечества! Благословенный край мягкой зимы, изобильного лета и богатых трофеев!

А какие там женщины! Магометанки – столь же прекрасны, сколь чужды истинной вере и изощрены в чувственном искусстве фоль амор. Там благородные дамы по римскому праву наследуют фьефы и становятся сеньорами. Сколь изысканное общество их окружает! какие песни слагаются в их честь трубадурами, как возвышенно звучат они в устах жонглёров!

Радульф вывез с юга рубцы от ран, загар, трёх породистых коней, лютню и страсть к пению. Благородные девицы в Хоннавере млели и вздыхали, слушая дивные, страстные южные песни.

Он перечислял страны, по которым носил его ветер.

– Затем я подался в Бремен. Богатый город, полный греховных соблазнов. Мне весело жилось, пока водились деньги, а когда мошна опустела, отправился я искать себе господина. Ныне все безземельные удальцы, если не поплыли воевать за Гроб Господень, спешат урвать добычу в краях свирепых славян или присоединиться к тем, кто пустошит Гленор. Особо знаменит маркграф Вальтер Лотлевенский, люди стремятся под его знамёна. Но на торжище у волока встретился я с людьми Гудхарда ярла, заговорили о войне, слово за слово…

– Гленорская война, брат, – вторил ему под шатром башни Скат сын Эйте, – это дармовое яство на долгие годы! Сколько гнёзд будет свито, сколько воронят на крыло поднимется!.. Вон, слышишь – тот чернявый, что сидит рядом с монахом, помянул лорда Уолтера. Знатный воин, а его рыцари – лютые звери!

В воздухе послышался приближающийся шум крыльев – и рядом с чернопёрыми собратьями села великолепная воронесса. Скат едва с насеста не свалился, как пьяная курица:

– О, Элг! какими ветрами?! Дагкроун, позволь представить тебе Элг дочь Ассы из борга Катайр Крофинд! Элг, это наш брат с востока, Дагкроун сын Хильдвинд.

– Рада знакомству, – вежливо кивнула клювом воронесса. – Я, братья, с добрыми вестями…

– Ну, что такое, не томи! – в нетерпении Скат затопталася с лапы на лапу.

– Быть битве! – торжественно объявила Элг. – Идёт сюда эрл Гаррик Лей со своими людьми! Его лазутчики уже побывали в десяти полётах стрелы от форта, а войско ночует поодаль, чтобы с рассветом…

– Кррр! кррр! – в восхищении вороны не находили слов. – Быть битве! Кррровь! кррровь!

Оллахэн вскинулась от блюда и оторвала от жирного рта полуобглоданную кость. Что это? кто сказал по-воронски «Быть битве»? откуда донеслось?.. Вон оттуда, сверху – ну конечно! Вороны из-под земли не вещают… но что эти слова означают?

Не крукать же самой из-за стола – что люди подумают?

Она прислушалась – слова не повторились; лишь, удаляясь, прошелестели несколько пар птичьих крыл. Выбежать из крепости, окликнуть вслед? Да, пожалуй, пробьёшься ты сквозь толчею, где каждый норовит облапить тебя спьяну – а звон в теле не стихал и опасение не проходило… Оглядевшись туда-сюда, словно на чьём-то лице написан верный совет, она обратилась к хохочущему над какой-то шуткой Хольгеру:

– Хёвдинг, я слышала…

– А? что говоришь? – смеясь, обернулся он.

– Мне показалось… – Оллахэн засомневалась в том, как истолковать птичьи слова. В самом деле – чему быть, как не битве, если викинги явились на чужую землю и уходить не собираются? Не те это люди, чтобы весной просиживать без ратных подвигов. День-два отъедятся, передохнут, и нагрянут куда-нибудь.

– Ну, что там послышалось?

– Вороны предвещали битву, – выпалила наконец Оллахэн. – Но не сказали – ни где, ни когда.

Хольгер нахмурился, что-то взвешивая в уме, потом махнул рукой:

– Ешь и пей, Гульмарк. Битва будет. Хэй, Дренг! – всё же позвал он берсерка; тот подошел, ещё твердый на ходу, но уже враскачку, словно в шторм. – Выйди к страже у кораблей и по стенам вели передать – смотреть в три глаза, слушать в четыре уха, мало ли что… Отправь гонца к нашим, в селение; они на отшибе – пусть будут настороже. Ну так, милая, что дальше было? – вернулся он к прерванной беседе, а Хеффринг продолжила:

– Так вот, сестра моя так подлинно изображала утопшую, что все поверили…

Гунтер поднялся от стола, чувствуя, что нагрузился, как ладья по пути из набега. Земля под ногами заметно качалась, речи вокруг стали непонятны. Рука сама собой искала меч, но нащупала только пояс. Вот досада!

«Зачем мне был нужен меч? Чтобы убить. Кого? Ну всё, хватит пива!.. сказано ведь –

Меньше от пива

пользы бывает,

чем думают многие;

чем больше ты пьёшь,

тем меньше покорен

твой разум тебе»

Вовремя обуздать себя – благо для мужа.

«А вот и она – смеётся! Раскраснелась, глаза блещут, как солнце на волнах… До чего хороша! Но глядит – не на меня. На него! И что она, с её-то статью, в нём нашла?.. Ну взгляни, обернись!.. Ты умна, ты по глазам моим поймёшь, что тебя ждёт – золотые украшения, самоцветы, лучшие в мире одежды, любовные ласки, почёт жены конунга… Весь Боллант я брошу к твоим ногам, как ковёр, а за ним и другие земли. Будь моей, и до скончания мира скальды будут петь о том, какое вено я приготовил к свадьбе… Ах, ты не хочешь? Тебе милей этот едва обросший бородой молодчик? Тогда вместо румян твои щёки будут в его крови! а тебя… а ты…»

Гунтер опомнился, когда его руку его перехватил Хаки. О, этот не дремлет! вовремя он подсунулся…

– Хёвдинг, – зашептал Хаки на ухо Гунтеру, – не дай ему понять, что у тебя на душе. Ложе для тебя застелено. Привести девку? есть одна, красотка, ещё не объезжена; ты всадник ей под стать…

– Вон я кому… под стать, – мотнул головой Гунтер. – Её приведешь? нет? тогда заткнись!.. вввалькирия…

Злость его, невидимо плеснув, обожгла Оллахэн – она аж поперхнулась пивом, но откуда её окатило – не поняла, поскольку Гунтер отвернулся от пирующих и направился к башне.

Вот так-то – не только голоса понятны стали, но и взгляды в воздухе летают, будто стрелы, задевая тебя!..

И – пожалуйста! – как медовая плюха, шлёпнул и растёкся по щеке другой взгляд, ласковый. Ясно, чей. Сын Гульбарда таращится. Если б люди глазами ели, давно бы сожрал всю. Как назло, наставница с хёвдингом вовсю любезничает прямо под боком, как будто нет завистников и ненавистников.

Сказано: «Никого не касайся, иначе быть беде!» Весь вечер волчком вертелась, лишь бы мужских рук избежать, а они чем пьянее, тем длиннее, и уже из глаз растут, как восьминожьи щупальца.

Самой коснуться – стыд, ему позволить – стыд и страх. Только б до завтра дотерпеть! А то из сердца сила рвётся, но к кому? От непонятия в глазах мутится.

В смятении она повела взглядом, всюду видя хмельных викингов, куражащихся и горланящих – и вздрогнула, столкнувшись с чьим-то цепким, сверлящим взором. Молодой муж с медно-чёрными волосами следил за ней, как затаившийся кот. Тугими ползучими волнами шла от него потаённая, сдерживаемая волей страсть; порой взмахи ресниц нарушали ход волн трепетом опасения и недоверия, а в зрачках тлело желание приблизиться.

«О, какой недобрый викинг! Надо его сторониться. Бррр, аж мурашки от его глядения!.. Хм! почему я чую, как он смотрит на меня? Что-то в нём не так… Тьфу, перестань! Не смей в меня впиваться! Чур, чур, не хочу!» – ощутив, что зрачки наблюдателя медленно вникают в неё, в самое тело, Оллахэн мысленно выбросила руку вперёд и представила её кошачьей лапой. Цап! цап! цап тебя!

Викинг потупил глаза и прикрыл их ладонью.

«Не выдержал! Так-то! Пусть тебе снится кошка, которая царапает лицо!»

Но тут же она поняла, что молодчика заклятьем не проймёшь. Он был стоек; гневная девичья вспышка ему ничто. Просто резь в глазах; это пройдёт.

«Странного воина привёз Чёрный Гунтер! Придётся последить за ним… он совсем не прост!»

– Я таких сказок знаю, – хвалилась Хеффринг, – сколько волн в море! Вместе нам скучно не будет. Ой! смотри-смотри – во-он тот черноволосый как на меня глядит!

– Кто? – ревниво вскинулся Хольгер. – Покажи-ка…

– Валькирия! – вздохнул Радульф, упёршись локтями в пивную лужу. – Сложить ли мне кансону в её честь, Николь? её сеньяль будет… мм… что-нибудь подобающее… скажем, Маринэль. Каково? а, Николь?

– Что за сеньяль? – покосился Нильс.

– Языки варварские знаешь, а сеньяль – нет! Так Даму в песнях именуют, нежно и окольно. У мня лютня была – где она, Николь?

– Съели твою лютню, с маслом сжевали – угомонись, Радульф.

– Пусть им лютня колом в горле встанет!.. Николь, я в расстройстве! Вот Дама – а как я без лютни её воспою? куда я попал? что за люди?..

– Пора на покой, – Нильс поднял друга-пленника из-за стола. Радульф идти не захотел и попробовал удержаться за чью-то лохматую голову – та хрюкнула, забормотала невнятно: «Кони, кони, скачут кони...» – и вновь стукнула лбом о столешницу.

Придерживая скорбящего о лютне Радульфа, Нильс оглядел поле брани. Многие пали в битве с пивом, но было немало тех, кто геройски продолжал искать дно в бурдюке; только в воротах и на стенах форта виднелись тени трезвых стражей. Вон уходят Хольгер и Хеффринг – благо им, влюблённым!.. рука об руку, глаза в глаза, словно век так ходили. А это что? никак, Гротти следует Речам Высокого –

КраснО говори

и подарки готовь,

чтобы жён соблазнять;

дев красоту

неустанно хваля,

будь уверен в успехе

Но Оллахэн странно его слушает – держа в руках двузубец, которым достают из котла мясо. Ополчилась не на шутку! Однако, верно говорят славяне: «Гонит девка молодца, а сама прочь нейдёт». Всякой лестно послушать, какая она раскрасавица и до чего желанна.

– Ты так хороша! слов нет! – вдохновенно заплетался языком Гротти, подъезжая то справа, то слева, но всюду встречая парное жало. – Губы как кровь, глаза – алмазы, щёки – розы!..

На приближенье Нильса он запнулся и едва не зарычал, но тут прорвало запеть Радульфа, возомнившего спьяну, что он не в форте на Гленоре, а при дворе герцогини Элеоноры:

Нежным ветерка дыханьем

Мне милы апрель и май!

Соловьиным щекотаньям

Хоть всю ночь тогда внимай!

А едва… ммм-да… э-э…

Час наступит птичьим парам

Миловаться меж ветвей!

Оллахэн, всё поняв, прыснула и расхохталась – до того потешно было это слышать здесь и сейчас! Гротти же, ни черта не разобрав в пьяном пении на чужом языке, почёл его за обиду и сжал кулаки; удар был быстр и верен, но вернее оказались выучка Радульфа и его сноровка, даже во хмелю не изменившие южанину. Даром что ли он воевал столько, сколько Гротти прожил?

– Ну, ну, – Нильс коротко ударил ребром ладони по сгибу руки Радульфа, клещами державшей согнувшегося Гротти. – Нашёл себе поединщика!.. А ты, малый, попусту не нарывайся.

– Что я, звал вас? – огрызнулся сын шута, потирая занемевшую от крепкой хватки руку. – Не ваше тут дело!

– А-а-а! – сочно разулыбался Радульф. – Это тот парень, я его знаю! И девушка хорошенькая… Сударыня… Нынче ведь май, пора цветения!

Пожалуй, он больше бы наговорил, как следует вглядевшись в свежее, раскрасневшееся личико Оллахэн, но Нильс поволок его почивать.

Дочь Кайн и сын Гульбарда переглянулись – он, пряча смущение от неудачной стычки, она – пряча сочувствие к обиженному ухажёру; он сделался таким злым и колючим, что Оллахэн порывисто коснулась его, чтоб утешить:

– Больно?..

Когда спохватилась и струхнула, было поздно – но ничего не случилось, земля из-под ног не ушла и небо не разверзлось; напротив – вдруг стало легче, словно она разогнулась после надрывной работы. Звенящее чувство покинуло тело – и Гротти смягчился, свободно вздохнув.

– Да ничего. Пустяк. От Бьярни Обоерукого мне крепче доставалось – такие, знаешь, были синяки!.. А ты что – с вилкой? съесть меня хочешь? лопай, я весь твой.

– Ну тебя! – отмахнулась Оллахэн. – Иди, проспись.

– Да я не пьян, – Гротти и впрямь ощутил, что хмель как рукой сняло, будто не пил вовсе. – Во, смотри! – он легко встал на руки и прошёлся вкруг нее. – Как?

– Ловко. На ушах ходить не пробовал?

Рассмеявшись, Гротти рухнул и тотчас гибким прыжком поднялся на ноги.

– Скажи честно – ты от Хеффринг любовных чар нахваталась, а? Или всегда была такая? Мне вдруг показалось, что я тебя всю жизнь знал – представляешь?

Сердце Оллахэн ёкнуло – ой, таки случилось! Это чары. Не убойные, душу не рвущие – роднящие двоих как давнее знакомство. Он это первый сказал – и угадал.

– Что, отчаровать обратно? – овладев собой, промолвила она с нарочитой надменностью. – Давай. Будем как кошка с собакой; на твой брёх – мои когти…

– Не! не! – Гротти, поняв оттенок шутки, замахал руками, будто испугался. – Избави бог!.. а может, без ничего обошлось? ведь я сразу приметил – и глаза твои, и всё такое... или тебя, родив, в заговорную воду макнули? Ну, как приговаривают над малявками: «Растите, волосья, что в поле колосья, пусть глаза будут сладки, чтоб мужи были падки, чтоб как яблоко спЕло, наливным было тело».

– Ври дальше, – милостиво дозволила Оллхэн, присаживаясь. Гротти заходил кругОм, как кот вокруг сметаны, наворачивая хвалы в рифму на южный манер. Терять ли случай, когда девчонка согласилась тебя слушать и не грозит вилкой?

Лишь порою Оллахэн мельком поглядывала в сторону. Викинг с медно-чёрными волосами сидел за опустевшим столом почти недвижимо, устало, не поднимая глаз и временами прихлёбывая пиво. Больше он не смотрел на неё, но она слышала, как иногда приходит от него слабая, тающая волна – как вопрос, не находящий ответа.

Хеффринг, скрестив руки, огладила себя по плечам:

– Не стерпела-таки!..

– Ты о чём? – спросил Хольгер, обняв её сзади.

– А, пустое!.. сдаётся мне, что Гульмарк спелась с твоим малым, а я им помогла.

– Беды нет великой,

коль женщина делит

ложе с мужчиной, –

ответил висой Хольгер, сплетая руки в живой обруч. – Они бы и без тебя спелись… Гротти парень не из последних, и она не глупа – почему им не дружить?

– Прежде я думала, – Хеффринг закинула руки назад, и уже два обруча соединили их, – что только люди влюбчивы. Странно мне было слышать песни о муках разлуки, о радости свиданий… Теперь мне странно, как можно жить и не любить никого. Отец, мать, родичи – другое, они близки по крови, а вот понять, что чужой, прежде незнаемый может стать ближе родного…

– Да, верно, – Хольгер положил голову ей на плечо. – Вот и мне брат – как не брат, а ты, Гротти, Дренг, Нильс – близки; будто жила семья в разлуке и вдруг все встретились.

– Тёмный твой брат, – высвободилась Хеффринг, – ничего в нём не видно, как в туче! Чем больше я смотрела на него, тем он темнее становился. Если туча налилась тьмой, жди грозы.

– Хватит о нём. Открой мне тайну: правда ли, что у Эгира, твоего отца, пируют… боги?

– Ты много хочешь знать, – пропела Хеффринг, запрокидывая голову. – Скажи лучше – любишь ли меня? и

так ли любовь

твоя велика,

чтоб о ней не поведать?

– Со страстью моей

в мире ничья

страсть не сравнится, –

был ей ответ, а потом она извернулась в его руках, словно веретено, чтоб оказаться лицом к лицу.

– Рассказать ли тебе о богах? – задыхаясь, шептала Хеффринг ему на ухо. – О чудовищах, которых на земле не видели? О кракене, что живёт в самой глубине моря? или о том, как ты мне мил? что рассказать тебе?..

Третья майская ночь мерно и неотвратимо шла от вечера к утру.

Отшумело в Колке пьяное веселье; откипели и остыли, словно снятые с огня, ссоры, споры и любострастие морских воителей. Дольше отгорал жар страстей в тех, кто крался, а не рвался к удовольствию – немало слов сплёл в ласковые сети Гротти, пока его не шуганула Оллахэн, немало тайного поведали друг другу Хольгер и Хеффринг – но рано или поздно все отошли ко сну.

* * *

Едва стал светлеть небосклон на востоке, едва начали блёкнуть звезды на разветрившемся небе, когда к югу от Колка некий человек опасливо потрепал по плечу другого, чутко спящего:

– Милорд, проснитесь! милорд!..

Эрл Гаррик Лей, элдормен шайра Ратланд и владетель борга Катайр Крофинд, тотчас проснулся и встал так бодро, как если б прилёг лишь минуту назад. Потянулся, расправив кольчугу на теле – он спал в доспехах и с оружием.

– Гай, всё ли благополучно?

– Так точно, милорд, – поклонился оруженосец.

– Гезитов и отрядных старшин – ко мне, – распорядился эрл, надевая шлем. – Лазутчики вернулись? что нового?

– Хорошие новости, милорд, – осклабился Гай, – туман!

– Что ж, – усмехнулся эрл в ответ, – значит, к Колку мы подойдём незаметно.

Авентюра 8

Возьмите карту Европы. Вы легко найдёте на ней полуостров Гленор. По форме он чем-то схож с грубо начертанной буквой S или коброй, приподнявшей над землёй переднюю часть тела. С материком Гленор соединяет пологий перешеек Гидн шириной всего 25 км, где в старину проходил волок, а ныне – судоходный канал. С севера на юг Гленор простирается на 430 км и занимает площадь 48100 км2.

Около 500 г. до н.э. здесь появились кельты племенного союза глиан, покорившие прежнее население – мелких и головастых темнокожих людей, называемых «фин» или «фен». Проворные туземцы оказались отличными лучниками и знатоками чёрной магии, они мастерски скрывались в своих подземных жилищах, но пришельцы были сильнее.

Глианы постепнно били, теснили и порабощали низкорослых фенлендеров; к VII в. н.э. от аборигенов остались только мрачные легенды. Хотя многие полагают, что чистокровные «фин» ещё живы и ночами вылезают из-под земли порезвиться. Увидеть их может не всякий.

За время унылых войн с народом «фин» произшло несколько важных событий. Гленор, словно немецкий Уленшпигель, был трижды окрещён – с интервалами в двести лет.

Как это случилось? Нетрудно сказать.

Начали дело копты-христиане, пришедшие сюда в 285 г. с легионом из египетских Фив и посвятившие любознательных глианов в монофизитскую ересь. Диоклетиан закрепил этот успех, устроив на просторах Римской империи богатую событиями «эру мучеников». Глианы, т.е уже гленорцы, усвоили, что верующий в Распятого быстро попадает в Рай, оставив недоверков прозябать в юдоли плача.

Вторыми взялись за дело ирландские монахи-проповедники; они насадили на Гленоре обряды греческой церкви. Вера в лучший мир была здесь жизненно необходима, т.к. в 410 г. император Гонорий отозвал свои войска с полуострова – они требовались в Италии, истерзанной готами, – и бросил гленорцев на произвол судьбы.

Третьим приложил руку папа римский – в 597 г. его посланцы крестили короля Гленора, а тот принялся массово крестить подданных по римскому образцу. Простой люд упрямился, но короли умеют убеждать. К концу VII в. третье по счёту крещение завершилось. Список гленорских мучеников заметно расширился – своими силами, без посторонней помощи.

Следующий век Гленора историки называют «золотым» или «славным» столетием. Оно осталось в памяти народной под рубрикой «Когда коровушки доились мёдом». Королевство якобы процветало, даже занималось экспансией – гленорцы захватили большой соседний остров Боллант, населённый, по их мнению, троллями и великанами (что недалеко от истины).

Однако родовая знать – эрлы, а также служилая аристократия – таны, которым короли жаловали земли в управление и кормление, мало-помалу становились наследственными лордами и всё меньше считались с авторитетом короля. Бог счёл, что в назидание надменным гордецам гленорский мартиролог надо пополнить.

Гром грянул в 795 г., когда на Гленор напали викинги, они же норманны. Эти собирательные термины включали множество народов. Норги, даны, поморские славяне – вильцы, руги и венды – вместе и порознь накатывались на Гленор как штормовые волны. Некая славяно-германская коалиция (ещё Тацит путал славян и германцев, которые суть одно и то же) заняла Боллант и поделила его, похолопив живших там гленорских землепашцев.

Полуостров отчаянно защищался и кое-как смог отстоять свою целостность, но каждый крупный лорд считал себя главным, и в конце концов исторический гнойник эгоизма лопнул. В 1095 г. был убит король Родерик Донн; его родню заговорщики вырезали начисто, тем самым прекратив династию. На страну обрушились (как ждали!) все мыслимые бедствия: борьба за власть вкупе со смутой, безначалием, набегами викингов и нашествием маркграфа Вальтера.

Увещевания епископов успеха не имели. Лишь на юге эрлы и таны сплотились для отпора Вальтеру, да и то при малейшей передышке возобновляли старые распри; на остальной территории полуострова слышался лязг стали и вопли: «Я король!», «Нет, я!», «Уйди, ты, худородный!», «Боже, избавь нас от ярости викингов!»

Трагическая картина усугублялась тем, что было кого венчать на царство (родовитых претендентов хватало с избытком), но – нечем.

Сейчас, девятьсот лет спустя, трудно себе представить, что избрание президента может не состояться из-за отсутствия каких-то ритуальных бирюлек. Солидная ювелирная фирма изготовит их за неделю, включая возню с эскизами. Но задумайтесь – угодно ли Богу, угодно ли предкам, на костях которых стоит земля, делать правителем субъекта, избранного неизвестно на чьи деньги с помощью пиара и подлогов в ходе агрессивной рекламной кампании, регалии которого выдуманы за час, нарисованы второпях и сделаны под крики: «Скорее! Скорее! Через час инаугурация, а у вас ничего не готово!»

Поэтому уважающие себя народы чтут традиции. Всё должно быть как в старину, иначе обряд не обряд и президент не президент, а самозванец. Президента Киргизии окуривают дымом можжевельника, чтобы изгнать из него бесов, которых полно в каждом политике, а шаманки трясут бубенцами, призывая в помощь главе государства богов, которых нет в Коране. Африканские правители восседают на табуретках вроде стульчака, со шкурой леопарда на плечах, в шапочке типа ермолки с узорами, изображающими сцены из местной Кама-Сутры с участием домашних животных. Даже микадо обязан периодически сидеть в неподвижности, надев несусветно пышный костюм из реквизита театра Но, с волосяной плетью в руке – так он стабилизирует мир и уравновешивает грозные стихии. Может быть, это смешно. Зато правильно.

Но обратим взгляд снова на Гленор началаXII века.

На фоне общего разброда северный шайр Ратланд выглядел более-менее благополучно. Центральный борг его был отменно укреплён. Защищённый от моря расстоянием, он всегда успевал изготовиться к отражению набега, а сухопутных противников там не боялись – две старых римских крепости, Круин и Банкастер, прикрывали столицу на дальних подступах с юга.

Именно из столицы пришёл к Колку эрл Гаррик Лей с войском.

* * *

Некий человек из разорённого Хольгером селения Маг Нехт сумел добраться до монастыря Килл Дара, где настоятель дал ему лошадь и провожатого. Так правитель Ратланда узнал о налёте викингов.

Сытое, отдохнувшее за зиму войско элдормена было готово хоть сейчас в поход. Эрл Гаррик выступил на северо-восток, здраво рассудив, что теперь самое время овладеть Колком. Отряд Радульфа диа Лангерета и люди Вильхэма вцепятся друг другу в глотки? превосходно! Пусть убивают как можно больше, а он, Гаррик, убьёт оставшихся. Сражение предстояло трудное, но эрл был уверен в себе и своих людях.

Единственное, что его заботило – фланговый удар вершников со стороны селения, но если вовремя перестроить лучников, забот с верховыми не будет.

Под прикрытием тумана войско двинулось на форт.

Эрл Гаррик ехал шагом; по левое стремя вровень с ним – знаменосец со штандартом шайра, поодаль справа – верный Гай.

Тишину нарождающегося майского утра нарушал лишь приглушённый топот людей и коней, негромкое позвякивание оружия да переговоры вполголоса – кто взбадривал себя и друзей злобными речами о предстоящей битве, кто молился о победе, кто – о том, чтоб быть живу, целу и здраву к восходу солнца.

С эрлом шли латные всадники, меткие лучники, бывалые мечники, копейщики, пращники, секироносцы, метатели дротиков, а ещё псари с боевыми псами на сворках. Огромные злобные псы в кожаных с железными бляхами доспехах и шипастых ошейниках бежали молча, лишь изредка поскуливая от нетерпения растерзать врага.

Утро едва брезжило – а сила, несущая смерть, уже пришла в движение, и цель была близка. Как говорят викинги в своих сказаниях –

Рано встаёт,

кто хочет отнять

добро или жизнь;

не видеть добычи

лежачему волку,

а победы – проспавшему

Слабый ветерок донёс до ноздрей эрла запах цветущей черёмухи – где-то невдалеке благоухала белая кипень весеннего цвета. Робкое мирное дуновение… Щурясь, он всмотрелся – за пеленой тумана проступила тёмная громада форта, а правее – мачты викингских ладей.

– Застрельщики – вперёд, – сказал он воину, шедшему у правого стремени. – Псарям – заходить слева от ворот, а я поведу всадников.

Забряцало сильней – отборные рубаки, которым чёрт не брат, бегом пошли к ладьям. Туго им придётся! но весело биться, наверняка зная, что спину прикрывает сильный конный отряд.

Эрл хотел взять форт изгоном – внезапным нападением; осадное облежание не входило в его планы, хотя может случиться и такое.

Чу! раздались далёкие крики, послышался лязг стали – началось! Мечники напали на охрану ладей. Гай подал эрлу щит и копьё, и Гаррик шенкелями послал коня вперёд.

С ладей тонко вскричал тревожный рожок – и захлебнулся кровью трубившего, но стража на стенах услышала и ответила своим рогом; звук внезапной беды подхватило набатное било, пробуждая спящих и подстёгивая бодрствующих. Так началась в Колке четвёртая неделя по Пасхе.

Злые дела

там свершились,

когда наступило

печальное утро;

в утренний час

чёрные мысли

о бедах людских

скорбны бывают! –

- сказано в Речи Хамдира – не ради красного словца, но в память обо всех рассветах, которые люди встречали с клинком в руках – или в груди.

– На ладьях бой! – ворвался к Гунтеру всклокоченный, но уже оружный и доспешный Хаки – а Гунтер натягивал кольчугу.

– Арбалетчиков – на стены! – велел Гунтер, опоясываясь. – Что Ульман? где Хольгер?

Хольгера при звуках набата как сдуло с ложа, где он только что нежился. Ноги – в обувку, рубаху – на плечи, штаны подвязать, взять меч – для воина то же, что для красавицы – мигом охорошиться при нежданном приходе милого дружка. Не задержалась со сборами Хеффринг, сразу догадавшаяся, что стряслась беда.

От двери Хольгер быстро и сердито глянул на неё:

– Останься! не девичье дело!

– Нет, я с тобой! – почти что вытолкала его Хеффринг из покоя. Решимость смыла с её души все опасения, кроме боязни за любимого. «Я должна быть рядом!» Хольгер по взгляду понял – и не стал перечить ей.

– Держись меня, не отрывайся! – сказал он, бросаясь по лестнице вниз. На нижнем ярусе кипела суматоха; к Хольгеру с Хеффринг сразу прилип Гротти, путавшийся в завязках шлема.

– Гротти, скликай наших! Дренг!! на вылазку!

Воины сбегались на голос вожака. Посреди сутолоки с Хольгером сошлись Ульман и Гунтер. В двух словах на ходу порешили, кто за что возьмётся: сын Эрны и хёвдинг Колка идут к ладьям, на подмогу, а Гунтер прикрывает им тыл, держит форт или с ними вместе принимает бой под стенами.

Викинги стали выходить из ворот.

Оллахэн, заслышав шумные сборы на битву, зарылась в солому, сжалась и замерла с трепетом сердца. Вот оно как – сопутствовать дружине!.. Вчера пир и заискиванья Гротти, а нынче… напророчили чернокрылые! Нет бы давеча их выспросить, окликнуть… Теперь кайся и пальцы кусай, а в уме ласкун чубатый – где он, что с ним?! только б не ранили, не убили!..

Нильс поднялся решительно. Бой так бой, не впервой; тут зароки и обеты силы не имеют – помогая всем, спасёшь себя и Оллахэн, за которую ты в ответе пред Всевышним.

– Оллахэн, если я не вернусь, оставайся с Хольгером. Он и его люди – твоя опора. Молись за нас… если умеешь, – отрубил он и ушёл скорым шагом.

Полоса тумана отделяла быстро идущих викингов от битвы на ладьях; они дали волю глоткам, окликая собратьев: «Эй, держитесь! мы здесь!» Смелости придавало им и то, что вместе с ними были везучий хёвдинг и его красавица-подруга.

Босая, в шлеме, с лежащей на спине как плащ гривой волнистых волос, с неумело взятым гленорским щитом и копьём наперевес она шла бок о бок с Хольгером – без тени страха, столь обычного девицам, и временами так звонко вскрикивала, что глохли вопли иных горлодёров.

Пеший отряд эрла, потеснив стражу ладей – многие остались лежать на берегу с рассечёнными головами, порубленные, исколотые, или мёртво свисали через планширь, – недружно развернулся навстречу викингам с криком: «Ратланд и Лей!»; викинги метнули копья и дроты, хлопнула праща Нильса, и волна железного прилива ударила в гленорский строй.

Крики смешались, зло заплескали под стук мечей. Первый гленорец, столкнувшись с Хеффринг, опешил – девка! Ударом сбоку – неловким, но сильным, – Хеффринг отбила его щит и коротко ткнула копьём; старинная сталь проклюнула кольчугу и ушла глубоко в тело. Рывок на себя – копьё свободно, враг валится под ноги.

Как легко! Она гибко увернулась от скользнувшей над плечом секиры, а Гротти подсёк рубаку своим байярдом и что-то бессвязно крикнул. Хеффринг поняла: «Так их, верно делаешь!» Она задорно расхохоталась в ликовании и вырвалась вперёд из строя, ужасая гленорцев и восхищая своих. Копьё мелькало у неё в руках, отбивая и нанося быстрые удары, наконечник потемнел от крови, а морёное древко служило вторым щитом.

Тут в правый фланг и тыл викингам молча ударили боевые псы. С разбега прыгали они, весом сбивая воинов с ног, одним хватом зубастой пасти вырывая горло и наскакивая на следующего.

Атака смешалась, строй начал разворачиваться спиной к спине, а в тумане уже загудели рога, заныли волынки и глухой дробный топот потряс землю. Туман заколебался от дружного рёва: «Ратлааанд!»

Минута-две неудержимой мерной рыси тяжёлых ирландских коней – и копья гленорских рыцарей вонзились на скаку кому в щит, кому в грудь. Осадив коней, воины эрла слаженно отвернули, открывая поколебленный, но пока не сломленный строй викингов удару пеших копейщиков, а сами прянули к воротам, увлекая за собой сокрушающий отряд секироносцев.

Место между ладейной стоянкой и фортом неожиданно быстро для Гунтера заполнилось стремительно подступающей грозной лавиной; с правой стороны стену осЫпал дождь стрел, раздались вопли боли.

Хотя арбалетчики дружно ответили на вызов гленорских лучников, и два-три коня со всадниками грузным кубарем покатились по земле, остановить наступающих было уже нельзя, а ударить им в спину увязший у ладей Хольгер не мог. Выйти из форта навстречу конным означало впустую положить людей под копыта. Гунтер крикнул было: «Закрыть ворота!», но вспомнил об ушедшей с Хольгером валькирии. Потерять её? найти потом мёртвой у ладей? ну уж нет!

– Это гленорцы, войско Ратланда! целься верней! только конных! – заорал он, сбегая во двор, как на крыльях. – Хаки! люди Вильхэма, за мной, на вылазку!! когда сблизимся – не стрелять!

Вторая волна викингов выплеснулась навстречу людям эрла. Он, скакавший впереди, на мгновенье удивился отчаянной выходке норманнского хёвдинга, но останавливать атаку было глупо – ворота за спинами викингов оставались открыты, а это – почти победа!

В щит Лея впилось два дротика, третий мазнул вскользь по шлему; копьё его отбросило с дороги, будто сноп, первого встречного – и переломилось, но тут же сверкнул меч элдормена и до рта рассёк чью-то голову вместе со шлемом.

Водоворот битвы закружился, втягивая в себя полных жизни удальцов и сбрасывая на смертное дно мёртвые тела.

Одно ли желание выручить Хеффринг подвигло Гунтера на дерзкую вылазку? или главным была боязнь потерять «Скобу» и добытое в походе? Вернее всего, о «Скобе» и трофеях он думал не переставая, а мысль о Хеффринг сорвала его с места на стене, как мелкий камешек срывает обвал с горного склона.

Вначале Гунтер думал, что на ладьи напали уцелевшие люди Радульфа, но стон боевых волынок, крики «Ратланд и Лей!», а также вынырнувший из тумана конный отряд дали понять, что он ошибся – это воины элдормена, с ними шутки плохи.

Гленорские лучники били по стене, умеряя прыть арбалетчиков, а передовые всадники врезались в строй людей Гунтера, умело орудуя копьями и мечами; обученные кони сбивали викингов наземь колючими поперсьями и били копытами, будто молотами, а за конными поспевали пешие ратники, раскручивая над головами пращи и секиры.

«Где там Хольгер с Ульманом? пробьются ли? – Свалив броском копья ближнего всадника, Гунтер прикрылся щитом и ринулся в сечу, подтягивая за собою самых боевитых, жаждущих вражьей крови. – Если они не вырвутся из ловушки у ладей, гленорцы вломятся в Колк!»

Поредевшие застрельщики и те, кто подошёл за всадниками, оказалась для Хольгера и Ульмана молотом и наковальней. Псы дали людям Лея подойти к викингам на удар меча – и отпрянули, когда раздались свистки псарей. Пошла молотьба! копья конных валили бойцов Вильхэма, пешие навалились, не давая роздыха.

Спиной к спине, ощетинясь железом, бились викинги, то отжимая врага на шаг к форту, то снова сдвигаясь к почти обезлюдевшим ладьям – и теряя людей. Гленорцы успевали перестроиться, когда викинги пытались прорваться, и вновь отбрасывали их. Перестал отзываться Ульман. Рядом с Хольгером дрались Гротти и Хеффринг, Дренг и Нильс, Бикки и десятник из людей Бертхари.

Обманный выпад. Уход, удар снизу – древко в руках Хеффринг стало скользким и липким от крови; плечо ломило от удара пращевым камнем, но сила верно служила ей, а любовь и ярость позволяли не замечать боли.

В горячке боя она сообразила, как помочь своим, и испустила напугавший Хольгера гортанный крик. На берег пошёл прилив; ладьи заплескались на полной воде, натягивая швартовые канаты, под ногами запенилось и забурлило. Море стало теснить людей, сдвигать схватку к форту – но слишком медленно! Что творилось у ворот, разобрать было трудно, но похоже, люди эрла напирали.

Окружавшее отряд Хольгера кольцо гленорцев разомкнулось у воды, но строй стал гуще. Пробиться к Гунтеру сил не хватало. Рванувшись вперед раз-другой и потеряв нескольких бойцов, Хольгер понял, что в следующем наскоке он потеряет отряд, а вскоре окажется в Вальгалле.

– Отходим! – прорычал он, озираясь по-волчьи. – На ближнюю ладью! Если ветер поможет – обойдем морем форт, и к воротам! По канату, по одному – я с Дренгом и Нильсом прикрою!

Рядом встали Гротти и Хеффринг – она решила, что успеет выкликать ветер. Гленорцы, поняв замысел врага и видя, что путеводный канат оберегают самые отчаянные, оттянулись к берегу, разматывая пращи и подзывая лучников. Вперёд выкатился медведистый, косолапый и коренастый воин с секирой, помахивая ею перед собой, словно пёрышком.

– Вот он я! Кто на меня?! Никто? Вы трусы, бабы!

– Есть тут и баба, – крикнула Хеффринг, – получи-ка от неё!

Бросок был силён. Боец не успел отмахнуться; его отшвырнуло с торчащим из тела копьём. В два скачка Хеффринг оказалась у тела, чтоб вернуть оружие, но ей на плечи кинули сразу два аркана, а пока она путалась в стянувшихся верёвках, пращник угодил ей камнем в шлем. Ноги Хеффринг подломились, её рывком свалили и поволокли, словно тюленя.

Хольгер рванулся вперёд; Гротти едва успел подставить щит под стрелу, закрывая хёвдинга, а в следующий миг неистово вопящие гленорцы прянули на кучку храбрецов. Хольгер встретил их; двое напавших пали сразу – один без головы, второй без руки. Ослепленный гневом, Хольгер рубил и рубил в самозабвении – за стеной врагов ему чудился жалобный крик Хеффринг, это было нестерпимо! Приближаться к нему не решался никто; копьям он перерубал древки, мечам – державшие их руки, а щиты казались ему яичной скорлупой. Взгянув на него, уставший Дренг вдруг заревел – глаза его побелели, с губ закапала пена; гленорцы отшатнулись: «Берсерк! берсерк!»

Берсеркеганг хорош, пока исход битвы не ясен – тогда воин в священном безумии может привести войско к победе, но когда осталось выбирать между спасением и смертью, берсерк подобен зарнице – не молния, а слабый отблеск Копья Богов. Будь исступлённых даже несколько – их можно смять, достать издали стрелами.

Заметив, что Хольгер пошатывается, а его клинок разит всё медленней, Нильс через плечо крикнул Гротти:

– Уводи его! пока сам цел – уводи!

Хольгер упирался, но силы его покидали. Подхваченный Гротти, он вяло побрёл вдоль каната, не выпуская из руки меча; вода раскачивала и толкала его к берегу с гневным укором: «Почему ты оставил её?! возвращайся и бейся!» Стрелы пронзали воду рядом с ними. Дренг обрубил канат – не стоять же на прицеле, выдирая из земли швартовый кол? – пригнулся, пропуская узкую летунью:

– Эй, Нильс, хватайся! на ладье – ходу! тащите нас!

Вёслами, как паромщики – шестами, взобравшиеся на «Скобу» сдвинули тяжёлую ладью от пенной кромки прилива на взволнованную воду.

Море тянулось за одной из своих дочерей, выбрасывало на берег жидкие руки, било гленорских лучников по коленям, шипело и взбиралось всё выше – но тщетно. Хеффринг с каждым мигом удалялась от воды, как та ни спешила ей на помощь.

Дравшиеся на берегу кидались в прилив, надеясь успеть к спасительному кораблю, но везло немногим. Одних, ослабевших от ран, тянули ко дну кольчуги, других доставали меткие стрелы.

И не спрашивайте, как случилось, что Нильс с его веригами и тяжеленным посохом не утонул! Это было чудо; оно отмечено в летописях, значит, так было на самом деле. Чудо, и всё тут.

Наконец, беглецы вправили в уключины три пары весел. Ладья обрела слабый, но уверенный ход; раскрылся и напрягся полосатый парус.

С моря открылась вся картина битвы – полутёмная, туманная, но до боли ясная воинскому глазу.

Стража ладей погибла. Гленорцы сдвигались к форту, где Гунтер удерживал ворота под натиском превосходящего врага. Как бронзовый бивень тарана, в его строй врезался клин всадников Гаррика Лея – и ворочался, расширяя брешь в живой стене, а с флангов ему дружно помогали пешие.

– Милорд! – занося окровавленный меч, вскрикнул Гай. – Идут их конники!

– Копейщики – стену! Лучники – бей верховых! Спустить собак! – хрипло прокричал эрл, даже взглядом не удостоив приближавшихся слева противников. Его воины знали своё дело – а проём ворот так близок! Не дать им закрыть створки!.. Гаррик привстал на стременах и взмахнул мечом:

– Кто первый ворвётся – будет гезитом, а гезит – таном! слово эрла!!

– Канаты сброшены. – Хаки встал плечом к плечу с Гунтером, подняв обод щита до глаз. – Хёвдинг, пусть они вязнут в форте – идём!

Три бруса были поставлены поперёк бойниц, между зубцами противоположной от ворот стены. По канатам, привязанным к брусьям, спускались наземь те, кому Хаки велел уходить. Оказаться в плену у гленорцев для викинга – верная смерть; ради выкупа жизнь сохранят только богатым и знатным. В утренних сумерках есть надежда уйти в лес или пробиться к шнекке.

– Отводи наших! – бросил Гунтер, ударом щита отшвырнув задиру, жаждавшего стать гезитом. – Делай завал в воротах!

Он видел, что вершники из селения обречены – в них полетели стаи стрел, их встречали копьями, на них мчались псы, умевшие в прыжке впиться всаднику в руку и выбить его из седла.

Продавив щитами и пробив строй викингов мечами, гленорцы вошли в ворота, а разметав наспех сваленную баррикаду Хаки – и во двор. Кто был первым – пал, не дожив до звания, обещанного эрлом. Всадники, излишние в бою внутри стен, перестроились и ринулись на конных викингов.

Колк пал. Именно это событие отмечают 4 мая гленорские патриоты, иногда называемые сепаратистами. В то воскресенье 1102 года началось возрождение полуостровного королевства, а закончилось оно 590 лет спустя, в пятницу 10 июня 1692 года, когда после смерти Эгмонта IV Леа гратенские гренадёры и кирасиры вступили на перешеек Гидн, чтобы занять землю, отныне принадлежащую зятю Эгмонта принцу Роальду.

* * *

Не все викинги спасли жизнь бегством. Они геройски погибли, как подобает сынам Одина – кто сражаясь во дворе, кто прикрывая лестницы, ведущие на боевые ходы. То, что враг исчезает со стен, не могло долго оставаться загадкой; гленорцы заметили это, разглядели брусья – и поспешили заняться беглецами, оказавшимися снаружи.

Неожиданный прилив, помешавший сжечь ладьи, ещё не отступил. Ближе других ладей покачивались на воде шнекки Радульфа; к ним беглецы и устремились. Ударить в тыл людям эрла Гунтер и не думал – бойцов осталось мало, прочие – кто хромой, кто в перевязках. Лучники Лея били их издали и многих поразили, но пока к стоянке подоспели мечники, канаты были перерублены. Дружно и сильно ударили весла.

В досаде Гунтер озирал землю и море. Разбиты! наголову разбиты! Сколько всего потеряно!.. Что ж, торжествуй, эрл Гаррик – только не слишком ликуй, чтобы потом месть викингов не показалась втрое горшей.

– Мы вернёмся, – прошептал Гунтер, дав себе молчаливую клятву рано или поздно взять с Ратланда виру кровью. Гаррику Лею придётся уступить восточный берег с укреплениями, деревнями, лесами и пашнями, а волки и вороны в Ратланде ожиреют от человечины.

– «Скоба», – тряхнул его за плечо Хаки, – хёвдинг; твоя «Скоба» в море.

– Где? – Гунтер очнулся от мыслей о мести.

Да, вон она – ладья с форкастлем и ахтеркастлем, идёт по ветру к югу. Кто там – Ульман? Хольгер? а что Хеффринг? жива ли?

– Поднять парус! – скомандовал он, после краткого злобного забытья вновь обретая расчётливую сметку вожака. – Надо догнать «Скобу»; мы легче на воде – скоро подойдём к ней.

* * *

Эрл Гаррик вступил в Колк на рассвете. Позади него Гай, тоже измождённый боем, нёс меч, щит и хауберк лорда. Свой шлем с защитной маской элдормен держал в руке за влажный, скользко блестящий ремень.

В некогда золотистые прямые волосы правителя Ратланда тусклой сероватой ржавью въелась ранняя седина. Волосы слиплись от пота под кожаным подшлемником.

Искушённый в конном бою с тех пор, когда он сам был сквайром, как ныне Гай, Гаррик избежал серьёзных ранений. Лишь однажды вражеский клинок косо ударил его в правое плечо, но кольца бармицы устояли под лезвием, а второго удара викинг не смог нанести.

Только теперь, когда пыл битвы схлынул с души, Гаррик почувствовал, как тупо и надсадно ноет место ушиба (красиво же оно будет смотреться, когда скинешь пропотевшую рубаху!), как налились усталостью руки, как хочется присесть и перевести дух.

– Сквайр, воды, – бросил Гаррик, садясь на колоду. Гай, сложив к ногам лорда доспех и оружие, кивнул и поискал глазами колодезь.

– …или пива, вина – всё равно, что найдёшь, – тише прибавил эрл, тылом натруженной кисти обтирая мокрый лоб. Победа. По донесениям гезитов – потери невелики; могло быть хуже. Малой кровью взяли большую… Эрл слабо улыбнулся сам себе: «Отныне Колк и восточный берег – мои. Осталось выбрать наместника и поручить найти писцовые книги. Сколько дохода имел от этих земель Бертхари?»

Ах, горластый Бертхари, бедняга – королевский тан в стране без короля!.. Гордец. Не пошёл просить помощи у элдормена в обмен на присягу, решил отбить своё гнездо сам. И погиб. А куда побежала умная вдова с казной и ребятишками? в главный борг шайра, конечно. Он принял их ласково. Пусть дети тана растут в его доме и видят в Гаррике своего лорда. Сыновья станут бойцами, дочери – залогом их верности.

– Раненых мы добили, милорд, – басом доложил Эдвин Рик, старший из гезитов. – Оставили для пытки каких поздоровей, чтобы не сдохли сразу. Так я, пожалуй, велю палачу начинать?

Гаррик кивнул. Надо не мешкая вызнать намеренья викингов. Нет ли отряда, посланного хёвдингами в окрестности?

– В подвале – пленники и пленницы, – заговорил сын западного тана Роберт Кайренн, чьи бледные тонкие губы, казалось, присохли к зубам. – И здешние, и пришлые. Кроме них, по казематам нашлись кой-какие людишки. Велишь мне определить, кого куда – или рассудишь сам?

Гай поднёс эрлу воды в деревянном корце. Гаррик ответил Роберту, когда утолил жажду.

– Тем, что взяты в Маг Нехт, дать провожатых. Пусть идут в своё село. С другими разберись – кто чей, кто здешний тягловый, кто раб, кто свободный и откуда. Людей Радульфа заковать, их участь я решу. Если есть знатные, веди ко мне.

– Таких немного, – усмехнулся Роберт, дав знак младшему гезиту, чтобы тот занялся поручением эрла. – Один – рыцарь Гудхарда ярла, Радульф диа Лангерет…

– О, на этого стоит взглянуть.

Радульф, наблюдавший штурм Колка из оконца под сводом подвала, предстал эрлу с беззаботным видом, ковыряя щепочкой между зубами в поисках вчерашней баранины.

– Теперь ты мой пленник, Радульф, – объявил ему эрл. – Такова, видимо, твоя судьба этой весной – переходить из рук в руки, как монете. А о монетах ты подумаешь в темнице – сколько и где их найти, чтобы выйти на волю.

– Судьба моя – дважды разочаровать тебя сегодня, Гаррик Лей, – улыбнувшись, Радульф сплюнул зубочистку. – Твоё первое разочарование в том, что я пленник Рикальма дан Хонна, а два выкупа за одно пленение не платят. Ведь что ни говори, я не твой враг, ущерба тебе не нанёс и с твоим войском не бился. Лучшее, что ты можешь придумать, это вернуть мне доспехи и меч, а уж потом брать в плен, если тебе угодно. Согласись – не к чести элдормену торговать краденым.

Роберт Кайренн захохотал, фыркнул и Гаррик. Нарочито чванливая речь Радульфа звучала скорей забавно, чем обидно.

– Добро, добро, – покивал Гаррик, в глубоких серых глазах которого искрился сдерживаемый смех. – Тогда поступим так: как только названный тобою благородный всадник явится в мой борг, я передам тебя ему. До той поры будь моим гостем! Кров, еду и питье я тебе обеспечу, а общество моих узников не покажется тебе скучным. Там есть один законник; он тебе расскажет, чем желанный гость отличается от незваного… А в чём моё второе разочарование?

– В том, что твоему посланцу – перед чьим мужеством я загодя склоняюсь, – придётся пройти весь Гленор до волока, затем через Сализию в Гратен, а оттуда в Лоннуа, где в местечке Лангерет мой весёлый братец Ги накормит его и напоит, а после проводит, не дав ни гроша.

– Клянусь соколиной охотой, – Роберт хлопнул себя по ляжке, – этот краснобай мне нравится!

– Если б он так же воевал, как балагурит! – прищурился Гаррик с усмешкой. – Ладно, я убедился, что за словом ты в мошну не лезешь, но как ни разглагольствуй, ты поедешь со мной в борг.

– Премного благодарен за приглашение, – церемонно, с большим достоинством поклонился Радульф.

– И вторая наша знатная добыча… – покосился Роберт, ладонью смахивая с сухих губ прилипшую было улыбку. – …довольно странная. Хэй! ведите её сюда.

Завидев это знатное лицо, попавшее в полон, даже Гаррик Лей, прозванный врагами за стойкость, а друзьями за невозмутимость духа Железным Эрлом, изумлённо вскинул брови.

Два воина подвели к нему, взяв под локти вывернутых назад рук, рослую сильную девицу. Ноги её были босы и высоко открыты глазу. Кроме короткой рубахи, она была обряжена в старинную кольчугу, а поверх того обтянута от плеч до пояса волосяной верёвкой. Необычайно длинные и пышные волосы ее ниспадали сзади до колен, а надо лбом слиплись от засохшей крови; лоб слева багровел вздувшимся кровоподтеком. Глаза… столь больших глаз эрл доселе не видел. Третий воин нёс обок копье с широким длинным наконечником и тёмным древком.

– Кто она такая? – недоумённо вымолвил Гаррик. – Почему в доспехе?

Девица, которую лишь общие усилия двух силачей заставили стоять перед эрлом, резко отвернула лицо и сжала губы. За неё ответил Роберт:

– Милорд, она сражалась вместе с викингами, вышедшими из ворот к ладьям. Она билась в первом ряду и убила многих, прежде чем удалось её свалить и заарканить. Сперва была в беспамятстве, а как пришла в себя – все путы порвала. Лишь четверо молодцев смогли вновь её скрутить. Себя не назвала, но по доспеху судя – знатная особа.

– Послушай, как тебя зовут? – спросил её Гаррик, вставая и подходя ближе. – Ты что, немая?

– Милорд, – раздался в спину ему остерегающий голос Радульфа, которого конвойные, залюбовавшись пленницей, не поспешили увести, – она королевская дочь.

Гаррик остановился, бросив через плечо вопросительный взгляд на лоннуазца; метнула свой взор на него и девица – злой, настороженный. Вокруг удивлённо загомонили воины.

– Откуда ты знаешь? – строго и недоверчиво спросил эрл.

– Мне рассказал о ней Рикальм дан Хонна, – Радульф огляделся, цыкая зубом и подыскивая новую щепочку. – Это предивная история, милорд… и длинная; её лучше рассказывать за добрым пивом и над блюдом мяса…

Из пристроенной к каземату кузни, где палач раскалённым железом добывал из пленных правдивые слова, донёсся истошный рёв.

– Гораздо быстрей я услышу её от тебя там, – кивнул Гаррик на кузню.

– Ты думаешь, я стану лгать о той, что была среди моих врагов? – Радульф пожал плечами. – Воля твоя, милорд… но то, что я скажу, под пыткой повторят другие, а то, что знаю один я – сам охотно расскажу тебе… за настоящее гостеприимство.

– А стоит твой рассказ того, чтобы тебя держали не в темнице?

– О, да! – уверенно кивнул Радульф, ещё раз оглядевшись. Николя рядом нет; значит, лгать можно без опаски. Тем более, что ложь включала половину правды, и уличить его могла разве сама валькирия, но она благоразумно держит рот на замке.

– Что ж, я покупаю твой рассказ. Как зовут её, чья она дочь? – Гаррик встал так, чтобы одновременно видеть лица девушки в кольчуге и Радульфа. Выдаст ли кто себя отводом глаз или мимолётной гримасой?.. В том, что Радульф может солгать, элдормен не сомневался, но девушка вряд ли стерпит ложь в ущерб себе.

– Её зовут Хеффринг, она дочь короля Вальдара, – не сморгнув глазом, ответил Радульф. Девицу это не смутило и не разгневало – видимо, правда.

– Как она оказалась в войске викингов?

– Она воинственная дева, не то что прочие принцессы; ты сам видишь. Путешествуя в поисках подвигов, она встретила Вильхингов, и они приняли её в свою дружину…

– Девицу? – Гаррик знал норманнские обычаи.

– Дочь короля! Которую, даже ушибленную до беспамятства, едва сумели одолеть четыре воина.

– Так; продолжай.

– …и она вместе с ними сражалась ради удали.

– А король Вальдар, какой землёй он правит?

– Его королевство – Лохланн, – молвил Радульф непринуждённо. Как опытный лицедей чует, какая из его ужимок и насколько поразит зрителей, так он нанёс словесный удар расчётливо и уверенно. Слушавшие его – кроме одного Гаррика, – дружно ахнули:

– Лохланн!

Принцесса Лохланна, баснословной северной земли! страны, откуда в старину к Гленору приплывали корабли с колдунами и демонами, где по сию пору сохраняются волшебные сокровища, где, как на чудесном Аваллоне, живут, не старея, где между красных скал – врата в Тир Тайрнгире, безвозвратный мир источника Сегайс! Так вот почему девица так прекрасна и сильна, почему у неё такие глаза и волосы!

– Лохланн… – в напряжённом раздумьи повторил Гаррик. – И где эта земля?

– На севере, за грозным морем, – повторил Радульф слово в слово за гленоркой по кличке Метла, что за еду и пиво пела ему в доме Гудхарда саги своей земли. Вот как полезно порой знать не только языки, но и сказания тех стран, где тебя носит ветер! – Много диковинного разузнал я о Лохланне…

На протяжении беседы девушка в кольчуге ни вздохом, ни чем другим не выдала отношения к рассказу Радульфа; она оставалась безмолвна и бестрепетна. Как ни присматривался Гаррик, его внимание плодов не принесло.

– Твоя речь кажется мне правдивой, хотя ты явно не сказал всего, что знаешь. Развяжите её; дайте ей платье, подобающее её девичеству и сану, и обращайтесь с ней достойно.

– Милорд, она сильна, как мало кто из нас, и ничего не боится, – заговорил державший её воин. – Она аркан разорвала, будто гнилую нить!

Гаррику показалось, что губы девушки на миг презрительно скривились.

– Тогда оденьте на неё цепь – уж её-то она не порвёт. У палача есть шейное кольцо, а в боге дадим ей другое, с позолотой, раз она дочь короля.

* * *

Оллахэн испытала почти все страхи, что могут выпасть на долю безоружному, волею судеб оказавшемуся на поле брани.

Сгинули все, кто был ей близок; она осталась одна, без покровительства и защиты. Кровавый бой кипел вокруг неё – сражавшиеся вторглись в каземат, где она пряталась, с яростными выкриками бились на секирах и мечах. Викинг с разрубленной наискось шеей рухнул ближе, чем на протянутую руку от неё, и умер с хрипом, заливая всё кругом кровью.

Потом она заслышала победный рог. Её откопал в соломе усатый воин, выволок за руку на двор и толкнул в робко теснящуюся кучу детей, женщин и девушек. Здесь обнимались и плакали; кое-кто с испугом смотрел на гленорцев. Привезённым Гунтером с норманнских островов было мало радости в том, чтобы оказаться свободными на чужой земле…

Бывшие пленницы успели истомиться ожиданием, когда к ним подошёл, прихрамывая, высокий мужчина (по богатству доспехов – не менее чем гезит) и объявил:

– Кто из Маг Нехт – пойдут домой. Эрл вам даёт, чтобы дорогой не обидели, трёх воинов.

После он добавил на плохом норманнском:

– Которые вы с островов – быть здесь! Эрл Гаррик Лей скажет слово.

– Оллахэн, мы свободны! – темнокудрая девушка-соседка повисла на ней, тормоша её и смеясь со слезами на глазах, а Оллахэн сама была готова зареветь, но не от счастья.

Всё! поманило, обмануло – и конец! Назад, в постылое селение, во власть хозяйки! Где Хольгер, что принял её под свою руку? где Хеффринг, посестрившая её с Морем? где Нильс, давший понять, каково быть не беззащитной сиротой, а отецкой дочерью? где Гротти?..

«Я другая теперь, – думала она, отвечая на объятья соседки, – я не та, что ушла из Маг Нехт. Я не останусь там! я уйду – в море, в холмы, куда сердце позовёт. Я найду их, даже если они…»

Тут её прорвало слезами, и темнокудрая, чуждая тайнам моря, показалась ей такой родной, что ближе некуда – как Гротти!

Крепко обнимая её, Оллахэн вдруг – не умом, а наитьем, чутьём, – поняла, отчего слезы соседки горьки. То, что сжимало сердце темнокудрой необъяснимым тревожным предчувствием, для Оллахэн стало отчетливо ясно: «Он мёртв» – тот молодой рыжий Вильхинг, чей сын-сирота не увидит отца и станет тягловым мужиком в Ратланде. Но открыть это соседке было выше сил Оллахэн.

Она ещё раз огляделась – нет, никого своих нельзя встретить во дворе, полном гленорцев!

Но она увидела – два воина с усилием волокли упиравшуюся девушку в кольчуге.

Хеффринг!

Оллахэн сорвало с места и кинуло к наставнице, как камень из пращи; она отпихнула с пути троих доспешных людей.

– Эй, девка, ты чего?!

– Чумовая!..

Она ободрала в падении колени, и – не оторвёшь! – обняла ноги Хеффринг, как третьего дня в покое Смотровой башни.

«Хоть бейте, хоть убейте – нас не разлучить!»

– Ты… – впервые после битвы у ладей гордое безмолвие Хеффринг дало трещину. С выдохнутым словом её словно покинули силы – ноги подкосились, закрылись глаза, голова вяло склонилась на плечо; воинам пришлось не удерживать, а держать Хеффринг на весу. Оллахэн зажмурилась, ожидая удара, но слышала и чувствовала вокруг только удивлённый гомон, пока его не пресёк властный мужской голос:

– Что такое?

– Девчонка, милорд! вцепилась, как пиявка…

– Гнать в шею.

– Не стоит, милорд, – вмешался другой голос, мягкий, с чужеземным выговором и напевной ноткой. – Это её служанка.

Оллахэн вскинула лицо, надеясь поймать взгляд наставницы. Мгновенная слабость отпустила Хеффринг, она шепнула на языке птиц:

– Не бойся, он врёт нам на пользу.

Кивнув, Оллахэн быстро взглянула. Да, тот самый чернявый южанин, что на пиру сидел с Нильсом, а после спел складную вису о майском любовном томлении и сцепился с Гротти. А рядом – муж с твёрдым лицом, в дорогих доспехах. Не иначе сам Гаррик Лей!

– Ты служишь принцессе Лохланна? – сурово спросил элдормен.

«Ух ты! изрядно налгано!»

Оллахэн еле сдержала изумление, чтобы оно не отразилось на лице, а сама закивала, заискивающе улыбаясь с немного дурашливым видом.

– Служи и дальше, – буркнул эрл Гаррик, минуя обнявшихся. Радульф, проходя мимо, скосился на Оллахэн и едва заметно подмигнул.

– А ты не только песни петь умеешь, – тихо чирикнула он вслед по-птичьи, и никто не понял, чего это девчонка цвикает.

Авентюра 9

Когда ваше экскурсионное судно на подводных крыльях покинет Боллант в 09.00 по Гринвичу со скоростью 38 узлов, приготовьтесь к лёгкому и приятному путешествию. Вы уже позавтракали в гостинице за «шведским столом», а на борту стюард предложит вам пиво «Викинг» (три банки бесплатно, далее по 2 талера банка), вашим чадам – прохладительные напитки, и всем вместе – восхитительные колбаски из баранины. Это вроде скорой тризны по тем древним героям, путём которых вы плывёте.

Часа через полтора после отправления вы окажетесь в проливе Скальная Пасть, и, зачарованные отрепетированным до малейших инотонаций и повторённым сотни раз рассказом гида, машинально бросите в окно промасленную обёртку от колбаски, а после отругаете за то же самое своего ребёнка. Это ваш цветок на подводную могилу воинов Хольгера и Грима, павших здесь девять сотлетий назад.

По правому борту вам откроется уютный маленький Архейм, а на взгорье – руины монастыря Хьюгард, но высаживаться некогда – скорее, вперёд! В Колке вас ждёт обед! Прибытие в Колк – 12.00; старинный форт (сильно перестроенный, как заметил бы любой участник похода 1102 года, но вам и такой сойдёт), у стен которого и внутри вы можете запечатлеть себя на видео или отснять, как ваши отпрыски носятся по боевым ходам. Для вас парни из местного рыцарского клуба (они чтут традиции!) сыграют сценку из норманнских времён, похожую на битву 4 мая не более, чем сэр Шон Коннори на всамделишного агента 007. Это всё слишком красиво.

Вы можете сняться на память с победителями в гленорских доспехах и с воскресшими покойниками в норманнских кольчугах. Могильник, где погребены люди тана Бертхари, Ульмана, Радульфа, Хольгера, Гунтера и эрла Гаррика, тоже не забыт; обязательно сходите туда, чтобы сплюнуть там жвачку.

В музее форта вы увидите проржавевшие мечи, наконечники стрел, серебряную серьгу (она выпала из загашника молодого рыжего Вильхинга, когда волокли его труп), шлем Бикки и щит Дренга. Подержите в руке копию меча – тяжёлый, правда? Постарайтесь проникнуться типично норманнскими (как вам кажется) чувствами – зверской хищностью, кровожадностью и языческим восхищением. Пропустите мимо ушей трагически весомое замечание гида: «Земля здесь пропитана кровью!», потому что земля здесь чистая и ухоженная. Со стен Колка открываются аккуратно возделанные поля, а не дичь заповедных лесов, где древле бродили волки, демоны и разбойники.

Экскурсия закончена. Набирая скорость, корабль поднимается на стойках подводных крыльев и несёт вас на Боллант, к ужину. Фотографии (на одной – вы в обнимку с эрлом Гарриком) и буклет «Эпоха викингов» навсегда сохранят память об этой поездке. В гостинице вы включите телевизор и будете зевать, вполглаза наблюдая, как где-то кто-то эвакуируется в панике, или бежит, пригибаясь, через захламленную улицу в нагрузочном бронежилете, с автоматом Калашникова в руках, или уже лежит, свесив пробитую голову.

Это уже не легенда, это живая политика, а политика – большая дрянь, лучше о ней не задумываться. Вот если бы дракон пробежал! или что-нибудь о стране Лохланн сообщили…

Но драконы давно вымерли, а страны Лохланн нет на свете.

Лень мешает вам задать себе вопрос: станут ли войны XXI века сценариями для увлечённых ребят из военно-исторического клуба в 2900 году? Станет ли ваш потомок в 45-ом колене с восторгом взвешивать в руках точную копию АК-47 и проникаться чувствами нынешних полевых командиров? Будет ли это красиво, зрелищно, скальдически возвышенно и интересно для детей?

Впрочем, одно мы можем сказать точно – вы на подводных крыльях пронеслись там же, где 4 мая встретились в море Вильхинги Хольгер и Гунтер.

* * *

На «Скобе» при виде близящихся шнекк изготовились к бою, но громкие окрики заставили беглецов вздохнуть: «Свои!» Убавили парус, приняли брошенные со шнекк канаты, и сошвартовали суда, как в сражении – борт к борту. Ветер, волнующий море, понемногу относил их вдоль берега в сторону Маг Нехт.

Бежавшие от Колка встретились в угрюмом молчании; лишь изредка срывались с губ тяжёлые слова проклятий.

О чём было говорить? Клясть себя за то, что не туда и не вовремя вышли, не так встали?.. В этом мало кто сознаётся по своей воле. У победы много отцов, поражение – всегда сирота. Кляли отсутствующих – скажем, конный дозор, посланный из селения вчерашним утром на объезд округи – как эти слепыши не углядели войско элдормена?!

Многие, скрипя зубами, вспоминали оставшихся на берегу друзей и родичей. Когда ещё доведётся отомстить за них? Мало осталось от воинства, пировавшего вчера во дворе форта.

– Где дочь Вальдара? – оглядев «Скобу», спросил Гунтер у брата.

Хольгер с отрешённым, окаменелым видом сидел на гребной скамье, уронив голову; меч лежал у его ног. Он медленно поднял лицо; пустые, выгоревшие его глаза были цвета пепла.

– Где она?

– Её здесь нет, – с трудом выговорил Хольгер.

Он не мог сказать «Она погибла», потому что её взяли живой, или «Она осталась на берегу», потому что Гунтер спросит: «Ты её бросил?»

Гунтер непременно спросит – как уже спрашивало Хольгера каждым всплеском о борт разгневанное море.

– Где она?! – смяв пальцами кольчугу на груди Хольгера, Гунтер рывком поднял его на ноги; Хольгер, очнувшись, схватил Гунтера за запястья и отдёрнул от себя:

– Перестань.

– Ты потерял её! – загремел Гунтер. – Ты здесь и жив, а где она, твоя валькирия?! ну, говори!..

– Её взяли гленорцы, – мрачно промолвил Дренг, стоявший рядом вместе с Хаки. – Там, у ладей, когда мы бились.

Он чуял, что хёвдингу невмочь произнести эти слова, а сказать их всё равно придётся.

– Недолго ты праздновал, сын Эрны, – тихо, будто говоря с самим собой, заметил Хаки. – Тебя оставила удача…

Хольгер зло обернулся.

– С тобой, сын Ильг, она и не бывала!

– Ты дал зажать себя у кораблей, – сказал Гунтер, как плюнул. – Не сумел пробиться. Твои дозорные проспали. Не у Гаррика, а у тебя была валькирия, но ты позволил ему взять её – на позор Вильхингам!

Хольгер кипел; он хотел сказать: «Сам хорош, впустил врага в стены!» – но, сжав зубы, стерпел хулы брата. Отпираться от правдивых обвинений – глупо, недостойно воина. Гадко бы выглядели брань и отговорки, приличные лишь склочным бабам, в устах сына конунга, который виноват стократ сильнее, чем способен измыслить змеиный сын Хаки.

Не защитил любимую. От одного этого хотелось умереть, если б не надежда вызволить Хеффринг из плена.

И – как бы стыд и злоба не туманили твой разум, помни Речи Сигрдривы:

С роднёй не враждуй,

не мсти, коль они

ссоры затеют

– Я сумею смыть позор, – глухо ответил он, остывая и склоняясь за мечом. – Я забираю шнекку.

– Куда ты собрался? – хмуро спросил Хаки.

– Вдогон за удачей, – огрызнулся Хольгер. – Что я – должен спросить у тебя дозволенья?.. Эй, кто со мной?

– Неловко будет одному грести… – Хаки обвел глазами молчаливых воинов.

Молчал и Гунтер, вслед за острым взглядом Хаки пустив по кругу свой – тяжёлый и красноречивый.

«Ясно вам, что младший хёвдинг хочет продолжить проигранный бой? что он неудачник? Он поплывёт за свой большеглазой усладой, а не за славой и богатством. Это верная погибель, о которой скальды не споют».

Все на качавшейся под ногами «Скобе» понимали это. Гунтер поплывёт в Вильхланд – без добычи, многих потеряв, но дома возглавит большую дружину, а после к нему присоединится Ярополк хёвдинг. Будет поход мщения. А Хольгер…

Первым выступил хмурый Нильс, за ним Гротти. Решительно шагнул вперёд Дренг – вместе так вместе, негоже бросать вожака на таком перепутье судьбы. Вышел Бикки, а следом – гленорский десятник, не привыкший изменять клятвам так быстро, как девка меняет ухажёров.

– Дайте им харчей в дорогу, – сквозь зубы процедил Гунтер, – и щиты тем, у кого нет.

Брат решил ещё раз испытать своё везение. Смерть легче бесчестья… в этом он прав. Чем стать мишенью для насмешек, укоров и косых взглядов в Вильхланде, лучше сложить голову в бою. Но вшестером против Ратланда! шестеро, из которых один – монах без меча, другой – сын шута, третий – бледный от ран перебежчик-гленорец!..

Это узнают в Вильхланде все, у кого есть уши, и… восславят храбрость сына Эрны. А те, что остались на «Скобе», расскажут, как Хольгер был любим валькирией.

Что ж получается – опять он победил? победил без боя, одним своим выбором?

Сейчас Гунтер щедро одарил бы Хаки, найди тот едкое слово, чтобы навсегда высмеять поступок Хольгера!

Но Хаки покусывал нижнюю губу и отводил глаза, будто следил за тем, как волнуется море.

– Погода портится, – буркнул он, устремив взор к далёкому берегу. – Не иначе, будет буря.

– Доплывём раньше, чем она разгуляется, – сказал Дренг, прихватывая связку вяленой трески.

– Счастливый путь! – хрипло крикнул Гунтер вслед шнекке громче других напутственных взгласов, и Хольгер, стоя у мачты, помахал рукой на прощание – ему? или всем сразу?

Горечь была во рту Гунтера, горечь была в его сердце.

Почему так? Хольгер всегда уступал ему возрастом, ростом и славой, но едва ступил на ладью – удостоился великой чести. И он, Гунтер, втайне задумал от него избавиться и завладеть его добычей, как будто вместе с девушкой к нему придёт слава Хольгера! А через неделю в Вильхланде с восторгом заговорят о сыне Эрны. Чего доброго, восхвалят в песне…

Пускай плывёт. Пусть попытается с пятью бойцами вырвать дочь Вальдара у Железного Эрла. Если речь лишь о ней, то есть верное средство. Гаррик Лей торгует пленниками… загвоздка в том, много ли запросит он за дочь конунга.

– Хаки, во сколько бы ты оценил свободу королевны?

– Столько золота и серебра в Вильхланде нет. Вот если совершить два-три похода на материк… взять королевскую казну… И то эрл станет ломаться. Нож у горла близкого ему человека сработает надёжней.

– К ножу прибегнуть никогда не поздно. Начать следует с искренних переговоров. Что ты так задумчив?

– Просто гляжу на ту шнекку.

– Забудь.

– Море крутит водовороты, – проговорил Хаки, сузив глаза. – Будто его снизу взбалтывают. Хольгер рискует.

– Он сам так решил.

– Стоило поехать с ним…

– Не натешился сегодня?

– Если выживут, они встретятся с Хеффринг. Мне охота загодя поспеть к месту встречи, а не когда всё уже случилось. Надо торопиться, Гунтер.

По обыкновению, Хаки говорил не то, что думал. Для себя он решил – владеть дочерью Вальдара нельзя, запретно. Это по силам людям царственного рода, всякого другого она сломит и погубит. Но рядом с ней крутилась юная светловолосая гленорка, за которой в воздухе вился огневой след… жаль, не удалось вплотную на неё взглянуть.

Таких редко доводится видеть. На Китовой горе и в Вильхланде подобных людей не водилось. Они словно отталкивают – и в то же время манят.

* * *

Северный ветер прогнал туман и принёс серые тучи, низко колыхавшиеся над морем в лад волнам. Вода беспокойно вздымалась, на гребнях вскипала пена; промозглая морось реяла между землёй и морем, скрыв окоём неясной пеленой.

Шестеро в шнекке ритмично взмахивали вёслами, стремясь скорей подойти к берегу. Мышцы, натруженные боем, повиновались с болезненной натугой. Каждый был в плену своих нелёгких дум.

– Хольгер, – нарушил молчание Дренг, – скажи, что ты задумал?

– Ярл Гаррик не станет попусту держать большое войско в Колке, – помедлив, ответил тот. – Оставит отряд и уйдёт. Ночью, на стоянке, можно подобраться к его обозу. Десятник… как тебя?

– Оуэн, сэр хёвдинг.

– Куда может направиться ярл?

По-норманнски Оуэн говорил складно и сумел ответить по существу:

– Скорей всего, вернётся в Катайр Крофинд; это на юго-западе. Переход туда – с одним ночлегом в Килл Дара, на пол-пути. Тамошнюю обитель основал Моллинг Нетленный, – отняв руку от весла, Оуэн перекрестился. – Там он и похоронен. На могиле его бывают чудеса – зубная боль проходит, гнойные раны зарастают без рубца, а у кого трясучая болезнь, как у моей тётки Глен…

– Правду говорят, – проворчал Дренг, роя море веслом, – спроси у гленорца дорогу – узнаешь и про всю его родню в семи коленах.

– В девяти, не меньше! – гордо отозвался Оуэн. – Тот, кто не знает девять колен предков – раб или бродяга! Взять хотя бы меня…

– Родословную в лесу расскажешь, где мы заночуем, – перебил его Нильс. – Говори ты, Хольгер.

– Для стоящей мести нас мало. Втихую вырежем ночной дозор и вызволим наших, кого сможем. Оуэн, что за место Килл Дара? людно ли там? какая ограда? где ставят обоз на ночлег и где – войско?

– Когда я стал воином, – отозвался десятник, согласно с другими отводя от себя весло, – мой тан ездил к королю – оба они теперь покойники, царство им небесное! Первая стоянка была в Килл Дара. Там каменная стена – ниже, чем в Колке, но добрая. В ограде – церковь, кельи, дом аббата, гостиница и всякие строения – кладовые, пекарня, пивоварня, загоны для скотины… Обоз стоял снаружи, тан с приближёнными почивал в гостинице. Сейчас пришлого люда будет мало; в округе пахота и сев, пора горячая.

– Близко ли к монастырю лес? можно подобраться?

– Лес недалече, но к стене подходит языками – там много расчищено и вспахано.

Вёсла резво отмахивали назад тусклую, бурную воду; тёмный берег понемногу приближался к шнекке.

– Конями бы разжиться, – вздохнул Бикки, – только не здешними коротконогими, а боевыми.

Нильс предложил иное:

– Нужно рубище поплоше и пяток кафтанов грубой шерсти, какие тут носят вилланы, да войлочные колпаки заместо шлемов.

– Это ещё зачем? – Бикки нахмурился, а Гротти покосился на монаха – что ему в голову взбрело?

– Чтоб войти в монастырь, не таясь. Но местную речь знаю лишь я да Оуэн, а остальные... – Нильс покачал головой. – Какие из вас крестьяне? За полёт стрелы видно – норманны переодетые… Кстати, Оуэн – много ли у тебя знакомых в этих краях?

– Если говорить о благородных и свободных людях, – важно изрёк десятник, – то, пожалуй, каждый третий.

– Ага; стало быть, всем ведомо, что ты кормился у Радульфа. Значит, я пойду один, а вам достанется ночное дело.

– Нильс, ты дрался у ладей – тебя точно узнают! – Гротти дёрнул плечами. – Твою стать ни с чьей не спутаешь.

– Стать? смотря как встать, – без улыбки пошутил Нильс. – Я восемь зим живу с гордыней врозь, могу согбенный вид принять. Не схватят, даже милостыню подадут. Что, Хольгер, веришь мне?

– И не первый день, – кивнул тот.

– Нильс, я с тобой пойду, ладно? – наудачу спросил Гротти.

– В засаде посидишь, немота безъязыкая.

– А что?! запросто прикинусь! во как! – и Гротти, скосоротившись, заблеял, загыгыкал, корчась лицом, как всамделишный немой дурак.

Дотоле хмурые, веринги от вдруг случившейся потехи невольно расхохотались – и на душе слегка оттеплело.

– Добро, – Нильс усмехнулся. – Пригодишься.

Берег надвигался из утренней серости – холодный, сырой и недобрый.

* * *

Палач эрла Гаррика знатно трудился в тот день. Хватало работы и подручным – безухому рабу-силачу и кривому парню. Приходилось поспешать – богатырь Эдвин Рик не терпел мешкоты, мог двинуть в ухо кольчужным кулачищем, и больнёхонько. Тут не темница борга, не лобное место; надо поворачиваться скоро, раз-раз – и готово. Да ещё кузнец с оковами мешается, разрази его Бог! То ему подвинься, то накалить дай!

– Ого! – кривой вдруг осклабился до ушей, глядя палачу за спину, и опустил инструмент; заплечный мастер мигом отвесил ему оплеуху:

– Чего рот раззявил!?

Безухий ахнул, вытаращив гноящиеся зенки в тут же сторону. Пришлось палачу оглянуться.

Вот так красотка! Такую грех железом портить, Бог свидетель! Но если Эдвин Рик прикажет…

Тут палач и схлопотал от гезита по уху.

– Делай своё дело, пёс!

Когда входишь с чистого мороза в курную избу, дух захватывает едким дымным чадом. В кузнице Оллахэн поперхнулась не горлом, а глазами – освещённая лишь мутным серым светом со двора и полыханьем горна, кузня представилась ей огненной геенной, где дьяволы терзают прОклятые души.

Отец Аббан всякий раз, когда она бывала в Килл Дара, в красках (словно бард!) описывал муки Ада. Здесь рассказы отца настоятеля сделались явью, столь жуткой, что впору зажмуриться и убежать с визгом. Но Оллахэн лишь побледнела и теснее придвинулась к Хеффринг.

– Я слышала, – фыркнула Хеффринг по-тюленьи, – что люди – грязные скоты; так оно и есть.

Она крепилась. Недостойно дочери Ран показывать, до чего тебя томят отчаянье и злость, но чувствовать себя в жестокой власти смертных было так тошно!

Что такое цепь, она знала – даже видела, как какого-то мужчину в цепях бросили в море. А вот человек, который создаёт цепь – кузнец, жрец Огня. Рождённое в Огне неподвластно Воде; только ржавчина может разъесть железо, медленно лишая его силы, взятой из Огня.

Этот муж сведущ в своём искусстве. Глаза его остры, в них нет знакомой мужской сальности.

– Эй, где кольцо для шеи? – спросил он палача.

– Не до тебя! – огрызнулся тот, худой и сгорбленный. – Если надо, ищи!

И ведь нашёл!

– Что за птица? – деловито спросил он, примеряя находку. – Эй! стой смирно!

– Только попробуй сделать ей больно! – кинулась вперёд Оллахэн, видя, что Хеффринг дёрнулась от железа, как от змеиного укуса. – Она королевна из страны Лохланн!

Чёрные, узловатые ручищи кузнеца замерли; он скосился на воина, державшего пленницу:

– Правда?

– Так говорят, – пожал тот плечами. – Вдруг и правда… Девица особенная, это верно.

– Угу, – кивком согласился коваль. – Ты, королевна, не серчай на меня. Прости – я в твоей судьбе не виноват. Берегись; будешь шевелиться – я тебя задену.

Под звон молота, смыкавшего жгучее кольцо, Хеффринг едва не оглохла – било почти под ухом. Её мутило от близости железа, от самогО его запаха. Она почти до слёз ярилась, ощущая, как её плотно охватывает неволя, изначально чуждая морянам. Дочь Ран – в оковах! Что это – расплата за любовь?

Она попадала в рыбацкие сети – иной раз нарочно, чтоб позабавиться страхом рыбарей, но то было в море, где она сильна, а сети не освящены Огнём. Сейчас не вырваться. Слишком много кругом стражей, нет воли рукам, гнетёт ошейник. Но вырваться необходимо – иначе завтра придёт слабость, тело станет тяжёлым, воздух начнёт царапать горло…

Оллахэн – та, забыв про жуть пыточного места, вся обстрадалась за наставницу, вертясь кругом и грызя пальцы, но тут и её ткнули в плечо:

– Эй, ты!

– Меня не надо! – шарахнулась она. – Эрл не приказал!

– Нужна ты, дурында! – с пренебрежением плюнул воин. – Платье у твоей госпожи есть? где её сундуки?

– В башне, я покажу.

– Она покажет!.. – гыкнул Эдвин Рик. – Тоже, нашла слуг!.. Отведите их в башню. Бабскую кольчугу бросьте к трофеям. Ты такую работу когда-нибудь видел? – обратился он к кузнецу.

– Видел, – ответил бородач, навешивая на конец цепи похожий на гирю замок с дужкой толщиной в палец и запирая большим (таким убить можно) ключом. – Когда Маел Фораннан разграбил погребальный сид близ Маг Трайгед, в его… – кузнец нехорошо усмехнулся, – добыче была такая бронь. Благо, я её руками не касался.

Тут кто зачурался, кто плюнул, кто закрестился. Спаситель и Дева Мойра! святой Моллинг из Килл Дара! Если б не кузнец это сказал!.. другому брехачу язык бы вырвать за такое слово! Добыча Маела Фораннана – тьфу! тьфу! тьфу!

Оллахэн, как ни страдала о Хеффринг, навострила ушки – речь про сиды, ой-ой-ой как интересно…

Рукой, больше привычной к мечу, копью и зуботычинам, размашисто осенил себя крестом и Эдвин Рик:

– Фу ты, пропасть, храни Бог! так ведь зарыли ту покражу, засвятили!

– Сдаётся мне, плохо зарыли, – молвил кузнец, возвращаясь к работе. – Маел от расплаты не ушёл, как ни молился. А лохланнке, вишь, ничего не сделалось…

С этим он замолк, а чумазый паренёк, спохватившись, стал быстрей качать поддувальный мех.

– Пошли, – помрачневший воин потянул Хеффринг за цепь, а другой подпихнул её в спину.

* * *

Покой в среднем ярусе Смотровой башни выглядел как брошенный впопыхах дом. Сенная подстилка ложа хранила очертания гнезда голубя и голубки; волчье покрывало едва пахло двумя горячими телами, женским и мужским. Сиротливо лежал сброшенный на пол малиновый плащ, так недавно укрывавший их обоих. Уловив сквозь запах железа аромат волос Хольгера, Хеффринг, как в кузнице, стала терять ясность зрения – мир размывался, расплывался в заслезившихся глазах.

Он жив, жив – знала она тем знанием, что людям недоступно. Он неподалёку. Он обязательно придёт, он её не бросит.

Воин остриём копья подцепил и бросил на ложе длинное платье из крашенины. Как-то страшновато было после слов кузнеца касаться вещей большеглазой девы из Лохланна.

Те же копья (опять железо, веющее скрытым Огнем) грозно глядели на неё, пока, освобождённая от пут, она медленно снимала кольчугу и одевалась. Между дубовой, в четыре пальца толщиной, царгой ложа и массивной подпорой изголовья был вбит косяк – в треугольный зазор между ними продели и замкнули на подпоре цепь. Свободы осталось – только чтобы встать и отойти на два шага.

Когда стражи ушли, Хеффринг дёрнула привязь – крепка! Ложе тяжёлое, словно колода – уйди с ним, попробуй…

– Наставница, – Оллахэн присела рядышком, – скажи – что с Хольгером? а Гротти, Нильс – они живы? где ты их видела последний раз?

– Не помню… – морщась, Хеффринг осторожно тронула ушибленный лоб. – У меня будто кусок памяти выбило… Мы вместе вышли из ворот, потом… Нет, дальше я забыла. Чувствую, Хольгер жив и… он в море, плывёт. А эти двое – нужны вещи, взятые у них из рук. Подарки, которые помнят тепло.

– Есть! – развязав кошелёк, Оллахэн проворно достала бронзовые колечки Гротти, серебряное с бирюзой – дар Хольгера, и… что там ещё, обернуто тряпицей?

– Нож! – зашептала она в ухо Хеффринг. – У меня есть ножик! Если подрезать подпорку, цепь снимется!

– Ах ты, пройдоха, – Хеффринг радостно растрепала ей волосы. – Хорошо придумала – а цепью я смогу отбиться! Но – сперва погадаем для тебя.

Она сжала в одной ладони кольца, в другой ножик Бикки, и сосредоточилась.

– Они… оба живы, не бойся за них.

– Ой, здорово! – благодарная Оллахэн прильнула, приластилась к ней. – А где они?

– В море, как Хольгер… даже – вместе с ним. Их держит вода, я вижу. Ну, не будем ждать их сидя – принимайся за дело.

Встав у изголовья на колени и взяв нож обеими руками, Оллахэн принялась скрести коротеньким клинком деревяшку обхватом в свою шею. Она сразу осознала, что работа здесь - для хорошей пилы и двух дюжих пильщиков. Дерево поддавалось туго, отщеплялось крошками, как под зубами белки.

– Неумеха… дай мне! – звякая цепью, Хеффринг отпихнула её и под пологом волос рьяно взялась за дело. Даже - слишком рьяно, не рассчитывая сил, поэтому вскоре ножик кракнул и обломился у самой кожаной обмотки. Клинок еле можно было ухватить пальцами, а отломком ручки – только царапать. Сидя на полу, наставница и ученица в злой тоске переглянулись – будь прокляты и тот, кто выплавил дрянное железо, и тот, кто нож ковал!

– Может, что-нибудь острое есть в котомке Нильса? – вслух подумала Оллахэн. – Я попытаюсь выбраться и принести её.

– Иди, – кивнула Хеффринг, – а я поворожу над деревом, чтобы растрескалось.

Насчёт того, что выйти из покоя будет попыткой, а не лёгким делом, Оллахэн не обманулась. Ей пришлось препираться со стражем, стоящим у двери, но её-таки выпустили.

В одиночестве Хеффринг задумалась над своими словами – о вещах, которые хранят тепло даривших и позволяют чувствовать их издали. Кольца-бронзовки вызывали образ юнца с косым чубом, сломавшийся нож – лицо рослого хмурого монаха, но что подарил ей Хольгер?

Платье? нет, его передала Оллахэн – в тот день, когда вызвалась быть ученицей. Ничто надетое на Хеффринг не было подарком Хольгера.

«Выходит, подарок… у меня внутри?»

* * *

– И вот, Роберт, – блестя глазами, рассказывал другой пленник Гаррика Лея, – на нас выехала из лощины тысяча неверных! Все на кастильских жеребцах одной масти, в двойной броне поверх кольчуг – отборные воины Аль-Мансура! А нас против них – ты помнишь, – всего сотня рыцарей и сотни полторы всякого люда – оруженосцев, сержантов и возчиков!

– Вы бросили обоз и отступили? – наугад предположил наугад Роберт Кайренн, по неосторожности спросивший Радульфа о том, как тот получил шрам на тыле левой кисти, а теперь по самую душу увязший в восхитительном рассказе, где подвиги на поле брани перемежались с подвигами в женских и девичьих покоях.

– О нет, отнюдь! – хищно улыбнулся Радульф. – Вивьен-нормандец крикнул: «Бог за нас! Пришпорим коней – и вперёд! Трус будет тот, кто сегодня отступит!» Разве могли мы оставить нехристям казну её светлости Элеоноры?

– А велика была казна?

– Сорок бочонков с золотом, доверху набитых полновесными безантами и мангонами, – легко молвил Радульф. – Эх, видел бы ты, Роберт, как хватски мы ударили на сарацин!.. Свидетель Бог – как вспомню ту сшибку, сердце радуется! Магометане не ждали, что столь малый отряд атакует их первым. Они смешались с криком, призывая своего лжебога, а мы врезались в них, как кречеты в стаю гусей! Копья ломались словно тростник, трескались щиты, разлетались под мечами кордовские шишаки…

Радульфу хотелось смочить глотку пивом. Вдохновенное и непритворное лганьё всегда вызывало у него жажду на хмельное.

Впрочем, лжи в рассказе было не более, чем в любой жесте, которыми сословие всадников кормилось, как ныне мы – блокбастерами Голливуда.

Лоннуазец и впрямь участвовал в конвое по водительством нормандского рыцаря Вивьена, и та стычка имела место, только мусульман была не тысяча, а куда меньше.

Не будем осуждать и Роберта за доверчивость. Он сумел бы отличить правду от лжи, заговори Радульф о тех же сорока бочонках с византийскими монетами, зарытых во дворе Колка, или опущенных викингами в колодезь форта, но… чудеса и невероятные подвиги всегда случаются в далёких землях, и кто бывал там, тот волен врать что угодно, а если он врёт складно, то ему открываются уши и души.

– Тогда копьё нехристя пробило мой щит, наконечник расшил кольца рукавицы, но – благодаренье Господу! – не пересёк мне жил; я же отвёл, – Радульф показал – как, – щит с застрявшим копьём, привстал в седле и достал неверного мечом.

– Добрый удар! – порывисто кивнул Роберт, порозовев лицом.

Радульф из скромности смолчал, что шрамом наградил его не сарацин, а верзила-виллан. Их было трое, этих неотёсанных мужланов, а Радульф, как на грех – молоденький, один и без оружия. Всего-то задрал подол девке, а сколько шума, сколько брани! «Отлупим-ка его!» Никакого уважения к приезжему наёмнику… Пришлось скакать через плетни, чтобы и голову не проломили за намерение разыграть пастораль в лицах.

Роберт с Радульфом блуждали в поисках доспехов лоннуазца. Гаррик Лей распорядился, чтоб их отделили от других трофеев, а когда вернуть их пленнику – время покажет.

– Постой-ка, – Радульф сдержал спутника на ходу. – Видишь девчонку? Следи за ней!.. ага! Заметил, куда шмыгнула? вот и нам туда.

Чтобы выжить, странствующему рыцарю нужны сила и ловкость, а чтоб не быть оборванцем в ржавых доспехах, верхом на полудохлой кляче – надо быть ушлым и глазастым, как базарный вор. Одного взгляда и вскользь брошенного слова должно хватить, чтобы приметить нужного человека или добычу.

Если это та самая девчушка, которую Николь выкупил и пригрел, ей известно, где лежат вещи монаха.

Викинга, зарубленного в каземате, уже сволокли к другим мертвецам – ждать бесславного погребения. Окровавленная солома пока не была взрыта искателями поживы. Оллахэн, стараясь не касаться запёкшейся крови, принялась копаться там, где спала рядом с Нильсом.

– Вот видишь, – раздалось от двери, – она привела нас!

Оллахэн вскочила в страхе – ах!.. Но это были не воины эрла; по крайности – не те, что крадучись идут за одинокой девушкой, чтобы зажать её в укромном месте. Дверной проём загородили чернявый певун-южанин и тот молодой гленорский витязь с бледными тонкими губами, что был на дворе вместе с эрлом.

– Доставай, что нашла, – подбодрил южанин. – Нам руки марать не пристало… Поищи, нет ли тут доспехов и плаща. Поройся в изголовье…

– Если ты о брони, шлеме и мече, то они здесь, – нерешительно, но угодливо ответила она, – уложены в рогожу.

– Давай, тащи сюда.

Раскопав мешок с трофеями Нильса – правда, плаща, в знак дружества уступленного Хольгеру, там не было, – Оллахэн подтащила его к Радульфу. Роберт присел на корточки и развязал горловину, но Радульф не отрывал глаз от девки.

– Теперь ищи то, за чем пришла.

«Вот догадливый!» – раздосадовалась Оллахэн, но делать было нечего. Пришлось достать из соломы котомку монаха и подать её рыцарю, требовательно протянувшему руку.

Ох, вряд ли он отдаст!

А если чуточку слукавить?..

– Бери, – сказала она, понизив голос и исподлобья глядя расширенными глазами, – если не знаешь, что стало с Маелом Фораннаном…

– Радульф, не тронь!! – испуганно крикнул Роберт, вскакивая, когда лоннуазец почти коснулся котомки; тот отдёрнулся, словно обжёгся.

– Что?

Роберт вместо ответа плюнул, перекрестился – Господи, помилуй! – и размашистым жестом указал Оллахэн на выход:

– Пшла прочь, сквернавка! и суму поганую уноси!

За приглашеньем мог последовать пинок. Оллахэн не стала его дожидаться и выпорхнула как птенец-слёток.

«Ха! Кто не может клинком – тот рази языком! Не только для отпеванья годятся дохлые гробокопатели!»

– Что за история, приятель? – Радульф пожал плечами. – Какой такой Маел, отчего ты закричал?

– Радульф, ты здесь недавно, – с мрачной злостью Роберт глянул вслед девчонке, – наших дел не знаешь… Не время и не место говорить о Маеле Фораннане. Вот погоди – приедем в Килл Дара, там стена освящена Моллингом Нетленным. Только за такой стеной можно рассказывать о его добыче… А девки этой избегай. Если она, не крестясь, поминает о Маеле – значит, язычница, знается со злыми силами.

Достав из-под рубахи нательный крест со вложенной щепочкой от Креста Господня - как заверял монах из Сантьяго-де-Компостелла, – Радульф поцеловал распятие. Храни Господь от ламий, стриг и бесов! С нехристем-воином можно мериться силой на мечах, а от злых чар и волхвований лишь одна защита – Распятый за ны.

– И много у вас здесь языческой сволочи? – полюбопытствовал он.

– Хватает! – Роберт отозвался тоном, каким говорят о припасах в кладовых, о бочках в погребах и золоте в казне. – В давнюю пору нехристь и нежить тут кишмя кишела. Святители Гленора – хвала им! – сильно её поубавили. Но и сейчас есть идолопоклонники – дубам, камням молятся, а на полянах в диких пущах, говорят, стоят их капища. Неладно и кой у каких сидов… Но – хватит об этом, после поговорим! Смотри – твоё железо или нет?

– Моё; только плаща нет – вот жаль! Плащ почти новый, малинового бархата, бременской работы… Такой при делёжке не утаишь; будь любезен, проследи, чтоб его приложили к доспехам.

– Не сомневайся, прослежу, – обещал Роберт, которому хотелось задружиться с пленником, знавшим столько занятных историй, а в отдарок порассказать всякого о Гленоре.

– Там, в шлеме, – небрежно прибавил Радульф, заглянув через плечо Роберта, – должен лежать мой кошель. В нём, среди прочего – семь марок серебра. Две из них твои по праву, если побережёшь мошну до моего освобождения.

– О чём речь?! конечно! – Роберт подбросил в руке гремучий мешочек тонкой кожи, прежде украшенный цветным бисером, а ныне потёртый и облезлый. – В Килл Дара я разменяю марку и угощу тебя, как подобает дворянам.

– Угостимся вместе, – подмигнул Радульф. – Не обижусь, если позовёшь на пирушку молодых воинов познатней.

Они обменялись рукопожатием, скрепив его понимающими взглядами, какие бывают лишь у людей, собравшихся лихо кутнуть или убить кого-нибудь.

* * *

Хмурый страж порылся в котомке, поглядел с сомнением на скромно потупившуюся Оллахэн:

– И всё это – твоё?

– Моей госпожи, – сложив губы сердечком, метнула она из-под ресниц многозначительный взгляд. Попробуй-ка обобрать лохланнскую королевну, кольчуга которой… ты ведь помнишь, да?

– Держи, – воин отдал ей видавший виды мешок с оплечными лямками, не рискнув ничего присвоить, хотя на ощупь немного денег там было. – Что-то дочь короля небогата…

– Её богатство не в золоте, – высокомерно бросила Оллахэн, затворяя за собой дверь покоя.

– Ну, наконец-то! – Хеффринг, уже намозолившая ладони о неподатливую подпору ложа, откинула со лба свесившиеся волосы. – Что-нибудь есть?

– Тссс, – Оллахэн залезла руками под плащ сзади и вынула из-за опояски рубахи припрятанный по пути сюда нож – недлинный, в полтора пальца, но широкий клинок в ножнах акульей кожи. В бой с таким не пойдёшь, но помочь себе за столом – в самый раз. – А как твоя ворожба, наставница?

– Плохо, – отмахнулась дочь Ран. – Корни этого дерева даже рядом с морской водой не были… Нож-то хоть острый?

– Подходящий, – кивнула Оллахэн, попробовав лезвие пальцем.

– А ещё что там, в сумке?

– Сейчас… – сев на ложе, Оллахэн стала выкладывать вещь за вещью. – Книга; тут, наверное, Нильс держит свои молитвы…

– Не то; дальше.

– Кремень, трут и кресало. Связка смоляной шепы и береста для розжига…

– Отложи, пригодится.

– Частый гребень из кости… кожаные шнурки… какая-то посудина стеклянная, – сняв с обшитой в толстую кожу склянки колпачок, Оллахэн с трудом вывернула притёртую пробку, понюхала, макнула пальцем – фу, чернота мазючая!

– Этим пишут в книге; дальше.

– Не знаю, что это, – Оллахэн показала стило.

– А это – чем пишут, кажется.

– Кошелёк с деньгами… пакет в смоле, – она повертела в руке квадратный пергаментный конверт, зашитый суровой ниткой. Хеффринг отняла его и сжала ладонями, сложенными как для молитвы.

– Тут какое-то послание. Читать умеешь?

Оллахэн виновато помотала головой.

– Я тоже, – утешила Хеффринг. – Значит, читать это не нам… Но там что-то печальное, про смерть и разлуку.

– И ещё – палки…

– Какие палки?

– Вчера Нильс заказал плотнику из деревни чуднЫе палки – вот. Их тут таких три пары.

Хеффринг непонятливо подержала в руках две гладко обтёсанные круглые деревяшки, тяжёлые и крепкие – длиной от сгиба локтя до запястья и толщиной в два пальца каждая; в сближенных концах их были выжжены сквозные дыры, и через них палки скрепляла плотно сплетённая петля конского волоса.

– На цеп похоже, – как знаток, определила Оллахэн. – Он говорил, это оружие, но для дубинки легковато, слишком коротко…

Пожав плечами, Хеффринг покрутила в воздухе одной палкой, держа вторую, потом попыталась поймать летучую половину – и попала себе по пальцам.

– Ойииии… – выронив всё, она скривилась от боли, сжав ушибленную кисть здоровой. – А сильно бьёт!.. Хватит; если больше ничего для нас там нет – займись-ка подпорой.

ПодрезАть Оллахэн взялась на старом месте, не видном от входа, на стороне окна.

Хеффринг, устав и разочаровавшись в своём волшебстве, присела так, чтоб хоть немного заслонить её от любого неожиданно вошедшего; говорить пока было не о чем – она в который раз оглядела покой.

Камень, всюду камень. Под тощим слоем набросанного когда-то для тепла на пол и давно растоптанного в труху тростника, под облинявшим и жалким ковром на стене – всюду несокрушимый, молчаливый камень; даже потолочные балки, потемневшие от времени, кажутся каменными. Камень давно вобрал и погасил в себе все горячие речи, все злые и нежные страсти, которые когда-нибудь кипели здесь, растворил в своей холодной толще жар потухшего очага и, сильный мощью породившей его Земли, тихо и терпеливо ждал, когда и эти обитатели башни отдадут всеобщей матери и всеобщей могиле – Земле, – своё тепло, сольются с ней в обманчивой надежде вновь прорасти из Земли какой-то далёкой весной…

Мертвящей силе камня помогало железо, выплавленное из той же Земли и обездвижившее силу Огня. Железо держало, железо не пускало, железо сложенными накрест прутьями замыкало узкое оконце, где в свинцовой раме между похожих на жирные трещины перемычек тускло светились мутные куски стекла. Железо запорных планок щеколды удерживало тяжёлую дверь…

Железо и камень были враждебны Хеффринг; они молча глумились над ней или невнятно, смутными шероховатыми голосами нашёптывали что-то издевательское. Дружелюбным здесь было лишь дерево – убитое людьми, оторванное от живых корней, оно ещё помнило ласковый свет солнца, движение тугих и сладких весених соков, весёлый шелест листвы и цветение.

Дерево медленно вдыхало просочившийся в башню воздух весны, без жадности согревалось её, Хеффринг, теплом, и вторило её мыслям: «Камень – не навсегда, камень расточит вода, солнце взойдёт – цепь наземь спадёт, где цвет – там и плод…»

Нерешительно улыбнувшись, Хеффринг подняла с пола странную двойную палку, огладила её:

«Ты доброе, дерево. Не ты меня ударило – я сама. Хочешь, будем дружить?»

Палка, висящая на волосяной петле, слабо качнулась.

Авентюра 10

Считается, что в Западной Европе XI-XII веков леса стояли всюду, где не было гор. Среди бескрайних лесных просторов были разбросаны возделанные прогалины полей и огородов. Громадная страна лесов и племён с их царьками и волхвами…

На самом деле лес всё дальше отступал перед натиском людей. Во времена пожогов VI-VII веков, порождённых системами тогдашнего земледелия, в Европе произошло резкое сведение растительности, а с X века успехи строительства и промышленности заставили возобновить «великие расчистки», т.е. уничтожение лесов от Руси до Испании.

Голландия, некогда сплошь лесная страна, стала к концу средневековья безлесной равниной. Примерно с 1300 года проблемы засухи и вырубки стали настолько заметны, что люди перешли к защите лесов. Выходит, вXII веке белка уже не могла добраться с Балтики до Адриатики, прыгая с ветки на ветку!

От превращения в пустыню Европу спасли дороговизна железа, из которого в первую очередь делали оружие, и вязкость традиционного мышления, из-за которой новинки в дровосечном деле внедрялись со скоростью сонной улитки.

В 1102 году леса было ещё много. Дичь, дрова, уголь, зола, смола, дёготь, мёд, плоды, грибы, орехи, ягоды, дубовая кора и лыко – всё это давал лес. Там паслись стада, откармливались желудями и жирели свиньи; там охотились дворяне и промышляли крестьяне, а «лесные сержанты» стерегли лес от браконьеров и расхитителей. Иногда лес давал дворянину до трети доходов.

Но тот же лес представлял собой европейскую пустыню. Туда бежали изгнанники, уходили отшельники, там люди плутали и гибли, там обитало свирепое зверьё, там гнездились нечисть и нежить, там таились разбойничьи логова. No man's land – «нелюдская земля»!

В лесах совершались исторические деяния, кровавые злодейства и другие интересные события. Все их трудно перечислить.

Например, в сентябре 9 года вождь херусков Арминий заманил в глубь Тевтобургского леса три легиона Публия Квинктилия Вара (больше 20000 солдат!) и уничтожил их. То был конец римского господства за Рейном; с тех пор империя перешла к обороне от вторжений германцев.

6 февраля 1127 года в лесу между Питерборо и Стамфордом впервые появились всадники на вороных конях и чёрных оленях, с чёрными псами, получившие название «Дикая Охота». Обычай отставных богов и неупокоенных мертвецов – носиться ночной кавалькадой по пересечённой местности, – прижился и распространился вплоть до Белоруссии, так что западный рубеж Европы объезжает король Артур, а восточный – король Стах.

В Великий Четверг 1144 года в лесу около Норвика нашли тело убитого подмастерья – это послужило поводом для первого «кровавого навета» на евреев, т.е. обвинения в жертвенной смерти.

В 1240 года в Саксонии в лесу изловили каких-то чудищ с получеловеческим обличьем. Поскольку это совпало с нашествием Бату-хана на Европу, можно предположить, что за чудищ приняли монгольских рейнджеров.

В 1485 году император Максимилиан I Габсбург направил войска против Гильома де Ла-Марка, свирепого убийцы, окопавшегося в Арденнском лесу с небольшой армией головорезов и подонков. Шайка была окружена и перебита, уцелевших повесили, а Гильома схватили в Утрехте и обезглавили на эшафоте (куда более прозаично, чем это описано в романе «Квентин Дорвард»).

В канун Рождества 1547 года барон из уэльского Мерионетшира вошёл с отрядом в лес Коед-и-Дугоед Маур, окружил и захватил неких «рыжих фейри», после чего повесил мужчин-пленников, пощадив женщин. Уцелевшие мужчины вскоре отблагодарили барона метко посланными стрелами. Из этого следует, что ещё в XVIвеке фейри жили большими поселениями рядом с людьми.

В 1580 и 1602 годах во Франции имели место события, развивавшиеся по одной схеме: «Молодой дворянин встретил в лесу красивую девушку, не устоял, а затем умер от скоротечной изнурительной немочи». В одном случае девица оказалась дьяволом, в другом – злым духом. Эти две истории имеют большое воспитательное значение и учат юношей избегать случайных связей и необдуманных поступков.

Наконец, в 1691 году шотландский священник Роберт Кирк в трактате «Тайный союз эльфов, фавнов и фей» указал, что цивилизация этих странных существ процветала в то время, когда повсюду росли леса и по земле ещё не расселились люди; следы цивилизации остались на вершинах гор.

Есть ли такие следы на Гленоре? Поиском их должны заняться альпинисты, изучающие Ратландские горы. Что касается лесов, то по восточному берегу к югу от Колка простирался дремучий лес Куиленд. Войско Гаррика Лея прошло сквозь него чрез Моллингов Прогал, а к Колку выбралось, держась восточной стороны леса, где вдоль моря шла замшелая и скверная дорога.

И вот, тремя с половиной лигами южнее Колка в устье мелкой речушки вошла на вёслах шнекка с шестью ловцами удачи, отколовшимися от разгромленного войска Вильхингов.

* * *

– Тихо-то как… – пробормотал Бикки, вглядываясь в лес, одетый молодой листвой, но по-осеннему сырой и чёрный. Порою там посвистывали птахи, однако чаща выглядела угрюмо и в недобром молчании наблюдала за людьми.

– Даже звериных троп не видно, – сказал Дренг. – Берег крут, огляда нет; как раз тебя волчина и схарчит у водопоя…

– Оуэн, – Хольгер негромко окликнул гленорца, – ты знаешь эти места?

– Плоховато, – признался рыжий усач. – Мы охотились у Колка. А в Куиленде деревья – чем дальше, тем гуще. Бурелом, холмы грядами… конь не везде пройдёт. Одно верно – тут ничей дозор не встретишь.

– Чья это земля? – подал голос Нильс. На его родине любой подпасок знал, где общинное владенье, где господское.

– Была королевская, – вздохнул Оуэн, – да где он, истинный король-то?.. Лорды стали делить Куиленд, настоятель Аббан тоже себе кус оттяпал. Но этот лес – сам по себе, он межей не признаёт, ждёт короля. Тут, в дебрях, первый лорд – медведь; ему лесовики дань платят и повинности несут, поскольку больше некому. Тёмный народ – не сеют, не пашут, без Бога живут.

– Никто не живёт без Бога и господина, – молвил Нильс. – Где нет сеньора, там разбойник за него; где нет святого храма – там языческое капище.

– Еду, оружие – все взяли? тогда в путь, – развязал Хольгер их пререкания.

Ни фунта лишней ноши. Железо на плечах, железо на поясе, щиты за спиной и сума с сушёной рыбой – последнее очень кстати, чтоб не отвлекаться на гоньбу за зайцами. Дренг и Бикки, покидая «Скобу», прихватили по короткому копью, а Гротти взял лук и полупустой колчан.

Беглый шаг цепочки путников скоро обратился в петляние между завалов бурелома.

Вековая чаща, помнившая ругань продиравшихся сквозь заросли римских легионеров и завыванья идолопоклонников, застила небо, закрывала обзор пеленою ветвей. Волглые от мороси стволы чернели сплошной стеной. Над головой тусклая серость туч; блёклое небесное свечение размыло тени.

Перешли ложок с журчащим между подмытых коряг ручейком, поднялись на взгорье, вновь пошли под уклон.

Воистину – не лес, а королевское сокровище, ждущее своего владетеля и недоступное нахальным хватунам! На изумрудных мхах ни следа, вольно стелятся вереск и ягодники – дай срок, зарастят всё ковром поверх мхов! Иногда быстрой тенью мелькал за стволами олень.

Давнее, мирское приходило на ум Нильсу. Вспоминались леса Хонны, лихая охотничья потеха… Как не залюбоваться богатым нетронутым лесом! Поставить бы келью здесь, в глуши, средь божьей благодати. Самому расчистить делянку под огород, сушить на зиму грибы и ягоды, развешивать на шестах под кровлей пахучие травы, молиться в тишине, вникать в премудрость Писания…

Мотнув головой, Нильс согнал от души благостное видение.

«На осёдлый покой захотелось… неужто старею? Огород с репой и келья! Или Лукавый смущает меня, норовит отвратить от обета?.. Нет, монах, влачи своё тело. Ты должен выручить Оллахэн, а затем обрести святой остров».

Он шёл размашистым лосиным шагом, не меняясь в лице. Со стороны не угадаешь, что в душе его идёт борение покоя с непокоем.

Хольгер, Дренг и Бикки сполна отдавались ходьбе, чтобы жажда мести и горечь не тяготили разум.

Гротти страдал в тоске об Оллахэн; порой глаза его метались, а зубы больно прикусывали губу. «Как получилось, что она там, а я здесь? а если её там обидят? Дойти бы скорей – и в бой... Я её выручу».

Из-за ран ходьба давалась Оуэну трудней, чем прочим, но он держался молодцом. Другое дело мысли – они не давали покоя десятнику, заставляли озираться. Он много знал про Куиленд, однако молчал, чтобы не показаться трусом.

Оуэн бывал в норманнских землях – ездил с выкупом, участвовал в походах. Там, на Болланте, древность мест утратила былую силу. Норманны чужих могил не почитали, жертв на холмах не приносили; могильные жители оцепенели в забвении. Иначе было на Гленоре, тут держи ухо востро. Одно дело – освящённый, заклятый от зла Моллингов Прогал, другое – заповедные чащобы, куда войти можно лишь с тайным словом и в особый день…

Впереди засветлел редколесьем очередной холм. Склон его был травянистым, а не мшистым; после тёмной пущи и болотистого места это приятно и ногам, и глазу. Даже небо над головой повеселело – серость туч стала тоньше, неясным пятном поглянуло солнце.

– Наконец-то, – буркнул Дренг, довольно щурясь на светило, – а то в этой сыроте заржаветь можно… Взойдём на вершину, осмотримся.

Но чем ближе была безлесная вершина, тем тяжелее шёл Оуэн, а когда он разглядел за купами кустов серый каменный клык в рост человека, ноги остановились сами.

– Хёвдинг, уйдём отсюда!

– Зачем? – недоумённо покосился Хольгер на десятника.

– Место дрянное.

Зацвикала и побежала вдали по траве птица вроде лесной курочки – не серая с рябью, а золотистая; Гротти машинально тронул лук. Эх, нанизать бы её на стрелу!..

– Кто нас тут увидит? – дёрнул плечами Дренг. – Ни следочка, ни тропы…

– То-то и оно, – гнул свое Оуэн. – К подножию свернём и обойдём, так лучше будет.

– Подсадишь, Бикки? – Гротти издали примеривался, как взобраться на гладкую как льдина каменюку, торчащую из травяной оторочки подножия.

Окрепший ветер всё быстрей гнал рвущиеся облака. Солнечный свет окрасил жёлтым сохлую траву, бросил наземь кружевные тени кустов и угловатую, чёрную тень камня, резче обозначил на спине холма редкую россыпь полускрытых травой плоских бугорков вроде кочек.

– О! гляньте, здесь что-то выбито!.. – опередив других, Гротти вплотную подошёл к камню. – Оуэн, ты понимаешь эти письмена?..

– Не трогай! – вырвалось у Оуэна; он рванулся следом, чтоб оттащить юнца, но Гротти успел положить ладонь на выбоины знаков. Оуэн осёкся, встретив взгляд заблестевших карих глаз.

– Сдаётся мне, тут сокровище! – обернувшись, звонко вскрикнул Гротти.

– Это каирн, намогильная память, – сказал Нильс, поравнявшись с Хольгером. – А холм – как бы не сид. Хёвдинг, пока светло, надо уносить ноги.

– Прямо так и уйти?! – возмутился Гротти, забыв об Оллахэн и о том, что надо спешить. – До заката далеко! поищем, пошарим – здесь что-то зарыто!..

– Ты слышал, хёвдинг? – сказал Оуэн, встав между каирном и Хольгером. – И вы – оба! – не лезьте к камню! – окликнул он с тревогой Дренга и Бикки, которые собрались потрогать знаки на каирне. – Одного полоумного мы одолеем, а трое на трое – это уж слишком!

– И птица неспроста поёт! – возбуждённо махал руками Гротти. Он всё понял: под ногами золотой клад, стоит копнуть два-три раза и богатство само прыгнет в руки. – Приметили, какая птица? золотая! Рыть надо! Вот тут, под камнем!

– А ведь точно, – Бикки заворожённо потянулся к серой глади надгробия. – Ни троп, ни подступов; всё целехонько…

Его нацеленную руку перехватил Дренг:

– Погоди; тут что-то неладно.

Дренга всё сильней манило отвалить мечом пласт дёрна и заглянуть вглубь земли. Туда, вниз, где темно… где словно угли пылают в черноте сокровища… Он тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения.

А Гротти, достав клинок из ножен, пал на колени и быстрыми зарубками обозначил место для рытья:

– Что же вы? помогайте!

Хольгер почуял, как злая воля расползается от каирна, завладевая разумом его людей, затмевая всё, кроме желания взять, ощутить яркое тяжкое золото.

Своим байардом Гротти наметил не яму, а могилу. Он рыл исступлённо, поспешными ударами откидывая в стороны клочья земли с истлевшими корнями дернины.

Голодный сид звал всех в свои недра, чтобы насытиться теплом жизни. Вырой яму, опустись в неё; земля сомкнётся над тобой. Кочки вокруг камня – всё, что осталось от тех, кто поддался подземному зову.

Бикки ещё неуверенно, но уже со злобой на лице боролся с Дренгом. Порывисто оглядевшись, как в битве, Хольгер выхватил меч – нежить боится отточенной стали!

– Оуэн, помоги Дренгу! Нильс, хватай Гротти! бежим!

У каирна завязалась возня. Удалось оттащить Бикки; Гротти оскалился на Нильса, перехватив клинок по-боевому, но монах ногой выбил у него байард и облапил парня. Извиваясь, Гротти выкрикивал что-то бессвязное и пробовал лягаться.

Хольгер встал лицом к могильному кругу, оцепившему каирн. Вряд ли сиды отпустят живых без боя. И точно!

Сперва будто роса заблистали в траве золотинки – кольца, броши с самоцветами и ожерелья, словно вспотевшие речным жемчугом. Больше не таясь, проворно забегала птица золотого цвета. Как жар над костром заколыхались в солнечных лучах неясные сквозные тени не людей, не зверей – еле видимые образы без лиц, грозные не зримой силой, а своей дурманной зыбкостью.

За спиной среди сдавленных криков беснующегося Гротти, рычания Дренга и возгласов Оуэна твёрдо и громко раздался голос Нильса, читавшего молитву. Хольгер понял, что тыл защищён монашескими заклинаньями, прикрылся щитом и прянул вперёд.

Обманулись тени, решив взять его на испуг и смятение! Хольгер не страшился зримого врага. А ещё он помнил слова Ярополка из Гардарики: «Не смотри, кто враг – Явь или Навь! мечом рази!»

Меч с первого взмаха рассёк тело, сотканное из мерцающей паутины. Оно противилось удару; руку ожгло рукоятью, но Хольгер стерпел. Вторым ударом он раскроил призрак наискось, как неопытного бойца, отставившего щит влево.

С обеих сторон, наливаясь злобной мутью, к нему метнулись новые тени. Четыре быстрых удара вправо и влево осыпали их на траву серыми хлопьями. Жемчужное ожерелье сжалось, вытянулось, потекло наперерез гадюкой. Ужалить гадина не успела – половинки змеи скорчились, сочась кровью, похожей на расплавленное золото.

Двумя бросками Хольгер расширил брешь в хороводе теней и оглянулся на верингов. Оуэн, подхватив клинок Гротти, поспешил за Дренгом и Бикки, а Нильс волок за шиворот обмякшего сына Гульбарда – похоже, святой брат маленько придушил его с молитвой! Бикки отпустило, глаза его смотрели цепко и свирепо, он изготовил к стрельбе лук Гротти, а Дренг нёс оба копья.

– Мечом их! бегом за мной!

У каирна вспухала, поднимаясь от земли, тень камня, похожая на стелющийся черный дым. Обернувшись, Дренг с яростным воплем метнул в него копьё. Ожившая чернота дрогнула, заколыхалась; утробный низкий стон пронёсся над холмом.

Тут не до геройства! Хвала Распятому и Отцу Воинов за подмогу, но тягаться с выползающей из сида тьмой – превыше сил людских. Дай Бог унести подальше ноги!

Всё же Бикки напоследок выпустил стрелу – не в чёрный морок, льющийся по следу беглецов, а в золотую курочку, сердито цокавшую под кустом. Птица тонко вскричала, упала набок, забила крылом – что, не по вкусу тебе острое железо, погань холмовая?! Помешкав в раздумьи, Бикки подскочил, схватил подраненную птицу, а затем пустился за своими, убегавшими к подножию.

Они почувствовали себя в безопасности, лишь когда ковёр прошлогодней травы сменился живыми мхами. Отступая, Хольгер часто оглядывался – тень камня стекла до середины склона, где кончались могильные кочки. Там чёрное чудище – безногое, бесформенное, безголовое, – осело, расплылось пятном, будто желало убедиться, что все прежние жертвы в его власти.

– Тьфу, пропасть! Тыщу чертей в пасть этому холму! – ругался Бикки, осознав, какой напасти он избежал. – Хёвдинг, пойдём оврагами! лучше в воде по горло, чем в земле по маковку! тьфу и тьфу! – изрыгая вперемешку хулы и зароки, он через раз плевал в сторону сида, чуть не втянувшего его в свою утробу.

Оуэн сбивчиво и горячо молился, часто осеняя себя крестным знамением; Нильс, уложив на мох сомлевшего Гротти, склонился над ним и заглядывал в остекленевшие глаза. Дренг лишь сопел, с копьём наготове глядя по сторонам – не крадётся ли сквозь заросли страшилище?..

Вынув стрелу из крыла златопёрой курочки, Бикки держал слабо трепыхавшуюся птицу на вытянутой руке и вертел перед глазами со смешанным выражением брезгливости и восхищенья на лице. Золотая кровь редкими каплями спадала к его ногам.

– Вот так кура! На торг бы её, продать за большую цену. Королевский товарец!..

Дренг ворчал:

– Чуть в землю не канули, а он опять за своё: «Товар, базар». Ехал бы торговать к славянам, так нет – в поход навязался!

Всех немного трясло. Шутка ли – с боем вырваться из очарованного места! Лишь небывалая удача, меч Хольгера да молитва Нильса избавили их от страшной участи – принести себя в жертву сиду, стать призрачными рабами заклятых сокровищ. Дрожь пробирает, едва представишь, каково тлеть в земле, изнывая от близости недосягаемого золота, поднимаясь из полусна-полусмерти лишь для охоты на новых кладоискателей.

Оуэн отбивал поклоны солнцу:

– Говорил же я, хёвдинг: «Уйдём»! Чур меня! чур меня от сидов, чур от генит, чур от боканах, чур, чур, чур!

Трудно было узнать в нём храброго бойца, пятого дня бившегося в одиночку против всех, но понять его можно. Мужу пристало лить кровь в сражении, где сила против силы, меч против топора, но тошно и мерзко оказаться лицом к лицу с могильным выползнем, чья давящая колдовская сила леденит и кидает в пятки душу, цепенит руки, а ноги делает тряпичными. Благо, Хольгер смекнул, что меч – он и на пороге загробия меч.

– Поздно ты говорил, – огрызнулся Хольгер, ещё не вложивший клинок в ножны. – На холм и всходить было нельзя, не то что приближаться к камню… Другой раз, всезнайка, говори вовремя! А ты, Бикки – зачем куру подхватил? Гляди, за ней хозяин явится…

– На холме тихо. За нами нет погони, – молвил Нильс, вставая и пристально глядя в сторону сида.

Хольгер обернулся:

– Что с Гротти?

– В забытьи. Я пока понесу его. Оуэн, возьми мой посох. Признаюсь, – Нильс обвёл глазами взбудораженных спутников, – я одного боялся, вдруг кто-нибудь поднимет золото с земли.

– Чур от него! – Дренг дёрнул плечами. – К нему потянешься, пожалуй – оно само тебя сцапает.

– Верно, – Хольгер кивнул, – на глазах гадюкой обернулось. Надо помнить о приманках – и не попадаться впредь. Этот лес – с большим подвохом…

– Сид дёшево взял за урок, – молвил Нильс. – А эта курочка… Я не мастер решать колдовские загадки, но сдаётся мне, что Бикки взял её по праву, острой сталью. Вот только жарить я б её не стал – вдруг она золотые яички несёт?

Бойцы рассмеялись.

– Считай, навек разбогател!

– Зерна не жалей, до отвала корми.

– Как раздобыл её – молчи, а то в ней золотая жила оборвётся. Останешься с одной яичницей…

Хотя сердитая птица била когтистыми лапками и норовила клюнуть, Нильс бережно перевязал её крыло тряпицей – за годы странствий он обрёл кое-какой лекарский опыт. Беспамятного Гротти пристроили монаху на спину будто заплечный короб, но шаг Нильса даже с такой ношей не замедлился.

Скорая ходьба казалась всем как нельзя кстати – никому не хотелось заночевать вблизи сида, полного чар, как улей – пчёл.

* * *

В середине дня дверь башенного покоя начала со скрипом отворяться. Оллахэн воровато спрятала нож Нильса под рухлядью в изголовье, быстро замела ногой под ложе древесную крошку – и туго же поддавалась подпора! – и оказалась бок о бок с наставницей, когда страж полностью повернул дверь на петлях.

Рано или поздно пленницам должны были принести еду – всё-таки одна из них лохланнская принцесса! Но это был не слуга с дымящимися мисками, а воин в кольчуге; войдя, он отстранился с прохода и наклонил голову в шлеме:

– Пожалуйте, милорд.

Гаррик Лей, омывшийся после битвы, давший лекарю осмотреть плечо (действительно ушиб, кость цела) и сменивший боевой наряд на господское платье, выглядел величаво и сурово.

Чепец-подшлемник сменился пурпурным беретом. Зелёный прямоугольный плащ, напоминающий сагум, был застёгнут на правом плече аграфом, украшенным самоцветами. Свободная алая туника подпоясана широким тиснёным ремнем с чеканной золотой пряжкой, в которой поблескивали гранаты. Тёмно-зелёные атласные штаны, сапоги крашеной телячьей кожи, золотые зарукавья и перстни, на поясе слева привешен меч в дорогих ножнах – подлинный лорд-владетель, причём с такой прямой осанкой, со столь твёрдым взглядом, что Оллахэн, не дожидаясь окрика, вскочила и приветствовала эрла глубоким поклоном, лепеча что-то вроде: «О, милорд!»

Эрл не заметил холопку – его глаза были устремлены на дочь Вальдара.

Странно. Пусть она дочь короля – но всё же дочь Евы. Этим слабым созданиям во всех землях положено с почтением встречать знатных мужей, но пленная дева держится слишком кичливо.

«Ладно, – подумал Гаррик, – сделаем скидку на то, что она уязвлена в своей гордости и из упрямства не желает оказывать мне почести».

Уважить даму – закон вежества. Однако она ещё не королева, а эрл и элдормен – ровня герцогу или маркграфу. Достаточно будет лёгкого поклона.

– Ваше высочество, не моя вина, что я встретил вас неподобающим образом. Война есть война, а вы – хотя девицам сие не пристало, – сражались на противной стороне. В том, что вы моя пленница, а не гостья, не усомнится ни один благородный человек. Поэтому, хотя вы вправе требовать уважения к себе, вам следует признать и моё право обходиться с вами сообразно обстоятельствам. Неудобства, которые вы терпите – не на моей совести.

Дорогой наряд Гаррика Лея изысканно оттенялся доспехами Эдвина Рика, который по медвежьему обычаю в чём пО полю ходил, в том и в гости входил. Старший гезит, хмуро набычась, держался на шаг кзади, слева от эрла, а справа стоял юный Гай, приодевшийся для визита к благородной пленнице.

Хеффринг сидела прямо и молчала, поджав губы. Кровоподтёк на её лице казался чем-то чуждым – казалось, она может снять его, будто прилипший лист. Да, она готова выслушать любые вежливые околичности, имеющие целью примирить её с пленом и цепью, но эрл не услышит от неё ни слова.

Она могла пустить в ход чары красоты, но у неё и мысли такой не возникло. Отныне и навсегда её чары предназначались одному Хольгеру.

– Не знаю, ваше высочество, – продолжал Гаррик, неторопливыми шагами изменяя башенный покой, – как вам случилось подружиться с викингами и мог ли хёвдинг принять воинскую клятву от девицы, но как бы то ни было – вы дочь короля, и если не намерены провести остаток дней в плену или доверить мне решить вашу судьбу…

Оллахэн, потоптавшись, встала у изголовья так, чтобы ногами заслонить от взгляда эрла следы своей работы.

– …то для своего же блага вы должны сказать мне, как добраться до владений вашего отца. Мой посланец передаст ему условия выкупа и ваше собственноручное письмо. Неволя тягостна, поверьте. Чем скорее я смогу отправить вестника, тем скорее вы получите свободу. Итак, я готов выслушать ваш ответ.

Последние слова эрл Гаррик произнёс, внимательно глядя на ноги Оллахэн. Затем он посмотрел ей в глаза.

– Эдвин, этот покой обыскивали, прежде чем приковать принцессу?

– Да, милорд, – пробасил страший гезит, переминаясь тяжёлыми скрипучими сапогами.

– Служанка никуда не выходила? – Эрл обернулся к стражнику; лицо у того вытянулось и он честно ответил:

– Выходила, милорд – она принесла вещи своей госпожи в котомке; я всё проверил – там не было ничего подозрительного.

Гаррик сделал пальцами знак дрожащей от страха Оллахэн – будто прогонял муху; девушка отшагнула к окну, не зная, куда девать похолодевшие руки. Следующим жестом он указал стражнику на подпору изголовья:

– Гляди.

– Подрезано, – сдавленно отозвался тот, согнувшись в три погибели, – на треть примерно… Ума не приложу, милорд, как это сделано – ведь не зубами же. Клянусь, в котомке не было ножа!

– Дурак. Он был у девки за поясом, сзади. У вас верная служанка, миледи, – одобрительно кивнул эрл бестрепетной Хеффринг, – такие слуги нынче редкость… У тебя есть брат? – обернулся он к Оллахэн, которая в тот миг страстно хотела обернуться крысой и ускользнуть от серых, будто сталь доспеха, глаз элдормена.

– Нету… – выдохнула она, помотав головой. – Сирота я…

– Жаль. Верность – в крови, как конская стать и пёсья злость. Твоего брата я взял бы в младшие дружинники… Эдвин, когда эти ротозеи всё тут перероют, вели сменить стражу.

Вскоре на ложе, как на рыночном лотке, появились вещи из котомки Нильса. Обозлённые собственной глупостью стражи не стали обыскивать Хеффринг, зато Оллахэн трясли, как ребятишки яблоню – но не нашли ничего, кроме кошеля с кольцами и обломками жалкого скорняжного ножичка, которыми не резать, а царапать впору.

Эрл с любопытством листал рукописный требник. Эдвин засунул свой толстый и корявый указательный палец в склянку – и сопел, пытаясь вытянуть его обратно.

– Что там – румяна? яд змеиный? – не отрываясь от страниц, спросил Гаррик.

– Чернило, милорд, – доложил гезит, разглядывая почерневший перст.

– Так, – эрл положил книгу на покрывало и взял зашитый пакет, – а это что такое? М? – поскольку Хеффринг по-прежнему хранила молчание, он вопросительно взглянул на злую Оллахэн, поспешно оправлявшую одежду после обыска. – Эдвин, нож.

Ножик в акульих ножнах уже угнездился за поясом Эдвина Рика. Гезит, презиравший всякие там щегольские наряды и мудрёное вежество, обожал всё колющее, режущее и рубящее, и по-простецки полагал, что нож как трофей отошёл теперь к нему.

Вспоров остриём ножа нить и взломав смоляную обмазку, Гаррик разогнул прочный как жесть пергамент. Внутри кожаной скорлупы обнаружился ещё конверт, помельче – из навощёной ткани.

«Требник, – перечислял про себя эрл найденные предметы, – склянка чернил, стило… пакет, не боящийся воды… Это что – личные вещи принцессы? А у неё самой – платье, рубаха и доспех! И старинная кольчуга, к которой мои люди не желают прикасаться, поминая Маела Фораннана. И старинной работы копьё. И меч, который она даже не обнажила. Ни серёг, ни колец, ни перстней… Говорить она не намерена. Лохланн?.. Может, доверить её девку мастеру заплечных дел? Он викингам язык развязывать умеет, а этой козе только клещи покажи – сорокой застрекочет, понукать не надо».

Те, кто бились у ладей, говорили, что среди викингов выделялся могучий монах, сражавшийся железным посохом. Пленники тоже поминали о монахе; теперь эти обмолвки обрели новый смысл.

Эрл вскрыл вощёный конверт. Ага, вот и письмо, которое скрывали две оболочки…

Латынь.

Гаррик поморщился. В монастыре он учился недолго. Латынь зубрили те, кто избрал монашество или священство, а сыну ратландского эрла пристало читать не Библию, но предания, сказания и родословия героев, записанные древними письменами глентеймара.

Глентеймар он знал впятеро лучше латыни, и теперь втайне досадовал, пробираясь глазами сквозь непослушные строки, как верхом сквозь бурелом.

«Anno Domini 1101» – минувшее Лето Господне, а что дальше?.. Это надо велеть прочесть капеллану или секретариусу.

– Собери всё, – велел он Эдвину Рику, – и оставь её высочеству гребень. Каков будет ваш ответ, миледи?

Ни звука, словно она его не слышит.

– А эти палки? – Эдвин предъявил эрлу небольшую – как раз по его ухватистой ручище, – охапку коротких гладких палок. Гаррик пожал плечами:

– Возьми себе, если хочешь.

Подумав секунду и недоумённо скорчив бородатое лицо, Эдвин бросил палки на ложе. На что они годятся, эти деревяшки? Разве в растопку!

– Миледи, я жду ответа, – в третий раз напомнил Гаррик, понемногу теряя терпение. – Молчать – на то ваша воля, но каждый день вашего молчания – это лишний день в плену.

– Велите снять с меня цепь… милорд, – впервые за весь день нарушив безмолвие в присутствии элдормена, негромко и слегка надменно произнесла пленница.

– Если верить моим людям, – охотно отозвался эрл, довольный, что спеси у неё хватило ненадолго и она стала просить об одолжениях, – то для девицы вы необычно сильны. Я не могу держать при вас десяток воинов, чтоб вовремя вас обуздывать.

– Неужели вы думаете, – она медленно перевела на него холодный взгляд, – что я одна и без оружия смогу отбиться от всего вашего войска?

Эрл равнодушно пропустил укол мимо ушей, даже не ответив на её вопрос; он был выше злоехидных слов из женских уст.

– Возможно, я велю снять цепь, когда вы окажетесь в стенах Катайр Крофинд – не раньше. Пока смиритесь с этим – и давайте вернёмся к выкупу за вас.

Хеффринг почувствовала себя бессильной, хоть и не подала виду. Этот воин в зелёном плаще не даст себя уговорить; он непреклонен и при всём вежестве всегда имеет в виду только свои цели. А как было бы хорошо уломать его!.. море – совсем рядом, под стеной форта. Пробиться к воде, даже получив несколько ран – а там поминай как звали!..

Не выйдет. И затея с ножом провалилась. Чего доброго, эрл велит удалить от неё Оллахэн – тогда впору рваться на цепи от томительной тоски…

Где Хольгер? Когда она думала о нём последний раз, он был не на воде. На суше – но где?..

Выждать. Выждать и сохранить Оллахэн при себе. В удобном случае можно объединить её малую силу со своей и… совершить хоть крохотное чудо в свою пользу.

Сама же она, как нарочно окованная железом, сейчас слаба… почти как Оллахэн.

– К моему отцу надо плыть морем, – глухо сказала она, опустив глаза. Это не было ложью, но эрл казался проницательней любого из присутствующих, и его всегда следовало остерегаться. – Далеко на север.

– Я догадываюсь. Где кормчий, который вас доставил к норманнам? Без сведущего кормчего мой человек вряд ли доберётся…

– Мой кормчий погиб. Его… убили викинги. А я решила сражаться, пока не найду смельчака, чтоб согласился отвезти меня в Лохланн.

«И решила выбрать попутчика среди Вильхингов, – мысленно договорил за неё Гаррик, – только не успела присмотреться, кто из сыновей конунга столь же безрассуден, сколь влюбчив. Надо быть подлинным героем… или полным олухом, чтобы спутаться с бестией в образе девы и поплыть с нею на край света. Глупец помог бы ей вернуться к Вальдару, после чего она отправила бы его к рыбам, едва на окоеме завиднеется Лохланн. А умный скрутил бы её и увёз на Боллант. Сперва строптивая наложница, потом покорная супруга… Вильхэм проделал это со своей первой женой; сынам есть у кого поучиться. Хотя… младшего сынка я не знаю – он вышел в моря недавно».

– Одним словом, только вы можете указать путь к Лохланну?

– Да.

– Это плохо, – Гаррик неторопливо прошёлся от стены к стене. – Плохо для вас. Я мог бы сыскать смелых мореходов, готовых плыть хоть в Аваллон – но отпустить вас с ними не смогу. Вам остается вспомнить ветра, течения, приметы, острова и прочее, что нужно кормчему для верного пути. Если не сможете – молитесь о счастливом случае, если откажетесь… – он сокрушённо развёл руками, – тогда увы!

– Что тогда? – храня надменный вид, спросила Хеффринг с затаённым любопытством.

– По королевскому закону благородная девица, за которую не дали выкупа, по истечении трёх лет должна быть либо пострижена в монахини, либо выдана замуж за человека, равного ей по знатности. – Гаррик был весьма начитан в древних законах и обладал завидной памятью.

– Но… если я не хочу идти замуж? – Хеффринг нахмурилась.

– Тогда – в женскую обитель.

– Как, против моего желания?

– Отнюдь. Есть третий путь – стать приживалкой, старой девой при дворе пленившего вас.

– Немного же путей для женщины на этой земле… – пробормотала Хеффринг, в раздражении дёрнув цепь.

– Разве в Лохланне иначе?.. впрочем, обычаев вашего королевства я не знаю, – оговорился Гаррик. – Отпустил же вас отец на поиски ратных приключений… или вы покинули родину помимо его воли?

Хеффринг отвела глаза к окну. Гаррик решил, что первой стрелой с двухсот шагов попал в «бычий глаз», в самую середину мишени.

«Беглянка! самовольная воительница!.. Сильная, ловкая телом девица возомнила о себе, что она не уступит мужам в ратном деле, решила испытать себя на поле брани. И вот чем закончились девичьи прихоти – застенок, цепь, выбор между монастырём и алтарём. Или ей совестно посылать отцу весть о том, что она в плену?»

– Не стану принуждать вас ни к чему, ваше высочество, – Гаррик поклонился на прощание. – Мы обсудили все возможности; вам остается выбрать – а это дело не спешное. Я распоряжусь, чтобы вы ни в чём не испытывали недостатка…

– Моя служанка должна остаться при мне, – властно перебила его Хеффринг. Что бы ни случилось, как бы не угнетало её железо, она осталась дочерью повелителей моря и владычицей прибоя, а это звание выше, чем «элдормен такого-то шайра».

Оллахэн бездыханно замерла, ожидая – как судьба решится?

Гаррик Лей смерил её пристальным взглядом.

«Допросить в пыточной?.. а что можно от неё узнать? Даже не записная челядинка, а так – девка, взятая наобум для услуг, и как бы не из норманнской добычи… Эту лукавую простоту найдёшь на любом лугу в лице первой попавшейся гусятницы или в деревне, сидящей у ручного жернова. Свою холопскую смекалку она вместе с верностью вручила госпоже – как же! всякой деревенщине заманчиво и лестно стать прислугой знатной девы. Лучше подпоить и расспросить Радульфа. Так что – жужжи, пчёлка. Железное жало я тебе вырвал, а природным жалом ты немного навоюешь».

– Будь по-вашему, миледи – я ничего против не имею.

Первым покой покинул эрл, следом косолапый Эдвин Рик (даже без волшебной проницательности видно, что у кряжистого гезита и сила, и хватка медвежья), за ним Гай – этот, уходя, с порога так подмигнул Оллахэн, что у неё щёки вспыхнули.

От души отлегло – как вода с вешних лугов схлынула! – страх миновал, и в сердце ожили, зашевелились, сплетаясь, обычные чувства и мысли.

– Наставница, – прошептала она, прильнув к Хеффринг, когда дверь затворилась, – я так напугалась!..

– Ну, ничего… ничего… – Хеффринг ласково погладила её. – Обошлось. Жаль, что так вышло – но теперь ничего не поделаешь. Давай думать, ученица – а то упекут меня в ваш монастырь…

О монастырях Оллахэн имела довольно смутное представление, хотя не раз бывала в Килл Дара. Там парни и мужчины в чёрных одеяниях, с обритой головой молятся Богу за всех людей, чтобы Распятый не оставил своей милостью Гленор. Они переписывают священные книги, а избранные из них колдуют, но не как друиды – водой, землёй и деревом, – а силою креста, вина и хлеба.

Во время обрядов от алтаря и жреца веяло мощью, исходящей из неведомой дали. Эта мощь подчинялась рукодействиям и песнопениям, словно вода – заслонке на плотине, но казалось, что жрецы-монахи не повелевают этой силой, а лишь приоткрывают ход куда-то, где сила беспредельна, словно небеса и море.

Поэтому Оллахэн побаивалась жрецов из Килл Дара и старалась держаться от них подальше. Женских обителей вблизи Маг Нехт не было; она слышала, что такие есть у Круина и на закате, а как там живут, что делают?.. Говорят, раньше, при святом Моллинге, монахи и монахини служили Богу в Килл Дара вместе, но потом случилось непотребство, и святой Сэл, преемник Моллинга, развел мужчин и женщин врозь от греха.

Иногда Оллахэн от обиды и тоски подмывало сбежать в женский монастырь. Она бы согласилась обрить голову и переписывать книги, лишь бы не жить в Маг Нехт. Но удерживали сомнения – а примут ли её, дочь ведуньи, в служение Распятому? сможет ли она отречься от своих богов?..

К тому ж Распятый мог быть подобрее с девочкой, которая порой взывала к Нему в отчаянии и надежде – а вышло так, что откликнулась и снизошла к ней Хеффринг из старого, вечного мира.

Значит, пока не будет яркого и верного знамения, становиться перебежчицей не след.

– Есть одна думка, наставница, – шепнула Оллахэн. – Стены каменные, а пол-потолок – из толстых досок…

Хеффринг вздохнула:

– Резать нечем.

– Нам – нечем; правда твоя. Но там, в углу под тростником, есть норка…

Дочь Ран воззрилась на ученицу с непониманием – о чём это она?..

– Крысы, – улыбаясь, подмигнула Оллахэн.

Авентюра 11

Оллахэн сглотнула голодную слюну. Со вчерашнего пиршества во рту не было ни крошки.

«Эх, если б я умела наедаться впрок!»

Что знатный человек, что пашенный мужик – все хотят есть каждый день, да не один раз. Только лорд в три горла наворачивает разную вкуснятину, а мужик выскребает деревянной ложкой горох из миски и запивает снятым молоком, поскольку сливки достаются лорду или отцу Аббану.

Бог поделил род людской натрое – на Молящихся, Сражающихся и Трудящихся. Так отец Аббан разъяснял тёмному люду латинские слова «oratores, bellatores, laboratores». Монахи и клирики служат Распятому, воины оберегают их и пахарей от супостата и насильника, а пахари, не сведущие ни в молитве, ни в мече, всех кормят.

Может, так оно и справедливо, но всё равно очень хочется кушать…

Правда, матушка Кайн успела выучить дочурку есть отруби, мякину и траву так, чтоб эта скотная еда не стряла в горле и кое-как насыщала, но сейчас был не тот случай, чтоб зариться на тростниковую подстилку.

Эрл Гаррик не пожалел еды для знатной пленницы. Заботливо нарезанный пластами окорок с чесноком, свежий хлеб, лепёшка овечьего сыра, глиняный кувшин с разбавленным вином.

Тут не рыбацкий край – рыбари бы не замедлили подать к господскому столу свежей лососины, подсолёной икры или копчёного угря. Наставница скривилась, не найдя на блюдах излюбленной ею рыбы – а скромная ученица вполне бы удовольствовалась тем, что есть.

Но Хеффринг подала пример воздержания (впрямь, что ли, в монастырь готовится?), отпив немного вина и съев ломоть хлеба; прочая еда может сгодиться для иного дела. Оллахэн было не привыкать к постам – проворно сжевав крепкими зубками свою краюху, она издали понюхала мясо (ах! всё как в те дни, когда у хозяйки резали свинью!) и приступила к выкликанию.

– Крыс-крыс-крыс-крыс-крыс… – позвала она полушёпотом у самой норки и прислушалась. Тихо как в пустом ларе. Или всех съели во время осады?.. На пробу она попищала по-крысиному, поскребла пол ногтями – изобразила зов крысы-лазутчицы, нашедшей корм. Нюх у чёрных крыс отменный, пора б учуять мясной дух, который с током воздуха ползёт по норам… Но – никого!

– Пусто, – с разочарованной миной доложила она Хеффринг, отряхнув рубаху на коленях.

– Быть не может, – твёрдо возразила наставница, – чтоб такое большое строенье – и без крыс. Их запах был всюду, где я подходила к жилью. Зови по-настоящему.

– А как?

Крысиного Слова Хеффринг не знала – зачем оно в море? – но знала, как слагаются Слова.

– Похвали, посули, примани, прикажи – вот как. Слово должно быть складным. Думай сама! Какие Слова тебе известны?

– На свиней, на гусей, на курей, на овец, на грусть, на веселье… – взялась загибать пальцы Оллахэн, но Хеффринг прервала её:

– Хотя бы гусиное Слово на крыс переделай.

Слово на гусей показалось Оллахэн неподходящим; она задумалась – и решила сложить стих для обольщения голодных. Достаточно прислушаться к стонам своего пустого живота, чтоб строки сладкой речью полились из уст. Голодного с ума можно свести, рассказывая о еде.

Приходите, стол накрыт

Нынче каждый будет сыт

Мясо, масло, сыр, творОг

И с печёнкою пирог

Здесь творятся чудеса –

Сало, рыба, колбаса,

Заяц, окорок, грудинка,

Жирного лосося спинка!

Приходите поскорей –

Накормить хочу зверей!

Звери, что живут в подполье,

Попируют здесь на воле

Без оглядки, без опаски

Вволю погрызут колбаски

Не робея и не труся,

До костей обгложут гУся…

Ей так аппетитно мечталось, что у самой вновь слюни потекли. И острозубые звери вняли искреннему Слову. Сперва было тихо, потом в норке послышался осторожный писк:

– Врёшь, врёшь! нет ни гуся, ни лосося!

– А жирный окорок? а сыр? а хлебушек? – замурлыкала Оллахэн, пытаясь заглянуть в тёмную дыру на стыке пола и стены. Из дырки донеслись задумчивое, нерешительное: «Пиииии». Для соблазна Оллахэн ещё раз издала призывный писк и поскребла доски.

– Знаю я вас, – мрачно молвил голос из подполья. – Весь наш клан в зиму извели. Вот так подманите, подстережёте – и каблуком, выпотрошите – и на вертел. Чтоб вас Крысомор забрал! Не выйду.

– Меня зовут Оллахэн Гульмарк дочь Кайн, – ученица Хеффринг начала подступаться к добыче с другой стороны, – а каково твоё прославленное имя?

Знать имя – уже пол-дела. Хорошенько сосредоточившись, можно призывать по имени. Если сложить слова правильно и сильно, владелец имени придёт к тебе, а если не придёт, то далеко уйти не сможет. ВОроны – птицы священные – и люди – любимцы богов – на такой зов не поддаются; на них через имя можно только порчу навести, с пути сбить, заморочить, а крысы – живность мелкая, богами не любимая, их можно и за имя зацепить.

– Хе-хе, – хмыкнули в подполье, – не на того напала. Прямо сейчас я тебе и сказал. Всяко меня звали – и Рататоск-Грызозуб, и Хресвельг-Трупоед и Фимафенг – Ловкий Добытчик, а как мамочка меня в крысятах нарекла, я не скажу.

– Быть может, Каладлух – Могучая Мышь? – наугад спросила Оллахэн.

– Не-а. Невежа ты – меня, чёрную крысу, мышью звать!

– Тогда, может быть, Мак Кехт – Сын Силы?

– Это ближе – и всё-таки не то!

«Как его могла назвать крысиха-мать? – напряжённо соображала Оллахэн. – Чем он из братьев-сестёр выделялся? чем таким особенным, что ему дало выжить, пока других ловили с голодухи люди Ульмана?»

– Фалькенд! Умник, Светлая Голова! – вдруг вырвалось явившееся на ум имя. Собеседник в норе горестно пискнул, враз утратив и язвительность, и гонор.

– Ага, угадала! – Оллахэн, торжествуя, приникла к норке. – Фалькенд – а как по матушке?

– Фалькенд сын Рофесси, – обречённо вымолвил крыс. – О, Оллахэн дочь Кайн, не заклинай меня по имени!..

– Да что ты, – сдобно улыбнулась она, лукаво подмигивая заинтересованной Хеффринг, – разве могу я столь славному крысу причинять какое-нибудь неудобство? Сделай одолжение, Фалькенд – отведай наших яств, а уж потом поговорим о деле…

Фалькенд нерешительно выбрался из норки – крупный, длиннохвостый крыс великолепной чёрной масти, хотя немного отощавший. Его шкурке не хватало кротовьего лоска и кошачьей пышности, но для подпольного сидельца он неплохо выглядел.

– Ваше высочество… миледи… – прижал он мордочку к полу, как бы кланяясь Хеффринг. Фалькенд разбирался в людях – сразу понял, кто из двоих девушек главнее, и кого суровый мужской голос называл «миледи».

– Кушай, Фалькенд, не стесняйся, – милостиво кивнула Хеффринг, сдерживаясь, чтоб не рассмеяться.

Оголодавшего крыса не понадобилось дважды приглашать к столу. Ужасная зима (дублёная кожа была лакомством! и эти страшные люди, притворявшиеся спящими, чтоб ушибить тебя…), затем четверо суток топота, крика и лязга, когда лишь изредка везло урвать кусок съестного… Фалькенд накинулся на окорятину как на врага-кровника; ел он жадно, иногда попёрхиваясь, а когда мясо перестало лезть в глотку, брюшко его заметно округлилось.

– Премного благодарен, ваше высочество! Век не забуду вашей милости… Чем я могу быть вам полезен? Располагайте мной, я весь к вашим услугам.

– Любезный Фалькенд, видишь ли ты эту подпору у изголовья? – показала Хеффринг.

– Так же ясно, как вас, драгоценная миледи.

– Что ты скажешь о ней?

– Сделана из дуба, срубленного в зиму и сохшего под кровлей больше года, – намётанным глазом оценил Фалькенд древесину. – Подгрызена на две пятых моего хвоста, но не зубами, а железом. Больше о ней сказать нечего, с вашего позволения.

Хеффринг наклонилась к нему:

– Сможешь ли ты перерызть её полностью?

Деловито попискивая, Фалькенд с ладоней Оллахэн (надрез проходил выше, чем он мог дотянуться, даже стоя на задних лапках) изучил сужающийся к центру бревнышка клиновидный изъян.

– Срочная ли работа? – спросил он.

– Да! к утру всё должно быть готово, не позже.

– С вашего позволения, миледи, я не бобр и не нутрия. Тут на два дня работы! – смущённо потупился Фалькенд.

– А туда же, – Оллахэн стряхнула его на пол, – «Мы! крысы! стальные резцы!» Зря только окорок на тебя извели… Пшёл! убирайся в своё подполье!

– Ей-богу, – заюлил, извиняясь, Фалькенд, – если бы что-то другое вы мне поручили, миледи… Но это – выше моих сил! Может быть, прикажете что-нибудь украсть для вас?

– Не знаю, – вздохнула разочарованная Хеффринг, – разве что ключ… у стражи должен быть ключ от дверного замка.

– Надо его зачаровать, – угрожающе намекнула Оллахэн, – чтоб грыз и грыз, как сумасшедший. А ключ – сейчас он скажет, – в норку не пролезет!

– Ключ, – будто не замечая её ворчания, Фалькенд привстал и пошевелил усами. – Я попытаюсь, с вашего позволения. Я ваш должник, миледи, а мой клан не забывает добра!

Не тратя времени на пустые беседы, Фалькенд шмыгнул в нору – и был таков.

– Надежды мало, – Оллахэн покачала головой, заправляя в рот кусок окорока и уже с набитым ртом прибавила. – Штража шпать не лявэт, а как у бодвствующих клюфь ф пояфа фтянуть?

– Это забота Фалькенда, – пожала плечами Хеффринг. – Что-нибудь ещё тебе приходит в голову?

– Есть кое-что, – кивнула Оллахэн, прожевав мясо и отламывая себе сыру, – но надо вынуть раму из окна. Она должна выниматься.

– Займись, – распорядилась Хеффринг, – а я пока поиграю этими палками; может статься, они нам помогут.

Она принялась вертеть палки Нильса, пытаясь уразуметь, как они бьют, как ими сильней ударить и как удобней их держать.

Оллахэн попыхтела, ухватывая края оконной рамы ногтями и подушечками пальцев, потом обломком ножика Бикки. Наконец, рама поддалась, и дочь Кайн поставила её в сторонке у стены.

В оконный проём хлынул прохладный ветер с запахом моря и меркнущий свет дня; Оллахэн вцепилась в поперечный стержень железного перекрестья, уперлась локтями в подоконник – ах, море! там свобода!.. Там волны-посестримы, там Гротти…

– Ишь, как вОрон крукает! – поднял голову воин эрла из дозора, обходящего форт. – К чему бы это?

– Радуется, – усмехнулся напарник. – Им сегодня жратвы подвалило!.. Эх, хоть к вечерку погодка разгулялась; глянь, благодать какая!

А голос тот принадлежал не вОрону; это дочь Кайн взывала, повторяя с перерывами одно и то же:

– Дагкроун сын Хильдвинд, отзовись!.. ты меня слышишь? Я Оллахэн Гульмарк!.. Дагкроун сын Хильдвинд, отзовись!..

* * *

Спускаясь по лестнице во двор, эрл Гаррик вновь взвешивал в уме факты и предположения.

Одну тайну принцессы Хеффринг удалось раскрыть – она покинула Лохланн своевольно, не спросив дозволения короля-отца.

Как она избежала норманнского плена? Викинги бы не смутились захватить девицу. Она одинока, она чужеземка и красавица, она – богатый выкуп, дорогой товар на рынке, желанная любовница. Окружив вшестером, её можно измотать в мечном бою и потом взять. Но пленники уверяли, что она – валькирия.

Так норманны зовут воинственных полубогинь, летающих над полем брани. Они ликуют, видя кровь и блеск мечей, они уносят павших в вечные чертоги и дарят любовь победителям.

«Бывает ли такое в наши времена?»

В старину это случалось. Тогда жила воительница Айфе, наставница Кухулина и мать его сына; дружины мужественных дев ходили, посвятив себя охоте и войне. Но то была пора чудес, величия и подвигов! Ныне же – только порча, сухота и немочь.

Несомненно то, что Хеффринг очень хороша собой, очень сильна и… глаза! Много людей видел Гаррик, но ни у кого не было таких огромных глаз. Достоверно, что доспех её и оружие – древней работы; это подтвердил коваль, которому эрл вполне доверял.

А вот вещи в котомке – не её. И требник. Воительница с Псалтирем!..

– Эдвин, – бросил он через плечо на ходу, – поди-ка, выясни о монахе, что сражался у ладей – кто он и откуда.

– Слушаюсь, милорд, – зевнув, ответил гезит.

– И про девчонку расспроси.

Теперь – письмо. Все грамотеи остались в борге. Радульф, даже если он знает латынь, ненадёжен как всякий чужак. Вот если Роберт Кайренн…

К Роберту эрл втайне благоволил.

Тот отправился служить ему наперекор отцовской воле, просто из приязни. Однажды, ещё при жизни короля, Лей почувствовал восторженный, влюблённый взгляд нескладного, но уже рослого паренька – а искренность, равно как ложь, Гаррик запоминал сразу и навсегда. Потом парень – бледной нежностью кожи и тонкостью губ уродившийся в мать, – прискакал к нему: «Хочу служить тебе, Железный Эрл». Он славно владел мечом и был разумен как советчик.

Он прекрасно пел. Леди Герцлойда, супруга эрла, иногда страдала приступами меланхолии, но когда Роберт брал в руки лиру и раздавалось его пение, чёрная тоска отпускала леди, и на губах её появлялась улыбка.

Роберт сознавал, что великим бардам он не ровня – и из скромности не домогался такой должности, а Гаррик – тоже из скромности, – ему её не предлагал.

Меч и лира, бард и воин… Иметь при дворе своего «певца хвалы» – почётно, даже более того – это приличествует одним…

…королям.

Эрл подозвал своего сквайра:

– Гай, разыщи Роберта Кайренна. Пусть оставит на время Радульфа и придёт ко мне в башню.

[ И тут Шахразаду посетили укоры самокритики, и безразмерный сюжет остановился ]