В зелёной оболочке

Глава 1 — Смерть

Земля мёртвых — место, от которого даже самые стойкие души начинали ёрзать, если у них ещё оставалось чем ёрзать. Загробный мир делился на этажи, как слоёный пирог вечности: от ледяных пустошей, где зубы стучали без остановки, до собачьего рая с бесконечными косточками и мягкими облаками. Но у каждого уровня был свой подвох: попал сюда — и всё, обратной дороги нет. Разве что Смерть вдруг захочет сыграть с тобой в кости, поставив на кон твоё жалкое существование.

37-й этаж был её владением. Здесь всё состояло из костей: черепа громоздились в горы, рёбра торчали холмами, а скелеты всех видов — от древних ящеров до каких-то инопланетных уродцев — слонялись в поисках плоти, которой давно не осталось. Воздух был сухим, пыльным, с привкусом тоски. Смерть правила этим местом — высокая фигура с лошадиным черепом вместо лица, в бледно-серой шляпе, чуть сдвинутой набок. Бежевые брюки выглажены до идеала, коричневые ботинки поскрипывали по костяному полу, а через плечо висела небольшая сумочка — должно быть, для бумаг на вечное осуждение.

Очередной день — или, может, век? — тянулся как прогорклый кисель. Души вокруг занимались своим привычным делом: кто-то выл в углу, кто-то грыз обломки костей, кто-то просто пялился в пустоту с видом философа, потерявшего смысл. Смерть шагала по своему замку — громоздкой крепости из позвоночников и рёбер, похожей на скелет какого-то гигантского зверя, — и лениво размышляла, чем бы заняться.

Распределять души? Скучно, это давно свалили на бесов и ангелов с постными лицами. Играть на флейте? Она уже освоила все инструменты — от арфы до барабанов — и могла бы устроить сольник для всей преисподней, если бы ей не было так лень. Рисовать? Пыталась, но без красок получались только серые каракули в костяной пыли. Последние несколько вечностей она увлекалась «садом камней» — выравнивала черепа и кости в замысловатые узоры, понятные только ей. Однажды она сложила спираль из позвонков и ухмыльнулась, глядя на неё: «Млечный Путь? Нет, скорее Костяной Путь — для тех, кто никуда не торопится».

Но сегодня душа требовала перемен. Недавно её сын — долговязый демон с горящими глазами и привычкой таскать всякий хлам с мёртвых миров — приволок новый трофей. Кофемашину. Гладкую, металлическую, с кучей кнопок и лёгким запахом ржавчины и масла. Он бросил её на стол с ухмылкой:

— Это штука варила культовый напиток людей. Кофе называется. Только вот готовить его — целое искусство. Говорят, настоящие мастера называют Бариста, с большой буквы.

Смерть склонила череп набок, пустые глазницы блеснули любопытством. Искусство? Это слово звенело в её костяной голове как вызов. Вечность у неё была. Почему бы не попробовать?

Она встала у стола, заваленного костями, и начала засыпать в машину последние зёрна кофе, что сын приволок. Каждое падало со стуком, и Смерть считала их с точностью, которой позавидовал бы любой смертный.

Вода — вымеренная до капли — уже булькала в резервуаре, а слабый пар поднимался вверх, смешиваясь с запахом пыли и вечности. Она добавляла специи: щепотку корицы из воспоминаний давно умершего пекаря, крупинку соли от моряка, утонувшего где-то в прошлом тысячелетии. Машина гудела, кофе заваривался, и Смерть вдруг поймала себя на мысли, что впервые за миллионы лет чувствует себя… живой. Почти.

Зёрна скоро кончились. Ядерная зима на той планете не оставила ничего живого, а доставка сюда явно не дошла. Смерть постучала пальцем по черепу. Кости? Не годятся. Души? Почему нет. 21 грамм энергии — почти как зёрна, только легче достать.

Она выхватила из воздуха дрожащий сгусток света — чья-то душа попыталась юркнуть прочь.

— Не дёргайся, — буркнула Смерть, засыпая её в машину. — Это ради науки.

Машина загудела громче, пар повалил густыми клубами и через минуту в костяной кружке плескалась чёрная жидкость с маслянистым блеском. Смерть поднесла её к черепу, вдохнула — пахло горечью, тоской и чем-то неуловимо живым. Помешала ложкой и задумалась.

— Сахар забыл, — пробормотала она и пошаркала к кухне, где стояла банка с кристаллами из сладких воспоминаний мёртвых кондитеров. Вылив «душный кофе» в раковину — душа выскользнула и мигнула, будто благодаря за свободу, — Смерть открыла свой дневник. Кожаная книжица с надписью «1000 рецептов кофе от самой Смерти» парила рядом, записывая: «Больше жара, как при обжарке, и очищающую ауру в качестве фильтра воспоминаний». Там уже были заметки вроде «Кофе из слёз вдовы» и «Эспрессо вечной тоски».

— Приятной тебе жизни, кофейная душа, — хмыкнула она, щёлкнув челюстью, и вернулась к машине. Её ждали новые эксперименты, а вечность, как всегда, была на её стороне.

Глава 2 — Рождение новой жизни

Космос — холодная пустота, где звёзды тускнеют, растворяясь в бесконечной тьме. Среди этого безмолвия дрейфовал корабль — старый остов, напоминающий вытянутую букву «Т». Когда-то он был «Звездолётом-9» — простым грузовиком для коротких перелётов, с кабиной пилота наверху, трюмом внизу и грузоподъёмностью в пару тонн. Теперь он выглядел иначе: обшивка покрыта шрамами от метеоритов, металл испещрён пятнами ржавчины, а люки заварены грубыми швами, будто в спешке. На борту выжжен знак: жёлтый треугольник в чёрной рамке, три полумесяца вокруг тёмного круга. Биологическая опасность. Корабль стал немым предупреждением, брошенным в пустоту.

Внутри жизнь не угасла. Трюм превратился в странный, пульсирующий мир, где стены оплетали тёмные корни с тонкими отростками, а пол укрывал влажный серо-зелёный мох. Воздух казался тяжёлым, пропитанным запахом плесени и ржавчины. Среди обломков лежали коконы: одни давно высохли, став хрупкими оболочками, другие лопнули, оставив пятна липкой жижи на полу. Шелест наполнял пространство — слабый, но настойчивый, изредка прерываемый треском, доносившимся из теней.

Корабль давно перестал быть просто грудой металла — после исчезновения экипажа трюм захватили новые обитатели, ассимилировавшие всё, что осталось. Сначала появились шарики мха, которые катились по полу, питаясь пылью и ржавчиной, пока не начали расти и меняться. Некоторые покрывались тонкими усиками, становясь юркими комками, что сновали вдоль стен, оставляя за собой влажные следы. Другие пустили корни в трещины, превратившись в ловушки с листьями, усеянными липкими нитями, готовыми захлопнуться при малейшем движении. Из спор, осевших на потолке, вылупились существа с крыльями из мембран, цепляющиеся к поверхностям и тихо шуршащие в полумраке. В углах пробивались стебли с пузырящимися бутонами, что испускали слабый шипящий звук, словно дышали. Поколения этих форм жизни сменяли друг друга: слабые растворялись в лужицах слизи, сильные мутировали, пожирая остатки, чтобы выжить в этом хаосе.

Один кокон выделялся среди прочих. Он стоял посреди этого живого месива и выглядел как небольшое деревце с полупрозрачным клубнем — зеленоватым, тугим, наполненным маслянистой жидкостью, что слегка колыхалась внутри. В этом клубне плавало существо: вытянутое тело с тонкими ногами, массивными руками и головой-полусферой, усеянной шипами и проводами. Его оболочка из лиан, мха и древесины скрывала под собой следы металла и чего-то давно потерянного. Оно оставалось неподвижным, застыв в своём гнезде, словно ждало чего-то.

И вот корабль дрогнул — слабый толчок прошёл по металлу, отозвавшись скрипом в стенах, будто что-то внутри него шевельнулось впервые за долгое время. Свет мигнул, лампы погасли, и воздух, липкий, пропитанный запахом сырости, стал теплее. Шелест на мгновение стих, сменившись гулкой тишиной. Через минуту свет вернулся — тусклый, холодный, едва разгоняя полумрак и выхватывая корни и мох из теней. В этот момент кокон ожил.

Слабый мерцающий сгусток пронёсся сквозь корабль и врезался в оболочку кокона, вплетаясь в неё, словно искра, нашедшая топливо. Корни зашевелились, потянулись к полу, вгрызаясь в металл и обломки, что окружали его. Кокон начал расти, его поверхность затвердела, а цвета поблёкли: зелёный сменился серым, жёлтый проступил пятнами, будто кожа, покрытая синяками. Провода, торчавшие из пола, шипели, растворяясь под натиском лиан, а высохшие коконы поблизости трещали, сжимаясь в пыль. Наконец оболочка не выдержала — раздался громкий треск, резкий и отрывистый, словно ломающаяся ветка.

Существо вырвалось наружу и рухнуло на мох, тяжело дыша, с тихим свистом, доносившимся из его груди. Оно лежало неподвижно несколько мгновений, пока длинные узловатые руки не вцепились в остатки кокона, а пальцы, сплетённые из лиан, не задрожали от напряжения. Тонкие хрупкие ноги подогнулись под весом тела, не сразу найдя опору. Наконец оно подняло голову — полусферу, где лианы переплетались с проводами, — и замерло, будто пытаясь осознать происходящее. Смутные тяжёлые мысли начали пробиваться в сознание.

Тьма была моим домом так долго, что я привык к ней, как к старому другу — холодному, но спокойному. Там, где я был раньше, не существовало ничего, кроме пустоты и звёзд, что мерцали где-то далеко, пока я парил, невесомый, ускользающий из костяной кружки, пока чей-то загробный голос не отправил меня сюда с напутствием о новой жизни. Но теперь я оказался в этом трюме — сыром, заросшем, полном шорохов, что пробирали до дрожи. Я лежал на мху, чувствуя, как его влажные нити липнут к моим рукам, и смотрел на разорванный кокон перед собой — мой кокон, похожий на оболочку какого-то чудовища, что вылупилось из кошмара. Он был полупрозрачным, покрытым слизью, что ещё дымилась, стекая в лужу подо мной, где я сидел, ощущая её тепло на своих тонких ногах. Перед глазами мелькнула огромная ложка, летящая ко мне из той тьмы, и голос — холодный, с хрустом челюсти, — желающий мне удачи. Всё растворилось, оставив меня здесь.

Я протянул дрожащую руку к остаткам кокона, чувствуя, как тёплая слизь стекает по пальцам и оставляет металлический привкус в воздухе. Это не моё тело — или всё-таки моё? В голове мелькнула картинка: я в белом комбинезоне, с планшетом в руках, стучу по экрану, чтобы запустить дрона, а рядом голос отца бурчит про осторожность и «не лезь куда не надо». Но картинка тут же ускользнула, оставив только запах горелой проводки и пустоту. Я попытался встать, цепляясь за оболочку обеими руками, но ноги — тонкие, ломкие — скользнули по мху, и я рухнул обратно в липкую жижу, тяжело дыша, ощущая, как она обволакивает меня.

Собравшись с силами, я снова ухватился за край кокона и подтянулся, чувствуя, как дрожат ноги, слабые, как у ребёнка, только что вставшего на ноги. Они выдержали — чудом, но выдержали — и я поднялся, ощущая, как тепло слизи липнет к коже, а холодный воздух трюма пробирается сквозь лианы на моих руках. Я сделал шаг, шаткий и неуверенный, затем ещё один, пока не вывалился из кокона, рухнув на мох с глухим стуком. Подняв голову, я замер, оглядываясь по сторонам. Трюм раскинулся вокруг — не просто отсек, а заросший хаос, полный чужой жизни, от которой мурашки бежали по спине. В углу юркий комок с длинными усиками полз вдоль стены, оставляя влажный след, что поблёскивал в полумраке, а чуть дальше стебель с пузырящимся бутоном качнулся, будто принюхиваясь ко мне.

Шелест усилился, доносясь отовсюду — сверху, где существо с крыльями цеплялось к потолку и хлопало мембранами, снизу, где шарики мха катились по полу с тихим шуршанием, и из углов, где листья ловушек дрожали, готовые захлопнуться. Я отступил назад, чуть не наступив на один из шариков, и открыл рот, чтобы крикнуть, проверить, но из горла не вырвалось ни звука — только тишина, гулкая и пустая. Сердце — или что-то внутри — сжалось, и я провёл рукой по лицу, нащупав лианы и провода вместо кожи. Это я? Или тот, кем я был, остался в той тьме, раздавленный ложкой? Надо убираться отсюда поскорее.

Я шагнул к стене, опираясь на неё, чтобы не рухнуть обратно на мох, и почувствовал, как корни расступаются под пальцами, открывая гладкий металл — холодный, с царапинами и пятнами, будто кто-то пытался вырваться. Вокруг меня всё шевелилось: корни свисали со стен, как сонные змеи, цепляясь за металл тонкими отростками, а пол укрывал мох, от которого поднимался слабый пар, словно он дышал подо мной. Я сжал кулаки, ощущая, как лианы хрустят в пальцах, и прищурился, всматриваясь в полумрак. Это похоже на корабль — стены, обшивка, но всё заросло, исказилось, будто корабль проглотили джунгли, а я оказался внутри. Может, это тот самый корабль с Весты, где всё пошло не так? Или другой, забытый, где я теперь застрял?

Шорох за спиной заставил меня вздрогнуть — резкий, близкий, будто что-то скользнуло по мху. Я обернулся, вглядываясь в тени, и увидел, как шарики мха катились ближе, а где-то вверху хлопнуло крыло цепляющегося к потолку существа. Они меня заметили? Или им всё равно? Я прижался к стене, чувствуя, как холод металла пробирается через лианы на руках, и двинулся вдоль неё, цепляясь пальцами за поверхность, пока ноги не привыкнут к весу этого тела. Каждый шаг отдавался слабым шлепком по мху, и я старался ступать тише, сдерживая дыхание, но шелест усиливался — хлопки крыльев, шуршание усиков, шипение бутонов, — и я ускорил шаг, оглядываясь через плечо.

Впереди блеснул свет — слабый огонёк, пробивающийся сквозь заросли корней, манящий, словно обещание выхода. Я остановился, вглядываясь в него, и протянул руку к стене, чтобы удержаться, чувствуя, как корни цепляются за мои пальцы. Это выход? Или ещё одна ловушка, как эти листья с липкими нитями? Шорох позади стал громче — хлопок крыльев, шипение бутона, шуршание совсем рядом, — и я сжал кулаки, ощущая, как дрожь пробирает всё тело. Надо идти. Я сделал шаг к свету, затем ещё один, цепляясь за стену, пока ноги дрожали, но несли меня вперёд, подальше от этого живого кошмара.

Глава 3 — Шелест во тьме

Свет впереди манил меня, обещая хоть что-то за пределами этого заросшего корабля, и я шёл к нему, цепляясь за стену, ощущая, как дрожь пола отдаётся в ногах. Коридор был узким, вдоль стен тянулись тонкие корни, шевелящиеся в полумраке, а из трещин выглядывали мелкие бутоны, испускающие слабый зелёный свет. Я шагал осторожно, стараясь не споткнуться о неровности металла, покрытого пылью и плесенью, что хрустела под ногами. Шорохи трюма остались позади, но воздух здесь был теплее, гуще, с лёгким сладковатым привкусом, который смешивался с ржавчиной и заставлял морщиться. Это выход? Или ещё один отсек этого странного места?

Я остановился, прислушиваясь. Гул, что я заметил раньше, стал громче — низкий, ритмичный, доносящийся откуда-то из глубины корабля. Двигатель? Или что-то большее? Я провёл рукой по стене, ощущая слабую вибрацию, и задумался. На Весте я слушал гудение дронов перед запуском, но этот звук был иным — глубже, настойчивее, и от него по спине пробегал холодок. Свет становился ярче, и я заметил слабый розовый отблеск, дрожащий в воздухе впереди — он лился из щелей в потолке, где корни переплетались с чем-то блестящим, почти кристаллическим. Это не лампы, а что-то другое, и я не знал, хочу ли выяснять, что именно.

Коридор расширился, переходя в открытое пространство — мостик, судя по очертаниям. Я замер на пороге, вглядываясь в полумрак. Кресла пилотов стояли полукругом, их обивка давно истлела, обнажая ржавый каркас, покрытый сухой пылью. Панели управления тянулись вдоль стен, усеянные кнопками и потрескавшимися экранами, некоторые из которых слабо мигали, отбрасывая зелёные и красные блики. Огромные иллюминаторы закрывали металлические ставни, заплетённые лианами, что свисали, как высохшие занавески. Посреди комнаты лежали останки — скелет в истлевшей бежевой куртке, с дырой в груди, будто выжженной лучом. Я подошёл ближе, наклоняясь над ним, и протянул руку, но кости рассыпались в пыль при первом касании, оседая на сухой ржавый пол тонким облачком.

Это мостик? Я огляделся, пытаясь понять, где оказался. Всё напоминало кабину управления с Весты — кресла, панели, — но было слишком старым, заброшенным, без следа той жизни, что я знал. Я шагнул к панели, протянул руку к кнопкам, но замер. А если я что-то сломаю? Дрожь пола подсказывала, что корабль ещё не мёртв, и я не был уверен, стоит ли его трогать. Но шорохи из коридора всё ещё доносились, тихие, но упрямые, и я понял, что стоять тут нельзя. Надо рискнуть.

Я нажал кнопку — первую, что попалась под руку. Панель загудела, свет мигнул и раздался голос — женский, шипящий, неразборчивый, словно сломанное радио, где слова тонули в треске помех. Корабль качнулся, пол под ногами дрогнул, и я схватился за край панели, чтобы удержаться. Голос ускорился, зазвучал громче, треща и шипя, и я уже хотел нажать ещё раз, чтобы его заглушить, но ставни иллюминаторов задрожали. Они скрипели, цепляясь за лианы, что рвались с сухим треском, и медленно поползли вверх, открывая вид снаружи.

Я замер, глядя в иллюминатор. Передо мной раскинулась планета — голубая, с облаками и морями, но израненная, с огромным куском, вырванным из её бока, будто кто-то откусил её, как яблоко. Земля? Это она? Я вспомнил голографические карты на Весте: третья планета от солнца, дом, который я видел только на экранах. Но эта выглядела мёртвой — серые пятна покрывали её поверхность, тёмные облака клубились там, где раньше были леса и города. Тяжёлая пустота сжала грудь, и я отвернулся, не в силах смотреть дольше. Это мой дом? Или то, что от него осталось?

Голос замолк, свет мигнул и погас, оставив только розовый отблеск, что дрожал, отражаясь от панелей. Я обернулся, и тут услышал его — шелест, тихий, доносящийся из коридора, через который я пришёл. Он отличался от шуршания мха или хлопков крыльев — тяжёлый, ритмичный, словно шаги чего-то большого. Я отступил к панели, стоящей напротив входа, прижимаясь к ней спиной, и вгляделся в темноту. Шелест приближался, и я заметил движение — тень, высокая, с длинными отростками, что шевелились, проступила в розовом свете. Она замерла у входа, её силуэт чётко вырисовывался на фоне стен, и я почувствовал пугающее тепло — странное, как будто оно знало меня, а я его — нет.

Это не тварь из трюма, не комки с усиками или крылья — это что-то страшнее, и я не хотел знать, что скрывается за этим светом. Я прижался к панели теснее, стараясь стать незаметнее, и подумал: если не шевелиться, может, оно уйдёт? Но корабль дрогнул, пол качнулся, и я чуть не упал, цепляясь за панель, чтобы удержаться. Тень покачнулась, её очертания исказились, но она осталась, как страж, преграждая путь назад. Гул усилился, заглушая тишину, и я понял, что стоять тут нельзя — надо что-то делать.

Я протянул руку к панели, пальцы дрожали, но я ударил по кнопкам — раз, другой, третий, не глядя, что нажимаю. Панель загудела, свет мигнул, и шипящий голос затрещал снова, неразборчивый, как сломанное радио. Внезапно корабль рванулся — сильный толчок бросил меня назад, и я рухнул на спину, ударившись о ржавый пол. Ставни иллюминаторов задрожали сильнее, лианы на них затрещали, и они поползли вверх, открывая вид на мёртвую Землю, но я не смотрел туда. Тень исчезла — её силуэт пропал из розового света, словно растворился в мигании.

Я лежал, тяжело дыша, ощущая, как дрожь корабля усиливается, превращаясь в низкий вой. Пол подо мной затрещал — ржавчина крошилась, тонкие корни вылезали из щелей, но теперь они ломались, не выдерживая тряски. Корабль падал — или входил в атмосферу, я слышал, как где-то вдали что-то рвётся, металл скрипит, и гул становится оглушающим. Я перекатился на бок и вцепился в ржавый каркас кресла пилота, с трудом подтягиваясь вверх — корабль трясло, ноги скользили по полу, но я забрался в сиденье, хватаясь за истлевшие ремни. Затягивая их дрожащими руками, я надеялся, что кресло выдержит падение — если повезёт, оно спасёт меня от того, что ждёт впереди.

Глава 4 — Крушение

Корабль выл, дрожь пола передавалась через ржавый каркас кресла, и я вцепился в истлевшие ремни, затягивая их сильнее, пока лианы на моих руках не задрожали от напряжения. Металл скрипел, где-то вдали что-то трещало и рвалось, а гул становился оглушающим, заглушая даже мои мысли. Я сидел, прижатый к креслу, чувствуя, как оно держит меня — пока держит — и смотрел на иллюминаторы, где тёмные облака мёртвой Земли закручивались всё быстрее. Это вход в атмосферу? Или конец? Я не знал, но молча надеялся, что кресло выдержит — как выдерживало кого-то до меня, того, чьи кости теперь лежали пылью на полу.

Толчок бросил меня вперёд, ремни впились в грудь, и я стиснул зубы — или то, что их заменяло, — чтобы не закричать, хоть звука всё равно бы не вышло. Корабль накренился, панель передо мной мигнула красным и шипящий голос затрещал из динамиков — неразборчивый, словно сломанное радио, но с обрывками слов: «…падение… удержать… атмосфера…» Я вжался в кресло, ощущая, как жар начинает пробиваться через защитные экраны иллюминаторов — слабый сначала, но нарастающий, пока воздух в мостике не стал горячим и едким. Корабль падал, и я не мог ничего сделать, кроме как держаться.

Пол подо мной затрещал громче, тонкие корни, что лезли из щелей, сворачивались от жара, а где-то за панелью раздался резкий хлопок — будто что-то взорвалось или отвалилось. Сквозь иллюминаторы мелькнула поверхность — не серая пустыня, как я ожидал, а тёмные пятна разрушенных зданий и ржавые остовы, торчащие из заросшей земли. Земля всё ещё существует? Корабль качнулся снова, часть экрана оторвалась, улетая в огненный вихрь за стеклом, а розовый свет из трещин в потолке залил мостик странным сиянием.

Я сжал ремни, чувствуя, как кресло скрипит подо мной, но держит — пока держит. Жар усиливался, стекло иллюминаторов начало трескаться, тонкие линии побежали по поверхности, и я отвернулся, прикрывая лицо рукой. Корабль падал слишком быстро — он разваливался на куски. Гул превратился в рёв, металл стонал, панель передо мной мигала красным, пока не погасла. Внезапно корабль рванулся вбок, я ударился плечом о спинку кресла, ремни натянулись до предела. Сквозь трещины я увидел землю — разрушенные здания, заросшие мхом и корнями, остовы, торчащие из песка, и река, светящаяся зелёным, текущая между обломками. Это всё ещё Земля — но мёртвая, чужая, не та, что я знал из карт на Весте.

Рёв оборвался — резкий треск, удар — и кресло рвануло меня вперёд, ремни впились в тело, но удержали. Я открыл глаза, тяжело дыша, и понял, что жив. Корабль лежал неподвижно, мостик накренился, панель передо мной была тёмной, а иллюминаторы — или то, что от них осталось — открывали вид наружу. Сквозь разбитое стекло я увидел разрушенные стены, покрытые сухим мхом, обломки зданий, торчащие из земли, и слабый зелёный отблеск от реки вдали. Это Земля — но не моя, а какая-то мёртвая её тень. Где я оказался?

Я потянулся к ремням, пальцы дрожали, но я начал их расстёгивать, ощущая, как корабль вокруг меня стонал, разваливаясь на части. Последний ремень порвался под руками, и я соскользнул с кресла, чувствуя жар, всё ещё исходящий от корпуса — корабль только что рухнул, его рваные края дымились, а в некоторых местах металл был разорван, обнажая внутренности, что искрили и догорали. Я шагнул к разбитому экрану, цепляясь за горячий край, и выглянул наружу, глядя на мир, куда угодил этот дымящийся корпус после экстренной посадки.

Передо мной раскинулись руины — остатки зданий, заросшие сухими корнями, что цеплялись за ржавые каркасы. Обломки стен торчали из земли, словно сломанные кости, а между ними виднелись куски бетона, покрытые трещинами и сажей. Вдалеке светилась река — зелёная, токсичная, её отблеск дрожал в воздухе, как ядовитый мираж. Это Земля? Я сглотнул, ощущая пересохшее горло, и подумал: неужели это всё, что от неё осталось? Ни лесов, ни городов — только мёртвая пустошь, где всё обратилось в прах. Надо выбираться — тень могла вернуться, а этот корпус, дымящий и скрипящий, мог стать ловушкой, если я останусь тут слишком долго.

Я перекинул ногу через рваный край экрана, стараясь не обжечься о горячий металл, и спрыгнул вниз, приземлившись на землю с глухим стуком. Тонкие ноги скользнули по сухой почве, усеянной песком и крошкой бетона, и я чуть не упал, но удержался, хватаясь за обшивку, пока дрожь в ногах не унялась. Вокруг было тихо — слишком тихо, только ветер посвистывал среди руин, да слабый треск доносился из корпуса позади, где последние искры догорали в обугленных проводах. Отвернувшись, я пошёл к ближайшему зданию — или тому, что от него уцелело. Ржавая арматура торчала из обломков стены, покрытой копотью, а рядом лежал кусок вывески — буквы стёрлись, но я разглядел слабый контур, напоминавший слово «магазин». Когда-то тут кипела жизнь — люди ходили по улицам, машины гудели, а теперь только ветер гоняет пыль между руинами. Я провёл рукой по стене, ощущая сухую сажу под пальцами, и двинулся дальше, стараясь не смотреть на зелёный отблеск реки вдали — он казался ядовитым, и я не хотел знать, что будет, если подойти ближе.

Тишина прервалась — слабый скрежет, не похожий на свист ветра, донёсся из-за обломков впереди, заставив меня замереть. Прислушиваясь, я медленно присел за куском стены, напрягая слух, чтобы уловить источник звука, и подумал: тень вернулась? Или что-то ещё страшнее? Вглядевшись в сумрак между руинами, я различил лишь облачка пыли, подсвеченные тусклым светом облаков, но вскоре звук повторился — ближе, с лёгким хрустом, будто кто-то наступил на крошку бетона. Сердце забилось быстрее, и я вцепился в край стены, стараясь оставаться неподвижным, понимая, что за мной кто-то крадётся.

Осторожно выглянув из-за укрытия и держась за обломок, я заметил движение — низкая фигура, уродливая и склизкая, медленно тащилась среди ржавых балок, её длинные щупальца волочились по песку, оставляя влажные следы. Это не та тень, что я видел на мостике — меньше, противнее и куда больше одной. Я вспомнил комикс про зомби с Весты, где описывались похожие твари: липкие, с щупальцами, плюющиеся кислотой, передвигающиеся медленно, но неотвратимо, как ходячие мертвецы. Сглотнув, я заметил ещё фигуры — их становилось больше, десятки теней, высоких и тонких, с изогнутыми спинами, напоминавшими лакричные палочки-крючки, что поблёскивали в тусклом свете облаков. Конфетные зомби? Они ковыляли среди руин, еле переставляя ноги, но их было слишком много и они двигались ко мне.

Прижавшись к стене и ощущая жар корпуса за спиной, я осторожно сместился в сторону, стараясь оставаться в тени обломков и уйти подальше от дымящегося корабля — тень могла вернуться, а здесь, среди руин, я надеялся найти укрытие, где меня не заметят. Каждый шаг сопровождался слабым скрипом песка под ногами, и я старался двигаться тише, но хруст позади не отставал, становясь громче с каждым мгновением — их было слишком много, и они знали, где я. Дойдя до покосившегося каркаса, напоминавшего остатки автобуса, я укрылся за ним и выглянул, вглядываясь в пустошь. Их силуэты проступали всё ближе, щупальца и лакричные спины заполняли сумрак, поблёскивая кислотой и глазурью, и я понял — это толпа, медленная, но неотвратимая, как волна, готовая поглотить меня.

Глава 5 — Мертвый город

Я высунулся из-за покосившегося каркаса автобуса, где только что прятался, и замер, ощущая, как жар дымящегося корабля обжигает спину. Их силуэты заполняли сумрак — сотни тварей ковыляли через пустошь, их движения были медленными, но неотступными, как у зомби из старого комикса. Гудение шагов гремело в ушах, низкое и тяжёлое, словно камни катались по земле, и я понял: ждать нельзя — их слишком много, чтобы пересидеть тут, у ржавого остова, что попискивал позади, испуская клубы едкого дыма.

Ветер взвыл, швыряя пыль вдоль улицы, и я рванулся вперёд, ныряя в узкий проулок между двумя рухнувшими стенами. Ноги вязли в песке, усеянном осколками бетона, но я бежал, слыша, как позади нарастает шарканье — сотни лап топали по земле, шипение кислоты разъедало воздух, лакричные кости звякали, задевая обломки. Они не гнались быстро, а ползли, неотвратимо, как волна гнили, и их число росло с каждым мгновением. Я бросил взгляд через плечо: щупальца волочились по песку, оставляя едкие лужи, лакричные крючки цеплялись за бетон, а среди них мелькали новые формы — твари с леденцовыми черепами, карамельные когти царапали землю, желейные лапы оставляли липкие пятна, что шипели, растворяя почву. Их были сотни, каждый уродливее другого, и все они тянулись ко мне.

Проулок вывел меня на широкую дорогу — или то, что от неё осталось: завалы из обугленного мусора, остатки машин с прогнившими рамами громоздились в кучах, фонари гнулись к земле, их стёкла давно обратились в пыль. Я перепрыгнул через рваный кусок металла — остатки вывески с буквами «зак...», — ощущая, как он гнётся под весом, и рванулся дальше, пока завывания ветра не заглушили стук моего сердца. Шарканье шагов не отставало — они выползали из проулка, их щупальца шлёпали по песку, лакричные кости звенели, задевая бетон, а желейные формы плюхались следом, оставляя за собой смрадный след. Они не торопились, но были повсюду — справа, слева, впереди, как будто весь город ожил, чтобы поймать меня.

Я свернул за угол, влетев под навес рухнувшего здания — его стены гнулись под весом провисшей крыши, а внутри лежали обломки: рваные провода свисали с потолка, как спутанные верёвки, старый автомат с треснувшим стеклом торчал из угла, его содержимое — чёрная жижа — растеклось по полу. Я споткнулся о груду битого кирпича, рухнул на колени, хватая воздух ртом, но вскочил, заметив тёмный коридор впереди — узкий, заваленный досками, но ведущий куда-то дальше. Гудение шагов нагнало меня, и я услышал, как карамельная тварь плюнула кислотой — капля плюхнулась в шаге от меня, зашипев на бетоне, как кипящее масло.

Я бросился в коридор, пробираясь через завалы — доски скрипели под ногами, куски стекла звякали, раздавленные моим весом, а запах сырости и гари забивал нос. Гул шагов загудел у входа, их шарканье заполняло воздух, и я заметил, как щупальца хлопают по бетону, пробуя найти путь внутрь. Коридор вывел меня в просторную комнату — стойка, покрытая копотью, стояла посреди, рядом валялись обломки стульев, а в углу торчал ящик, похожий на торговый автомат, его стекло было разбито, а содержимое — липкая чёрная масса — растеклось по полу. Я метнулся к дальней стене, где виднелся люк — ржавый, наполовину заваленный обломками, но достаточно широкий, чтобы нырнуть вниз.

Шарканье шагов загремело у входа, лакричные крючки застучали по стенам, а кислота плюхалась на бетон, шипя и растворяя его с противным чавканьем. Я бросился к люку, отшвырнув кусок доски, что закрывал его, и спрыгнул вниз, ощущая, как лианы на руках цепляются за рваные края. Я приземлился в подвале — низком, с потолком, что едва не задевал голову, и полом, усыпанным плесенью и осколками. Гудение шагов стало глуше, их лапы топали, шаркали, царапали, но люк был слишком тесным для их толпы. Я привалился к холодной стене, сдерживая дыхание, и вскоре гул начал стихать — их шарканье затихало, удаляясь, пока не растворилось в тишине.

Опираясь на стену, я ждал, чувствуя, как дрожь в ногах утихает, и огляделся: подвал был завален хламом — рваные тряпки, куски проводов, старый ботинок, покрытый зеленоватой плесенью, валялся в углу. Тусклый свет пробивался сверху, отбрасывая длинные тени на стены, где копоть смешивалась с пятнами сырости. Я прислонился к холодному бетону, слушая, как ветер завывает где-то наверху, и понял: ночь близко. Эти твари ушли — или просто затаились? Я решил дождаться темноты, надеясь, что они потеряют мой след. Сколько их ещё бродит в этом городе? И сколько мне сидеть тут, пока они не вернутся?

Подвал был тесным, запах гнили и сырости пропитал воздух, а пол под ногами лип от плесени. Я присел у стены, ощущая, как сажа пачкает лианы на руках, и попытался собраться с мыслями. Это Земля? Карты на Весте показывали города, дороги, леса — а тут только мёртвый город, прогнивший до основания, где ожившие кошмары бродят сотнями. Я не знал, что их породило — радиация, война или что-то ещё — но этот мир был неправильным, искажённым до неузнаваемости. Надо найти выход, место, где я смогу отдышаться и понять, что делать дальше, пока их толпа не вернулась за мной.

Свет сверху тускнел, ночь опускалась на город, и я ждал, прислушиваясь к тишине — ни шагов, ни шипения, только ветер гудел в щелях. Они ушли? Я не знал, но ночь была моим шансом — если они потеряли след, я смогу двинуться дальше, пока их шаркающие шаги не вернулись за мной.

Глава 6 — В тени подвала

Я прислонился к холодной стене подвала, чувствуя, как сырость пропитывает лианы на спине, и слушал, как тишина опускается на мёртвый город. Ветер завывал наверху, пробиваясь через щели в потолке, но гудение шагов их сотен лап затихло — твари ушли, растворившись в ночи, как кошмар, что отступает перед рассветом. Я ждал, пока их шарканье окончательно исчезнет, и понял: идти сейчас не стоит. Ночь сулила укрытие, но этот мир был полон ловушек, и я решил остаться здесь, в этом тесном закутке, дать себе время — не только отдышаться, но и разобраться. Кто я теперь? Что это за место? И как я оказался в этом хаосе?

Подвал был низким, потолок едва не задевал голову, а пол покрывала плесень, усеянная осколками и сажей. Я присел у стены, вытянув тонкие ноги, и огляделся: рваные тряпки валялись в углу, рядом с куском провода, что свисал с потолка, а старый ботинок, покрытый зеленоватой коркой, лежал в стороне, как немой след чьей-то пропавшей жизни. Тусклый свет пробивался сверху, отбрасывая длинные тени на стены, и я смотрел на них, пытаясь собрать мысли в стройную картину. Всё началось слишком быстро — пустота, корабль, падение, бег. Я переродился, это ясно, но зачем? И что было до того, как всё оборвалось?

Закрыв глаза, я попытался вспомнить — не этот город, не корабль, а раньше, до того, как мир исчез в темноте. Обрывки всплывали смутно, как тени в тумане. Я был на Весте — да, точно, в экспедиции. Голос отца, далёкий и расплывчатый, звучал где-то на краю памяти: «Смотри, куда лезешь». Я был стажёром, возился с оборудованием, чинил дроны, таскал ящики — обычная работа, но миссия была важной. Мы летели к Весте, чтобы исследовать аномалию — что-то нашли в шахтах, сигнал, который не могли расшифровать. Потом — хаос. Неясные крики, вспышки света, что-то... странное, ускользающее из памяти. Не растения, не твари — ощущение, как будто сам воздух ожил, сдавил меня, и я упал. А дальше — пустота, холод, шёпот о втором шансе. Это была смерть? Или что-то другое?

Я открыл глаза, глядя на свои руки — лианы вместо кожи, металл, вплетённый в плоть. Это не моё тело — или уже моё? Я переродился, но в кого? Может, та аномалия на Весте изменила меня, забрала мою жизнь, а потом... что? Этот корабль — он был частью миссии? Мы летели к Весте, но почему я очнулся тут, в этом остове, среди руин? Я чужак здесь, это точно, но почему эти твари гнались за мной? Может, они чуют, что я не отсюда, или это просто их природа — жрать всё, что движется? Я не знал, но чувствовал: ответ где-то в этом месте, и мне нужно его найти.

Подняв взгляд к потолку, я подумал о том, что видел: мёртвый город, бетонные скелеты зданий, зомби с конфетными телами и кислотной слюной. Это Земля? Карты на Весте показывали города, дороги, леса — а тут только гниль и хаос. Может, это не Земля, а другая планета? Или Земля после конца, о котором никто не успел рассказать? Смутное воспоминание кольнуло в памяти — старый сериал, «Время приключений», который я смотрел на Весте в детстве. Там был мир, полный странных тварей, конфетных зомби, руин после какой-то войны. Это похоже — слишком похоже — но я отмахнулся от мысли. Просто выдумка, теория, требующая проверки, а не факт. Или всё-таки?

Я провёл рукой по лианам, ощущая их шершавость, и попытался сложить всё в голове. Если это Земля, то что-то её уничтожило — война, радиация, та аномалия с Весты? Миссия была важной — мы искали источник сигнала, что-то, что могло изменить всё, но я не помнил, нашли ли мы его. Может, это связано с моим перерождением? Я был стажёром, не учёным, но вдруг я наткнулся на что-то, что не должен был видеть? Или корабль сбился с курса, унося меня сюда, в этот прогнивший мир? Я не знал, но чувствовал: моё прошлое — ключ, и мне нужно вспомнить больше, чтобы понять, что делать дальше.

Подвал давил своей теснотой, воздух был тяжёлым от сырости, а пол покрывала липкая плесень. Я прислонился к стене, глядя на тусклый свет, что пробивался сверху, и ждал, пока ночь укроет город своей тенью. Эти твари ушли, но их были сотни, и кто знает, что ещё прячется в этом мраке? Я останусь тут, подожду дольше — не только чтобы отдышаться, но и чтобы понять себя и этот мир. Моя прошлая жизнь оборвалась где-то в шахтах Весты, и я не знал, что было важнее — сигнал, который мы искали, или хаос, что поглотил меня. Может, ответ ждёт меня здесь, среди руин, и я должен найти его, если хочу выжить.

Тишина подвала прерывалась только воем ветра, и я смотрел на тени, что плясали на стенах, чувствуя, как время тянется. Сколько у меня осталось, прежде чем этот мир снова бросит мне вызов? Я не знал, но впервые за этот безумный день у меня было время подумать — о прошлом, о себе, о том, что скрывается за этими руинами и их кошмарами.

Глава 7 — День в лагере

Утро в лагере начиналось с низкого гудения — мои Гамболл Гардианы, огромные и неуклюжие, топали по периметру, их тяжёлые шаги оставляли глубокие ямы в липкой грязи, что осталась после вчерашнего дождя. Я сидела на краю холма, где начинали расти стены будущего Конфетного королевства, и жевала кусок мармелада — кислого, чуть пережжённого, но съедобного. Сахар почти кончился, ягоды у реки были мелкими и горькими, но я всё равно сделала этот мармелад вчера, смешав остатки с патокой из старой банки, найденной в руинах. Лагерь внизу выглядел как хаотичная стройка: шатры из рваного пластика колыхались на ветру, горшок с кипящей смолой булькал над костром, а куча обломков — ржавые балки, куски стекла, обугленные доски — ждала, чтобы стать частью стен. Это был мой дом, мой маленький кусочек порядка в этом грязном, мёртвом мире, и я не собиралась сдаваться, даже если каждый день приходилось выгрызать у пустошей хоть каплю надежды.

Я отряхнула руки от липких крошек и потянулась к своему рабочему столу — шаткому ящику, что нашла в развалинах старого магазина неделю назад. На нём лежал мой дневник — толстая тетрадь с потрёпанным переплётом, прошитая нитками, которые я вытянула из старого одеяла. Я вела его с тех пор, как решила построить королевство, чтобы не утонуть в хаосе этого места. Открыв последнюю страницу, я прочла вчерашнюю запись: «День 127. Смесь для стен держится, но трещины появляются через три часа. Надо больше патоки. Зомби у реки были замечены ближе к лагерю — Гардианы отогнали. Банда не показывалась третий день — подозрительно». Я взяла кусок угля, что служил мне карандашом, и начала писать: «День 128. Утро. Мармелад кислый — сахар кончается. Проверить ягоды у реки, если зомби ушли. Надо укрепить западный склон — ветер усиливается». Это был мой ритуал — записывать всё, чтобы держать голову в порядке, чтобы помнить, что я не просто выживаю, а строю.

— Принцесса! — высокий, писклявый голос выдернул меня из мыслей. Я подняла взгляд и увидела Мятного лакея — маленького конфетного человечка с красной полоской на голове, что ковылял ко мне, держа в руках горсть липкой массы. Его я сделала из мятной пасты и сахара три дня назад, и он уже считал себя моим помощником, хотя чаще путался под ногами.

— Что опять? — я нахмурилась, закрывая дневник. Мятный был полезен, но его привычка всё пробовать на вкус раздражала, а его вечные ошибки с рецептами доводили до белого каления.

— Смола готова, но она... пахнет странно, — он протянул мне свою находку, и я поморщилась от резкого запаха гари. — Я добавил туда ягоды, как ты сказала, но, кажется, они сгорели.

— Я сказала добавить патоку, а не ягоды! — я выхватила массу из его рук, бросив её обратно в горшок, куда она плюхнулась с чавканьем. — Это не суп, это для стен! Иди проверь стражей, пока я разберусь, и не трогай ничего съедобного!

Мятного лакея кивнул, чуть не уронив свою полоску, и потопал вниз, к костру, где банановые стражи топтались, охраняя лагерь. Я вздохнула, глядя на испорченную смолу. Он был милым, но таким глупым — типичная черта первых конфетных существ, которых я создала. Они слушались, но понимали всё буквально, и это сводило меня с ума. Я направилась к шатру, где хранила запасы — банки с патокой, обрывки металла, несколько семян, что я выменяла у бродячего торговца на прошлой неделе. Это было моё королевство — пока жалкое, грязное, но я сделаю из него что-то настоящее, даже если придётся перелопатить каждый клочок пустошей.

— Принцесса Жвачка! — низкий, гулкий голос раздался от края лагеря. Я обернулась и увидела Лимончика — высокого, жёлтого, с кислым лицом, что я слепила из лимонной массы для разведки. Он шёл ко мне, держа в руках кусок ржавого металла, что поблёскивал на утреннем свету.

— Что нашёл? — я шагнула навстречу, вытирая липкие руки о подол своего платья — старого, зашитого, но всё ещё розового, как память о том, кем я хочу стать.

— Это у реки, — он протянул мне металл, и я заметила выгравированные линии — буквы? Или код? — Оно упало ночью. Большое. Громкое. Я видел дым, но зомби были слишком близко, чтобы подойти.

Я взяла кусок, ощущая его холод, и нахмурилась. Металл был гладким, не как ржавые обломки пустошей — это было что-то новое, чужое. Упало ночью? Я бросила взгляд на телескоп — старый, с треснувшей линзой, что стоял у шатра. Обычно я проверяла небо раз в неделю, следя за звёздами, луной и тем ржавым кораблём, что висел на орбите больше века, как мёртвый страж. Он был там всегда — кусок железа, что не падал и не двигался, просто смотрел на нас сверху.

— Лимончик, принеси телескоп, — я бросила металл на ящик и направилась к шатру. — Мятный, ты тоже иди сюда, хватит возиться с бананами.

Они засуетились, а я открыла дневник, записывая: «День 128. Лимончик нашёл металл у реки — упал ночью. Похоже на часть машины. Проверить небо». Лимончик притащил телескоп, пыхтя от натуги, и я навела его на привычную точку — там, где корабль висел годами. Ничего. Только чёрное небо, без единого блеска. Я протёрла линзу рукавом, проверила снова — пусто. Сердце ёкнуло: он не мог просто исчезнуть, не после столетий неподвижности. Я повернула телескоп, водя им по небу, пока не поймала вспышку — огненный след, яркий, как падающая звезда, что уже угасала над пустошами к северо-востоку. Корабль рухнул.

Я схватила дневник и записала: «Корабль пропал с орбиты. Видела падение — направление пустоши, северо-восток. Надо проверить, но не ночью — зомби активны». Это было не просто железо — там могло быть что угодно: оружие, техника или что-то живое? Я вспомнила рассказы бродячих торговцев о «подарках с неба», что иногда падали в пустоши — чаще это были ржавые гробы, полные гнили или тварей, но иногда — что-то ценное. Я захлопнула дневник, глядя на холм, где росли мои стены. Этот лагерь был моим — грязным, маленьким, но моим, и я не собиралась оставлять находку пустошам.

— Принцесса! Смола снова готова! — Мятный подбежал, держа горсть липкой массы, и я закатила глаза.

— Ты опять добавил ягоды? — я выхватила массу, бросив её в горшок. — Я сказала патоку, патоку! Иди найди Карамельку, пусть проверит запасы сахара.

Мятный лакей умчался, а я направилась к центру лагеря, где Карамелька — пухлая, коричневая конфетная женщина с густой глазурью вместо волос — копалась в ящиках с запасами. Её я сделала из карамели и мёда неделю назад, и она была моей правой рукой в учёте ресурсов, хотя её привычка липнуть ко всему бесила.

— Карамелька, сколько сахара осталось? — я остановилась рядом, глядя, как она вытаскивает банку с патокой.

— Три горсти, Принцесса, — она подняла взгляд, её глазурь блестела на солнце. — Ещё пара дней, и всё. Надо идти к реке, там ягоды, но зомби...

— Знаю, — я прервала её, нахмурившись. — Лимончик нашёл что-то у реки. Упало ночью. Мы идём туда завтра.

— Опять рисковать? — Карамелька покачала головой, её глазурь качнулась. — Прошлый раз мы еле отбились от тех лакричных уродов.

— А ты хочешь сидеть без сахара? — я скрестила руки. — Или мне сделать тебя топливом для Жвачных стражей?

Она замолчала, а я повернулась к холму, размышляя. Этот мир был грязным пятном — пустоши, зомби, банды вроде Bath Boy Gang, что шатались у реки, выменивая ржавьё на сахар. Политическая карта тут была проста: либо ты сильный, либо мёртвый. Я была одна против всех — зомби, что бродили сотнями, жрали всё, что движется, банды, что грабили слабых, и этот хаос, что остался после войны, о которой я знала только из обрывков слухов. Флора была жалкой — колючие кусты у реки, ягоды, что кислили рот, редкие травы, что я собирала для смеси. Фауна — зомби, твари с конфетными телами, да крысы, что грызли мои запасы. Но я строила порядок — мой лагерь, мои стены.

— Принцесса! — ещё один голос, хриплый и резкий, раздался от костра. Я обернулась и увидела Шоколадку — тёмного, квадратного конфетного солдата, что я сделала из шоколада и соли для охраны. Он тащил крючковатый шест, что мы нашли в руинах.

— Что?! — я шагнула к нему, чувствуя, как терпение трещит.

— Банда у реки, — он ткнул шестом в сторону горизонта. — Видели дым от того, что упало. Идут туда.

— Чтоб их зомби сожрали, — я выхватила шест, глядя на северо-восток. — Лимончик, Карамелька, Шоколадка — готовьтесь. Завтра идём к реке. Если банда доберётся до упавшего раньше, мы их прогоним.

— А если там ловушка? — Лимончик скривился, его кислое лицо стало ещё кислее.

— Тогда Жвачные стражи разберутся, — я хлопнула в ладоши, и лакей подскочил, чуть не уронив свою ложку. — Мятный, смесь для стен — без ягод, только патока! И не ешь её, ясно?

— Да, Принцесса, — он кивнул, ковыляя к горшку, а я посмотрела на холм, где росли мои стены. Этот лагерь был моим — грязным, маленьким, но моим, и я сделаю из него королевство, даже если придётся выгрызать каждый кусок из лап зомби и бандитов. Этот корабль с неба — не просто мусор, и я найду его первой, чего бы это ни стоило.

Глава 8 — На поиски истины

Ночь в этом мёртвом месте была холодной и сырой, как в морозильной камере. Я сидел в подвале, прислонившись спиной к влажной стене, где плесень разрослась в пятна, похожие на размытые схемы давно сгнивших плат. Сквозь щели в потолке пробивался тусклый свет, выхватывая из мрака клочья пыли, что кружились в воздухе под воем ветра. Шаги той толпы кислотных тварей, что гнались за мной прошлым днём, давно стихли, но тишина звенела в ушах, словно в предвкушении чего-то большего. Ноги дрожали с непривычки и целой ночи сидения на полу без движения, лианы, что стали моими рукам, цеплялись за липкую грязь пола, а сама голова гудела, как старый генератор на последнем издыхании. Я сжал руки, обхватывая ими голову, ощущая, как металл и живая ткань сплетаются в этом теле — теле, которое я пока не понял, как устроено и как оно вообще могло существовать.

Подвал был тесным, пропахшим ржавчиной и чем-то кисло-сладким. Вдоль левой стены тянулись ржавые трубы, из которых сочилась зеленоватая жижа, капавшая в мелкие лужи на полу — каждая капля немного шипела при соприкосновении с бетоном. Справа, у дальней стены, виднелся люк — ржавый, через который я сюда спустился. Напротив него, в ближнем углу, громоздилась куча мусора: обрывки проводов, тряпки, старый ботинок с зеленоватой коркой плесени и разного рода строительный мусор. Тусклый свет лился сверху через трещины в потолке, оповещая меня о наступлении утра, отбрасывая длинные тени, что дрожали на неровных стенах. Я поднялся, опираясь на бетон, и шагнул к мусору. Если тут есть что-то полезное, оно может дать мне шанс на выживание.

Копаясь в миниатюрной свалке, я наткнулся на твёрдый предмет, заинтересовавший меня больше всего — металлический, лёгкий, но прочный. Это был своего рода коммуникатор, старый и потёртый, с треснувшим экраном. Я взял его в руки, поворачивая в слабом свете. Корпус — сплав, скорее всего, алюминий с титаном, устойчивый к коррозии, сделанный явно не высокоточными инструментами нашей эпохи. На боковой панели — кнопки с выцветшими символами, похожими на кириллицу, но с плохо читаемыми буквами, скорее всего из-за деградировавшей со временем краской. Экран, вероятно, сенсорный, из трещин между корпусом и стеклом торчали тонкие провода — примитивная сборка, дал вердикт я. При нажатии на кнопку питания — реакции нет. Энергия вытекла или сам аппарат давно пришел в негодность. Судя по износу, ему десятки, если не сотни лет. Кто его сделал? На тренировках нам показывали различные инопланетные артефакты, но они зачастую представляли собой органику или кристаллы, а этот выглядит слишком… человеческим. Остатки здешней цивилизации или нашей? Или следы эпохи до какого-то упадка? Нужно больше информации.

Я оглядел себя, никакой одежды на мне не было, но на боку был вполне себе подходящий, чтобы туда спрятать что-то, пучок лиан, за который и заправил коммуникатор — они росли из моего тела, плотные и гибкие, как импровизированный карман — и оглядел подвал. Бетонные стены, ржавая арматура в трещинах стен, обрывки проводки, свисающие с потолка. Это место могло быть складом или убежищем, пока что-то — радиация, время или катастрофа — не вынудило прошлых обитателей покинуть его. Архитектура казалась знакомой, но искажённой, как отголосок чего-то земного. Сидеть тут и строить догадки бесполезно — нужно выбраться отсюда и, взглянув со стороны, уже в безопасности сделать хоть какие-то конкретные выводы.

Слабый шорох за стеной заставил меня напрячься. Не ветер — звук был ближе и резче. Я присел, вглядываясь в трещину в правой стене, где бетон раскрошился, обнажая тонкую щель. Оттуда потянуло кислым запахом, как от гниющих отходов. Скрежет когтей подтвердил худшее. Толпа не пролезла через люк — он слишком узкий для них, но эта щель… Свет мигнул, и я увидел щупальце — тонкое, липкое, с каплей шипящей кислоты на конце. Тварь была меньше тех, что гнались за мной, но двигалась быстро. Она плюнула в меня, но я успел откатился влево — капля прожгла пол там, где я только что сидел, оставив дымящую ямку.

Драться с ней врукопашную — не лучший вариант, но всё же нужно найти хоть какое-то оружие для обороны. Взгляд упал на кучу мусора — там лежала ржавая труба, длиной с руку, с зазубренным краем. Я схватил её, ощутив холод металла в ладони, и шагнул к люку у дальней стены. Тварь же не теряла времени и уже успела вылезти на половину — зашипела, щупальце рванулось в мою сторону, но я успел увернуться в последний момент и вонзил острым краем трубы в монстра. Металл вонзился в мягкую плоть, и тварь взвизгнула, дёрнувшись назад. Кислота брызнула, попав на стену, где бетон задымился, но не задел меня. Монстр повис безжизненным трупом, оставив запах горелой плоти и слабое шипение.

Я выдохнул, сжимая трубу — это лишь временная победа, неизвестно, сколько тварей находится за ней, надо выбираться, пока сюда не пролезло что-то ещё. У люка в дальней стене торчала железная лестница — ржавая, с узкими перекладинами, ввинченная прямо в бетон. Она вела к люку, через который я спустился — круглому, заваленному обломками сверху. Я поднялся по ней, цепляясь за скользкий металл, и толкнул люк плечом. Он поддался с треском, и я выбрался наружу. Здания больше не было, остались только несколько одиноких стен, которые были готовы развалиться в любой момент.

Утро встретило меня холодом и видом развалин: кривые здания с пустыми окнами, остовы машин, покрытые ржавой коркой. Воздух пах пылью и чем-то едким. Вдалеке сиял зелёный свет — река, что я заметил еще с корабля. Она выделялась в этом утреннем мраке, но я не спешил к ней. Слишком много рисков — токсичная вода, неизвестная глубина, возможные твари. Лучше двигаться вдоль неё, искать следы цивилизации или укрытие.

Держа трубу наготове, я пошёл вдоль улицы, прижимаясь к теням. Бетон под ногами трескался, обнажая высохшую землю с песком. Я остановился у остова машины — ржавого, с разбитым стеклом. Внутри виднелись обрывки проводов и кусок панели с кнопками. Похоже на вездеход, что был на корабле, только на очень старую модель. Я потянулся к панели, но голоса прервали меня — низкие, грубые, за углом.

Я прижался к остову, вглядываясь в утреннюю темноту. Три фигуры — высокие, в рваных тряпках и ржавых пластинах — шагали по улице, сжимая обрезки труб и палки.

Их шаги хрустели по мусору, слова резали тишину:

— Упало где-то тут. Надо найти, пока твари не набежали.

— Если там еда, я первый беру.

— Еда? Да там одно железо небось.

Я замер, но моя нога предательски дёрнулась и задела кусок стекла, звон которого отдался эхом, словно раскат грома. Голоса смолкли.

Драться с ними нельзя — их трое. Я медленно отполз назад, прячась за остовом. Шаги приблизились, остановились в паре метров.

Трудно было сказать, кто это или что — плотно укутанная в тряпьё и куски металлического хлама, высокая фигура аккуратно выглянула из-за угла.

— Крыса небось, — буркнул другой. — Быстрей пошли отсюда.

Они ушли, и я выдохнул. Они ищут корабль — моё падение заметили местные. Правда, и мне, и им вряд ли что-то получится получить из этого. Не знаю, сколько лет этот корабль бороздил космос, но после такого падения его реактор, скорее всего, был повреждён, а учитывая, что это за корабль — скорее всего, там стоит далеко не самый безопасный движок, особенно он опасен при повреждении и ближайшие месяцы туда лучше вообще не приближаться. А пока стоит держаться от них подальше, не внушают они своим видом доверия.

Я двинулся дальше вдоль улицы, обходя набережную. Бетонные плиты здесь потрескались, покрылись сухим песком, а воздух стал тяжелее от сладковато-едкого запаха реки. Её зелёный свет отражался от близлежащих зданий, но я точно не собирался подходить ближе — рисковать без причины и лезть туда глупо. Самое важное сейчас: найти укрытие и более чёткие следы этой цивилизации, которые подскажут, что тут произошло.

Внезапный шорох за спиной выбил меня из размышлений и заставил обернуться. Тварь — желейная масса, перекатывающаяся, как желейный мешок — ползла ко мне из тени остова. Её пасть сочилась кислотой, капавшей на бетон с шипением. Она прыгнула, но я шагнул в сторону и ткнул трубой в её бок. Металл вонзился в плоть, зашипел, и тварь лопнула, брызнув кислотой на землю. Я отскочил, глядя, как бетон и остатки моей трубы дымятся там, куда попала кислота. Если эта дрянь попадёт на меня, боюсь, лианы и провода вряд ли выдержат её — слишком едкая. Надо быть осторожнее.

Пройдя с пол часа вдоль берега, я заметил впереди кострище — угли ещё тлели, рядом валялись обломки металлических банок и кости какого-то животного. Кто-то был здесь недавно, скорее всего, те трое, которых я встретил ранее. К сожалению, осмотр лагеря ничего не дал. Всё полезное и съедобное они забрали с собой. Я, кстати, до сих пор не хочу пить или есть, что удивительно, поэтому решаю двигаться дальше, искать укрытие, пока меня не заметили.

Глава 9 — Следы былого

Ветер гнал пыль по улице, поднимая её в воздух мелкими вихрями, что кружились, как призраки давно сгинувших машин. Я шагал вдоль развалин, чувствуя, как мои тонкие ноги вязнут в песке, а руки постоянно цепляются за ржавую поверхность трубы, ставшую моим единственным спутником. После короткого отдыха в тени здания тело всё ещё ныло, но не так, как раньше — дрожь ушла, оставив только тупую усталость костях, которых у меня, кажется, и не было. Воздух пах металлом и чем-то едким, будто где-то вдали горели старые провода — пора бы уже и привыкнуть к нему, и перестать думать о нём. Нужно было двигаться дальше, найти укрытие, что-то прочнее, чем эти руины, где каждая стена грозила рухнуть от слабого толчка.

Взгляд зацепился за ржавый штырь, торчащий из земли у края улицы. Металл был кривой, согнутый, как от удара, а на верхушке — выцветший знак: три лепестка в круге, потускневшие, но знакомые. Радиация? Я подошел, потёр пыль с поверхности. Краска осыпалась, но символ держался. Любопытство кольнуло: такие знаки, скорее всего, ставили у убежищ. Этот знак навел меня на очевидную мысль о возможной ядерной войне, уничтожившей все вокруг. Возможно, где-то рядом есть старое укрытие, где можно переждать ужасы радиации — не станут же они ставить его посреди улицы? Я выпрямился, оглядевшись. Штырь указывал вдоль улицы, туда, где здания теснились, как сломанные рёбра.

Я двинулся по направлению знака, держа трубу наготове. Через десяток шагов увидел новую подсказку — кусок бетона, мешки с песком и множественные чёрные воронки от попадания огнестрельного оружия и бомб со взрывчатым веществом на основе реакции горения. Медленно подойдя к месту былого пункта обороны, я провёл рукой по одному из бетонных блоков, частично оплавленных взрывом — холодный, но с тёплыми глянцевыми пятнами. Скорее всего, где-то рядом находится убежище, раз здесь баррикады. Любопытство росло: кто-то строил здесь защиту? Логика подсказывала: если защита, то для чего-то крупного. Надежда и любопытство подталкивали меня вперёд, туда, где может быть вход. Я пошел дальше, прислушиваясь к шороху ветра.

Следы привели к третьему знаку — металлической пластине, наполовину засыпанной песком у стены здания. Я ткнул трубой в край — металл звякнул, обнажая выгравированный номер: «К-17». Буквы были кривые, вырезанные вручную, но чёткие. Пластина лежала у основания стены, где бетон был толще, чем в других местах, а песок вокруг — примят, как от частых шагов. Это не случайность. Любопытство жгло: К-17 — код? Убежище? Чуть поискав вокруг, я нашёл ржавую дверь, низкую, врезанную в бетон ниже уровня земли, скрытую тенью здания и песчаной коркой.

Дверь была старой, с грубыми следами сварки по краям, будто её ставили в спешке. Я присел, прислушиваясь. Ветер завывал наверху, но из-под двери тянуло холодом и слабым запахом ржавчины. Это явно не обычный подвал, скорее всего, это и есть искомое убежище. Поднеся руку к двери, я сразу отдёрнул её. Оглянувшись вокруг и никого не заметив, решил на всякий случай обойти вокруг — не хотелось бы застрять там, если местные твари решат зайти за мной на огонёк.

Я обошёл здание, низко держась к земле. Справа — груда песка, из-под которой торчала ржавая решётка, заваленная обломками. Я ткнул в неё трубой — песок осыпался, но решётка не сдвинулась. Слева — трещина в стене, длинная, с рваными краями, из которой тянуло сыростью и чем-то едким. Я сунул туда руку с трубой — бетон крошился, обнажая тёмный провал. Можно расширить, если что. У задней стороны — ещё один намёк: ржавый люк, утопленный в землю, с выгнутой крышкой. Я потянул — застрял, но щель пропускала воздух. Трещина — лучший выход, если придётся бежать. Так что, если меня окружат, то отходные пути есть и я смогу вырваться оттуда.

Я вернулся к двери, вставил трубу в щель между косяком и металлом. Нажал — дверь поддалась с хрустом, открыв узкий коридор. Бетонные стены, покрытые бурыми потёками, уходили во тьму. Свет пробивался сверху через трещины и еле горящие лампы, тонкими нитями выхватывая пыль и ржавые пятна. Запах был тяжёлый — сырость, смешанная с чем-то кислым, как протухшее топливо. Я шагнул внутрь, прислушиваясь. Капли стучали где-то в глубине, песок шуршал под ногами, но живого — ни звука. Это место выглядело запертым, как гроб, который никто не вскрывал.

Коридор вёл к комнате — тесной, с низким потолком, где бетон гнулся, как под прессом. В центре — металлический ящик, перевёрнутый, из которого высыпались куски проводов и рваные тряпки. У стены лежал человеческий скелет — кости пожелтели, рваный комбинезон висел лохмотьями, одна рука сжимала сумку, другая упиралась в потрёпанную папку. Рядом — разбитый прибор, что-то вроде счётчика, с вырванными проводами и мёртвым циферблатом. Я присел, осматривая останки. Это явно были останки человека — вот и ответ на первый вопрос, кто тут обитал. Возможно, это была одна из отдалённых колоний или же та самая Земля, откуда всё человечество родом, но то, что я увидел, не сходится с тем, что я помню о Земле, слишком тут всё примитивно. Одет он был в комбинезон — плотный, с выцветшими швами, похожий на старые модели для работы в поле. Кто он? Исследователь? Или обычный сотрудник убежища?

Я взял дневник — толстую папку с рваными страницами, прошитую грубой нитью. Между листами торчали вырезки из газет, пожелтевшие, но читаемые. Первая запись: «День 39. Воздух совсем сухой, в горле першит. Они говорят, ...<неразборчиво>... прямо из земли». Рядом — вырезка: заголовок «Ядерный фронт наступает», текст обрывается на «бомбы не остановили, они только ускорили». Я листал дальше. «День ../3. Вода пахнет гнилью, пузырится. Они пришли с севера — не люди, не машины, что-то живое». Ещё вырезка: «Запад пал...» Последняя страница — мазня: «Заперся тут. Они стучат в стены. Скоро мой...» Я замер, прислушиваясь. Тишина, только шорох пыли. Всё же ядерная война, подумал я.

Осмотрев прибор, я пришёл к выводу, что он был бесполезен — циферблат треснул, стрелка застыла. Я сунул его в сумку скелета, забрав её с папкой, сложил ранее найденный коммуникатор в сумку и повесил её на плечо. Но тут воздух стал тяжелее — едкий, с привкусом горелой резины. Я огляделся. Трещины в потолке были шире, чем в коридоре, из них сыпалась пыль, мелкие камни падали на пол.

Я метнулся к трещине в стене — той, что видел снаружи. Она вела в боковой коридор, узкий, но открытый. Потолок стал гудеть громче, пыль, поднятая мной, застилала глаза. Я ткнул трубой в край — бетон осыпался, расширяя проход. Сумка цеплялась за края, но я смог пролезть. За спиной раздался треск — бункер оседал, погребая вместе с собой любую надежду на дальнейшее его исследование. Я выбрался на улицу, где песок смешался с обломками, а здание за мной сложилось в кучу пыли.

День всё ещё висел серой пеленой, ветер гнал пыль по земле. Я присел недалеко от бункера, проверяя добычу. Папка цела, прибор — хлам, но что-то даст. Любопытство грызло: ядерное оружие, взрывы, война — что же тут произошло?

Это точно не моя планета, на которой я родился, там не было настолько масштабной ядерный войны, максимум — несчастные случаи да испытания ядерного потенциала. Но здесь, похоже, случился настоящий апокалипсис.

Одна эта мысль и будоражила, и ужасала одновременно — схожая с нами или сама человеческая цивилизация, уничтожившая себя в огне ядерной войны. И среди всех возможных мест я оказался именно здесь.

В совпадения я не верил, но учитывая, что у всего есть шанс, оставил эту тему на потом. А пока стоит поскорее уходить из этого города, не знаю, сколько прошло времени со взрыва бомб и распались ли радиоактивные частицы, но проверять их воздействие на это тело мне не хотелось бы. И, кстати, нужно найти какое-нибудь зеркало или отражающую поверхность — кажется, я знаю, чьё это тело.

Глава 10 — Принятие

Три дня пути врезались в меня, словно раскалённый ветер, что гнал меня через эту выжженную пустошь, где каждый шаг оставлял след в песке, вязком и цепком под тонкими спичками, что заменяли мне ноги. Я шёл вдоль реки, её зелёный свет слепил глаза, словно раскалённый луч, и пар поднимался с шипением, которое порядком так надоело и резало уши, как нож по стеклу. Камни, выжженные до чёрного блеска, словно прыгающие под ноги, торчали из песка, обрывки ткани цеплялись за ноги и не давали совсем уйти в себя.

Песок хрустел под ногами, и этот звук — бесконечный, раздражающий — стал моим единственным спутником, заглушая даже мысли, что роились в голове. Вдалеке маячили остовы — не то машин, не то домов, их края оплавились, будто кто-то выжег их раскалённым железом, и я смотрел на них, чувствуя, как пустота этого места давит на меня, словно хочет проглотить, а лианы на ногах шевелились, будто пытаясь убежать от неё. Река слева дышала своим ядовитым светом, и я держался подальше, зная, что один неверный шаг — и её пар сожжёт то, что от меня осталось.

Я не спал три дня, и это терзало меня сильнее, чем я мог ожидать, жгло изнутри, как угли, что тлеют без дыма, потому что тело держалось — лианы тянулись вперёд, не требуя отдыха, а я не понимал, почему усталость не приходит, и это пугало меня даже больше, чем пустота вокруг. Жажда — сухая, едкая, словно песок, что забился в горло — терзала меня впервые, и я гадал, почему она появилась только сейчас, чувствуя, как она растёт, требуя воды, которой я не мог достать.

За эти дни пустошь не раз показала мне чужие тени, что двигались в пыли, как призраки. Пустошь продолжала подбрасывать мне своих обитателей — зомби, что брели, волоча ноги, оставляя за собой след из чёрной слизи, крысы с лишними лапами скреблись в песке. Их движения были рваными, неестественными, и я гадал, что за сила могла так изуродовать жизнь. До пингвина — очень странного пингвина, провожавшего меня взглядом...

На второй день я услышал топот и хриплый крик, что пробивался сквозь завесу из песка. Я рухнул за обломок, лежавший рядом со мной — рваную плиту, покрытую липкой коркой, что цеплялась к рукам. Они вышли из-за дюны: трое, в лохмотьях, что хлопали на ветру, с дубинами и ножами в руках.

Один был огромный, выше двух метров, с кожей серой, как пепел, и длинной тонкой рукой, что волочилась по песку, другой — низкий, едва метр, с жёлтой кожей в пятнах, кашлял хрипло, таща мешок, что звякал металлом, третий шагал сзади, с ножом в короткой кривой руке, зубы торчали, как сломанные клыки. Люди? Едва ли — шрамы покрывали их лица, голоса рвали воздух грубостью, и я вспомнил папку из бункера, слова в ней о том, что «они пришли с севера». Возможно, это последние выжившие или же то, что от них осталось после войны. Они ушли, оставив следы из песка и хрипа, а я ждал, пока они стихнут, чувствуя, как тревога оседает внутри.

Их шаги затихли вдали, и я медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Песок под руками был холодным, а ветер гнал пыль мне в лицо, будто напоминая, что останавливаться нельзя. Я заставил себя подняться и двинуться дальше вдоль реки, надеясь, что она приведёт меня куда-то, где есть ответы.

Третья ночь принесла шок, что ударил в грудь, как молния. Я замер, не веря глазам. Идя вдоль берега, я услышал звуки — мягкие, липкие, словно капли смолы. Я упал за обрывок ткани, выцветший и потрёпанный ветрами пустоши. На холме двигались фигуры: пятеро, с телами, что блестели, будто лакированные, один был жёлтый, с длинными тонкими руками и головой, похожей на лимон, другой — красный, в форме леденца и с писклявым голосом, третий — коричневый кекс с пальцами, как сардельки.

Они говорили — тихо, пискляво и басисто, слова сливались в кашу, но среди них стояла она — высокая, розовая, с кожей, блестящей, как новая жвачка, её голос резал воздух, отдавая приказы, движения были плавными, властными. Узнавание сжало меня, и я понял — Принцесса Жвачка из сериала, что я видел в детстве на Земле, перед тем как стать стажёром и улететь к Весте.

Папка о войне, мутанты, вершина замка, что периодически мелькала вдалеке — всё сложилось в одну картину, и я осознал — это Ооо, мир из тех историй, где всё погибло и родилось заново, и я оказался в нём.

Не заметив меня, они двинулись дальше к реке, а я остался лежать, чувствуя, как понимание и страх борются во мне, сжимая горло, которого у меня, кажется, больше нет.

Три дня я не спал, и это открытие не просто тревожило — оно вгрызалось в меня, заставляя сомневаться в том, что за существо я теперь, потому что тело не знало усталости, ноги тянулись вперёд, как будто сами знали путь, и это рождало внутри холодный страх перед тем, что я мог потерять больше, чем думал.

Может, я умер? Переродился здесь, в этом теле, в этом мире? Тот загробный голос, что шептал в пустоте, когда я очнулся на корабле, звучал слишком реально, чтобы быть сном, и я вспоминал его теперь, ощущая, как он тянет меня к правде, которую я не хотел видеть.

Земля осталась далеко — я родился там, учился, стал стажёром, полетел к Весте на сигнал бедствия, а потом... шахты, крики, свет, что сжал меня, и пустота, поглотившая всё до конца. Я погиб в тот день, и этот голос — он дал мне новую жизнь, здесь, в Ооо, но как и почему — я не знал, и единственным, что тянуло меня к прошлому, было желание понять, что случилось в тот момент, когда я умер. Хотя корабль, его реактор, всё ещё гудящий где-то в песках, был далеко не самым безопасным местом.

Мало того, что в течение той пары дней, которые я шёл, он должен был начать излучать огромное количество энергии, преобразуемой в тепло, так ещё и гравитационные аномалии не дали бы подобраться к нему. Но это ещё цветочки, так как в течение следующих нескольких лет, если ничего не сделать, есть немаленький шанс, что он может просто рвануть и разворотить всё в радиусе нескольких километров. А может, и не рвануть вовсе, не набрав критическую массу...

Река вела меня вдоль дюн и обломков, её зелёный свет тускнел за спиной, пока на третий день я не увидел его — замок, что проступил за равнинами, сменившими песок, и я остановился, чувствуя, как тревога и надежда охватили меня. Он был невысокий, с башнями, что ещё только строились и гнулись под ветром, словно тростник, стены блестели — не камень, а что-то липкое и хлебно ржаное.

Я смотрел на него издалека, понимая — это не просто укрытие, а место, где я должен начать жить заново. Он был в половине дня пути, я решил идти туда, потому что если это её замок — замок той розовой девушки из сказок, принцессы ПБ — то это шанс выжить, обосноваться в этом мире, где всё чужое, и я чувствовал, как надежда тянет меня вперёд, несмотря на страх перед тем, что я мог там найти. В будущем это место будет одним из самых безопасных мест во всём Ооо.

Я шёл вдоль по краю равнин, когда заметил остатки некогда рабочей машины — широкий фургон, утонувший в земле, его бока были рваны, но одна стенка блестела, отражая свет треснувшим зеркалом, длинным и мутным, покрытым пятнами пыли. Я подошёл ближе, смахнул грязь рукой, и увиденное ударило меня, заставив замереть, пока тревога и понимание сжимали грудь, подтверждая то, что я подозревал, но не хотел видеть.

Передо мной была шарообразная голова, плечи, тонкие ноги и непропорционально большие руки, корпус — цилиндрический, как у дронов, что я чинил на Земле, тех, что летели со мной к Весте, но вместо металла — лианы и мох, густые и зелёные, что вились по остаткам электроники, один-единственный глаз — тёмный провал, окутанный растением.

Я смотрел на это тело, зная, что оно моё, но не понимая, как оно устроено, как оно стало таким и как может существовать в принципе. Я стал растением, что окутало дрон — или дроном, ассимилировавшим растение, а может, симбиозом того и другого. Я отступил, чувствуя, как жажда стала жечь сильнее, видимо, растительная часть всё-таки живая и требует питания.

Новые голоса раздались где-то впереди — конфетные люди. Трое еще зелёных бананов с копьями в тоненьких руках шли друг за другом, перекрывая обзор друг другу. Они шли от замка, по протоптанной дорожке, идущей вдоль равнины. Я ждал, пока их шаги стихнут, понимая, что это стражи принцессы, хоть и не такие, какими я их помнил, но это точно её создания.

Я стоял перед мутным стеклом, глядя, как лианы шевелятся на моём корпусе, будто живые. Провода внутри словно тихо гудели, хоть звука и не было. Провёл рукой по металлу — он был холодным, но тёплым там, где мох покрывал его, как кожа. Это был я, новый я, и от этой мысли голова кружилась. Шаги стражей затихли где-то вдали, и я повернулся к замку. Я сделал шаг, потом ещё один, чувствуя, как лианы тянут меня вперёд, будто знают дорогу лучше меня.

Я шёл к замку, прячась за камнями, пока зелёные стражи — бананы с копьями — шагали вдоль стен, их голоса пищали, как птицы. Ветер нёс сладкий запах, липкий и густой, стены блестели в закатном свете, башни гнулись под ветром. Голоса бананов стихли где-то за равниной, и я стоял, чувствуя, как жажда жжёт горло, а лианы на ногах дрожат, будто хотят идти дальше, к тому месту, что обещало безопасность, которую я не знал с тех пор, как умер. Я вспомнил сериал — Принцессу Жвачку, розовую, умную, ту, что строила мир из хаоса, и подумал, что если я найду слова, если докажу ей свою пользу, то смогу остаться, выжить здесь, в Ооо, где всё чужое. Прошлое — день моей смерти — лежало за спиной, где-то в песках, с реактором, что гудел и дымился, но я не оглянулся, потому что назад пути не было — только вперёд, к замку, к новому началу, что ждало меня за этими стенами, и я шагал, зная, что должен попытаться, несмотря на страх, что всё ещё шевелился внутри..

Глава 11 — Первый контакт

Утренний свет растекался над равнинами, окрашивая листья конфетных деревьев в тёплый янтарный оттенок, их кроны покачивались под лёгким ветром, что нёс слабый аромат сиропа. Я двигался к замку, ощущая, как мои новые ноги цепляются за мягкую, ещё еле влажную от росы траву.

Вокруг стен замка колыхались кусты с ягодами, блестящими, как капли глазури. Внутри же виднелись строительные леса — грубо сколоченные из досок, они окружали центральный замок, что ещё только начинал строиться и представлял из себя жёлтую гору бисквита. Через весь замок текла токсичная, мутно-зелёная река с едким запахом, что вплетался в сладость воздуха, но уже не настолько ядовитым, как был до этого.

Я замедлил шаг, заметив приближающиеся стены замка — они, ещё не достроенные, с формами для выпечки в разных частях, словно слепленные из шоколада и коржей, окружали весь будущий замок, у входа же высились фигуры стражей. Одни — зелёные бананы с тонкими руками, что изгибались, словно верёвки, сжимали копья, другие — розовые гиганты с шарообразными головами, полными разноцветной жвачки, и шляпами, похожими на рожки мороженого, их огромные тела, выше самих стен, внушали трепет.

Видимо, я оказался во времена Шоко, но, скорее, после — Жвачные стражи уже здесь, а Банановые ещё не приняли свою каноничную форму и цвет. Я надеялся, что Жвачных стражей ещё нет, это намного бы упростило мою задумку — втереться в доверие к конфетным людям. Но эти розовые громадины, возвышающиеся над стенами и защищающие королевство ПБ, без приказа их матери не остановятся в попытках уничтожить угрозу конфетному замку и его жителям. А учитывая мой внешний вид, скорее всего, меня воспримут как минимум за мутанта из пустошей, что, если честно, не так далеко от истины. Я присел у края тропы, прячась за кустом, чьи листья чуть касались корпуса, и стал думать, как скорректировать план.

Пока свет поднимался выше, заливая замок тёплым сиянием, я наблюдал за стражами у входа. Банановые стражи — их было с десяток — слонялись вдоль стен, ещё трое у ворот, копья в руках покачивались, будто им было лень держать их прямо. Один, высокий и чуть пожелтевший, прислонился к лесам и что-то ковырял в зубах концом копья, другой, с пятнами на кожуре, будто его макнули в сироп, возился с ведром, которое сам же и пинал, пытаясь его поднять, а третий, с кривым копьём, спотыкался на ровном месте о собственные ноги. В общем, простая карикатура на стражников. Зачем ПБ их вообще создала...

Жвачные стражи же — совсем другое дело, они высились у входа, как статуи, их розовые тела блестели под солнцем, а головы с жвачкой чуть колыхались, словно внутри что-то пузырилось. Я смотрел на них, размышляя, как из груды металла, сахара и хлама она сделала таких стражей. Их огромные формы, слепленные из жвачки, скотча и неведомой магии, как я помнил по рассказу, поражали — создать такое из мусора мог только настоящий гений, и я невольно восхитился им.

Магия — ещё один аспект, который захватывал мой дух. Я задумался — если магия есть, она где-то рядом, в воздухе или где-то ещё — а я, смогу ли и я использовать её? Что она из себя представляет? Это некий вид энергии, восприимчивый к сознательному или бессознательному управлению живыми или что-то ещё? А откуда она появилась в этом мире? Из-за Лича, или она была и до него? Если не ошибаюсь, то изначально существовало только 4 элемента, но вот магия... не могу вспомнить точно. После, из глобального помнится, началась война и появился Лич. Война оставила после себя токсичные реки и мутантов, и может, её остатки всё ещё тлеют в этом Ооо. В общем, вопросов целый отсек звездолёта и пару погрузчиков.

И да, я забыл о самом важном после исследования и выживания — коммуникации. Была небольшая проблема, за эти несколько дней я пробовал что-то выдавить из себя, но максимум получались только рубленные фразы. Словно вокодер не настроен и пытается найти аналоги в известной ему библиотеке языков. Я провёл рукой по горлу, где провода чуть шевельнулись под лианами при попытке говорить, и выдохнул первое слово — голос вышел предсказуемо синтетическим, с той ноткой переводчиков или ИИ ассистентов, но я не стал торопиться, зная, что обучение может занять время.

Я придумал новый план. Сделать что-то вроде прилавка из местного хлама вдоль дороги, патрулируемой бананами, и отыграть странствующего мастера на все руки, желающего помочь строящемуся королевству, весть о котором разлетелась по всему Ооо.

Стражи возились у входа, я стал проговаривать слова, повторяя их, пока фразы не стали более разборчивыми и уже не резали слух — не идеально, но достаточно неплохо для начала. В один момент у входа началась суета — высокий, чуть пожелтевший банановый страж ковырял зубы концом копья, пока оно не выскользнуло и не воткнулось в землю прямо перед пятнистым, что каждый раз пинал ведро при попытке его поднять.

Пятнистый подпрыгнул и буркнул:

— Эй, смотри, куда тыкаешь! Твоё копьё мешает мне работать! — добавил он и ещё раз пнул ведро.

Высокий пожал плечами, лениво потянувшись за копьём.

— Это не я, оно само! — огрызнулся он, пытаясь вытащить копьё, которое застряло в земле.

Третий вмешался, тыкая пальцем в воздух:

— А я говорил, надо копья легче сделать! Это опять застряло, вытаскивай теперь!

Пятнистый фыркнул, пнув ведро ещё раз. Устав от явно несбыточного желания его поднять, он двинулся к двоим помогать достать его. «Надо ли говорить, чем это закончилось,» — думал я, провожая взглядом уносимый на носилках шашлык из бананов. И почему ПБ выдала им эти копья, они сами себя перекалечат до нападения врагов.

Я смотрел на эту сцену, сдерживая улыбку — насколько же они были неуклюжими и простодушными. Пожалуй, даже те наброски недоплана могут сработать на все 110%. Поднявшись из-за кустов, я приступил к выполнению задуманного.

Вокруг замка было полно обломков — куски досок, мотки верёвок, рваные мешки, что валялись у деревьев. Я стал собирать их, прикидывая, как слепить из этого подобие прилавка. Подтащил пару досок к краю тропы, прислонил их к стволу ближайшего конфетного дерева и закрепил верёвкой, что нашёл в траве. Сверху бросил кусок ткани — старый, пропитанный сахаром, но крепкий — чтобы прикрыть «стойку». Из остатков хлама — обломков металла и пары кристаллов, что тускло блестели — я соорудил что-то вроде вывески, нацарапав на доске углём: «Мастер чинит всё». Пока я возился, новые банановые стражи у входа заметили движение, и один из них двинулся ко мне, вытащил копьё, ткнул им в мою сторону и сказал:

— Эй, кто ты? Что ты тут делаешь?

Я выпрямился, держа руки открытыми, чтобы показать — угрозы нет, и заговорил, голос был всё ещё синтетический, но чёткий:

— Я мастер из далёких земель, весть о вашем прекрасном строящемся замке дошла до меня. Я не смог устоять перед желанием увидеть его вживую и помочь вам в его строительстве.

Ещё один, спотыкаясь, подошёл ближе, глядя на прилавок:

— А Чинить? А копья чинить можешь?

Я кивнул, видя, как их простота играет мне на руку:

— Копья, вёдра, всё, что сломалось. Принесите и я починю, — выслушав меня, эти двое явно сильно задумались, да настолько, что у них даже появился пот на лбу. Пока они думали, я посмотрел на Жвачных стражей, что высились у входа и, видимо, я их пока не сильно интересовал. Повернувшись обратно, я стал ждать, пока бананы хоть что-то сообразят.

В итоге они притащили мне лопату со сломанным черенком. Не долго думая, я вырвал его остатки из полотна лопаты, что было на удивление просто. Пошарив под лавкой, достал палку, найденную заранее, воткнул в полотно и на всякий случай плотно обмотал верёвкой. Их лица надо было видеть, такое чувство, словно они узрели неведомою магию или священный грааль. Я передал им лопату обратно, уже отремонтированную, и они, не сводя глаз, как зачарованные, ушли за стены замка.

Пока они топали к лесам, я смотрел на Жвачных стражей, что высились у входа, их розовые тела блестели, а головы с жвачкой чуть покачивались, будто ждали приказа. Они не двигались, но я чувствовал их взгляд — тяжёлый, как груз строительных лесов, и знал, что с ними придётся быть осторожнее. Простота банановых стражей — мой шанс, а вот жвачные — загадка, которую я пока не разгадал.

Ну что же — начало положено. Я стоял у прилавка, ощущая, как ветер колышет вывеску, а новые стражи уже несли всякий хлам на починку и переговаривались о том, что ещё принести. Замок гудел — шаги отдавались от пола, леса скрипели, запах сахара смешивался с травой, и я смотрел на него, понимая, что это мой первый шаг к тому, чтобы остаться здесь, втереться в доверие к этим простым созданиям, а потом к ней, той, что правила ими. Я не знал, когда она вернётся, но знал одно — я сумею доказать, что нужен им, как и они нужны мне, чтобы выжить.

Глава 12 — Сладкая сделка

Солнце поднималось над равнинами, отражаясь в листьях сахарных деревьев, что блестели, как леденцы. Я стоял у своего прилавка, чувствуя, как утренняя роса впитывается в лианы на моих руках, а металл корпуса чуть нагревается под лучами. Мой прилавок, что раньше был грудой досок, теперь выглядел почти прилично: я соорудил небольшой навес из обломков досок и рваной ткани, найденной у леса, чтобы укрыться от солнца, а из кусков ткани сделал занавеску от ветра.

Полки из обломков металла стали аккуратнее: на одной лежали инструменты: острый осколок металла вместо отвёртки, проволока вместо гвоздей, кусок металла с привязанной ручкой и дополнительно приклеенной смолой, как молоток, а на другой красовались отремонтированные вещи: шесты для стройки, пара копий, ведро с ровным дном. Вывеска «Мастер чинит всё» висела над прилавком, а рядом стоял ящик с мелкими трофеями — гайками, болтами, кусками проводов, что я находил неподалёку.

Конфетные люди уже привыкли ко мне. Банановые стражи приносили сломанные копья, Мятный лакей — маленький конфетный человек с красной шапочкой — тащил шесты для стройки, а Карамелька — пухлая, коричневая конфетная женщина с густой глазурью вместо волос — однажды приволокла погнутое ведро. Я чинил всё, что они приносили, и их писклявые «спасибо» становились частью моего дня. Сначала я работал бесплатно, чтобы завоевать их доверие, но теперь, когда лианы требовали воды, а металл — подпитки, я решил перейти к торговле.

Однажды утром ко мне подошёл Мятный, держа в руках сломанный деревянный шест.

— Мастер, починишь? — пискнул он, протягивая мне треснувший шест. — Без этого я не сможет работать сегодня.

Я взял шест, промазал стык смолой, обмотал его верёвкой и закрепил проволокой.

— Готово, — сказал я, возвращая его. — Но мне нужна вода. И немного сахара, если есть.

Он заморгал, но кивнул:

— Принесу, мастер!

Вскоре он вернулся с кувшином воды и горстью сахара на листке. Я взял кувшин, поставив его под прилавок, засыпал сахар в воду и опустил туда пальцы. Влага мгновенно впиталась в растительные части, оставив металлические детали мокрыми, а сладкая вода начала утолять жажду, которую я ощущал всё утро.

Данное открытие о своём теле я сделал уже следующим утром после дня моего прибытия. Ночью я не спал, а скорее был в каком-то трансе, вокруг меня мелькали смутные образы банановой стражи, а время проносилось с удивительной скоростью. Ночь пролетела буквально за несколько секунд, и уже ближе к утру я заметил, как моя жажда стала куда-то уходить. Словно очнувшись от наваждения, время вернуло свой ход.

Первым, что бросилось в глаза, был столик прилавка предо мной, он весь был мокрый от влаги. А ведь точно, ещё тогда, когда я шел сюда, трава была мокрой, видимо, этого стоило ожидать от данной местности. Но удивило меня не это, а мои руки, точнее, их растительная часть, они были абсолютно сухими, в то время как металл, проступающий в некоторых местах, был в каплях росы.

Догадка сразу озарила меня. Положив руку на прилавок, я подождал с десяток секунд и поднял её обратно. Сухое пятно в форме ладони с четырьмя пальцами отпечаталось на столе. Я прислушался к своим ощущениям, но не заметил чёткой разницы жажды до и после прикосновения — видимо, этого мало. Повторив эксперимент ещё пару десятков раз, я высушил стол прилавка и почувствовал, как жажда немного отступила. С того дня конфетные люди стали приносить не только сломанные вещи, но и плату в виде подслащённой воды.

Банановый страж отдал мне кусок металла за починенное копьё, Карамелька принесла банку патоки за выправленное ведро. Я брал немного — кувшин воды, горсть сахара, который я чувствовал, когда пил, иногда что-то полезное вроде проволоки — для гвоздей и прочих мелочей. Карамелька, следившая за запасами, одобрила это.

— Ты хорошо работаешь, мастер, — сказала она, протягивая мне очередной кувшин. — Принцесса будет довольна.

— Надеюсь, — ответил я, пряча воду. Оставаясь снаружи замка, но становясь частью их мира.

На пятый день я услышал гул — низкий, как далёкий мотор. Конфетные люди забегали, мечась по замку без определённых действий. Повертев голову, я стал всматриваться и искать причину данного происшествия — и довольно быстро нашел её: Принцесса Жвачка вернулась.

Она шагала через лагерь, высокая, розовая, с короной на голове, в плаще, под которым виднелся кожаный не то доспех, не то костюм, и сумкой через плечо. Её голос разрезал окружающий шум:

— Мятный, отчёт о происшествиях! Карамелька, доложи о запасах!

Конфетные люди окружили её, наперебой рассказывая об всём, что только можно: как прошёл у них день, сколько раз они не убились, как им было весело строить замок и о неком «мастере», что чинит всё подряд. Мятный пищал про шесты, Карамелька хвалила выправленное ведро, а ПБ слушала, кивая и переведя взгляд на меня. После того, как конфеты закончили шуметь и все вместе двинулись к воротам, она направилась ко мне.

— Так ты тот мастер, о котором мне рассказали, — сказала она, её голос был ровным, но с лёгкой ноткой любопытства. — Вижу, ты времени не терял.

— Стараюсь быть полезным, Ваше Высочество, — ответил я, выпрямляясь. — Чинить, строить и многое другое — всё, что нужно, к вашим услугам.

ПБ взяла одно из копий, лежавших в корзине, и повертела его в руках.

— Качественная работа. Банановые стражи хвалят твои копья, а лакей — шесты для стройки, — она посмотрела на меня. — Где ты научился такому?

Я пожал плечами, насколько это вообще возможно, стараясь говорить спокойно:

— Всегда был хорош в таком. Бродил по миру. Подхватил пару трюков, — сказал я рваными предложениями, разговоры всё ещё давались мне плохо.

Она прищурилась, но не отводила взгляда.

— Интересно. И что привело тебя к моему замку?

— Слышал, что строится что-то великое, — сказал я. — Подумал, что тут пригодятся мои навыки.

ПБ хмыкнула, положив копьё обратно.

— Великое, да. Но строительство требует больших навыков, чем починка всяких безделушек. Да и ты появился вовремя — слишком вовремя, не думаешь?

Я кивнул, чувствуя, как её слова проверяют меня.

— Просто оказался в нужном месте. Хочу помочь, — всё также ответил я.

Она помолчала, разглядывая меня, затем улыбнулась — тонко, но с намёком на одобрение.

— Хорошо. У меня есть задание для тебя. Главные ворота застревают при открытии — их конструкция несовершенна. Можешь их улучшить?

Я взглянул на ворота замка. Это был шанс.

— Посмотрю, что можно сделать, — сказал я. — Нужны материалы и немного времени.

— Материалы получишь, — ответила она. — Если справишься, поговорим о твоём месте здесь. Но помни: я слежу за всеми, кто входит в моё королевство.

Она развернулась и ушла к замку, а я остался у прилавка, ощущая, как сердце — или его подобие — бьётся быстрее. Это был мой билет к доверию и пропуску в замок.

Глава 13 — Моё имя

Солнце стояло в зените, его лучи пробивались сквозь ветви сахарных деревьев, отбрасывая пятна света на траву. Я стоял перед воротами конфетного замка, изучая их массивную конструкцию. Они были сделаны из смеси металла и конфетного материала — что-то вроде карамели с вкраплениями стальных пластин — но выглядели скорее как грубо сколоченное сооружение, чем чудо инженерной мысли.

Карамелька рассказывала, что раньше их открывали простым рывком верёвки, но теперь они застревали, скрипя и цепляясь за раму. Моя задача, как сказала Принцесса Жвачка, была не только починить их, но и улучшить, чтобы они работали надёжнее — и как я узнал позже, чтобы их можно было легко поднимать и опускать только со стороны замка, а снаружи это было бы невозможно, что, в принципе, логично.

Я провёл рукой по петлям — металл был покрыт липким слоем конфетной массы, который от жары стал вязким и забивал механизм. Платы в моей голове загудели, пока я прикидывал, что можно сделать. На корабле я чинил всякое, от микроэлектроники и разных инструментов до дронов и вездеходов, разбирал их сломанные корпуса и перебирал гидравлику с прочей электроникой — это было проще, чем кажется, если знать, что делать.

Здесь же всё было проще: нужно совместить механику с этой странной органикой. Что сразу бросалось в глаза при этой мысли — это краны, что были утыканы по всему внутреннему периметру замка, металлические, с верёвками и противовесами из конфетного камня. Я подумал, что раз в замке уже есть техника, пусть и примитивная. Может, её детали и подойдут сюда?

Мятный лакей, маленький конфетный человек в красной шапочке, подбежал ко мне, держа сломанную лопату.

— Мастер, починишь? — пропищал он, протягивая обломки.

Я взял лопату, быстро обмотал черенок проволокой и закрепил его куском металла из ящика. Мне уже кажется, что они специально ломают лопаты, чтобы я их чинил.

— Готово, — сказал я, возвращая её. — Мятный, почему ворота застревают? Что-то сломалось?

Он почесал шапочку, чуть сдвинув её набок.

— Они раньше открывались легко, когда мы смазывали их жевательной смолой. Но теперь её нет — в роще завелись сгнившие конфеты и мы больше не ходим туда.

— Жевательная смола? — переспросил я. — Где эта роща?

— За конфетным лесом, недалеко, — ответил он, махнув рукой в сторону деревьев. — Но там опасно.

Опасно или нет, смола звучала как ключ к решению. Я решил отправиться туда, добыть её и заодно посмотреть, что ещё можно использовать для ворот.

— Скажи остальным, что я скоро вернусь, — сказал я. — Пойду за смолой.

Я собрал инструменты с прилавка — острый осколок металла, проволоку, молоток с верёвкой и ведёрко — и двинулся через конфетный лес.

Лакричные деревья тянули ветви к небу, роняя капли сиропа, а зефирные кусты шуршали под ногами. Этот мир был странным, живым, совсем не похожим на пустоши, которые я видел ранее. Здесь воздух был сладким, но свежим, и лианы на моих ногах тянулись к земле, впитывая влагу из травы.

Роща оказалась ближе, чем я думал. Жевательные деревья стояли плотным кругом, их стволы блестели от капель смолы, стекавших вниз. Оглядевшись, я не заметил сгнивших конфет и протянул руку, чтобы сорвать кусок, но замер — из-за деревьев донёсся шорох, низкий и влажный, как шаги по грязи. Я прижался к стволу, выглядывая из-за липкой коры.

Зомби. Три твари, похожие на тех, что гнались за мной в мёртвом городе, ковыляли через рощу. Их тела состояли из гнилой конфетной массы — лакричные кости торчали из конфетной плоти, а щупальца волочились по земле, оставляя шипящие следы кислоты. Одна з тварей плюнула в дерево и кора задымилась, растворяясь с противным чавканьем. Я сжал молоток, помня ещё с пустошей, что драться с ними врукопашную — плохая идея.

На Земле во время практических занятий по выживанию в дикой местности учили уходить из опасных ситуаций на диких планетах. И одним из самых простых и эффективных способов сбежать от опасности был обычный шум, создаваемый брошенным в сторону предметом.

Не создавая лишнего шума, я нашёл несколько камней и бросил их в сторону, подальше от деревьев, где находился я. Камни загремели, ударяясь о землю, и зомби повернулись, зашаркав в сторону шума, а их щупальца захлопали по траве в явном предвкушении добычи. Воспользовавшись моментом, я метнулся к ближайшему дереву и соскрёб горсть смолы острым осколком металла, помогая себе молотком, давя им на лезвие, собирая все в ведро. Она была густой, липкой, с лёгким запахом мяты.

Обратный путь прошёл без приключений — зомби остались в роще, занятые моими поисками. Я вернулся к воротам, чувствуя лёгкий мандраж от всей этой ситуации.

У ворот уже собралась небольшая толпа конфетных людей. Знакомая Карамелька, пухлая женщина с глазурью вместо волос, стояла с банкой патоки, а Мятный, подбадривая её, стоял рядом.

— Ты принёс смолу? — спросила Карамелька, её голос был густым, как сироп.

— Да, — ответил я, показывая горсть. — Но этого мало. Нужно больше, и ещё кое-что.

Я начал с того, что нанёс смолу на петли. Она заполнила зазоры, сделав их скользкими, но ворота всё равно цеплялись за раму. Проблема была не только в смазке — сами петли были кривыми, а верёвка, которой их тянули, истёрлась и плохо держала вес. На Земле я бы заменил всё это на новые детали, если бы они, конечно, были, но здесь приходилось работать с тем, что есть.

— Мятный, принеси верёвку с подъёмного крана, — сказал я. — И ещё пару кусков металла из запасов.

Он умчался, а я занялся петлями. С помощью молотка, острого осколка металла и пары рычагов я выправил их, выбивая вмятины и счищая лишнюю конфетную массу.

Когда Мятный лакей вернулся с толстой верёвкой и двумя железными пластинами в тачке, я принялся за улучшение. Сначала я заменил старую верёвку на новую — она была крепче и могла выдержать вес ворот. Потом я прикрепил пластины к раме, усилив места, где петли цеплялись сильнее всего. Проволокой я закрепил их, затягивая узлы как можно сильнее.

Конфетные люди смотрели, как я работаю, их писклявые голоса гудели от любопытства. Карамелька протянула мне ещё банку патоки.

— Это поможет? — спросила она.

— Нет, — сказал я. — Смолы хватит. Но если есть масло или что-то скользкое, принеси.

Она ушла и вернулась с маленькой банкой липкого сиропа. Я смешал его со смолой и нанёс на петли — смесь получилась достаточно скользкой и вязкой, чем-то напоминая по свойствам машинное масло. Наконец я дёрнул верёвку. Ворота скрипнули, но медленно открылись, без прежнего сопротивления.

— Работает! — пискнул леденец, подпрыгнув.

Но я знал, что этого мало. Принцесса хотела не просто ремонта, а улучшений. Ворота должны были легко подниматься и опускаться, но только с внутренней стороны замка. Обычная система с противовесами или блоками тут не годилась — она работала бы в обе стороны, и враги могли бы поднять ворота снаружи. Нужно было что-то другое.

Я задумался. На корабле мы использовали люки с односторонним доступом — их можно было открыть только изнутри. Здесь требовалось нечто похожее, но проще, без сложных замков, которые в этом мире не сделать, по крайне мере на данный момент. Я осмотрел ворота: они поднимались вверх, как гаражные двери, на петлях и верёвке. Нужно было придумать механизм, который позволял бы управлять ими только изнутри.

Идея пришла, когда я вспомнил старые земные механизмы с рычагами. Что если сделать так, чтобы ворота поднимались с помощью рычага, спрятанного внутри замка? Снаружи до него не добраться, а изнутри он бы легко приводил ворота в движение.

Я решил использовать систему противовесов, но с изюминкой. Противовесы должны быть закреплены так, чтобы их можно было освободить только изнутри. Я взял несколько камней, доски и верёвку, которые принесли стражи, и начал собирать механизм. Сначала я прикрепил противовесы — куски конфетного камня — к верёвке, перекинутой через верхнюю балку ворот. Но вместо того, чтобы позволить им свободно двигаться, я закрепил их на крюках внутри замка, у стены. Эти крюки держали противовесы на месте, не давая воротам подняться.

Затем я установил рычаг на внутренней стороне стены, в небольшой нише, скрытой от глаз снаружи. Рычаг был соединён верёвкой с крюками: потянешь рычаг — верёвка тянет крюки, освобождая противовесы. Противовесы опускаются, поднимая ворота. Отпустишь рычаг — крюки возвращаются на место, фиксируя противовесы, и ворота опускаются или остаются закрытыми. Снаружи нет ни рычага, ни доступа к крюкам, так что поднять ворота невозможно.

Я проверил механизм: потянул рычаг изнутри — крюки отошли, противовесы плавно опустились, и ворота поднялись без усилий. Отпустил рычаг — крюки вернулись, противовесы зафиксировались, и ворота опустились обратно. Снаружи я попробовал дёрнуть верёвку и даже поднять ворота руками — ничего не вышло. Они оставались неподвижными, как скала.

Конфетные люди ахнули, а Карамелька хлопнула в ладоши.

— Принцесса это оценит! — сказала она.

В этот момент появилась высокая фигура. Принцесса Жвачка подошла, её розовая фигура выделялась на общем фоне. Она несла сумку, из которой торчали куски старой техники — провода, болты и что-то похожее на электронные платы. Она остановилась перед воротами, скрестив руки.

— Вижу, ты справился, мастер, — сказала она, её голос был ровным, с лёгким научным интересом. — Они открываются лучше, чем раньше.

— Да, Ваше Высочество, — ответил я, стараясь говорить чётче. — Смола смазала петли. Верёвка крепче. Противовесы помогают. Но только изнутри.

Она подошла ближе, осмотрела мою работу. Её пальцы коснулись крюков у стены и проследили верёвку до рычага.

— Рычаг освобождает противовесы? — спросила она, прищурившись. — И только изнутри?

— Да, — сказал я. — Снаружи нельзя открыть.

Её глаза блеснули одобрением.

— Умно. Ты учёл безопасность. Это важно, особенно с зомби и бандитами в округе.

— Видел их, — кивнул я. — Опасные существа.

Продолжив осмотр моей работы сделала вывод, озвучив его.

— Практичный подход. Мне нравятся те, кто думает на ходу. Где ты научился такому?

— Было время, чинил машины, — сказал я рваными фразами.

Она кивнула, словно записывая мои слова в невидимый дневник.

— Полезный навык для этого времени. Ворота теперь не просто работают — ими пользоваться легче, и они безопасны. Ты доказал свою пользу.

Я выпрямился, чувствуя, как лианы шевельнулись от её слов.

— Хочу остаться. Помогать.

Принцесса улыбнулась — тонко, но с намёком на интерес.

— Хорошо. Оставайся. Будешь нашим инженером — чинить, улучшать, всё, что сломается. Но учти: я жду результатов, а не обещаний. И раз ты останешься с нами, было бы неплохо узнать твоё имя.

Я замер, осознавая, что до сих пор не думал об этом. Имя из прошлой жизни — смутное воспоминание — казалось чужим в этом теле. Новое всплыло само собой, словно лианы прошептали его.

— Лиан, — сказал я, рвано, но твёрдо. — Меня зовут Лиан.

Принцесса кивнула, будто записала это в свой мысленный журнал.

— Лиан, — сказала она словно проверяя его на вкус, подняв руку к подбородку. — Запомню. Добро пожаловать в конфетное королевство, наш новый инженер.

Она развернулась и ушла в сторону одной из палаток у замка, оставив меня одного в окружении конфет. Конфетные люди пищали от восторга, а я смотрел на закрытые ворота, ощущая, что этот мир становится чуть ближе.

Глава 14 — Сладкий труд

Время в конфетном королевстве текло медленно, как густой сироп, стекающий по стенам замка Принцессы Жвачки. Прошёл почти год с тех пор, как я, уже с новым именем — Лиан, оказался в этом странном мире, где всё было пропитано сахаром и яркими красками. Мои руки, некогда неуклюжие, теперь уверенно орудовали инструментами, а мой синтетический голос, хоть и резкий, как треск ломающегося леденца, стал привычным для местных жителей. Я обосновался здесь, в пределах внутренней части будущего замка.

Принцесса выделила мне мастерскую — небольшой уголок в основании одной из будущих башен замка. Стены там блестели от сахарной глазури, отражая свет факелов, а пол был кусочками металла и крошками засохшего мармелада. Это место стало моим убежищем. Я проводил тут часы, разбирая сломанные механизмы, которые приносили конфетные люди: лопаты с погнутыми ручками, шестерёнки от старых подъёмников, даже какие-то странные приспособления, о назначении которых я мог только гадать.

С принцессой я пересекался не слишком часто, большую часть времени она находилась в своей лаборатории или на вылазках в пустоши на поиски новых ресурсов для её экспериментов. Иногда замечал за собой чей-то пристальный взгляд, нетрудно было догадаться, чей. И лишь изредка мы общались по общим темам, поручениям и советам по тем или иным вопросам.

За это время моё тело претерпело некоторые изменения. Я стал лучше его ощущать и управлять в целом. Если в первые дни я мог еле ходить, ощущая себя словно в водолазном костюме, то теперь я словно был в гавайской рубашке и в шортах — никакого стеснения. Ещё из интересного: я стал ощущать себя не просто единым целым, а, скорее, временно собранным объединением организмов.

Я буквально мог двигать отдельными группами растительной части в себе и снаружи, меняя их форму, плотность и частично структуру. Например, переместить мох с лианами на руке на пальцы, создавая форму молота и придавая ей структуру дерева, но ничего более прочного пока сделать не получалось. Самым же полюбившимся приёмом за это время стало выращивание щупалец из любой части тела — так называемых лиан. Как бы это ужасно ни смотрелось с точки зрения обывателя, но от десятка новых конечностей ни один инженер не откажется.

Но как бы это все хорошо ни звучало, всегда есть ложка дёгтя в бочке мёда. Не знаю, каким местом я это чувствовал, возможно, шестым, но ощущения были такими, словно эта сила, пришедшая извне, и выдавать такие фокусы в нормальных условиях я бы никогда не смог. Основываясь на этом ощущении и знаниях с моей планеты и об этом мире, я пришёл к единственному выводу для себя — «магия». Каким-то неведомым образом здешняя, пока назовём её «магия» — воздействовала на живых существ, подвергая их мутациям в том или ином количестве. За тот промежуток времени, что я нахожусь здесь, я подвергся достаточному количеству местного излучения, чтобы во мне начались мутации.

Сидя в своей мастерской, прячась от забот, предаваясь меланхолии и разглядывая, как зелёный покров изображал волнующееся море на моей руке, я задумался. За этот год я многое пережил, но прошлое всё ещё преследовало меня — холодная тень воспоминаний о прошлой жизни, семье, тот несостоявшийся полёт на Весту, который оборвался где-то в пустоте космоса.

Когда-то я был стажёром на корабле, направлявшемся к Весте — далёкому астероиду, где мы должны были откликнуться на сигнал бедствия. Я учился годами: разборка дронов, сборка барьеров, работа с системами жизнеобеспечения, выживание в полевых условиях, сборки на время. Всего и не вспомнить уже. Мечтал о том, как увижу Весту своими глазами, как мои навыки пригодятся там, вдали от родной планеты. Но что-то пошло не так. Корабль не долетел. А я оказался здесь, в мире, где вместо людей — конфеты, а вместо высоко технологичных боксов — замки из сахарной ваты. Эта мысль возвращалась ко мне снова и снова, как бумеранг, не желая улетать насовсем.

Однажды утром в мастерскую ворвался мятный леденец. Его красная шапочка болталась на боку, а глаза блестели от волнения.

— Лиан! Ворота опять скрипят! — пропищал он, подпрыгивая на месте. — Принцесса сказала, чтобы ты их починил и как можно скорее, иначе они снова развалятся!

Я кивнул, не тратя слов. Схватил ящик с инструментами и направился к главным воротам замка. Смола, которую я нанёс несколько месяцев назад, высохла и потрескалась, а массивные петли снова цеплялись друг за друга, издавая противный скрежет. Пришлось всё счистить и перемазать заново. Работа была простой, но бесконечной — как будто этот мир проверял меня на терпение и прочность.

Я стоял там, покрытый липкой патокой, и думал о том, как далеко я ушёл от своих земных тренировок. На Земле я занимался многими вещами и постоянно что-то изучал, чинил те же дроны, которые ломались от пыли и радиации, а здесь — ворота из карамели. И всё же в этой рутине было что-то успокаивающее. Хоть иногда и хотелось забурится в изучение новой книги или технологии.

Вернувшись в мастерскую, я занялся мелкими заказами. Конфетные люди приносили свои инструменты, и я улучшал их, как мог. Добавлял острые кромки к лопатам, чтобы они лучше резали мармеладную землю, или усиливал шесты, чтобы те выдерживали вес сахарных блоков. Иногда я ловил себя на мысли, что эти задачи напоминали мне обычную стройку на Земле — те же принципы механики, только вместо стали и бетона здесь были конфеты и сироп.

На следующий день ко мне подошла Карамелька. Её глазурь переливалась в лучах утреннего солнца, отбрасывая разноцветные блики на пол мастерской.

— Лиан, Принцесса хочет, чтобы ты взглянул на новый проект, — сказала она мягко, протягивая мне свёрнутый свиток. — Это важно. Для защиты от зомби.

Я развернул бумагу. На ней был набросок стены с маленькими башенками и огромной катапультой. Принцесса задумала укрепить замок, и мне предстояло превратить её идею в нечто большее, чем просто чертёж.

— Передай, что я займусь этим, — ответил я, уже представляя, как можно улучшить конструкцию.

Той же ночью я засел за чертежи. Мои лианы выводили линии на бумаге. Я вспомнил барьеры, которые мы тренировались возводить на Земле для защиты от радиации: высокие, прочные, с ловушками для нежеланных гостей. Но здесь всё было иначе. Зомби из конфетной массы не обладали скоростью или умом — они просто шли вперёд, медленно, но неотвратимо. Их было много, и если они доберутся до замка, сладкие стены могут не выдержать.

Я придумал ямы с липкой патокой и леденцовыми кольями, которые замедлят тварей, и катапульты, больше напоминающие баллисты, стреляющие горячими леденцами — достаточно лёгкими, чтобы их можно было быстро перезаряжать, но достаточно тяжёлыми, чтобы проломить головы зомби. Ещё я добавил сеть из карамельных нитей, натянутых между башнями внешних стен — если зомби запутаются, это даст конфетным людям время для контратаки. Утром я показал чертежи Принцессе. Она одобрила их с лёгкой улыбкой и мы начали стройку.

Конфетные люди таскали блоки мармелада, бочки с сиропом, куски твёрдой карамели и другие необходимые материалы. Я руководил процессом, показывая, как крепить балки и натягивать верёвки. Мои лианы двигались быстро, переплетая конструкции, словно пауки, ткущие паутину. Иногда я останавливался и смотрел на небо — звёзды здесь были ярче, чем на Земле, но среди них не было Весты или другой знакомой планеты, по крайней мере, звёздное полотно я не узнавал. Я до сих пор не знал, почему корабль не долетел, и эта неизвестность грызла меня изнутри.

Через несколько дней, когда мы устанавливали первую катапульту, я заметил, как Принцесса Жвачка наблюдает за мной из окна башни. Её взгляд был цепким, почти пронизывающим. Она спустилась ко мне, её розовые волосы колыхались на ветру.

— Лиан, ты хорошо справляешься, — сказала она, скрестив руки на груди. — Но я хочу знать больше о тебе. Откуда ты пришёл?

Мои лианы замерли на мгновение. Я не любил говорить о прошлом, но от её взгляда было не скрыться.

— Издалека, — начал я осторожно. — Место с машинами.

— Не из этого мира, — уточнила она, прищурившись.

— Да. Летел на корабле. Не долетел. Попал сюда.

Она задумалась, её пальцы постукивали по рукаву.

— Куда ты летел?

— На Весту. Планету. Для экспедиции, — ответил я, чувствуя, как старые

воспоминания всплывают на поверхность.

Принцесса посмотрела на меня внимательнее.

— Возможно, ты связан с тем, что упало с неба. С кораблём, который мы нашли в прошлом году, — сказала она, и её голос стал серьёзнее. — Ты помнишь, как оказался здесь?

— Скорее всего, это он. Нет. Только обрывки. Корабль… что-то сломалось. Потом я оказался здесь.

Она кивнула, но её глаза блеснули любопытством.

— Пока ты полезен, оставайся, — сказала она наконец. — Но если скрываешь что-то опасное, я узнаю и последствия тебе не понравятся.

— Я не угроза, — возразил я твёрдо. — Хочу помогать.

Принцесса улыбнулась, но улыбка была тонкой, почти незаметной. Она ушла, оставив меня наедине с моими мыслями. Её слова о корабле врезались мне в голову, как ржавый гвоздь. Я знал, где он упал — в пустошах, среди песка и обломков. Но что с ним теперь? Реактор, повреждённый при падении, мог уже начать излучать тепло, а то и хуже — набирать критическую массу и рвануть, разнеся часть пустошей. Может, Принцесса нашла его целым, когда ходила туда? Или только его останки? Эта мысль цеплялась за меня, как липкая патока.

Ночью я сидел у окна мастерской, глядя на звёзды. Где-то там была Земля — мой старый дом, полный забот, механизмов и бесконечной работы. Я вспомнил тесные классы, где учился разбирать дроны, симуляторы, на которых отрабатывал ремонт систем, и мечты об экспедициях к другим мирам. Я был стажёром, молодым и полным надежд, уверенным, что экспедиция к Весте станет моим триумфом, доказательством того, что я чего-то да стою. Но корабль не долетел. Вместо Весты я оказался здесь, среди конфет и зомби, строю катапульты из лакрицы.

Опустив голову на руки, я продолжил думать.

Почему всё пошло не так? Эта мысль не давала мне покоя. Может, авария — двигатель отказал? Или что-то напало на нас в космосе? Я помнил только крики, вспышки света и пустоту, поглотившую меня, пока голос из тьмы не отправил меня сюда. Корабль где-то там, в пустошах, но я не мог вернуться к нему — не сейчас, когда жар и аномалии сделали его смертельной ловушкой. И всё же, если Принцесса права, если он действительно связан с моим появлением здесь, то часть моего прошлого лежала в нескольких днях пути, медленно разрушаясь под этим чужим небом.

Здесь, в Ооо, у меня была новая жизнь, но прошлое тянуло меня назад, как магнит. Я не знал, найду ли ответы, но понимал: чтобы остаться, мне нужно доказать — Принцессе, конфетным людям, самому себе — что моё место здесь и негде иначе. Работы над защитой замка продолжались. Я вливал в них всё, что знал, всё, чему научился на Земле. И с каждым днём я всё больше чувствовал, что этот сладкий мир становится моим новым домом — по крайней мере, до тех пор, пока звёзды или обломки моего прошлого не позовут меня обратно.

Глава 15 — Взгляд из башни

Я стояла у окна своей недостроенной башни, прислонившись к холодной карамельной раме, и смотрела вниз, на Конфетное королевство, которое медленно вырастало из пустошей. Солнце только поднялось над горизонтом, заливая всё вокруг мягким розовым светом, и его лучи играли на леденцовых шпилях, что уже тянулись к небу, словно тонкие сахарные пальцы.

Внешние стены ещё не обрели законченный вид — грубые, с неровными краями из мармелада и твёрдой карамели, они казались скорее наброском, чем крепостью. Подъёмные краны поскрипывали, поднимая тяжёлые блоки сахарного камня, а мои конфетные жители сновали по строительным лесам, их писклявые голоса смешивались с шуршанием ветра в лакричных деревьях вдали.

Шесть или семь веков назад, когда я только начинала, здесь был лишь голый холм да несколько шатких лачуг из патоки, которые я лепила своими руками, полная надежд и идей — задолго до того, как Шоко, воровка из недавнего прошлого, ступила на эти земли и увидела мой мир уже цветущим. Теперь это место начинало напоминать королевство — моё королевство, мой мир, который я строила с нуля, но каждый раз, глядя на эту суету, я чувствовала, как внутри что-то сжимается, как будто сахарная корка в моей груди вот-вот треснет.

Мои подданные — эти милые, липкие создания — были моим самым большим достижением и вечной головной болью. Мятный, Карамелька, Шоколадка, Банановые стражи — я создала их из сахара, сиропа и щепотки науки, вдохнув в них жизнь, чтобы они помогали мне возводить этот мир заново. Они старались изо всех сил, их маленькие ручки тянули верёвки, таскали блоки, лепили стены с такой преданностью, что я не могла не улыбаться, глядя на них. Но их простота порой выводила меня из себя.

Мятный лакей вечно путал смолу с сиропом, и вчера я снова застала его за тем, как он заливал липкой жижей подъёмник, пока тот не застрял намертво. Карамелька могла часами пересчитывать запасы леденцов, записывая каждую крупинку в свою тетрадочку, но забывала сказать мне, сколько блоков нужно для новой башни. Банановые стражи, с их зеленоватыми телами и маленькими копьями, хотя бы перестали тыкать друг друга без причины — и то прогресс за последний месяц.

Я любила их, как мать любит своих неуклюжих детей, но иногда, наблюдая за их суетой, я задавалась вопросом: что, если дать им чуть больше разума? И каждый раз, когда эта мысль приходила мне в голову, перед глазами вставали они — Гамбалд, Лолли и Чикле.

Они были моей первой семьёй, моим первым шагом к чему-то большему, чем просто подданные. Я создала их в те дни, когда одиночество сжимало моё сердце сильнее, чем я могла вынести. После того, как я осталась одна в этом разрушенном мире, среди песка и обломков старой Земли, мне нужна была опора, кто-то, с кем я могла бы разделить свои мечты. Я взяла жвачку — ту самую, из которой состояла сама — и смешала её с магией и наукой, чтобы вдохнуть в неё жизнь. Гамбалд появился первым — высокий, с острыми чертами и глубоким голосом, он стал моим дядей, моим советником. Его руки были сильными, как стальные балки, и он мог поднять сахарный блок одной левой, ухмыляясь, когда я хвалила его за это. Лолли, моя тётя, вышла мягче — её плавные движения и добрая улыбка успокаивали меня, хотя в её глазах всегда пряталась искорка хитринки, которую я тогда не замечала. Чикле, их сын и мой кузен, был последним — маленький, круглый, с вечным хихиканьем он катался по полу, как конфетный шарик, и цеплялся за мои ноги, пока я работала. Они были не просто созданиями — они были разумными, равными мне, и я гордилась ими, как учёный гордится своим лучшим открытием.

Первые дни с ними были как сладкий сон. Мы вместе строили первые дома из патоки, сажали лакричные деревья, чьи ветви роняли капли сиропа на землю. Гамбалд учил меня, как укреплять стены, добавляя в смесь сахарный песок, чтобы они не таяли под дождём. Лолли плела знамёна из карамельных нитей, её пальцы ловко скользили по липким волокнам, а я смеялась, когда Чикле застревал в смоле, пытаясь «помочь» — его круглое тельце барахталось, пока мы не вытаскивали его вместе. Тогда я чувствовала себя не одной — у меня была семья, моя маленькая команда, мои спутники в этом пустом мире. Я смотрела на них и думала: вот оно, начало чего-то великого. Но этот сон оказался слишком хрупким, как леденец, который ломается от первого укуса.

Всё изменилось медленно, почти незаметно. Гамбалд стал чаще молчать, я видела, как в его глазах загорается что-то новое — не гордость, а желание. «Почему ты одна решаешь, Бонни?» — спросил он однажды, скрестив руки и глядя на меня сверху вниз. Его голос был твёрдым, как камень, и я почувствовала холодок, пробежавший по спине. Лолли начала поддерживать его, сначала нерешительно, теребя свои карамельные ленты, но потом всё смелее, её улыбка стала натянутой, а слова — острыми. Даже Чикле, мой маленький шарик, перестал хихикать так часто — он прятался за спиной Гамбалда, глядя на меня с непонятным выражением. Они хотели большего — власти, свободы, контроля над королевством, которое я строила для всех нас. Я не видела этого сразу, слишком занятая своими чертежами и формулами, слишком уверенная в том, что они любят меня так же, как я их.

А потом пришёл тот день. Я застала их в моей первой лаборатории — маленькой комнате под холмом, где я хранила свои инструменты и колбы. Гамбалд стоял у стола, держа в руках колбу с мерцающей розовой жидкостью, от которой поднимался слабый пар. Лолли нервно теребила свои ленты, её глаза бегали от меня к Гамбалду, а Чикле виновато хихикал, прячась за его спиной. «Это для твоего же блага, Бонни», — сказал Гамбалд, и его голос был холодным, как ледяной сироп. Я поняла всё в один момент — это был «счастливый сок», зелье, которое он создал, чтобы сделать меня покорной, лишить меня воли и превратить в марионетку в их руках. Они задумали свергнуть меня, забрать моё королевство, мою мечту. Моя семья, мои творения отвернулись от меня, и это предательство ударило сильнее, чем я могла ожидать.

Я не помню, как схватила оружие — примитивный пистолет, который я сделала из металла и патоки, заряженный липким сиропом. Мои руки дрожали, но я выстрелила, не думая. Колба разбилась, розовая жидкость разлилась по полу, и в тот же момент они начали меняться. Их глаза потускнели, разум угас, тела упростились под действием магии и химии. Гамбалд стал чашей для пунша — массивной, с вычурными краями, но пустой внутри. Лолли превратилась в пиньяту, её карамельные ленты обвисли, а улыбка застыла на лице. Чикле сжался в обычный конфетный шарик, маленький и безжизненный, катаясь по полу, как игрушка. Они забыли, кем были, забыли меня и стали частью моего народа — безвольными, но безопасными. Я стояла над ними, сжимая пистолет, и чувствовала, как слёзы жгут глаза, но не дала им упасть. Это был мой выбор, мой поступок, и я должна была жить с ним.

Я могла бы вернуть их. Мои знания позволяли мне исправить эффект «счастливого сока», восстановить их разум, их личности. Но я не сделала этого. Страх сковал меня, как цепи из твёрдой карамели. Что, если они снова предадут? Что, если я не смогу создать кого-то, кто будет любить меня безусловно, без скрытых планов? Вина разъедала меня изнутри — я винила себя за то, что дала им слишком много свободы, за то, что не заметила их амбиций, за то, что превратила их в это. Они были моей семьёй, а я уничтожила их, потому что не знала, как иначе защитить своё королевство. И одиночество, которое я пыталась побороть, вернулось ко мне, глубже и холоднее, чем раньше.

С тех пор я решила больше не создавать равных себе. Мои конфетные жители — Мятный лакей, Карамелька, Банановые стражи — были простыми, милыми, лишёнными способности к предательству. Они строили мои стены, слушались моих команд, любили меня, как дети любят мать, и этого мне хватало. Но в глубине души я боялась — боялась, что мои ошибки повторятся, что кто-то ещё отвернётся от меня так же, как Гамбалд, Лолли и Чикле. Этот страх стал частью меня, как сахар стал частью моего тела, и я носила его с собой, пряча за улыбкой и строгим голосом.

Я отвернулась от окна и подошла к столу, заваленному чертежами, пробирками и кусками старой техники. В углу лежал мой дневник — потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте, где я записывала каждый шаг, каждый успех и провал. Открыв его, я нашла последнюю запись: «Лиан — инженер, чужак из упавшего корабля в пустошах. Полезен. Знает об опасности упавшего корабля, но молчит. Доверять — но проверять». Эти слова я написала вчера, после разговора с ним у катапульты. Лиан появился год назад и с тех пор он занимал мои мысли — не только мои королевством, но и той загадкой, что он собой представлял.

Всё началось с того дня, когда я увидела дым на горизонте. Корабль рухнул в пустошах к северо-востоку, и я, взяв Шоколадку и Лимончика, пошла туда в поисках чего-то полезного — металла, механизмов, может, даже топлива или, если очень повезёт, новых технологий. Но обломки были слишком горячими, чтобы подойти близко, а воздух дрожал от странной энергии, и я вернулась почти с пустыми руками — лишь с парой проводов да кусками ржавого железа. Я решила вернуться позже, когда жар спадёт, но вскоре после этого появился он.

Лиан пришёл пешком, покрытый мхом и лианами, с проводами, торчащими из тела. Он назвался мастером, чинящим всё подряд, и мои подданные тут же полюбили его: «Лиан починил мой шест!», «Лиан сделал моё ведро как новое!». Сначала я не доверяла ему — слишком уж вовремя он появился, слишком быстро стал полезным. Но за год он доказал свою ценность. Ворота, что раньше скрипели и застревали, теперь открывались одним рывком благодаря его смеси смолы и противовесам. Катапульты для защиты от зомби были его идеей, и я не могла не признать, что без него строительство шло бы медленнее. Я бы могла и сама заняться всем этим, но мне просто не хватала времени, сил и желания заниматься столь тривиальными вещами.

Но его прошлое оставалось тайной, как запертая колба в моей лаборатории. Он говорил о корабле коротко, рваными фразами: «Летел. Упал. Здесь». Я видела обломки сама, проводила анализы с расчётами и потому знала, что там есть реактор или другая сила, которая может взорваться, но Лиан отмалчивался, избегал подробностей. Сегодня утром я снова спустилась к нему. Он стоял у катапульты, проверяя натяжение верёвок, его лианы двигались с точностью, которой позавидовал бы любой из моих стражей. Я скрестила руки, наблюдая за ним.

— Лиан, — позвала я, и он поднял голову, его голос всё ещё звучал как сломанное радио.

— Да, Принцесса?

— Ты опять сделал больше, чем я ожидала, — сказала я, стараясь держать тон ровным. — Эта катапульта — отличная работа.

— Спасибо. Хотел лучше. Для защиты, — ответил он, и его лианы слегка шевельнулись.

Я шагнула ближе, решив проверить его.

— Ты всегда так говоришь. «Для защиты», «хочу помогать». Но я всё думаю: почему ты молчишь о корабле? Что ты оставил там, в пустошах?

Он замер, и я ждала, зная, что он не любит такие вопросы.

— Не знаю, — сказал он наконец, его голос стал тише. — Был корабль. Сломался. Упал. Я здесь. Хочу остаться.

Его слова звучали как заученная формула, но в них была нотка печали, которую я не могла игнорировать. Я прищурилась, изучая его.

— Корабль опасен, — продолжила я. — Ты ведь знаешь это?

— Да. Реактор. Может рвануть. Не хожу туда, — кивнул он.

Его прямота удивила меня. Я ожидала уклончивости, но он ответил честно.

— Ты мог бы уйти, — сказала я, проверяя его дальше. — Найти другое место, потом вернуться туда, найти ответы. Почему решил остался здесь?

— Здесь безопасно, — ответил он, глядя мне в глаза. — Работа. Конфетные жители... Ты.

Последнее слово повисло в воздухе, как капля сиропа, готовая упасть. Я моргнула, не ожидая такой откровенности. Он не стал объяснять, но я поняла: он привязался — к замку, к моему народу, и, возможно, ко мне. И, к своему удивлению, я почувствовала тепло от этой мысли, как будто кто-то поднёс свечу к замёрзшему сердцу.

— Хорошо, — сказала я, смягчив тон. — Продолжай работать. Но если вспомнишь что-то о корабле — причину падения — скажи мне. Это может быть важно.

— Скажу, — кивнул он.

Я вернулась в башню, но его слова всё ещё звучали в моей голове. «Ты». Впервые за год я задумалась, что он, может, значит для меня больше, чем обычный инструмент. Он был чужаком, пришельцем из другого мира, но стал частью моего королевства — надёжным, как сахарный блок в основании стены. И всё же я не могла забыть о своих ошибках. Гамбалд, Лолли и Чикле научили меня, что даже самые близкие могут отвернуться, если дать им слишком много свободы. Лиан не был моим созданием, его корабль мог нести угрозу, и я должна была быть начеку.

Я открыла дневник и дописала: «Лиан знает больше, чем говорит, но его привязанность кажется искренней. Наблюдать дальше». Закрыв тетрадь, я снова посмотрела на своё королевство. Оно росло, как растут мои мечты, медленно обретая форму. Лиан стал частью этого роста, частью эксперимента, который я ещё не до конца поняла. Но где-то в глубине души я чувствовала: он не предаст меня, как они. Или я просто надеялась на это?

Глава 16 — Сладкий Страж

Солнце клонилось к закату, и его лучи, мягкие, как растаявший зефир, пробивались сквозь высокое окно моей лаборатории, окрашивая всё вокруг в тёплые оттенки розового и золотого. Я стояла у стола, заваленного свитками, пробирками, инструментами и банками с сиропом, вдыхая густой сладкий воздух, который всегда успокаивал меня, даже в самые тревожные дни. Стены комнаты — верхней части башни Конфетного замка — были выложены леденцовыми панелями, отполированными до зеркального блеска. В их отражении я видела себя: растрёпанные розовые волосы, фартук, покрытый пятнами сахарной пыли и липкими каплями сиропа, и глаза, в которых плясали искры беспокойства и решимости.

Сквозь окно доносились звуки неугомонной стройки: скрип карамельных кранов, шорох сахарных блоков, писклявые команды Банановых стражей, отдающих приказы рабочим. Мой замок рос с каждым днём — шпили из твёрдой карамели тянулись к небу, стены из спрессованного сахара становились всё выше и прочнее, но я знала, что этого недостаточно. Красота и сладость не защитят моих подданных от пустошей, от пронизывающего ветра, несущего пыль и радиацию, от конфетных зомби с их липкими лапами или от других угроз, что таились за горизонтом. Каждый шаг вперёд требовал новых решений, новых идей, и сегодня я решила, что Лиан станет ключевой частью моего самого амбициозного проекта.

Прошёл ровно месяц с тех пор, как я дала ему больше свободы. Раньше он был просто помощником — чинил сломанные механизмы, следовал моим указаниям, не задавая лишних вопросов, — но мне надоело держать его в таких рамках. «Делай, что хочешь, но делай хорошо», — бросила я ему тогда, почти в шутку, и он воспринял это серьёзно. Катапульты вдоль стен теперь стояли ровными рядами, их лакричные рычаги блестели на солнце, словно только что вынутые из котла с сиропом. Ямы с патокой — его изобретение — уже дважды спасли нас: сначала от набегов конфетных зомби, что ковыляли из пустошей, оставляя за собой липкие следы, а потом от банды купальщиков — странных существ, пытавшихся растворить наши стены горячей водой. Его работа была эффективной, практичной, и я начала замечать, что всё чаще думаю о нём не как о чужаке, упавшем с неба, а как о… партнёре? Слово всё ещё казалось слишком громким, но оно подходило всё лучше.

Его тело — четыре длинных пальца, покрытых тонким слоем мха, лианы, что могли вырасти из любой части его тела, и единственный глаз, тёмный, как безлунная ночь — всё ещё смущало меня. Но я не могла отрицать: он делал Конфетное королевство лучше. Его странности, его земной опыт, его молчаливая сосредоточенность — всё это стало частью нашей жизни, и я научилась это принимать.

Сегодня я вызвала его в лабораторию. У меня был проект, амбициозный даже по моим меркам — передвижная платформа, которая должна была стать чем-то большим, чем просто повозка. Я назвала её «Сладкий Страж». Это будет мобильная лаборатория, крепость на колёсах, способная пересекать пустоши, защищать моих подданных и изучать всё, что мы найдём за пределами королевства. После того похода к обломкам корабля Лиана, где мы едва унесли ноги, я поняла: нам нужно нечто мощное, надёжное, многофункциональное. Конфетному народу не хватало скорости и силы для дальних вылазок, и я больше не могла полагаться только на стены замка. Лиан с его инженерным чутьём и опытом был тем, кто мог помочь мне воплотить эту идею. Я стояла у стола, теребя край свитка с чертежами, и ждала его. Сердце стучало чуть быстрее, чем обычно — от предвкушения чего-то большого.

Дверь скрипнула, и Лиан вошёл, чуть пригнувшись под низким сводом. Его лианы мягко шуршали по полу, а четыре пальца, покрытые мхом, слегка сжались, когда он шагнул внутрь. Из его плеча выскользнула тонкая лиана, покачиваясь в воздухе, словно ощупывая пространство. Он остановился у входа, глядя на меня своим единственным глазом — глубоким, тёмным провалом, окружённым растительной кромкой, будто вырезанным из ночного неба.

— Ты звала, — сказал он, и его голос, резкий и синтетический, эхом отразился от леденцовых стен. — Новый проект?

— Да, — ответила я, указывая на стол. — Подойди сюда. Я хочу, чтобы ты взглянул на это.

Он шагнул ближе, и я развернула свиток. Это был не просто набросок — это был сложный, многослойный чертёж, который я рисовала полночи, пока сиропная лампа чадила над моей головой. Я вложила в него всё своё мастерство: линии пересекались, образуя секции, каждая из которых была подписана аккуратным почерком.

Корпус: Смесь мармелада, сиропа и металлических волокон, усиленная внутренней сеткой из проволоки для прочности и лёгкости. Колёса: Металлические диски, покрытые слоем твёрдой карамели для сцепления с мармеладной почвой пустошей.

Лаборатория: Отсек в центре с пробирками, микроскопами, анализаторами и герметичными контейнерами для образцов, защищённый от внешних воздействий.

Защитные системы: Катапульта на крыше, автоматические турели с конфетными снарядами и экспериментальный энергетический щит, работающий на кристаллах сахара.

Двигатель: Мини-реактор на конфетных кристаллах, с системой охлаждения из сиропных трубок и запасным резервуаром для экстренной мощности.

Лиан склонился над чертежом, его глаз медленно прошёлся по линиям, а пальцы чуть шевельнулись, словно уже прикидывая, как это собрать. Я наблюдала за ним, сдерживая улыбку. Этот чертёж был моим вызовом — не только пустошам, но и ему. Я хотела, чтобы он увидел, на что я способна, и добавил в проект что-то своё.

— Платформа, — сказал он наконец. — Для пустошей?

— Именно, — кивнула я, чувствуя, как в груди разгорается искра. — Это «Сладкий Страж». Он будет перевозить материалы, защищать моих подданных и изучать всё, что мы найдём. Я хочу, чтобы он был автономным, мощным и готовым к любым угрозам. Что думаешь?

Он помолчал, его лианы слегка качнулись, будто обдумывая мои слова.

— Сложно, — сказал он. — Колёса… карамель треснет под весом лаборатории. Нужно усилить металлом. Корпус хороший, но тяжёлый. Двигатель… кристаллы сильные, но перегрев. Нужна система лучше. Щит… как питать?

Я прищурилась, изучая его. Он говорил мало, но каждое слово было точным, как удар молотка по гвоздю. Он видел слабости там, где я увлеклась деталями, и это меня одновременно раздражало и восхищало.

— Металл у нас есть, — сказала я, постукивая пальцем по столу. — Могу добавить его в колёса. Корпус можно облегчить, если сделать сетку тоньше. А двигатель… что ты предлагаешь?

Лиан выпрямился, его лианы слегка шевельнулись, словно помогая ему думать.

— Колёса — металл с конфетным сплавом, — начал он. — Карамель только снаружи, тонкий слой. Внутри — сталь, гнутая в диски. Легче и крепче. Двигатель — охлаждение двойное. Сироп в трубках, но добавить вентили. Выпуск пара. Кристаллы меньше, но чаще менять. Щит… нужен аккумулятор. Сахар жечь долго не получится.

Я кивнула, быстро записывая его слова в дневник — старый свиток, испещрённый пятнами сиропа и моими заметками. Его советы были практичными, приземлёнными, и я чувствовала, как проект становится реальнее с каждой его фразой.

— А что насчёт защиты? — спросила я. — Турели и щит — это хорошо, но пустоши полны сюрпризов. Радиация, зомби, пыльные бури…

— Радиация, — сказал он, и его голос стал чуть ниже. — Свинец. Тонкие пластины в корпусе. Зомби… турели слабые. Добавить шипы на колёса. Чтобы переезжать их. Бури… закрыть лабораторию. Герметичность. Стёкла из леденцов — нет. Металл или сплав.

Я замерла, переваривая его слова. Свинец для защиты от радиации — это было очевидно, но я упустила это из виду. Шипы на колёсах — простое, но жестокое решение против зомби. Герметичность для лаборатории — да, пыльные бури могли испортить всё оборудование. Он думал не как учёный, а как инженер, который видел машины в бою, и это было именно то, что мне нужно.

— Хорошо, — сказала я, отложив перо. — Давай сделаем так. Я займусь корпусом, лабораторией и щитом. Ты — колёсами, двигателем и защитой от бурь. Работать будем вместе.

Он посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что в его единственном глазу мелькнула искра удивления.

— Вместе, — повторил он, будто пробуя слово. — Да. Могу.

Мы начали на следующий день. Лаборатория превратилась в хаос из сиропного пара, металлического скрежета и сладкого аромата, который пропитал всё вокруг. Я стояла у огромного котла, смешивая мармелад с сиропом и тонкими металлическими волокнами, чтобы создать лёгкий, но прочный сплав. Добавила свинцовый порошок — идея Лиана для защиты от радиации — и масса стала чуть сероватой, но плотной. Я помешивала её длинной ложкой, чувствуя, как пот стекает по виску, а сладкий пар оседает на коже. Это было похоже на создание нового материала, и я не могла сдержать улыбки — наука и конфеты, что может быть лучше.

Лиан работал напротив, разбирая куски металла из запасов подвала. Его четыре пальца, покрытые мхом, гнули стальные пластины с удивительной точностью, а лианы удерживали тяжёлые детали, словно дополнительные руки. Он вырезал диски для колёс, обтачивал их, добавлял шипы — острые, как леденцовые осколки, — и покрывал тонким слоем конфетного сплава для сцепления. Я наблюдала за ним краем глаза, стоя у котла, и не могла не признать: он работал с какой-то странной грацией, будто его тело — смесь растений и металла — было создано для таких задач.

— Откуда ты так хорошо знаешь машины? — спросила я, помешивая смесь. Мне давно хотелось узнать больше о его прошлом, но он был как закрытая книга.

— Земля, — ответил он, не отрываясь от работы. — Дроны, корабли. Учили. Чинил.

— А корабль, на котором ты летел, — продолжила я, следя за его реакцией, — он был сложным?

Лиан замер, его лианы остановились, будто застыв в воздухе.

— Да, — сказал он тихо. — Большой и сложный. Для дальних экспедиций. Реактор… опасный.

Я кивнула, не настаивая. Он не любил говорить о корабле, и я уже знала, что он считает его угрозой — что-то про реактор, который «может рвануть». Но каждый такой разговор приближал меня к разгадке и я чувствовала, что он не просто стажёр, как говорил, а кто-то с большим опытом.

— Теперь у нас будет своя машина, — сказала я, сменив тему. — Лучше, чем твой корабль.

Он хмыкнул — или мне показалось? — и вернулся к работе, а я улыбнулась. Пусть молчит, если хочет. Главное, что он здесь...

Через две недели «Сладкий Страж» начал обретать форму. Колёса из металла с шипами и конфетным покрытием стояли крепко — Лиан проверил их, прокатив по полу лаборатории, и шипы оставили царапины на леденцовом покрытии. Корпус из мармелада, сиропа и свинца оказался прочным и лёгким — я ударила по нему молотком, и он лишь глухо звякнул. Лаборатория внутри была герметичной, с металлическими ставнями вместо стёкол, а оборудование закреплено в сиропных держателях. Двигатель — мини-реактор на кристаллах — гудел тихо, но мощно, с двойной системой охлаждения: сиропные трубки и паровые вентили, как предложил Лиан. Энергетический щит пока был экспериментом — я подключила его к аккумулятору мерцающим слабым розовым светом.

Подданные помогали, как могли. Мятный таскал банки с сиропом, Карамелька полировала колёса, а Шоколадка, вечно жующий свои пальцы, путался под ногами, пока я не отправила его проверять турели. Они стреляли конфетными снарядами — липкими шариками, начинёнными особым вязким сиропом — и я представляла, как зомби застревают в этой сладкой ловушке.

Испытание провели у стен замка. Утро выдалось ясным и солнце отражалось от леденцовых шпилей, слепя глаза. Подданные собрались толпой: Банановые стражи пищали от восторга, Карамелька подпрыгивала, а Шоколадка вызвался управлять «Стражем». Я стояла рядом с Лианом, скрестив руки, и наблюдала, как машина катится по мармеладной тропе. Колёса с шипами вгрызались в почву, двигатель гудел ровно, а корпус не трещал под весом груза — сахарных блоков и научного оборудования.

— Турели! — крикнула я, и Шоколадка дёрнул рычаг. Два конфетных снаряда вылетели в воздух, шлёпнувшись в траву и оставив липкие лужи. Щит я включила сама, и слабое розовое свечение окутало машину, отразив брошенный кем-то камешек.

— Работает, — сказал Лиан, глядя на меня.

— Работает, — согласилась я, чувствуя гордость. — Ты молодец.

Он кивнул, и его лианы слегка шевельнулись, словно соглашаясь.

Позже, в лаборатории, я сидела за столом, записывая результаты. Лиан же ушёл в подвал, но я всё ещё думала о нём. «Сладкий Страж» был нашим триумфом — сложным и амбициозным проектом. Его советы сделали машину лучше: шипы, свинец, охлаждение — всё это было его вкладом. Мы дополняли друг друга, и это было странно приятно.

Корабль в пустошах всё ещё тревожил меня. Однажды мы пойдём туда, с «Сладким Стражем», и я узнаю, что он скрывает внутри. Но пока я строила своё королевство, и Лиан был частью его. Сахар и шестерёнки, наука и лианы — странная смесь, но она работала. Как и мы.

Глава 17 — Испытания

Я стоял в мастерской, окружённый знакомыми запахами металла, карамели и малинового джема, который, казалось, пропитал всё вокруг — от деревянных балок потолка до потёртого пола, усыпанного сладкой пылью. Свет пробивался сквозь высокое окно, отражаясь от леденцовых панелей на стенах, и падал на платформу, где возвышался «Конфетный Страж» — машина, над которой мы с Принцессой Жвачкой работали последние недели. Её массивный корпус блестел под тонким слоем карамели, скрывая под собой стальные пластины и двигатели, которые я собирал своими руками. Это была не просто груда металла и сахара — это было доказательство моих способностей и того, что я могу быть полезен здесь, в этом странном мире, куда я попал, рухнув с неба на обломках своего прошлого.

Дверь в дальнем углу скрипнула и из глубины мастерской вышла ПБ. Её розовые волосы, собранные в высокий пучок, слегка растрепались, выбившиеся пряди падали на лоб, а фартук, испачканный липкими пятнами сиропа, болтался на ней, как всегда, чуть криво. Она вытирала руки тряпкой, оставляя на ткани следы сладости, и на её лице застыло выражение, которое я успел изучить за месяцы в Конфетном королевстве: смесь сосредоточенности и предвкушения, как будто она уже видела, как наш проект оживает.

Она остановилась рядом с платформой, внимательно осмотрела Стража — от широких колёс с шипами до турелей, спрятанных в боковых отсеках — и повернулась ко мне.

— Лиан, ты уверен, что всё готово? — спросила она. Голос её был ровным, но я уловил в нём лёгкую дрожь — не сомнение, а волнение перед тем, что мы собирались сделать.

Я кивнул, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. Мои пальцы нервно сжимали край пульта управления, который я держал в руках.

«Конфетный Страж» был больше, чем просто машина. Это был настоящий гигант: широкий корпус на усиленных стальных колёсах, покрытых сахарной глазурью, скрывал просторное внутреннее пространство. Внутри было достаточно места не только для кресла пилота с рулём и педалями, но и для лаборатории с рабочими столами, шкафами для инструментов и отсеками для перевозки материалов — от мешков сахара до металлических деталей. Двигатели, работающие на смеси сладкой энергии и технологий, которые я привнёс из своего прошлого мира, тихо гудели под обшивкой, а оружие — карамельные бомбы и иглы, выпускаемые сжатым воздухом — было спрятано в панелях. Это был наш совместный труд: я вложил в него свои инженерные навыки, а ПБ дополнила проект своей наукой и видением.

— Да, всё проверено, — ответил я, стараясь говорить уверенно. — Двигатели стабильны, системы синхронизированы. Лаборатория внутри готова, отсеки заполнены тестовыми грузами. Оружие на месте. Можем начинать.

Она посмотрела на меня, её зелёные глаза — яркие, с искрами любопытства — задержались на моём лице чуть дольше обычного. Я привык к этому взгляду: она не просто оценивала, а будто пыталась разглядеть что-то глубже, за моей оболочкой из лиан и металла. С того дня, как я появился в её королевстве — чужак, покрытый мхом, с проводами вместо вен — она не оттолкнула меня, хотя могла бы. Вместо этого она дала мне работу, цель, место среди её народа. И теперь, стоя здесь, я чувствовал, что должен показать, что её доверие не напрасно.

— Хорошо, — сказала она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Тогда давай посмотрим, что он умеет.

Глубоко вдохнув и ощущая, как лианы на моих плечах слегка шевельнулись, я нажал кнопку на пульте. Раздался низкий гул, и «Конфетный Страж» ожил. Его корпус задрожал, пока двигатели прогревались, а затем красные огоньки в его глазах — оптические сенсоры, которые я установил — ярко вспыхнули. Из динамиков, скрытых под карамельной обшивкой, раздался голос: глубокий, чуть скрипучий, но уверенный.

— Конфетный Страж активирован. Ожидаю команд.

ПБ шагнула ближе к платформе, её движения были точными, но лёгкими, как всегда. Она протянула руку и коснулась моего плеча — едва заметное прикосновение, но я почувствовал в нём поддержку, как будто она хотела сказать: «Мы сделали это вместе». Это был не первый раз, когда она так делала, и я уже знал, что это её способ показать доверие без лишних слов.

— Лиан, ты здорово постарался, — сказала она тихо, но с искренностью, которая всегда заставляла меня чувствовать себя нужным. — Я знала, что ты не подведёшь.

Я кивнул, стараясь скрыть, как её слова греют меня изнутри. На Земле я был просто стажёром, возился с дронами и проводами, никому особенно не нужный. Здесь же, в её мире, я стал кем-то большим — инженером, который строит машины, защищающие целое королевство. И всё это благодаря ей.

— Спасибо, — ответил я, стараясь не выдать волнения. — Но без твоих идей ничего бы не вышло. Ты ведь всё это придумала, я только помог.

Она засмеялась — коротко, но тепло, и этот звук разогнал напряжение, которое я ощущал в груди.

— Может, и так, — сказала она, отходя чуть в сторону, чтобы лучше видеть Стража. — Но без твоих рук и головы он бы остался просто чертежом. Давай начнём тестирование.

Я кивнул, соглашаясь, и приготовился к первому тесту. «Конфетный Страж» мог управляться двумя способами: через команды с пульта или вручную, из кабины внутри, где стояло кресло пилота с рулём и педалями. Сегодня я начал с пульта — так было проще проверить базовые функции. Первый тест был на движение. Я ввёл команду, и Страж плавно двинулся вперёд. Его колёса — широкие стальные диски с тонким слоем глазури — катились по полу мастерской, оставляя за собой едва заметный сладкий след. Двигатели гудели ровно, и я мысленно отметил, что настройка удалась.

— Скорость, — сказала ПБ, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая.

Я увеличил мощность через пульт, и Страж ускорился, двигаясь по кругу вокруг платформы. Карамельный слой слегка потрескивал от нагрузки, но держался. Затем я решил проверить ручное управление. Передав пульт ПБ, я забрался в кабину через люк на боку машины. Кабина была просторной: слева от кресла пилота тянулся рабочий стол с инструментами, справа — отсеки для материалов, сейчас заполненные мешками сахара и запасными деталями. Я сел в кресло, взялся за руль, слегка повернул руль, и Страж послушно рванул вперёд, обходя платформу с другой стороны. ПБ кивнула, явно довольная, и я почувствовал, как напряжение в моих плечах спадает.

— Теперь манёвренность, — продолжила она, и в её голосе появилась нотка азарта.

Для этого теста я выбрал ручное управление. Направляя Стража через полосу препятствий — деревянные ящики, перевёрнутые столы, старые механизмы, — я аккуратно работал рулём и педалями. Колёса плавно катились, а сенсоры точно улавливали расстояние до преград. Один раз я чуть не задел угол стола, но вовремя вывернул руль, и машина уверенно продолжила путь.

— Отлично, — сказала ПБ, и её улыбка стала шире. — А теперь оружие.

Я вылез из кабины и вернулся к пульту — для оружия он был удобнее. Выбрав цель — деревянный манекен в дальнем углу мастерской — я дал команду. Раздался глухой хлопок и карамельная бомба полетела вперёд, точно попав в манекен. Карамель растеклась, затвердевая, и ПБ хмыкнула, явно довольная.

— Иглы, — сказала она, не отрывая глаз от цели.

Я нажал другую кнопку на пульте, и из бокового отсека Стража вылетела очередь тонких металлических игл. Они вонзились в манекен с такой силой, что тот покачнулся, но остался стоять, удерживаемый карамелью. Затем я переключился на ручное управление: из кабины я активировал второй залп, используя рычаг на панели. Результат был таким же точным.

— Это потрясающе, Лиан, — сказала она, и в её голосе было столько восхищения, что я невольно выпрямился. — Он готов. Конфетное королевство теперь под защитой, и у нас есть передвижная лаборатория для любых экспериментов.

Я выдохнул, чувствуя, как с меня спадает груз последних недель. Испытание прошло лучше, чем я мог надеяться. Страж работал безупречно: колёса катились ровно, простор внутри позволял работать и перевозить грузы, а оружие било точно. Я отключил машину через пульт, и её глаза погасли, а гул двигателей стих, оставив мастерскую в тишине.

Мы вернулись к рабочему столу, заваленному чертежами, инструментами и кусками сахарной корки. ПБ сняла свой фартук, бросив его на спинку стула, и села, подперев подбородок рукой. Её взгляд стал задумчивым, и я понял, что она уже думает о следующем шаге.

— Лиан, — начала она, постукивая пальцами по столу, — а что, если мы сделаем его ещё лучше?

Я сел напротив, приподняв небольшую лиану, только что выращенную, заменившую мне бровь.

— Лучше? В каком смысле?

— Что, если он будет летать? — сказала она, и её глаза загорелись знакомым энтузиазмом. — Представь: воздушный Страж с лабораторией внутри, который защищает королевство не только на земле, но и с неба.

Задумался. Идея была смелой, почти безумной, но в этом вся ПБ. Полёт требовал бы переработки конструкции: новые двигатели, лёгкие материалы, возможно, пропеллеры. Пространство внутри — лаборатория и отсеки для грузов — усложняло задачу, но делало её интереснее.

— Теоретически можно, — сказал я медленно, взвешивая слова. — Но нужно больше времени. И ресурсов. Карамельный слой может не выдержать в воздухе, а вес — его придётся уменьшить, не трогая лабораторию.

Она кивнула, обдумывая мои слова.

— Я понимаю, — ответила она. — Но если мы справимся, это изменит всё. Мы сделаем его непобедимым.

Я улыбнулся, не в силах сопротивляться её уверенности.

— Ты права. Если кто и может это сделать, то мы вдвоём, — сказал я, чувствуя, как её энтузиазм заражает и меня.

Она посмотрела на меня, и в её глазах промелькнула искренняя уверенность.

— Тогда давай попробуем, — ответила она спокойно, но с твёрдостью в голосе.

Мы провели остаток дня за столом, склонившись над чертежами. ПБ рисовала эскизы крыльев, её импровизированный угольный карандаш летал по бумаге, оставляя за собой плавные линии. Я предлагал варианты двигателей, основанные на моих знаниях из прошлого, и чертил схемы вентиляции для охлаждения. Иногда мы спорили о деталях — она настаивала на сахарных кристаллах для энергии, я предлагал добавить больше металла для прочности — но это были дружеские споры, полные энтузиазма. В какой-то момент она шутливо толкнула меня локтем, когда я предложил слишком тяжёлую конструкцию.

— Лиан, ты что, хочешь, чтобы он летал как кирпич? — засмеялась она.

— Нет, но нам нужно место для лаборатории, — возразил я, улыбаясь в ответ. — Если убрать отсеки, где ты будешь ставить свои опыты?

— Ладно, ладно, — уступила она, всё ещё посмеиваясь. — Но крылья должны быть лёгкими. Это мой приказ.

— Слушаюсь, командир, — ответил я в шутку, и она закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица.

Когда солнце начало садиться, мы вышли из мастерской. Небо над Конфетным королевством окрасилось в розовые и оранжевые тона, а воздух был пропитан сладким ароматом лакричных деревьев. ПБ остановилась у входа, глядя на закат, и я встал рядом, чувствуя усталость после долгого дня, но и удовлетворение от того, что мы сделали.

— Лиан, — начала она, повернувшись ко мне, — я хочу, чтобы ты знал: ты не просто мой помощник. Ты мой друг. И я рада, что ты здесь.

Её слова застали меня врасплох. Я посмотрел на неё, пытаясь найти подходящий ответ, но в голове была только благодарность.

— Я тоже рад, Боннибель, — сказал я, впервые назвав её так без титула. — Ты дала мне больше, чем я мог ожидать.

Она улыбнулась, и её смех — лёгкий, как звон колокольчика — разнёсся в вечернем воздухе.

— Тогда давай без титулов, — сказала она. — Просто Бонни и Лиан. Договорились?

— Договорились, — ответил я, чувствуя, как между нами исчезает последняя формальность.

— А теперь пойдём, — добавила она, кивнув в сторону замка. — Я хочу угостить тебя чем-нибудь вкусным после такого дня. Ты заслужил.

Мы направились к замку, шагая бок о бок, и я понял, что этот день стал для меня чем-то большим, чем просто испытание машины. Это был день, когда я почувствовал себя частью её мира — не просто чужаком, который чинит механизмы, а другом, который строит будущее вместе с ней. И я был готов узнать, что нас ждёт впереди.

Глава 18 — Тени зовут

Я стоял у верстака в мастерской Бонни, проверяя крепления на одной из сиропных пушек «Сладкого Стража». Его массивный корпус возвышался в центре комнаты, покрытый тонким слоем карамели, что блестела в свете сиропных ламп, свисающих с потолка, как гроздья сахарных плодов. Испытание машины прошло лучше, чем я ожидал: он двигался плавно, давил мишени с точностью, которой я сам удивился, и Бонни хлопнула меня по плечу с довольной ухмылкой, явно радуясь, что наша совместная работа окупилась. После этого мы занялись улучшениями: добавили стальные шипы на колёса и сиропные пушки — её идея для ловли мелких врагов в липкую сеть. Работа отвлекала, давала мне цель, но теперь мастерская опустела, Бонни ушла в свою башню, и тишина начала давить, словно стены сжимались вокруг меня.

Я крутил ключ в руках, затягивая болт на пушке, когда услышал звук — низкий, скрежещущий, как металл, трущийся о металл. Он был едва различим, заглушённый гудением ламп, но всё же резанул слух. Я замер, лианы на моих руках напряглись, и я обернулся, пытаясь понять, откуда он идёт. За спиной, у дальней стены мастерской, где раньше была только гладкая поверхность из леденцового камня, теперь виднелся проход — узкий, тёмный, с рваными краями, будто кто-то выдрал кусок стены. Я точно знал, что его там не было — мы с Бонни провели здесь слишком много времени, чтобы я мог пропустить такую деталь. Подойдя ближе, я заметил, что края прохода блестят, словно покрытые влагой, и оттуда тянет холодом, смешанным с запахом ржавчины.

Это было странно, но мастерская Бонни полна неожиданностей — может, она что-то перестраивала, а я не заметил?

Я шагнул внутрь, держа ключ наготове, хотя и не знал, зачем. Проход оказался длиннее, чем казался снаружи, стены из леденца сменились шершавым металлом, покрытым пятнами коррозии. Звук стал громче, отдавался эхом, и я пошёл на него, чувствуя, как лианы шевелятся от нарастающей тревоги. Шаги гулко отражались от пола, но что-то было не так — звук моих ног звучал слишком тяжело, как будто металл подо мной был толще, чем должен быть в мастерской.

Постепенно я заметил отличия. Свет сиропных ламп исчез, сменившись тусклым красным сиянием, что пульсировало впереди. Запах ржавчины усилился, смешался с чем-то едким, как пар от перегретого двигателя. Я остановился, глядя на стены — они больше не были гладкими, с потолка свисали тонкие корни, похожие на высохшие жилы. Это не мастерская. Это трюм корабля, того самого, из которого я выбрался, когда переродился. Но как я здесь оказался? Я обернулся, чтобы вернуться, но прохода за спиной не было — только ржавая стена, блестящая от влаги.

Скрежет раздался снова, ближе, и я повернулся к его источнику. В центре трюма пульсировал реактор — красный, раскалённый, как уголь в печи, выбрасывающий клубы пара. Жар от него, густой и липкий, обволакивал меня, заставляя лианы дрожать. Я шагнул ближе, не понимая, почему меня тянет к нему, и тогда заметил движение. В глубине, за завесой пара, что поднималась от пола, что-то шевельнулось — тёмное, массивное, с лианами, длиннее и острее моих, извивающимися, как живые, с кончиками, что блестели, словно отшлифованные лезвия. Оно стояло неподвижно, но я видел, как его лианы медленно колышутся, будто ощупывая пространство вокруг. Я не мог разглядеть его лица, скрытого в тенях и паре, но чувствовал взгляд — тяжёлый, пронизывающий, словно он знал меня лучше, чем я сам. Мои лианы дрогнули, потянувшись вперёд, как будто узнавая что-то в этой тени, но я остановил их, сжав кулак с ключом. Это было не наяву, но я всё ещё не понимал, где граница между реальностью и тем, что я вижу. Тень шагнула ко мне, её лианы заскользили по полу с тихим шорохом, и я почувствовал, как пол под ногами дрогнул — слабая вибрация, которой не было раньше. Я моргнул, оказавшись снова у верстака, с ключом в руке, будто никуда не уходил.

Я ощущал, что это был не просто обман чувств или случайный сбой в моей голове — это было нечто иное. Я всегда знал, что корабль опасен, с того момента, как выбрался из его трюма, покрытый мхом и слизью, но эта тень… она казалась чем-то иным, чем-то, что не просто жило там, а ждало меня, словно часть головоломки, которую я ещё не разгадал. Пытаясь привести мысли в порядок, я прошёлся по мастерской, проверяя инструменты на столе, но тревога цеплялась ко мне, как пыль к лианам, не давая сосредоточиться на привычной работе.

Утром, на следующий день, я спустился во двор, где Бонни возилась с бочками сиропа. Её розовые волосы блестели на солнце, а на фартуке виднелись пятна чего-то фиолетового. Она была сосредоточена, но, заметив меня, кивнула с привычной деловитостью.

— Лиан, ты вовремя, — сказала она, указав на бочки. — Поможешь перелить это в «Стража»?

Я кивнул, хотя мысли были далеко. Я взял канистру, чувствуя, как лианы помогают удерживать её вес, и начал работать, стараясь сосредоточиться на запахе сиропа и её голосе, что звенел рядом, пока она объясняла, как сделать смесь гуще. Я не хотел говорить о том, что видел — не сразу. Бонни была моим другом, напарником, и я привык держать свои проблемы при себе — не только потому, что она несла на себе заботы целого королевства, и я не хотел добавлять ей ещё одну головную боль, особенно если это могло оказаться просто моим бредом, а не настоящей угрозой.

Но где-то в глубине, даже скрывая это от самого себя, я всё ещё не доверял ей до конца. Я знал, какой она была в тех историях, что слышал о ней — прагматичной, готовой пойти на многое ради своих амбиций, даже если это означало использовать других. А я — живое доказательство того, что можно переделать природу, сплавить живое с мёртвым, и часть меня боялась, что она увидит во мне не только друга, но и инструмент, который можно разобрать и применить для своих целей. Тень из трюма не исчезала из моей головы, её взгляд оставался со мной, как след от ожога, который не затягивается, и это только усиливало мои сомнения.

Мы занялись «Стражем», укрепляя его колёса стальными шипами. Я гнул металл своими четырьмя пальцами, ощущая, как лианы напрягаются, удерживая детали, пока Бонни смешивала сироп с сахарной пылью, чтобы покрытие стало прочнее. Она стояла рядом, её голос был полон энтузиазма, который всегда поднимал мне настроение.

— Если добавить лимонную эссенцию, шипы будут растворять врагов, — сказала она, ухмыляясь. — Зомби растают, как леденцы в кипятке.

Я усмехнулся, её идеи всегда были такими — смелыми, чуть безумными, но рабочими. Это отвлекало, и я погрузился в работу, затягивая болты и проверяя крепления. Но позже, когда я нёс ящик с инструментами к «Стражу», снова раздался звук — тот же низкий скрежет, что резанул слух в мастерской. Я обернулся, ожидая увидеть что-то в углу двора — может, упавший инструмент или сломанную деталь — но там были только стены замка, розовые и гладкие, без единой трещины. Однако за спиной, у основания башни, где раньше была сплошная кладка из конфетного камня, теперь темнел проход — узкий, с рваными краями, будто кто-то пробил его насквозь, оставив зазубренные осколки, что блестели, как влажный сахар.

Я поставил ящик на землю, лианы напряглись от смутного предчувствия. Это не могло быть случайностью — не второй раз. Я шагнул к проходу, чувствуя, как холод тянет изнутри, смешанный с резким запахом ржавчины, который не мог исходить от сладких стен замка. Внутри было темно, но я различил металлические стены, покрытые коррозией, с потёками, что стекали вниз, как засохшая слизь. Тот же скрежещущий звук звал меня вперёд, отражаясь от стен, и я пошёл, шаги гулко отдавались от пола. Я снова заметил, как они звучат слишком тяжело, не так, как должны на мягкой траве двора, а как будто я ступаю по толстому металлу. Свет солнца, что заливал двор, потускнел, сменился красным сиянием, пульсирующим где-то впереди, и я почувствовал, как воздух становится гуще, наполняясь едким запахом перегрева, который я не мог спутать ни с чем.

Стены вокруг стали шершавыми, покрылись ржавыми пятнами, а с потолка начали свисать тонкие корни, похожие на высохшие жилы, слегка покачивающиеся, будто от незаметного ветра. Я понял, что это трюм, только когда увидел реактор — красный, гудящий, выбрасывающий пар, что поднимался от пола плотными клубами. Жар обжигал лианы на моих руках, заставляя их дрожать, и я услышал тот же скрежет, теперь ближе, исходящий из глубины. Тень шевельнулась за завесой пара, её лианы вытянулись, касаясь пола острыми концами, что оставляли мелкие царапины на металле.

Они двинулись ко мне, медленно, но неотвратимо, и я чувствовал их силу — дикую, знакомую, но превосходящую мою собственную, как будто они были усиленной версией того, что росло из меня. Я отступил, но ноги увязли, будто пол стал липким, цепляясь за металл моих подошв. Тень приблизилась, её очертания проступили яснее — огромные плечи, широкие, как у машины; голова, оплетённая проводами и лианами, как моя, но больше, уродливее, с шипами, что торчали из её тела, словно сломанные кости. Она смотрела на меня, её взгляд прорезал пар, и я знал, что она зовёт меня обратно, в то место, где я переродился. Пол дрогнул подо мной, сильнее, чем мог выдержать конфетный замок, и я моргнул, оказавшись во дворе у ящика с инструментами, с лианами, дрожащими от напряжения.

Это был не просто зов — это была угроза, и она становилась всё настойчивее, словно корабль тянул меня к себе с каждым разом сильнее. Я не мог больше отмахиваться от этого, притворяясь, что это просто игра моего разума. Корабль звал меня, и не только из-за реактора, который мог рвануть в любой момент. Что-то жило там, в его глубинах, что-то, связанное со мной, с тем, как я стал таким — смесью лиан и металла, вырванной из смерти. Я вспомнил, как выбирался из трюма, как лианы пробивались сквозь мою кожу, цепляясь за обломки, как металл сплавился с плотью, и задумался — а вдруг я оставил там больше, чем просто тело? Может, часть меня осталась в том месте, где я переродился, и теперь оно зовёт её обратно?

Позже я нашёл Бонни в её лаборатории. Она стояла у стола, заваленного колбами, помешивая что-то густое и зелёное. Её фартук был испачкан, волосы выбились из пучка, но она выглядела бодрой, как всегда.

— Лиан, ты выглядишь хуже, чем вчера, — сказала она, бросив на меня взгляд. — Что случилось?

Я сжал кулаки, лианы напряглись. Она была моим другом, и я не мог скрывать это, когда её королевство могло быть под угрозой.

— Видения, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Они начались после испытания «Стража». Я вижу трюм корабля. Реактор перегревается, и там что-то есть — тёмное, живое. Оно смотрит на меня и зовёт, Бонни.

Она отложила ложку и подошла, её лицо стало серьёзным, но не осуждающим. Она молчала, обдумывая мои слова, и я видел, как в её голове уже складывается план.

— Видения? — уточнила она. — Не просто мысли?

— Да, — подтвердил я, глядя ей в глаза. — Они кажутся реальными. Я сначала думал, что это мастерская или двор. Но потом всё сильно меняется. Я чувствую, что это нечто опасно. Как для меня, так и для твоего королевства.

Её пальцы сжались, как будто она уже начала разбирать проблему на части.

— Если это не просто твоя голова шутит, мы должны проверить, — сказала она твёрдо. — Ты готов вернуться к кораблю?

Вопрос ударил меня, как ток. Возвращение пугало — там было моё перерождение и теперь, возможно, что-то хуже. Но её спокойная уверенность была как опора, на которую я мог рассчитывать.

— Да, — сказал я, хотя страх всё ещё грыз меня изнутри. — Но нам нужно быть осторожными. Гравитационные аномалии вокруг корабля. Реактор что может взорваться или то, что в трюме, вырваться…

— Не вырвется и не взорвётся, — перебила она, её глаза загорелись решимостью. — Мы возьмём «Стража». Проверим всё. И если там что-то есть, мы разберёмся.

Её уверенность была заразительной, как всегда, когда мы работали вместе. Я кивнул, чувствуя, как лианы успокаиваются под её взглядом.

— Тогда нам нужен план, — сказал я. — «Страж» силён, но мы не знаем, с чем столкнёмся.

— Это по моей части, — ответила она с ухмылкой, подходя к полке с бумагой. — Нам понадобится снаряжение, костюм, чтобы пройти через аномалии, сироп для охлаждения, инструменты. И, возможно, подкрепление.

Мы занялись подготовкой. Она рисовала схемы, я проверял «Стража», добавляя канистры с сиропом к его отсекам. Работа помогала, но видение всё ещё сидело во мне, как заноза. Позже я нёс запасные шипы к машине, когда снова услышал скрежет — громче, ближе. Я обернулся, ожидая увидеть что-то во дворе, но там были только стены. У ворот, где раньше была сплошная кладка, теперь темнел проход — узкий, с рваными краями, источающий холод и запах ржавчины.

Я шагнул к нему, лианы напряглись от предчувствия. Внутри был металл, покрытый коррозией, и красное сияние впереди. Звук звал меня, и я пошёл, чувствуя, как шаги становятся тяжелее. Стены сменились ржавыми потёками, корни свисали с потолка, и я оказался в трюме. Реактор гудел, его свет ослеплял, а голос — низкий, хриплый — произнёс моё имя: «Лиан». Тень вышла из пара, огромная, с лианами-щупальцами, её голова была оплетена проводами, шипы блестели, как ножи. Она шагнула ко мне, её лианы обвили мои ноги, руки, шею. Я боролся, но они тянули меня к ней. Её чёрный глаз смотрел, зовя вернуться. Пол дрогнул, и я моргнул, оказавшись у «Стража», с шипами в руках.

Это была угроза, реальная и близкая. Я нашёл Бонни во дворе, где она проверяла колёса «Стража». Её фартук был в пыли, но глаза горели решимостью.

— Ещё одно видение? — спросила она, заметив моё лицо.

— Да, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Оно зовёт меня, Бонни. Что-то в трюме хочет, чтобы я вернулся.

Она выпрямилась, её пальцы забарабанили по корпусу.

— Тогда мы идём завтра, — сказала она твёрдо. — Нельзя больше ждать.

Я кивнул, её слова были как сигнал к действию, которому я доверял. Мы вернулись в мастерскую, собирая снаряжение: канистры с сиропом, инструменты, защитные пластины из карамели, усиленной сталью. Бонни решила позвать Марселин — её подругу-вампиршу, которая могла пригодиться в бою. К вечеру всё было готово. «Страж» стоял у ворот, его пушки блестели в закатном свете.

Бонни подошла ко мне, её лицо было усталым, но полным уверенности.

— Мы справимся, Лиан, — сказала она, хлопнув меня по плечу. — Вместе разберёмся.

Я кивнул, чувствуя, как её поддержка прогоняет холод видений.

— Спасибо, Бонни, — сказал я тихо. — Хорошо, что ты со мной.

Она ухмыльнулась, её глаза блеснули.

— И я рада, что ты здесь, — ответила она, но затем её взгляд скользнул к канистрам у «Стража». — Только вот… я прикинула запасы сиропа. Если реактор так сильно перегревается, как ты говоришь, этого не хватит, чтобы его охладить. Пока не знаю, где взять ещё.

Она была права — по моим мои расчётам, этого объёма едва хватит на десятую часть пути по кораблю, не говоря уже о том, чтобы справиться с тем жаром, что я чувствовал в видениях и вполне мог выдать повреждённый реактор. Ответа на этот вопрос у нас пока пока нет, как и времени.

Глава 19 — Холодный союз

Мастерская Конфетного королевства окружала меня своим странным уютом. Сиропные лампы шипели, заливая леденцовые стены золотистым светом, а тонкая корка сахарной пыли поблёскивала на поверхностях, отражая их мягкое сияние. В углу котёл с мармеладом выпускал густой сладкий пар, что смешивался с нотками ржавчины и мха, идущими от меня самого. Я стоял у «Сладкого Стража», затягивая болты на его шипованном колесе. Четыре пальца, поросшие мхом, двигались с механической точностью — след той жизни, что я почти не различал за пеленой прошлого. Лианы на плечах шевелились, ощущая мою тревогу, пока я осматривал канистры с сиропом вдоль корпуса машины. Их было мало. Утром я пересчитал их, и цифры подтвердили: этого не хватит даже чтобы добраться до корабля, не говоря уже о том, чтобы укротить реактор, если он действительно на грани, как показывали мои видения. Тень с острыми лианами не уходила из мыслей — её резкий силуэт, вырванный из мрака трюма, звал меня обратно, в пропасть, из которой я вырвался. Время тянулось, липкое и вязкое, стекая по стенам вместе с патокой.

Бонни сидела за рабочим столом, заваленным свитками, колбами и осколками карамельного стекла. Её розовые волосы топорщились во все стороны — след бессонной ночи, полной экспериментов, а фартук пестрел пятнами фиолетового сиропа, застывшими в замысловатых узорах. Она хмурилась, постукивала пером по бумаге, её глаза скользили по строчкам расчётов с той сосредоточенностью, что я успел оценить. Пальцы сжали перо чуть сильнее, и, когда она подняла взгляд, я понял: у неё есть план. Но выражение лица — напряжённое, с тенью сомнения — намекало, что он мне не понравится. Ей, похоже, тоже.

— Лиан, — начала она, голос ровный, но с едва заметной трещиной. Она откинулась на спинку стула, скрестила ноги и посмотрела на меня, чуть прищурившись. — Я придумала, как охладить реактор. Но это… не лучший вариант. Ни для меня, ни для тебя.

Я опустил ключ на край «Стража» — металл звякнул о металл, эхо прокатилось по мастерской — и повернулся к ней. Лианы на плечах замерли, ожидая её слов.

— Выкладывай, — сказал я, стараясь скрыть тревогу, что уже ворочалась внутри, цепляясь за пустоту там, где когда-то были рёбра. Мой синтетический голос прозвучал чуть резче, чем я хотел, и я заметил, как Бонни слегка дёрнула бровью.

Она вздохнула, бросила перо на стол — оно прокатилось, оставив тонкий след в лужице сиропа, и замерло у края. Затем встала, упёрла руки в бёдра и скрестила их, словно отгораживаясь от своих же слов.

— Нам нужен кто-то, кто заморозит реактор быстро и надёжно, — сказала она, её тон стал чуть твёрже, но она тут же смягчила его, махнув рукой в сторону канистр. — Сиропа у нас мало, а времени ещё меньше, если твои видения не врут. Есть только один, кто справится… Снежный Король.

Имя ударило по мне, острое и знакомое. Не из её рассказов, а из обрывков той жизни, что я носил в себе. Саймон Петриков. Археолог, чьи глаза потускнели от усталости ещё до того, как мир рухнул. Я видел его в смутных картинах: он рылся в развалинах, сжимал блокнот, пока корона не зашептала ему, разрывая разум на куски. Но я не мог выдать этого. Не сейчас. Может, никогда. Я прищурился, притворяясь, что имя для меня пустой звук, и слегка наклонил голову.

— Снежный Король? — переспросил я, добавив в голос недоумение. Мои лианы дрогнули, выдавая лёгкое напряжение, и я быстро их утихомирил, сжав кулак. — Это ещё кто?

Бонни хмыкнула, шагнула к полке и вытащила свиток, покрытый пятнами засохшего сиропа, прилипшими к бумаге, точно дохлые мухи. Она развернула его на столе с лёгким шорохом, ткнула пальцем в набросок и посмотрела на меня, ожидая реакции. Там была долговязая фигура в мантии, с длинным носом и короной, окружённая вихрями льда. Надпись гласила: «Снежный Король. Ледяное королевство. Избегать без нужды».

Я уставился на рисунок, пряча искру узнавания, что мелькнула внутри.

— Местный чудак, — пояснила она, её голос стал чуть насмешливым, но она тут же посерьёзнела, постучав ногтем по свитку. — Обитает на севере Ооо, в Ледяном королевстве. У него магия льда — мощная, но непослушная. Он может остановить твой реактор. Только есть загвоздка.

— Какая? — я шагнул ближе, скрестив руки на груди. Загвоздку я знал — корона, что пожрала его душу — но я держал голос ровным, словно гладкий лист стали, и чуть приподнял бровь, подыгрывая её рассказу.

Бонни скривилась, будто откусила кислый мармелад, и сжала край свитка так, что бумага слегка смялась под её пальцами.

— Он странный, — сказала она, выделяя каждое слово, и закатила глаза, будто вспомнила что-то нелепое. — Помешан на принцессах, мнит себя королём льдов и обожает дурацкие выходки, — она отпустила свиток и ткнула пальцем в воздух, словно ставя точку. — И никогда не помогает просто так — всегда требует плату. Его магия привязана к короне, а та… делает его неуправляемым.

Я кивнул, лианы на плечах дрогнули, вторя её словам. Обрывки прошлого — записи Саймона о голосах короны — мелькнули в голове, но я отогнал их, точно назойливый гул. Бонни не должна заподозрить, что я вижу больше, чем говорю. Напряжение в её позе было густым, как сироп, и я решил копнуть глубже.

— Ты не хочешь его звать, — сказал я, поймав её взгляд и слегка наклонив голову. — Почему?

Она отвернулась, пальцы забарабанили по столу, оставляя липкие пятна. Потом резко повернулась ко мне, упёрла руку в бедро и вздохнула, словно выпуская пар.

— Потому что он невыносим, Лиан, — сказала она, её голос стал громче, но тут же смягчился, когда она заметила мой взгляд. — Я сталкивалась с ним раньше — он пытался «женить» меня на себе, пока я не заточила его в сиропную ловушку, — она усмехнулась, скрестив руки, и покачала головой. — Он не злодей, но… его поведение раздражает. И я не знаю, что он потребует на этот раз.

Я промолчал, обдумывая её слова. Снежный Король пустил корни в этом мире задолго до моего падения на Ооо, его безумие въелось в него, точно ржавчина в металл. Если он мог помочь, выбора не было. Тень в трюме становилась ярче с каждым видением, её лианы тянули меня назад, и я не хотел, чтобы мастерская Бонни, её труд, её королевство обратились в пепел из-за реактора. Она доверяла мне, и я не собирался её подвести.

— Если он справится, надо рискнуть, — сказал я твёрдо, выпрямившись и посмотрев ей в глаза. — Я не знаю его, но верю тебе.

Бонни замерла на миг, потом кивнула, и слабая улыбка тронула её губы, пробившись сквозь усталость. Она провела рукой по волосам, приглаживая их, и бросила взгляд на «Стража».

— Ладно, — согласилась она, её голос стал чуть легче. — Но держись рядом и не удивляйся, если он начнёт петь или назовёт тебя своей «принцессой», — она ткнула пальцем в мою сторону и усмехнулась. — Едем на «Страже» — так быстрее.

Я вёл «Сладкого Стража» через Пустоши Ооо, крепко сжимая руль, пока шипованные колёса вгрызались в почву, оставляя глубокие борозды, что блестели под тусклым солнцем. Бонни сидела рядом, сверяясь с картой, её пальцы скользили по карамельному стеклу, оставляя едва заметные следы. За иллюминаторами проплывали серые холмы с обломками зданий — осколки мира, что я смутно ощущал — и редкие лакричные кусты, гнувшиеся под ветром. Воздух густел от мороза с каждым километром, и вскоре впереди выросли шпили Ледяного королевства — неровные, вырезанные изо льда, покрытые трещинами и хаотичными узорами, словно недоделанная работа безумного скульптора.

— Вот и снежное королевство, пока ещё строящееся, — сказала Бонни, указав вперёд и постучав ногтем по стеклу карты. Она повернулась ко мне, слегка прищурившись. — Не вмешивайся, пока я говорю. Он не терпит, когда его перебивают.

— Понял, — буркнул я, останавливая «Стража» у подножия ледяной крепости. Двигатель затих с лёгким шипением, и я толкнул дверь, выпуская нас наружу. Мороз стиснул мои лианы, заставив их поёжиться, но я стряхнул это ощущение. Несколько часов мы карабкались в горы, пока перед нами не выросла арка изо льда, увешанная сосульками, что звенели на ветру. За ней раскинулся тронный зал — пещера, где метель вилась вокруг фигуры в синей мантии, восседавшей на троне из грубых ледяных блоков.

Снежный Король был там. Длинный нос торчал из-под короны, белая борода шевелилась сама по себе, а вокруг сновали пингвины — десятки одинаковых тварей в красных галстуках, топчущихся в хаотичном танце. Он заметил нас, вскочил с трона, раскинул руки с театральным размахом и чуть не опрокинул одного из пингвинов, который пискнул и отскочил в сторону.

— О, какая радость! — прогремел он, голос высокий и надтреснутый, отражаясь от стен пещеры. Он хлопнул себя по груди и шагнул вперёд, чуть споткнувшись о край мантии. — Принцесса Жвачка, моя сладкая мечта, вернулась! И… — он прищурился, глядя на меня, наклонил голову и ткнул пальцем в мою сторону, — это что, ходячая клумба с проводами? Новый слуга?

— Мы не за этим пришли, Снежный, — отрезала Бонни, шагнув вперёд и уперев руки в бёдра. Её голос был твёрдым, но она бросила на меня быстрый взгляд, словно проверяя, держусь ли я.

Снежный Король нахмурился, его брови взлетели вверх, но тут же расплылся в улыбке и хлопнул в ладоши, отчего пингвины засуетились, сталкиваясь друг с другом. Пол дрогнул, и вихрь снега закружился вокруг нас резким потоком.

— Помощь? От меня, великого короля льдов? — он засмеялся, глаза сверкнули безумным блеском, и он театрально покрутился на месте, раскинув мантию. — А что я получу? Новый замок? Танец? Или ты наконец станешь моей королевой? — он подмигнул Бонни, отчего та закатила глаза и шумно выдохнула.

— У нас проблема с реактором, — сказала она, её тон стал резче, и она ткнула пальцем в воздух, словно ставя точку. — Он перегревается, сиропа не хватает. Ты можешь заморозить его магией. Это важно для всего Ооо, включая твоё королевство.

Снежный Король замер, потёр подбородок длинными пальцами, потом шагнул ко мне, наклонился ближе и прищурился, будто пытался разглядеть что-то в моих лианах. Я почувствовал, как он прощупывает меня взглядом.

— Хм… Реактор? Скучно, — фыркнул он, выпрямился и махнул рукой, словно отгоняя муху. — А что предложит этот… зелёный? Ты ведь не принцесса, верно? — он ткнул в меня пальцем и ухмыльнулся, обнажив неровные зубы.

Я шагнул вперёд, ветер цеплялся за мох на моих руках. Саймон был больше, чем этот шут с короной, но сейчас это не имело значения. Нужно было его зацепить, не выдав себя.

— Я Лиан, — сказал я, синтетический голос прорезал воздух. Я выпрямился и слегка повернул голову, глядя ему в глаза. — Мне нужна твоя магия, чтобы остановить угрозу. Вот что я могу предложить.

Вытянул руку, и из плеча выросла лиана — гибкая, длинная, с острым концом, дрожащим на ветру. Пингвины замерли, их галстуки качнулись в такт движению, а Снежный Король хлопнул в ладоши так громко, что эхо прокатилось по пещере. Его лицо озарилось восторгом.

— Ого! Живая верёвка! — воскликнул он, подпрыгнув и хлопнув себя по коленям. — Это шикарный фокус для любой вечеринки! — он повернулся к Бонни, ткнул в меня пальцем и добавил: — Ладно, я помогу. Но сначала — мои условия.

Бонни напряглась, её взгляд метнулся ко мне, и она сжала кулаки, но промолчала, ожидая.

— Я заморожу ваш реактор, — продолжил он, подняв палец, словно учитель, и шагнул ближе к ней, наклонившись с хитрой улыбкой. — Но ты, сладкая Боннибель, проведёшь со мной день прямо сейчас. Здесь, как моя гостья! И без фокусов! — он выпрямился, повернулся ко мне и ткнул пальцем в лиану. — А ты, зелёный, отдашь мне одну из своих верёвок — повешу над троном, будет шик!

Я посмотрел на Бонни. Она сжала губы, лицо потемнело, но она кивнула, шумно выдохнув через нос.

— Один день, Снежный, — процедила она, её голос стал ниже, и она ткнула в него пальцем, словно предупреждая. — Прямо сейчас. Но никаких «свадеб». Лиан, ты согласен?

Я кивнул. Отрезать лиану было неприятно, но терпимо. Я сжал её в руке, чувствуя, как остриё впивается в ладонь.

— Согласен, — сказал я, слегка наклонив голову и посмотрев на неё. — Когда поедем?

Снежный Король хлопнул в ладоши, и вихрь снега взметнул его с трона, закружив мантию, точно крылья безумной птицы. Он приземлился на пол с громким стуком и раскинул руки.

— Скоро, скоро! — прогремел он, голос эхом отразился от стен. Он повернулся к пингвинам и махнул рукой. — Сначала моя гостья проведёт день со мной, а потом я покажу вам, на что способен великий Снежный Король!

Он спрыгнул с возвышения, приземлившись рядом со «Стражем», и принялся разглядывать его, бормоча о «сахарных повозках» и «ледяных колёсах», тыкая пальцем в колёса и наклоняясь ближе. Бонни подошла ко мне, её лицо было серьёзным, но она бросила на него быстрый взгляд и закатила глаза.

— Прости, что тебе придётся ждать, — сказала она тихо, голос смягчился, и она слегка коснулась моего плеча, тут же убрав руку. — Я разберусь с ним за день, и мы поедем к кораблю.

— Я верю тебе, — ответил я, скрестив руки и посмотрев на Снежного Короля, который теперь танцевал вокруг трона, напевая про ледяные пироги и пингвинов. — Главное, чтобы он не заморозил тебя вместо реактора.

Она хмыкнула, улыбка пробилась сквозь мрачность, тонкая, но живая. Потом ткнула пальцем в его сторону и покачала головой.

— Это я проконтролирую, — сказала она, её голос стал чуть насмешливым, и мы направились к трону, где он уже размахивал руками, командуя пингвинам принести ледяной стул, который те тащили, спотыкаясь и пища.

Я смотрел на него, ощущая странную смесь жалости и настороженности.

Глава 20 — Конкурс принцесс

Ледяное королевство гудело от ветра, что свистел между шпилей, точно стая пингвинов, решивших устроить хоровое завывание. Я стоял у подножия трона Снежного Короля, прислонившись к ледяной стене, холод которой пробирался сквозь мох на моих руках. Лианы ёжились, сворачиваясь плотнее, будто пытались спрятаться от мороза, но я не шевелился, глядя, как Снежный Король копошится в куче тряпок, что раньше были его мантией. Его длинные пальцы шустро перебирали ткань, то и дело роняя клочки шерсти, которые пингвины тут же подхватывали, словно это были драгоценности. Те самые пингвины — с красными галстуками, завязанными так криво, будто их лапы впервые видели узел — таскали к трону коробки с блестяшками, звенящими при каждом неуклюжем шаге. Один из них споткнулся, уронил коробку, и по льду раскатились стеклянные бусины, сверкающие в тусклом свете ламп.

Бонни стояла рядом, скрестив руки, её розовые волосы трепал ветер и они цеплялись за воротник куртки. Она то и дело бросала взгляд на Снежного — не то раздражённый, не то просто усталый — и я заметил, как её пальцы нервно постукивали по рукаву.

— И зачем я вообще на это подписалась? — пробормотала она, скорее себе, чем мне, и пнула носком ботинка кусок льда, что откололся от пола. Он улетел в сторону, стукнувшись о стену с глухим звяканьем. — Лучше бы сироп для «Стража» мешала или хотя бы фильтры чистила…

Я хмыкнул, лианы на плечах дрогнули, уловив её настроение, и я кивнул в сторону Снежного, который уже напевал что-то невнятное, таская ткань.

— Ты же сама согласилась, — сказал я, стараясь не ухмыляться слишком явно. — Вдруг он реактор заморозит? Это ж твой план, Бонни.

Она бросила на меня быстрый взгляд — не злой, но с намёком, что я мог бы и не напоминать — и фыркнула, отвернувшись. Её ботинки скрипнули по льду, когда она чуть сдвинулась, явно пытаясь отвлечься от мысли, что сама себя загнала в эту ловушку. Снежный Король тем временем выпрямился, раскинув руки с таким размахом, что чуть не снёс пингвина, который пискнул и отскочил, уронив очередную коробку с фольгированными звёздами. Они разлетелись по полу, как крошечные осколки неба, и один из пингвинов тут же начал их жевать, пока другой не ткнул его крылом.

На Снежном теперь красовалось платье — розовое, пышное, усыпанное потёртыми блёстками, с подолом, что волочился по льду, цепляясь за трещины и оставляя за собой шлейф из ниток. Вместо короны на голове сидел венок из сосулек, криво слепленных и чуть подтаявших на кончиках, а борода была заплетена в две косички с лентами — красными, потрёпанными, явно стащенными у какого-то пингвина, судя по тому, как один из них косился на него с обидой.

— Узрите меня! — прогремел он, голос отразился от стен пещеры, как эхо упавшей сосульки. Он крутанулся, платье задралось, показав костлявые ноги в синих носках с дыркой на пятке, и пингвины захлопали крыльями, пища вразнобой, словно плохо отрепетированный хор. — Я, Принцесса Ледяная Снежинка, докажу, что я — самая восхитительная в Ооо! — он ткнул пальцем в Бонни, ухмыльнулся так, что его длинный нос дрогнул, и добавил: — А ты, Жвачка, посоревнуешься со мной в честном конкурсе!

Бонни шумно выдохнула, её бровь дёрнулась, и она упёрла руки в бёдра, шагнув к нему. Её тень упала на лёд, длинная и резкая, как её тон.

— Ладно, Снежный, давай уже начинать, — сказала она, голос острый, но с ноткой усталости, будто она уже считала минуты до конца. — Чем быстрее начнём, тем быстрее я отсюда выберусь.

Он замер, нос дрогнул, но тут же расплылся в улыбке, от которой у меня лианы на спине зашевелились, будто почуяв неладное. Хлопнув в ладоши, он подскочил к ней, чуть не споткнувшись о подол, и пингвины тут же притащили коробку с чем-то блестящим, звякающим внутри, как колокольчики на ветру.

— О, нет-нет, моя сладкая! — пропел он, наклоняясь к ней так близко, что она отшатнулась, сморщив нос от его морозного дыхания. — Это конкурс принцесс и нужно быть в подобающей платье! А судить нас будут… — он резко обернулся, ткнул пальцем в меня, потом в пингвина, что жевал кусок льда рядом, — этот зелёный тип и мой верный Гантер! — он хлопнул ещё раз, и пингвины подтащили нам с Гантером по стопке табличек с цифрами, вырезанных изо льда, холодных и скользких. — Оценивать будете честно, ясно? Вот вам таблички — поднимайте их, когда скажу!

Гантер — пингвин с галстуком, завязанным в узел, похожий на комок ниток, — пискнул, уронил лёд и посмотрел на меня с тоской, будто умоляя объяснить, что происходит. Я взял таблички, повертел их в руках и глянул на Бонни. Её кулаки сжались, и я услышал слабый хруст — то ли лёд под её ногами, то ли её терпение, которое трещало по швам.

— Лиан, — процедила она, бросив на меня взгляд сбоку, — если ты хоть единой душе расскажешь об этом, я тебя в сиропе утоплю. Вместе с ним.

— Я вообще молчу, — ответил я, подняв руки, хотя лианы чуть шевельнулись от сдерживаемого смеха. — Но это может быть не так уж скучно, знаешь.

Она фыркнула, ткнув меня локтем в бок — не сильно, но ощутимо, так, что одна из лиан дёрнулась в ответ — и шагнула к коробке. Вытащив платье — пурпурное, с оборками и сахарными кристаллами, что блестели, как капли росы — она вдруг замерла, прищурившись. Её пальцы сжали ткань, и я заметил, как её взгляд стал острым, почти колючим, будто она вот-вот прожжёт дыру в этом наряде.

— Это же моё, — сказала она тихо, но с такой интонацией, что Снежный Король попятился, чуть не наступив на подол. — То самое, что пропало из замка три месяца назад. Ты его украл, да?

Снежный Король замялся, его длинные пальцы забегали по бороде, распутывая одну из косичек, пока вторая нелепо болталась на ветру.

— Э-э… Я? Украл? — он театрально прижал руку к груди, чуть не порвав платье своим длинным ногтем. — Нет-нет, это… подарок судьбы! Нашёл в сугробе! Честно! Ну, почти честно…

— В сугробе, конечно, — буркнула Бонни, но махнула рукой, словно отгоняя муху, и бросила платье обратно в коробку, чтобы тут же вытащить его снова. — Ладно, начнём уже. Что первое?

— Танцы! — воскликнул он, хлопнув в ладоши так громко, что с потолка упала сосулька, разбившись у его ног в мелкую крошку. Пингвины засуетились, выстраиваясь в кривой круг, и начали хлопать крыльями в каком-то подобии ритма — кто-то попадал в такт, кто-то просто махал, как вентилятор. Снежный схватил посох, закружился, размахивая платьем, и чуть не рухнул, споткнувшись о подол, который зацепился за выступ льда. Его движения были резкими, угловатыми, но он прыгал и вертелся с таким азартом, что пингвины пищали громче, подбадривая его, а один даже попытался подпрыгнуть вместе с ним, но шлёпнулся на лёд. Закончив, Снежный рухнул на колени, раскинув руки, и выдохнул, глядя на нас с Гантером, его борода растрепалась, а венок съехал набок.

— Ну как, судьи? — спросил он, вытирая пот с носа длинным рукавом, оставляя на ткани мокрый след.

Гантер порылся в своей стопке табличек, вытащил «4» и поднял её, пискнув с лёгким сомнением. Я хмыкнул, достал свою «4» и показал, потирая лианой висок.

— За старание, — сказал я, скрестив руки. — Неплохо для первого раза, даже с этим падением.

Снежный Король просиял, вскочив на ноги так резко, что венок чуть не улетел, и ткнул пальцем в Бонни.

— Твой ход, Жвачка! — пропел он, подпрыгнув.

Бонни шагнула вперёд, бросив на меня взгляд, полный скептицизма, и сжала подол платья так, будто хотела его разорвать прямо тут.

— Моя очередь, — сказала она, глубоко вдохнула, отпустила ткань и начала двигаться. Её шаги были точными, как у механизма, повороты — резкими, но плавными, будто она вычерчивала формулу на льду. Никаких прыжков, никаких лишних жестов — только её ритм, чистый и уверенный, как будто она танцевала не для конкурса, а для себя. Пингвины замерли, клювы открылись, один даже уронил бусину, которую жевал, а я поймал себя на том, что смотрю чуть дольше, чем нужно. Она закончила, встав в центре круга, и глянула на нас, чуть прищурившись, её дыхание чуть сбилось, но она тут же выпрямилась.

— Оценивайте, — бросила она, скрестив руки и чуть сдвинув бровь.

Гантер тут же поднял «5», пискнув так громко, что эхо прокатилось по пещере, и чуть не уронил табличку от восторга. Я вытащил свою «5» и кивнул, стараясь не выдать, что её танец меня зацепил.

— Техника на высоте, — сказал я, кашлянув в кулак. — Безупречно, ничего не скажешь.

Снежный Король фыркнул, но тут же хлопнул в ладоши, подпрыгнув на месте так, что подол платья хлопнул по льду.

— Пение! — объявил он, чуть не уронив венок, который он тут же поправил дрожащими пальцами. Схватив посох, как микрофон, он затянул песню — громкую, срывающуюся на высоких нотах, про «снежные мечты» и «принцесс в ледяном сиянии». Голос дрожал, срывался, но он размахивал руками с такой страстью, что пингвины начали пищать в такт, а один даже попытался подтянуть — получилось что-то вроде хриплого «пи-пи-пи». Закончив, он рухнул на трон, вытирая бороду рукавом, и глянул на нас с ухмылкой, его грудь тяжело вздымалась.

— Ну что, судьи? — спросил он, задыхаясь, и ткнул посохом в воздух.

Гантер вытащил «3» и пискнул, глядя на меня с тоской, будто извиняясь. Я достал свою «3» и кивнул, почесав затылок лианой.

— Энергия есть, мелодия — не очень, — сказал я, чуть скривив губы. — Но ты старался.

Снежный Король просиял, будто это был комплимент, и хлопнул себя по колену, а Бонни шагнула вперёд, чуть сжав губы. Она встала прямо, расправила плечи и запела — голос мягкий, как сироп, но с твёрдостью, что пробирала до лиан. Это была баллада, что-то про звёзды и мир на краю — простая, но цепляющая, с нотками, что звенели в воздухе, как капли воды по стеклу. Пингвины замолчали, Снежный Король замер, его посох чуть дрогнул в руке, а я почувствовал, как лианы на спине шевельнулись, уловив её настрой. Она закончила, глянув на нас, и её взгляд задержался на мне чуть дольше, чем обычно, пока она не отвела глаза, поправив волосы.

— Ваше слово, — сказала она, чуть наклонив голову, её голос всё ещё звенел после последней ноты.

Гантер поднял «5», пискнув с восторгом, и чуть не подпрыгнул на месте. Я вытащил свою «5», кивнул и мысленно чуть улыбнулся.

— Сильно, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Очень сильно, Бонни.

Снежный Король вскочил, хлопнув в ладоши так, что сосульки на потолке задрожали и одна шлёпнулась рядом с Гантером, который пискнул и отскочил, чуть не уронив таблички.

— И последнее! Магия льда! — объявил он, подпрыгнув так, что платье хлопнуло по полу. — Покажите, на что способны, принцессы!

Бонни замерла, её брови взлетели вверх, и она резко повернулась к нему, уперев руки в бёдра.

— Что? — переспросила она, голос стал резким, как треск льда. — Магия льда? Снежный, ты серьёзно? Я не владею твоими фокусами!

Он хихикнул, ткнув пальцем в воздух, и закружился на месте, поднимая посох.

— О, это будет великолепно! — пропел он, не обращая внимания на её протест. — Смотри и учись, Жвачка!

Он взмахнул посохом, и лёд под его ногами задрожал. Из пола начал расти столб холодного воздуха, закручиваясь в вихрь, а затем, с треском и скрипом, сформировалась скульптура — его самого, в этом же розовом платье, с венком и косичками. Ледяная копия стояла, гордо подняв подбородок, а Снежный рухнул рядом, раскинув руки и тяжело дыша. Пингвины захлопали, один даже ткнулся клювом в скульптуру, оставив на ней царапину.

— Вот это красота! — выдохнул он, глядя на нас с Гантером. — Судите, судьи!

Гантер поднял «5», пискнув с восторгом, и я вытащил свою «5», кивнув.

— Впечатляет, — сказал я, скрестив руки. — Магия на уровне.

Бонни фыркнула, шагнув вперёд, её лицо было мрачнее тучи.

— Это нечестно, — сказала она, ткнув пальцем в скульптуру. — У меня нет магии льда, и ты это знаешь! Как я должна с тобой соревноваться?

Снежный Король хихикнул, поднявшись и отряхнув платье.

— О, моя сладкая, ты можешь просто признать моё величие! — пропел он, подмигнув. — Или попробуй что-нибудь… сиропное?

Она сжала кулаки, её взгляд мог бы растопить половину пещеры, но всё же шагнула к центру. Подняв руки, она хлопнула в ладоши, пытаясь сымитировать его жест, но ничего не произошло — только пингвины пискнули, глядя на неё с недоумением.

— Ну? — буркнула она, глядя на нас с Гантером. — Оценивайте, раз уж так.

Гантер поднял «1», пискнув с сочувствием, и я показал свою «1», кашлянув.

— Без магии тут не вытянуть, — сказал я, стараясь не ухмыляться. — Ты пыталась, это плюс.

Снежный Король захлопал, подпрыгнув на месте.

— Итоги! — объявил он, раскинув руки. — Танец: Жвачка — пять, я — четыре! Пение: Жвачка — пять, я — три! Магия: я — пять, Жвачка — один! Итого… — он замер, считая на пальцах, — два к одному! Жвачка победила!

Бонни моргнула, её кулаки разжались, и она бросила на него удивлённый взгляд.

— Серьёзно? — спросила она, скрестив руки. — Ты сам это признал?

— Конечно! — пропел он, хлопнув себя по груди. — Я честный король! Но я всё равно шикарен! А теперь — пироги для всех!

Пингвины засуетились, таща подносы с ледяными кусками, которые пахли замороженной мятой, а Бонни подошла ко мне, скинув платье и вернувшись в свою одежду. Она бросила на меня взгляд — усталый, но с тенью улыбки, и ткнула меня локтем, чуть мягче, чем раньше.

— Спасибо, что не дал ему слишком зазнаваться, — сказала она, кивнув в сторону Снежного, который уже раздавал пироги пингвинам, один из которых тут же уронил свой кусок на пол.

— Ты и без того справилась, — ответил я, потянув лиану, что лезла к её плечу. — Но этот цирк был забавный.

Она хмыкнула, глянув на пингвинов, которые теперь катали пироги по льду, как шайбы, и мы направились к «Стражу». День заканчивался, и я знал: завтра нас ждёт корабль и все проблемы, что с ним связаны — реактор, зверь, бесконечные поломки. Но сейчас, шагая рядом с ней, я чувствовал, что этот дурацкий конкурс стал отдушиной — ненадолго отвлёк от того, что висело над нами, словно туча перед грозой.

Глава 21 — Путь через пустоши

«Страж» гудел, катясь по Пустошам Ооо, его свежесобранные колёса, ещё блестящие от сиропной смазки, оставляли чёткие следы на сухой, потрескавшейся земле, пока пыль поднималась клубами и оседала на моих лианах, заставляя их ёжиться, будто от щекотки. Бонни сидела за штурвалом, её розовые волосы были стянуты в неряшливый пучок, пальцы крепко сжимали рычаги, а взгляд то и дело скользил к мутному стеклу, словно она ждала, что из серой мглы, оставляемой машиной, выскочит что-то с липкими лапами и мармеладными глазами. Снежный Король развалился сзади, закинув ноги на спинку сиденья, и напевал что-то невнятное, пока трое пингвинов, которых он притащил с собой, пищали и катали по полу ледяной пирог, то и дело тыкая друг друга крыльями в борьбе за кусок побольше.

Мы ехали к кораблю — моему кораблю, который был напоминанием о той жизни, что теперь казалась сном из другого мира, где всё было проще и ярче. После дурацкого конкурса в Ледяном королевстве Бонни решила, что пора двигаться дальше: реактор сам себя не починит, а зверь внутри не станет ждать, пока мы закончим возиться с сосульками и платьями Снежного. Я не спорил — уловив её решимость, я занял место рядом с ней в кабине, глядя, как Пустоши тянутся за стеклом. Путь обещал быть долгим — три-четыре дня, если повезёт, и я знал, что конфетные зомби, которых я уже встречал раньше, будут путаться под ногами, оставляя за собой липкие следы сиропа и тот сладкий запах, что до сих пор стоял в памяти.

— Сколько ещё до корабля? — спросил я, глядя через стекло на серую равнину, усеянную обугленными домами, ржавыми кусками металла и редкими клочками мёртвой травы, что шуршали под ветром, словно шепчась о чём-то давно забытом.

Бонни чуть сдвинула рычаг, «Страж» плавно ускорился, и она бросила на меня взгляд, вытирая лоб рукавом, оставляя на ткани серый след от пыли.

— Дня три, если зомби нас не затормозят, или четыре, если Снежный опять решит заморозить дорогу, чтобы, как он говорит, «улучшить путь», — ответила она, кивнув назад, где тот уже размахивал руками, рассказывая пингвинам очередную байку с таким энтузиазмом, что чуть не опрокинул их пирог.

— Я не фокусничаю! — возмутился он, выпрямившись так резко, что венок из сосулек, слепленный утром из осколков льда, чуть не слетел с головы и не ткнулся мне в плечо, а корона, привязанная к бороде, не зацепила пол — Я вдохновляю, зелёный, послушай историю! Однажды я заморозил целое озеро с шоколадными рыбами, они плавали, такие вкусные, а потом — хрясь! — стали леденцами, но кто-то их съел, и…

— Снежный, заткнись, — оборвала его Бонни, не оборачиваясь, хотя я заметил, как уголок её рта дрогнул в улыбке, которую она тут же спрятала, кашлянув, чтобы скрыть смешок.

Он фыркнул, откинулся назад и начал шептать ту же историю пингвинам, которые пищали, то ли поддакивая, то ли требуя ещё пирога, пока один из них не уронил кусок под сиденье. Я хмыкнул, лианы стряхнули пыль, и я повернулся к Бонни, глядя на её профиль, освещённый тусклым светом кабины.

— Что это за место вообще, Пустоши эти? — спросил я, кивнув на равнину за стеклом. — Как они такими стали?

Она вздохнула, чуть сбавила ход и «Страж» затих, позволяя ветру завывать громче, протискиваясь в щели корпуса, пока её пальцы постучали по штурвалу, будто подбирала слова для долгого рассказа.

— Это остатки старого мира, — начала она, голос стал серьёзнее, но мягче, словно она вспоминала что-то далёкое. — До Великой Грибной войны Ооо было другим: города стояли, машины гудели, люди жили своей жизнью, но потом началась война — годы, когда они бросали бомбы, что рвали землю и небо, оставляя грибные облака, от которых и пошло название. Всё пало — города, народы, порядок, а потом магия вырвалась наружу, будто её держали взаперти, пока бомбы не разбили замки, и она смешалась с радиацией, с обломками, с тем, что не сгорело, оставив Пустоши, зомби, весь этот хаос, что теперь зовётся Ооо.

Я кивнул, вспоминая кадры сериала — что крутится в голове, как старая плёнка, полная огня и абсурда. Я видел это: города в дыму, облака, что закрывали солнце, крики, а потом тишина, из которой выросли конфеты, чудовища, магия, что текла по венам этого мира, как кровь. Её слова добавляли веса тому, что я знал, и я чувствовал пепел той войны, хотя видел её только на экране.

— А ты откуда взялась? — спросил я, глядя на неё, пока лианы шевельнулись, уловив её задумчивый тон. — Ты ведь не из той войны.

Её взгляд скользнул ко мне, чуть прищурившись, но с лёгкой улыбкой, будто ей нравилось, что я любопытен.

— Я родилась из Материнской Жвачки, — сказала она, сжимая штурвал, пока её голос стал тише, но твёрже. — Это была живая масса, что осталась после войны — магия, радиация, сахар, всё вперемешку, как сироп, что загустел и ожил, и я не первая, кто в ней родился — нас было много, роевое сознание, где все слышали друг друга, чувствовали, как один организм, голоса в голове, что гудели без остановки. Но я первая, кто отделился, стал сам по себе, взяла кусок той массы и решила жить отдельно, а мой брат Недди тоже оттуда, но он прячется от мира, предпочитая тишину, пока я начала строить своё — Конфетное королевство, чтобы защищать то немногое, что есть у меня в этом бардаке.

— Роевое сознание? — переспросил я, лианы дрогнули от любопытства, пока я пытался представить этот гул в голове. — Вы все думали вместе?

— Да, в Жвачке мы были как хор — мысли, чувства, всё общее, — кивнула она, глядя куда-то мимо меня, будто видела ту массу перед глазами. — Но я захотела быть собой, думать сама, без этого шума, и отделилась, чтобы строить что-то своё, а потом создала Конфетный народ — моих подданных, чтобы было кого вести, и это было давно, Лиан, но я до сих пор помню голоса в голове, пока я не ушла.

Я смотрел на неё, впитывая каждое слово, чувствуя, как её история ложится поверх того, что я знал из сериала, добавляя глубины её образу. Она была частью чего-то огромного, но выбрала одиночество, чтобы держать этот хаос в узде, и это делало её ближе, чем я ожидал.

— А те зомби, что тут бродят? — спросил я, вспоминая их липкие лапы и шипение, что до сих пор стояло в ушах после той стычки. — Откуда они взялись?

Её лицо помрачнело, она сглотнула, будто прогоняя ком в горле, и кивнула, не отводя глаз от штурвала.

— Моя ошибка, — сказала она тихо, но твёрдо, с ноткой горечи. — Лет сто назад я пыталась сделать Конфетный народ сильнее, смешала магию с сахаром, чтобы защитить их от того, что бродит в Пустошах, но магия вышла из-под контроля, радиация из земли вмешалась, и вместо солдат я получила их — они сбежали сюда, размножаются, как сорняки, жрут всё сладкое, что найдут, и теперь это главная напасть королевства, если не считать зверя в твоём корабле.

— Сто лет назад? — переспросил я, прищурившись, пока лианы шевельнулись от удивления. — Сколько тебе вообще лет?

Она усмехнулась, бросив на меня взгляд, полный лукавства, и чуть наклонила голову.

— Достаточно, чтобы видеть, как мир рушится и собирается заново, — ответила она, её голос стал легче, будто она отмахнулась от груза. — Я могу менять возраст, добавлять или убирать массу — магия и наука, Лиан, но зомби — мой провал, и когда-нибудь я их исправлю.

Я кивнул, чувствуя, как лианы уловили её решимость, что пробивалась сквозь усталость. Снежный вдруг влез в разговор, перегнувшись через сиденье и чуть не ткнув меня венком в глаз, отчего я инстинктивно отшатнулся.

— А я их замораживал! — заявил он, размахивая руками так, что пингвины пискнули и спрятались за его ноги. — Шёл по Пустошам, а они — хвать! — за мою мантию, я — бац! — и леденцы, только они оттаяли и стали злее, ха-ха!

— Снежный, не лезь, — буркнул я, отодвигая его лианой, которая чуть не зацепилась за его бороду, пока он фыркнул и отвалился, бормоча что-то пингвинам.

День тянулся медленно, «Страж» гудел, пустошь казалась бесконечной серой лентой, и я смотрел то на Бонни, то на горизонт, где иногда мелькали тени — то ли ветер гнал мусор, то ли зомби уже подбирались ближе. К вечеру мы остановились у кривого камня, что торчал из земли, как сломанный клык, облепленный сухими ветками, что шуршали под ветром, словно шептались о прошлом. Бонни заглушила двигатель, «Страж» затих и тишина Пустошей накрыла нас, тяжёлая и вязкая, как сироп, что застыл на холоде. Снежный выскочил наружу с воплем: «Проверю периметр!» и ускакал с пингвинами, которые тут же запутались у него в ногах, роняя куски пирога и пища, будто спорили, кто виноват.

Мы с Бонни остались у «Стража», развели костёр из веток, что нашли в багажнике, и огонь затрещал, бросая блики на её лицо, пока она сидела, глядя в пламя. Я подбросил ветку, искры взлетели, и тишина между нами стала уютнее, словно костёр растопил часть её напряжения, что копилось весь день.

— Война, значит, всё это сделала, — сказал я, глядя на огонь, пока его тепло пробиралось сквозь мох на моих руках. — А что ещё она оставила? Кроме зомби, что тут бродит?

Бонни вытащила из кармана карамельку в потёртой обёртке, начала вертеть её в пальцах, и её голос стал тише, будто она погружалась в воспоминания, что лежали глубоко под слоем сиропа и науки.

— Война оставила больше, чем Пустоши, — начала она, глядя на пламя, пока её слова текли медленно, как сироп из разбитой банки. — Она разбудила магию, и та породила тварей, что до сих пор прячутся в тенях этого мира: были звери из огня, что жгли леса, пока их не загнали в лавовые ямы, были тени, что шептались в ушах, пока их не заперли в старых руинах, и были хуже — существа, что питаются жизнью, высасывают её из всего, до чего дотянутся. Одно такое я заточила, давно, когда только начинала строить королевство — оно было как смерть в костях, голос, что лезет в голову, и я сделала медальон, чтобы не дать ему возможность влиять на разум и теперь всегда ношу его с собой. Потом я стала его охранять, чтобы оно не вырвалось, потому что если оно освободится, Ооо погибнет.

Она коснулась шеи, где под воротником блеснул маленький кулон — простой, но тяжёлый на вид, и я почувствовал холод в её словах, что пробрал до лиан. Я смотрел на неё, не спрашивая дальше — её тон говорил, что это не для долгих расспросов, и я просто кивнул, чувствуя, что она имела в виду что-то вроде зверя в корабле, но гораздо хуже.

— А что ещё выросло после войны? — спросил я, подбрасывая ещё ветку, пока огонь затрещал громче. — Кроме твоего королевства, что тут есть?

Она чуть улыбнулась, будто рада, что разговор ушёл от тёмных теней, и подбросила карамельку в воздух, ловко поймав её, прежде чем продолжить, её голос стал легче, но всё ещё нёс тяжесть опыта.

— Многое, — сказала она, глядя на пламя, пока её слова рисовали карту Ооо.

— Конфетное королевство — моё, я держу его в порядке, насколько могу, строю стены из сахара и слежу, чтобы зомби и прочее зло не подобралось слишком близко, а мои подданные — конфетные люди, что я создала из сиропа и магии — учатся жить, несмотря на хаос вокруг.

— Пупырчатое королевство висит где-то, возможно, в другом пространстве, там правят король и королева — пупырчатые, ворчливые и мягкие, их народ живёт в летающих кусках земли, что держатся магией, и мы с ними ладим, потому что я дала им сироп для их праздника, хотя их письма сплошь жалобы, а однажды они чуть не уронили мой трон, когда прилетели в гости.

— Огненное королевство сидит в лавовых ямах, где правит Король Огня — старый, злобный, окружённый стражами из пламени, его дети ещё малы, чтобы взять трон, и мы с ним не в ладах, потому что он пытался спалить мои поля, чтобы ослабить меня, но я отправила ему ультиматум, и он затих, хотя я знаю, что он строит козни за моей спиной.

— Слизневое — пока не королевство, а куча слизи на востоке в болотах, где какая-то девчонка пытается собрать народ из луж с глазами, что шипят и ползают, и она присылала мне послов, но они растеклись по дороге, так что я не знаю, чего она хочет, хотя, может, через сто лет из этого что-то выйдет.

— Стеклянное королевство стоит на западе за горами, там живут стеклянные люди под властью Стеклянной Королевы, что правит через зеркала и холодный свет, они делают оружие из стекла и торгуют с кем попало, а со мной держат нейтралитет, потому что я купила у них линзы для телескопа, но их королева смотрит свысока, и я не доверяю им до конца.

— Собаки живут на севере Ооо — стая шумных псов, пока без принцессы, но уже любопытных и упрямых, и они ко мне лояльны, потому что я дала им сироп, когда они голодали, а теперь шлют косточки в подарок, хотя их вожак однажды чуть не снёс мой склад, гоняясь за своим хвостом. Они до сих пор воюют с ливнерогами за Кристальное измерение — война тянется века, но уже выдыхается, и я слышала, что их старейшины ищут мира, хотя псы всё ещё рычат на юг, когда видят радугу в небе.

— Ливнероги обитают на юге, в лесах за рекой, но их дом — Кристальное измерение, куда они улетают, когда захотят, а здесь их вожак, разноцветный жеребец с рогом, говорит на странном языке и парит над землёй с яркой стаей длинных летающих коней. Мы с ними в мире — они возили меня через реку, когда зомби перекрыли путь, а я дала им сироп для их жеребят, но они всё ещё сражаются с собаками в той войне.

Я слушал, кивая, пока её слова рисовали карту Ооо — мира, что ещё не стал тем, что я знал из сериала, но уже жил своей жизнью, полный странных соседей и шатких союзов. Она замолчала, глядя на огонь, и я решил перевести разговор, вспомнив её слова из прошлой главы.

— А что с той девчонкой, Марселин? — спросил я, глядя на неё. — Ты звала её помочь с кораблём, кто она такая?

Бонни замерла, её пальцы остановились на карамельке, и она посмотрела на огонь, будто там могла найти её лицо, прежде чем заговорить.

— Марселин… — начала она тихо, с теплом, что пробилось сквозь усталость. — Она особенная, королева вампиров, полудемон по рождению, с гитарой, что вырезала из топора, и мы знаем друг друга давно, с тех пор, как я впервые увидела её на концерте, когда только начинала строить королевство. Она играла в каком-то разрушенном месте, пела так, что дрожала земля, а я стояла в толпе, ещё молодая и любопытная — она бросила мне свою футболку, чёрную, с черепом, и я поймала её, покраснев до корней волос. Она зовёт меня Боннибел — так меня мало кто называет, это личное. Её отец — король Темносферы, но она не злая, Лиан, она дерзкая, играет музыку, что пробирает до костей, и вечно подкалывает меня, но я ей доверяю. Ту футболку я до сих пор храню, хотя ношу редко, иногда мы ссорились, потом мирились, но она часть моей жизни, и я позвала её, потому что она знает, как разбираться с тварями вроде твоего зверя — у неё нюх на такое.

Я смотрел на неё, чувствуя, как лианы шевельнулись, уловив тепло в её голосе, и кивнул, не став лезть глубже. Ночью нас разбудил писк пингвинов, я вскочил, лианы взметнулись, и увидел их — конфетных зомби, десяток карамельных тел с мармеладными глазами, что светились в темноте, шипя и тянясь к «Стражу», оставляя сиропные лужи. Бонни схватила гаечный ключ, я — трубу из кабины, Снежный выскочил с посохом, крича: «Ледяная буря!» Он заморозил троих, я раскрошил двоих, пока Бонни добивала остальных, и через десять минут всё кончилось — зомби лежали кучей: замороженные, разбитые, дымящиеся.

— Видишь? — гордо сказал Снежный, тыкая посохом в одного. — Леденцы!

— Пока не оттают, — буркнула Бонни, вытирая ключ, и бросила на меня взгляд. — Спасибо, Лиан.

— Всегда рад, — ответил я, стряхивая жиду с трубы, пока она не засохла.

Два дня прошли так же: днём ехали, ночью отбивались, Снежный травил байки — про живой ледяной суп, что сбежал, про замороженного дракона, что улетел в облака — а я слушал, фыркая, но не перебивал. Бонни говорила у костра — про войну, про свои ошибки, про Марселин — а я рассказывал про корабль, зверя, и чувствовал, как между нами что-то теплеет, как дым от костра, что поднимался в ночное небо. К третьему дню Пустоши каменели — появились кривые дома из бетона: корабль близко, а с ним все наши проблемы, но этот путь стал больше, чем дорогой — он был окном в её мир, что дышал хаосом и надеждой.

Глава 22 — Форт и угроза взрыва

«Страж» замедлил ход, его колёса, ещё липкие от сиропной смазки, нанесённой три дня назад в Ледяном королевстве, скрипнули, вгрызаясь в сухую, растрескавшуюся землю Пустошей Ооо. Я высунулся из кабины, прищурившись от пыли, вихрившейся в воздухе и окрашивающей горизонт серым маревом, густым, словно дым от ночного костра. Лианы на моей спине дрогнули, уловив жар, бивший волнами впереди, тяжёлый и плотный, как дыхание огромного зверя, спящего под землёй, чьи рёбра могли бы торчать из почвы, подобно этим бетонным обломкам.

Мы добрались — корабль маячил на горизонте, его раскалённый корпус выпирал из земли, напоминая обломок старого мира, знакомого мне по другой жизни, полной ярких красок, простых дней и аромата травы, не тронутой радиацией. Теперь вокруг него вырос форт: деревянные стены, сколоченные из кривых досок и обшитые рваными листами металла, тянулись вверх, а над ними клубился густой белый пар, похожий на облака, сбежавшие с неба и осевшие в этом забытом углу хаоса, где ветер нёс лишь пыль и пепел. На вышках, торчащих из стен, словно кривые, выщербленные временем зубы, сидели лохматые, полуголые фигуры с блестящей от пота кожей. Они грелись в корытах и ваннах, откинувшись назад с ленивыми ухмылками, пока пар поднимался от воды, смешиваясь с запахом палёного сахара, сиропа и едкой горечи, щипавшей восприятие и оставлявшей привкус на руках.

Бонни заглушила двигатель, рычаг щёлкнул под её ладонью и «Страж» затих, сменив гудение на вой ветра, гнавшего пыль по равнине. Она выпрыгнула из кабины, её розовые волосы, стянутые в неряшливый пучок, растрепались от порыва ветра, выбившиеся пряди прилипли к щекам, покрытым липкой пылью, а взгляд стал острым, как лезвие, когда она уставилась на форт. Я спрыгнул следом, лианы стряхнули пыль с плеч, оставив серые разводы на зелёном мху, покрывавшем меня, и подошёл к ней, ощущая, как жар от корабля пробирается ближе, липкий и тяжёлый, обдавая горячим дыханием. Снежный Король выбрался последним, его мантия зацепилась за край сиденья, и он чертыхнулся, дёрнув ткань так, что лёд на его подоле треснул с тихим звоном. Пингвины, которых он притащил, запищали, волоча остатки тающего от жара ледяного пирога, оставляя липкие следы на полу кабины. Он фыркнул, оглядев форт с кислой миной, будто увидел растаявшее мороженое на своём троне.

— Это что ещё за баня на колёсах? — возмутился он, ткнув посохом в воздух, отчего лёд на его конце задрожал, а венок из сосулек, слепленный утром из осколков, чуть не слетел с головы, звякнув о бороду, где висела привязанная к ней же корона. — Я сюда морозить вашу штуковину пришёл, а не потеть, как пингвин в супе! Тут жарче, чем в брюхе огненного волка, которого я однажды заморозил, а он всё равно дымился три дня, пока я не закопал его под ледником, и то вонь стояла неделю!

— Это купальщики, — процедила Бонни, её голос прозвучал холодно, как лёд Снежного, несмотря на окружавший пар. Она скрестила руки, глядя на форт так, будто могла испепелить его одним взглядом, обратив в кучу пепла и сиропа. — Мародёры, рыскающие по Пустошам, собирают хлам, греются на чужом добре и называют это жизнью. Я знала, что они бродят здесь, воруют обломки и торгуют ими, но не думала, что доберутся до твоего корабля, Лиан, превратив его в помойку, воняющую на всю округу.

Я шагнул ближе к форту, и сердце ёкнуло: корабль окружали шаткие сараи, трубы, тянувшиеся от корпуса к стенам, и ванны, из которых пар поднимался струями, питая этот абсурдный оазис. Жар шёл от реактора, его низкий, тяжёлый гул отдавался в голове, а искры вылетавшие из порванных швов, падая на землю с шипением и оставляли чёрные пятна на раскалённой почве. Я дрогнул в узнавании, уловив этот ритм, и повернулся к Бонни, сглотнув ком в горле.

— Реактор перегрет, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжалось. — Этот гул знаком мне с практики на Земле. Реактору недолго осталось. Если он рванёт, то разнесёт всё вокруг — форт, Пустоши, километров десять вокруг, а то и больше. Ядро на пределе и без перекрытия подачи топлива оно долго не продержится.

Она посмотрела на меня, её глаза сузились, и в них мелькнула тень тревоги, тут же скрытая, когда она выпрямила плечи, словно пытаясь стать выше и сильнее этой давящей ситуации. Бонни шагнула к кораблю, вытащив из кармана маленький прибор — металлическую коробочку с мигающими огоньками и тонкой антенной, дрожавшей от каждого движения, как лист на ветру — и направила его на корпус, где трубы купальщиков извивались, вытягивая горячую воду наружу, словно змеи, шипя и выпуская пар через не самые качественные трубы на земле. Огоньки запищали, замигали красным, затем зелёным, потом снова красным, всё быстрее и громче. Она нахмурилась, пальцы сжали прибор так, что побелели костяшки, а губы сжались в тонкую линию, будто сдерживая рвущийся крик.

— Ты прав, — тихо сказала она, но в голосе звенела сталь. — Я измерила радиацию, тепло, вибрации и другие параметры, рассчитала общую прогрессию — уровни зашкаливают и растут в арифметической прогрессии. Повреждённый реактор, о котором ты говорил, если он взорвётся, то радиация с непредсказуемой магией Пустошей разнесётся ветром на сотни километров, осядет на земле, воде и лесах. Магия породит новых тварей, зомби, хаос, пожирающий Ооо раньше снова повторится и… возможно, оно больше не сможет возродится в новой радиоактивной пустоши. Это будет вторая Грибная война, Лиан, только без бомб — медленная смерть для всего живого. Мы не можем этого допустить, даже если придётся выжечь весь их форт.

Я кивнул, ощущая, как её слова ложатся тяжёлым грузом на плечи, давят, подобно жару, поднимавшемуся от земли, и гулу, бившему по мне. Купальщики лениво плескались в корытах, смеялись, перебрасывались тряпками, не подозревая, что сидят на пороховой бочке, готовой разорвать их ленивый рай в клочья. Снежный фыркнул, откинувшись на борт «Стража», и начал чесать бороду, выдирая тающие кусочки льда, пока пингвины катали между собой медленно таявший кусок пирога, пища от восторга и оставляя липкие следы на металле.

— Ну и что? — протянул он, закатив глаза так, что венок чуть не съехал набок. — Я могу заморозить корабль с этой штукой внутри — реактором. Но с фортом не помогу, жарко тут, противно и воняет. Если хочешь моей магии ещё и для них, розовая, окажи ещё одну услугу, и я подумаю над этим.

— Заткнись, Снежный, — резко оборвала его Бонни, её голос резанул, как нож, и взгляд заставил пингвинов уронить пирог. — У нас нет времени на твои сделки. Если корабль рванёт, твой ледяной дворец станет лужей, пингвины — паром, а ты — радиоактивным мусором, светящимся в темноте. Никакая магия ни тебя, ни нас не спасёт.

Он пожал плечами, пробормотав что-то о «неблагодарных» и «невоспитанных», отвернулся и принялся лепить снежок из воздуха, тут же таявший от жара и капавший на мантию, оставляя мокрые пятна на синей ткани. Я посмотрел на Бонни с немым вопросом, что же нам делать, но почти сразу решил предложить мирный вариант развития событий, не смотря на её ненависть к ним.

— Надо поговорить с ними, — сказал я, глядя на форт, где пар густел, окутывая вышки туманом, подобным тому, что скрывал зомби ночью у костра. — Может, они не понимают, что делают, сидя в ваннах, как на празднике. Если не уговорим их уйти, выгоним силой. Я не хочу, чтобы этот корабль стал могилой для Ооо, для твоего народа, для всего, что ты строила, и для тебя.

Она хмыкнула, убрала прибор в карман и двинулась вперёд, её шаги звучали твёрдо, как бетон под ногами, расколотый временем и войной, покрытый трещинами, напоминавшими мне карту Ооо, нарисованную ею у костра. Я пошёл следом, лианы напряглись, готовые к рывку, если что-то пойдёт не так, а Снежный остался у «Стража», бормоча пингвинам очередную байку о замороженном драконе, улетевшем в облака, пока те пищали, тыкая друг друга крыльями. Мы подошли к воротам форта — кривым, сколоченным из досок и ржавых листов, скрипевших под ветром, как старые кости. Двое купальщиков, тощих, с мокрыми волосами, липнущими к лицам, и ухмылками от уха до уха, преградили путь, сжимая железные, заточенные с одной стороны прутья, блестевшие от пара и пота, стекавшего с их рук.

— Назовитесь, — хрипло буркнул один, его голос звучал так, будто он слишком долго дышал этим жаром. Он сплюнул на землю, оставив липкий след, тут же впитавшийся в пыль и оставивший тёмное пятно. — Это наш форт, наш корабль, и без дела тут не шляются. Чего надо? Или валите, пока мы добрые!

— Я Принцесса Жвачка, — ответила она, выпрямившись так, что её тень упала на них, длинная и тёмная, несмотря на пар. Её тон стал ледяным, острым, как осколки льда из Ледяного королевства. — Это не ваш корабль, а наш, и вы играете с огнём, который сожжёт вас всех, а заодно половину Ооо. Пустите к вашему главарю или я сама найду дорогу — и вам это не понравится, обещаю.

Они переглянулись, один пожал плечами, другой хмыкнул, почесав шею, где пот оставил красные полосы, и махнул рукой, открывая ворота, которые заскрипели, цепляясь за землю и оставляя борозды после себя. Мы вошли, и жар ударил еще сильнее, обрушившись, как морская волна на прибрежные скалы. Лианы на спине сжались, словно от боли, пока я оглядывался: форт представлял собой хаос из труб, извивавшихся по земле, как змеи, ванн на шатких подпорках, гнувшихся под весом, и деревянных настилов, где купальщики плескались, грелись и ржали, перебрасываясь кусками ткани, мыла и кувшинами с липкой дрянью, пахнущей сиропом и кислятиной. Трубы тянулись от корабля, качая пар в джакузи и сауны, парившие, как вулканы из рассказов Бонни об Огненном королевстве.

В углу поблёскивали лужи густого сиропа, липкого и тягучего, словно кровь зомби, стекающая по иссохшим, обугленные останки конфетных тварей. Скорее всего, они научились использовать корабль для уничтожения зомби потоками жара, вырывавшегося из труб и оставлявшего на досках чёрные, будто выжженные солнцем следы. Аромат, одновременно приторно-сладкий и вызывающий тошноту, витал в воздухе, напоминая сироп, слишком долго бурливший на огне, пропитанный едкой гарью и солоноватым привкусом пота, оседавшим на коже и дереве. Я показал это Бонни, после чего она о чём-то задумалась и больше не обращала на меня внимание.

Нас провели к центру форта, где на скрипящей под весом деревянной платформе стояла огромная ванна с бурлящей водой. Пузыри лопались на поверхности с тихим шипением, а в ней развалился главарь — здоровяк с лоснящейся кожей, блестевшей, как смазка «Стража». Его волосы были прилизаны паром, а глаза сверкали, как у мармеладного зомби, с которым я сталкивался в Пустошах. Его звали Горчичник — я услышал, как один из подручных шепнул это другому, хихикнув, будто это была шутка. Он сидел в джакузи, окружённый тремя купальщиками поменьше, подававшими ему мокрые полотенца и кувшины с липкой жидкостью, стекавшей по рукам, когда он пил.

— О, розовая принцесса! — прогудел он, его голос, густой, как сироп из кувшина, разнёсся над водой. Он хлопнул по поверхности, подняв волну пара. — Добро пожаловать в наш форт! Видала, что мы тут построили? Сауны, бани, джакузи — всё на жаре этой штуки, горячей, как огненные земли! — он кивнул на корабль, ухмыляясь так, что блеснули кривые жёлтые зубы, похожие на старый сахар из её лаборатории. — Даже местные зомби перестали быть проблемой с его появлением. Мы жжём их, как пироги в печи, сиропом заманиваем, а жар доделывает дело — смотри, какие угольки остаются! — кивнул головой куда-то в бок, видимо показывая проделанную работу. — Банда моя растёт, уже сотня голов, и всё благодаря теплу этого упавшего чуда. Благодаря нему я, по сути, из хлама сделал рай, — сказал он торжественно и с похвалой самого себя в голосе, после чего с явной ухмылкой продолжил. — Хочешь союз? Будешь платить мне дань — сиропом, сахаром, чем угодно — и мы защитим твоё королевство от липких тварей, что ползают по Пустошам, шипят и тянут лапы к тебе. Зароем топор вражды, а? По рукам? — он протянул руку с мерзкой улыбкой.

Бонни шагнула вперёд, её лицо окаменело, как бетонные обломки вокруг, а глаза горели сдерживаемым огнём, готовым вырваться, если этот идиот скажет ещё хоть одно слово. Я стоял рядом, чувствуя, как лианы напряглись, шевельнулись, готовые рвануть, если он дёрнется.

— Ты слепой дурак, — сказала она, её голос резал воздух, как острый холодный нож, несмотря на жар, давивший на нас. — Это не источник тепла, а бомба, которая рванёт и сожжёт вас всех, а заодно и Ооо. Ты не защищаешь моё королевство, ты его убиваешь, ты и твоя шайка идиотов, греющих задницы на краю пропасти, не видя, как она трещит под вами. Я не стану платить за твою глупость, и если думаешь, что я уйду, оставив вам корабль, то ошибаешься. Убирайтесь, или я заставлю вас уйти, и поверь, вам это не понравится — ни тебе, ни твоим лентяям.

Горчичник расхохотался, хлопнув по воде так, что брызги разлетелись по платформе, оставляя мокрые пятна на скрипящих досках. Его подручные заржали следом, их хриплый резкий смех звучал так, будто пар забил им лёгкие. Он выпрямился, вытер лицо полотенцем, тут же намокшим и потяжелевшим, и прищурился, глядя на неё сверху вниз. Ухмылка стала шире, но глаза сузились, как у зверя, почуявшего добычу, не знавшего, что она кусается.

— Убираться? — переспросил он, его тон понизился, стал угрожающим, как гул реактора, дрожавший в воздухе. — Это наш форт, наша находка, и мы никуда не уйдём. Хочешь корабль — попробуй забрать, розовая, но без нас к нему не подберёшься, мои ребята порвут тебя в клочья, если попробуешь пробраться без моего разрешения. Думай быстро или вали отсюда в свои конфетки, пока я добрый, а то могу и передумать, — сказал он, после чего обратно сел в ванную и повернул голову от нас, махнул рукой, больше не заинтересованный нами. Стража с прутьями двинулась в нашу сторону, сопровождая к выходу из форта.

Пока мы шли, я посмотрел на Бонни и заметил, как она чуть повернулась ко мне, взглядом спрашивая совета, хотя её лицо оставалось твёрдым, как камень, не треснувший под жаром. Я втянул воздух, пропитанный сиропом и гарью, и оглядел форт: шаткие деревянные стены, подгнившие от пара, трещали под ветром, купальщики расслабленно валялись в ваннах, не следя за периметром, а у дальнего края уже скапливались зомби, привлечённые сиропом из ржавых вёдер и труб, гудевших от жара. Их защита не выдержит, если зомби станет больше.

— Они слабые, — шепнул я ей, попросив наклониться ближе, пока лианы уловили её напряжение, пробивавшееся сквозь жар, как холодный ветер в лесах. — Стены хлипкие, трубы ржавые и не прочные, зомби уже лезут, а они слишком расслаблены, думают, что пар — их сила. Мы можем их выгнать, саботировав паровую систему, показав, что корабль опасен и неподконтролен им.

Она кивнула, губы сжались в тонкую линию, и в её глазах мелькнула холодная искра — не страх, не гнев, а расчёт, острый, как её наука. Горчичник ухмылялся, не подозревая, что мы видим его форт как карточный домик, готовый рухнуть под тяжестью их глупости, вонявшей хуже сиропа. Корабль гудел громче, искры сыпались чаще, падая с треском, как угли из костра. Время уходило, жар сжимал нас, словно хотел раздавить, как зомби, шипевших за стенами. Если мы не уберём этих идиотов, Ооо заплатит цену, о которой я не хотел думать, а Бонни, я знал, не простит себе, если её мир рухнет из-за мародёров, греющих кости на краю пропасти, уже трещавшей под их ногами.

Глава 23 — План и хаос

Ржавые ворота форта с лязгом захлопнулись за нашими спинами, их иссохшиеся створки затрепетали, цепляясь за потрескавшуюся землю, будто не желая отпускать нас. Мы с Бонни уже вышли наружу, но ощущение, будто что-то тянется за нами, не исчезало. Воздух был густым от пара и гари, а под ногами хрустел песок, смешанный с осколками ржавого металла. Впереди, возле Стража, копошился Снежный, увлечённо возводя свою причудливую конструкцию из снега и льда — шезлонг, как он её назвал. Его белоснежная фигура резко контрастировала с грязно-желтым пейзажем, словно пятно чистоты в этом прогнившем мире.

Прошло около получаса с тех пор, как стража выдворила нас за пределы форта, но образ Горчичника никак не выходил из головы. Его смех, словно навязчивое эхо, ещё звенел в ушах, а одна мысль, вызванная им, одновременно успокаивала и тревожила: он слеп к опасности, которую сам же и породил. То, что для нас было очевидным, для него оставалось невидимым. Он играл с огнём, даже не подозревая, насколько близко держит гранату без чеки — ту, что сожжёт не только его, но и весь Ооо. Я закрыл глаза, пытаясь стряхнуть этот навязчивый образ, но он въелся в сознание, как ржавчина в металл.

А сейчас я стоял на крыше Стража, вглядываясь в сюрреалистичную картину, созданную искажённой фантазией этого мира. Из-за стен форта медленно поднимались густые клубы пара, окутывая его, словно горные вершины в тумане. Обжигающие струи рассекали воздух, готовые опалить любого, кто окажется на их пути. Тепло било в лицо, заставляя кожу покрываться мелкими каплями пота, которые тут же высыхали в раскалённом воздухе.

А дальше за фортом, в дрожащем мареве раскалённого воздуха, виднелся корабль. Его корпус колебался в потоках горячего ветра, размывая очертания, а низкий, тяжёлый гул, издаваемый натужно работающим реактором, ощущался всем телом. Этот звук — монотонный, мощный — на мгновение перенёс меня в прошлое, в те дни, когда я мог часами сидеть в ангаре, слушая симфонию работающих машин. Тогда я изучал их устройство, вникал в технологии, учился удерживать их от разрушения в условиях открытого космоса и поверхности раскалённых планет, ради прикола даже после аварийной посадки в радиоактивной пустоши. Но теперь этот звук был предвестником катастрофы, а не надежды.

Хотя вряд ли инженеры, проектировавшие этот корабль, могли представить, что он окажется здесь, в этом безумном мире. Их расчёты и чертежи не учитывали магию, искажающую реальность, или существ, способных выживать в кипящем паре. Всё здесь было неправильным, искажённым, словно отражение в разбитом зеркале.

Вдали, из лопнувших швов корпуса корабля, сыпались искры — ослепительные, мимолётные. Они падали на раскалённую почву, оставляя после себя чёрные, дымящиеся пятна, будто капли расплавленного металла. Жар пробирался глубже, проникая под обшивку, добираясь до внутренних систем, и у меня слегка закружилась голова — словно мир на мгновение качнулся в сторону. Я схватился за край крыши, чувствуя, как лианы на спине напряглись, готовые поддержать меня.

Лианы на спине внезапно шевельнулись, напряглись, будто учуяв незримую угрозу, витающую в воздухе. Что-то назревало — что-то плохое, неминуемое, что коснётся всех нас. Это было не просто предчувствие — моё тело, ставшее частью этого мира, ощущало изменения в энергии вокруг. Воздух стал ещё гуще, словно пропитанный статическим электричеством перед грозой.

Рядом стояла Бонни. Её розовые волосы, обычно такие яркие, теперь прилипли к щекам, потемнев от пота. Но глаза… глаза горели холодным, неистовым огнём, пробивающимся сквозь усталость и злость. Как луч света в кромешном тумане — одинокий, но упрямый, обещающий вывести к спасению даже в самой густой тьме. Она что-то чертила в блокноте, её пальцы двигались быстро и точно, оставляя за собой чёткие линии.

Я перевёл взгляд на форт — и в очередной раз поразился его убогости. Это была не крепость, а свалка, слепленная на скорую руку: кривые деревянные стены, подгнившие и просевшие, трещали на ветру, кое-как подпертые рваными листами металла, которые гнулись, как мокрая бумага. По углам торчали шаткие вышки с прогнившими настилами, где купальщики, распаренные и лоснящиеся от пота, сидели в корытах, их слипшиеся волосы свисали клочьями. Всё это сооружение выглядело так, словно рухнет от первого же сильного порыва ветра, но почему-то продолжало стоять вопреки всем законам физики и логики.

Вдоль стен жались сараи, набитые хламом: старые трубы, продырявленные вёдра, обломки машин, давно потерявших форму. Крыши проваливались под собственной тяжестью, а внутри валялись кучи тряпья, костей и пустых кувшинов, от которых несло кислым, затхлым перегаром. Этот запах смешивался с паром и гарью, создавая удушливую смесь, от которой першило в горле.

От корабля во все стороны тянулись трубы — извилистые, как змеи, питающие джакузи и сауны, от которых валил густой пар, будто от миниатюрных вулканов. А в центре этого безумия возвышалась платформа Горчичника: деревянная, с трещинами, где его ванна булькала и пенилась, окружённая подхалимами, подающими ему еду и свежие полотенца. Он восседал там, как король на троне, совершенно не замечая, как его «королевство» трещит по швам.

Купальщики — лохматые, тощие, в рваных рубахах и мешковатых штанах — лениво бродили между постройками, переругиваясь хриплыми голосами. В руках они сжимали железные прутья и обрезки труб, заменявшие им оружие. Они смеялись, плескались в мутной воде, швыряли друг в друга липкие комья непонятно чего, совершенно не замечая зомби, которые шипели за стенами, привлечённые сладковато-тошнотворным запахом ловушек. Этот запах висел в воздухе, густой и тяжёлый, смешиваясь с гарью, потом и чем-то ещё — чем-то гнилым и сладким. Казалось, они намеренно игнорировали опасность, словно дети, закрывающие глаза перед страшной сказкой.

Мы подошли к стене форта и я замер, прислушиваясь. Лианы сжали металлический прут в руке, который я нашел в куче мусора недалеко отсюда, а корпус ответил низким, ровным гулом, улавливая шорохи шагов внутри.

Бонни присела рядом, и её, взятый из стража кожаный костюм с пластинами звякнул, словно предупреждая об опасности. Она проверила моток проволоки на плече и двинулась вдоль стен. Штыри в подсумке у неё на поясе тихо позванивали, пока она изучала ограду — ржавую, с щелями, сквозь которые мелькали тени. Её движения были точными и выверенными, как у хищника, выслеживающего добычу.

Где-то в глубине форта орали купальщики, их крики сливались с плеском воды и треском досок. Они слишком увлеклись своими саунами… Слишком заняты, чтобы заметить нас. Их беспечность была почти оскорбительной — мы готовились к битве за их жизни, а они продолжали свои глупые ритуалы.

Ворота форта с лязгом захлопнулись за нашими спинами всего полчаса назад, но этого времени хватило, чтобы разработать план. Мы с Бонни обошли форт по периметру, выискивая слабое место в обороне. Восточная стена, подточенная влагой и временем, оказалась идеальным вариантом — в одном месте нижние доски почти полностью сгнили, оставив узкий лаз. Дерево там было мягким и рыхлым, словно губка, пропитанная влагой.

— Здесь пролезем, — прошептал я, проводя рукой по трухлявой древесине. Лианы на моей спине шевельнулись, готовые помочь. — Но сначала нужно раздобыть сироп.

Бонни кивнула, её розовые волосы, обычно такие яркие, слиплись от пота.

— Сараи с запасами у северной стены, — она указала в сторону низких построек. — Когда мы шли по форту, я заметила их и запомнила, где они находятся. Там должны быть ведра с приманкой.

Её голос был тихим, но твёрдым, без тени сомнения.

Мы крались вдоль стен, используя каждую тень, каждую неровность рельефа как укрытие. В одном из полуразрушенных сараев действительно нашли три ведра с густой чёрной жижей — их оставили здесь для заправки ловушек. Запах был омерзительным — сладковато-гнилостным, с металлическим оттенком. Он въедался в одежду и кожу, вызывая лёгкое головокружение.

— Чёрт, как это вообще кто-то может выносить, — Бонни скривилась, прикрывая нос рукавом. Её лицо исказилось от отвращения, но она быстро взяла себя в руки, сжав губы в тонкую линию.

— Зато работает, — я осторожно приподнял первое ведро. Лианы обвили ручку, принимая часть веса. — Теперь протащим к щели.

Жидкость внутри плескалась густо и медленно, словно смола.

Мы двигались медленно, останавливаясь при каждом шорохе. Один раз пришлось затаиться, когда мимо прошёл купальщик с пустым ведром — он что-то бормотал себе под нос, почёсывая обожжённые паром плечи. Его кожа была красной и воспалённой, покрытой волдырями, но он, казалось, даже не замечал боли.

У восточной стены мы замерли, прислушиваясь. Изнутри доносились голоса, но прямо над лазом никого не было. Бонни первой протиснулась внутрь, её гибкое тело легко прошло через узкий проем. Я подавал ведра одно за другим, стараясь не расплескать содержимое. Липкая жидкость оставляла чёрные следы на земле, словно кровь какого-то неведомого существа.

Внутри форта царил привычный хаос — купальщики сновали между саунами и джакузи, слишком занятые своими делами, чтобы заметить двух чужаков, прижимающихся к тенистой стороне сарая. Мы затащили ведра в укромный уголок за грудой ржавых труб. Металл был горячим на ощупь даже сквозь перчатки.

— Теперь трубы, — Бонни достала из-за пояса моток проволоки и несколько заострённых штырей. — Если ослабить соединения у главной магистрали, пар сделает за нас половину работы, — её пальцы быстро разматывали проволоку, движения были отточены до автоматизма.

Я кивнул, наблюдая, как она ловко пробирается к главным паровым магистралям. Её пальцы работали быстро — проволока в стыках, штырь в клапане... Всего несколько минут — и система была готова к аварии. Каждая деталь была на своём месте, как части сложного механизма.

— Теперь сироп, — я осторожно перетащил первое ведро ближе к воротам. Лианы помогли бесшумно снять крышку. Густая жидкость вылилась у основания стены, образуя липкую чёрную лужу. Второе ведро я поставил чуть дальше, создавая дорожку. Жидкость растекалась медленно, словно нехотя, но её запах уже начал распространяться в воздухе.

Где-то за стенами послышалось первое шипение. Они уже чуют приманку. Звук был едва уловимым, но он заставил волосы на затылке встать дыбом. Что-то двигалось в темноте, что-то голодное и безжалостное.

Бонни вернулась, её лицо блестело от напряжения.

— Готово. Как только дадим сигнал... — её голос прервался, когда где-то в глубине форта раздался первый треск.

Грохот лопнувшей трубы разорвал воздух. Пар хлестнул в лица ближайших купальщиков. Их вопли смешались с нарастающим шипением из-за стен. Всё произошло мгновенно — одна секунда относительного спокойствия, и следующая — уже хаос.

Зомби хлынули внутрь, ворота затрещали под их напором, деревянные подпорки зашатались, и я замер у стены сарая, лианы сжали прут, удерживая его крепко, пока вокруг всё рушилось. Купальщики завопили, их хриплые крики смешались с шипением пара и треском ломающихся досок, создавая какофонию, что била по сенсорам. Кто-то выкрикивал имя Горчичника с яростью, проклиная его за этот хаос, кто-то размахивал железными прутьями, пытаясь отбиться, но желейные лапы зомби шлёпали по полу, размазывая сироп в липкие лужи, что цеплялись к ногам, как смола на раскалённой дороге.

Я смотрел, как тощий парень с мокрыми клочьями волос споткнулся — щупальце обвило его лодыжку, рвануло вниз, и он рухнул с глухим стуком, молотя кулаками по доскам, пока его лицо искажалось от ужаса. Другой бросился к нему, размахивая обрезком трубы, но зомби сомкнулись вокруг, их лакричные кости звенели, щупальца рвали ткань, и крик оборвался влажным хрустом, что эхом отозвался в моём корпусе. Я отвернулся, взгляд упал на лужу сиропа у ног, и внутри ничего — не боль, не вина, а пустота. Это был мой план: сироп, зомби, саботаж — я задумал это, чтобы выгнать их, расчистить двор, дать Снежному шанс заморозить корпус корабля. Я смотрел на это и не чувствовал ничего, и эта пустота грызла меня сильнее, чем их крики.

Трубы лопались с оглушительным грохотом — первая рванула, выбросив пар, что шипел, как вырывающийся газ, вторая рухнула с осколками металла, что звякнули о доски, как монеты на камне. Третья треснула следом, горячая струя хлестнула в толпу, и я увидел, как купальщик рухнул, хватаясь за обожжённое лицо, его вопль растворился в плеске мутной воды. Сауны затрещали, подпорки ломались с хрустом, пар поднялся густым облаком, окутывая двор белым туманом, что глушил звуки, превращая беглецов в тени. Купальщики кашляли, закрывая лица рваными тряпками, спотыкались о зомби, что лезли за ними, цепляясь щупальцами за обломки, трещавшие под весом. Я двинулся вдоль стены, лианы цеплялись за ржавые листы, удерживая меня в этом хаосе, пока я искал Бонни. Её фигура мелькнула у вышки, и я пошёл туда, пригибаясь, чтобы не попасть под струю пара. В голове было пусто — я должен был что-то почувствовать, глядя на тела, но вместо этого только холодное спокойствие. Возможно, знание того, что смерть — не конец, потому что я сам переродился в этом мире, или то, что я не видел в них людей, а скорее персонажей из мультика. Это держало меня, как трос в бурю, но я не мог понять, почему всё это не тревожит меня.

Бонни стояла у вышки, её кожаный костюм покрылся сажей, но пластины блестели сквозь туман, словно сигнальные огни в кромешной тьме. В руках она сжимала самодельную гранату — банку, туго обмотанную колючей проволокой. Её взгляд был прикован к последней дрожащей трубе, из которой со свистом вырывались клубы пара. Заметив меня, она резко кивнула, и её голос, хриплый от дыма, перекрыл грохот рушащегося форта:

— Трубы не выдержат больше десяти минут. Зомби сделали своё дело — двор почти чист. Теперь очередь Снежного.

Я подошёл ближе, чувствуя, как лианы на спине непроизвольно сжимаются.

— План сработал... может, слишком хорошо. Я не рассчитывал, что их будет так много. Смотри, — я указал на группу купальщиков, которых зомби загоняли в угол. Один из них, молодой парень с обожжёнными руками, отчаянно размахивал обломком трубы, пока щупальце не обвило его шею.

Бонни резко отвернулась, её пальцы сжали гранату так, что побелели костяшки.

— Мы не убийцы, Лиан. Мы дали им шанс уйти. Они сами выбрали эту... баню с паровыми трубами вместо спасения, — она швырнула банку в лужу сиропа, где та с глухим плеском исчезла в чёрной жиже. — Я предупреждала их вчера. Кричала, что корабль вот-вот рванёт. Они лишь смеялись и плескались в своих вонючих джакузи.

Её голос дрогнул на последних словах — единственный признак того, что за этой стальной уверенностью что-то скрывается. Я хотел ответить, но в этот момент из-за обломков вырвался Горчичник. Его некогда белая рубаха теперь была покрыта сажей и чем-то тёмным, возможно, кровью.

— Розовая стерва! — он хрипло завопил, вытирая пот с перекошенного лица. — Ты думаешь, это конец? Я... мы вернёмся! Вы ещё узнаете!... — его слова оборвались, когда один из подхалимов резко дёрнул его за рукав. Бонни наблюдала за этим, скрестив руки на груди, потом внезапно рассмеялась — коротко и беззлобно.

— Посмотри на него. Даже сейчас, когда его «королевство» превращается в братскую могилу, он продолжает размахивать кулаками и строить из себя владыку пара, — она повернулась ко мне, и в её глазах читалась усталость. — Ты прав, Лиан. Мы могли сделать иначе. Но если бы не мы, через час здесь не осталось бы даже этих обломков — только радиоактивный пепел.

Снежный, до этого молча наблюдавший за происходящим, вдруг оживился:

— Значит, моя очередь? Я могу начать замораживать корпус прямо сейчас! — он нервно постукивал посохом по земле, оставляя на раскалённом песке узоры из инея.

Бонни вздохнула.

— Да, Снежный, твой звёздный час настал. Только ради всего святого, не переусердствуй. Нам нужно охладить реактор, а не превратить весь корабль в ледяную глыбу.

Пока Снежный, бормоча что-то под нос, направлялся к кораблю, я поднял последнее

ведро с сиропом.

— А что насчёт Марселин? Она успеет?

— Успеет, — Бонни достала блокнот, её пальцы быстро чертили какие-то расчёты. — Если Снежный стабилизирует температуру, у нас будет около сорока часов, пока всё не растает. Этого достаточно, — она резко захлопнула блокнот и посмотрела на меня. — Ты всё ещё думаешь о них, да? О купальщиках.

Я медленно кивнул, наблюдая, как последняя труба с грохотом рушится на землю.

— Не о них. О нас. О том, что этот... холод внутри меня — нормален ли он?

Бонни не ответила сразу. Она смотрела в сторону, где за стенами форта начиналась бескрайняя пустошь.

— Когда мой первый проект взорвался, я три дня не могла есть, — вдруг сказала она. — Потом поняла: либо я принимаю последствия своих решений, либо складываю инструменты навсегда, — она резко встряхнула головой, словно отгоняя воспоминания. — Идём. Нам ещё нужно подготовится к прилёту Марселин.

Глава 24 — Вечер у костра

Форт тлел позади. Его стены, почерневшие и истончённые прошедшим хаосом, осыпались в песок, словно угли, гонимые ветром пустошей Ооо. Там, в клубах дыма и паники, мелькнула тень Горчичника — он сбежал, едва зомби хлынули в распахнутые ворота. Теперь наверняка он затаился где-то среди останков былого города, вынашивая очередную пакость или план мести.

Конфетные зомби, привлечённые сладким зовом сиропа, исчезли в ночи. Их шарканье и сдавленное шипение стихли, канув в безмолвие ночи, оставив после себя лишь тянущиеся по песку лужицы, поблёскивающие в свете тусклой луны. В воздухе ещё держался запах обугленного металла и карамельной гари — он цеплялся ко мне, как навязчивое воспоминание. И я ощущал, как он впитывается внутрь, перемешиваясь с чем-то чужим, глухим, эхом из глубины, которое не звало — а вспоминало меня.

Снежный весь день корпел над кораблём. Его посох искрил, выпуская всполохи ледяной магии, что оседали на раскалённый металл, туша его парящую ярость. Реактор постепенно стихал, пламя сдавалось под натиском холода, но процесс шёл медленно. Снежный ворчал, его борода покрылась сосульками, мантия промокла от тающего снега, а взгляд стал потухшим. Даже пингвины, обычно визжащие от радости, теперь вяло катали снежки у его ног.

— Это не работа для короля! — бурчал он, тыча посохом в броню и сдвигая корону, съехавшую на глаза. — Я замораживаю драконов, а не тушу консервные банки! Кто вообще додумался оставить здесь эту груду железа? Она разваливается от любого чиха, как мой трон после пингвиньей вечеринки!

— Прекрати ныть, Снежный, — отозвалась Бонни, отстукивая гаечным ключом по колену, счищая с него застывший сироп. — Без тебя мы бы до сих пор тут долго возились. Ты сегодня герой, нравится тебе это или нет.

— Герой? — фыркнул он, ударив посохом об землю так, что песок вздрогнул и покрылся изморозью. — Короли не возятся с металлоломом! Мне бы сейчас строить ледяной замок, а не это вот всё! И не пытайся мне льстить, Боннибел, на мне это не работает!

Он отступил от корабля и под его ногами остался узор инея, похожий на распластанное звёздное созвездие. Пингвины, будто почувствовав его усталость, вдруг оживились — они забегали вокруг, пища и хлопая ластами, выпрашивая внимание. Один, самый маленький, подкатился к его ногам и щёлкнул клювом рядом с пяткой. Снежный фыркнул, осторожно отодвигая малыша посохом.

— Эх, вы, ледяные бандиты... — пробормотал он, и в голосе его скользнула тень улыбки. Затем, с прищуром, он вновь повернулся к корпусу корабля. — Слишком уж ты диковинный для этой пустоши. Не отсюда, что ли?.. — пробормотал он почти неслышно.

Слова его исчезли в прохладном воздухе, как пар, но я заметил, как он на миг замер, пальцами едва касаясь металла — будто искал в нём что-то чуждое, магическое. Что-то, о чём сам он не знал или только догадывался.

К вечеру корабль перестал дымиться. Его гул стал ровнее, почти убаюкивающим, как дыхание спящего зверя. Пингвины оживились, катаясь на брюхах по песку, оставляя снежные следы, будто празднуя победу. Их писк разносился над пустошами, смешиваясь с воем ветра.

Я подошёл к Стражу, стоявшему неподалёку, и положил руку на его исцарапанный деревянный край, липкий от пятен сиропа. Страж скрипнул под моим прикосновением, будто напоминая о долгих днях в пустошах, и я нахмурился, заметив, как сильно он потрепался. Внутри громоздились наши припасы, свёрнутые одеяла и пара металлических ящиков, которые Бонни называла «научным хламом». Я вытащил флягу с водой и вернулся к костру, бросив взгляд на пингвинов Снежного, что копошились вокруг Стража, словно вынюхивая что-то съедобное. Один из них, с наглой мордочкой, попытался утащить верёвку, но я махнул лианой и он, пискнув, укатился обратно к своим.

Мы с Бонни развели костёр у корабля, подальше от форта, где запах гари и сиропа всё ещё цеплялся за воздух. Огонь трещал, пожирая сухие ветки, и его тепло разгоняло ночной холод, крадущийся с севера. Бонни сидела напротив, её розовые волосы, распущенные после долгого дня, падали на плечи, отражая блики пламени. Она чистила ключ, её пальцы двигались методично, но взгляд то и дело скользил к кораблю, будто она ждала, что он выдаст свои тайны. Я подбросил ветку в огонь, чувствуя, как лианы шевелятся, улавливая тепло, и попытался понять, что гложет меня. Это было не любопытство — что-то внутри корабля знало меня, и я боялся узнать, что именно.

«Почему ты зовёшь меня?» — думал я, глядя на корабль. Его иней блестел под луной, и я чувствовал невидимую нить, знакомую, но чужую, как эхо чужой памяти. Я знал, что должен войти внутрь, но мысль об этом заставляла лианы напрягаться, а нечто в груди — сжиматься.

Бонни отложила ключ и потянулась, её розовые волосы качнулись, поймав свет костра. Она вытащила из кармана маленький блокнот, испещрённый её аккуратным почерком, и начала листать его, хмурясь.

— Я записала внешние сигналы корабля перед тем, как Снежный его заморозил, — сказала она, не глядя на меня. — Энергия вокруг него колебалась, как будто что-то внутри пыталось её удержать, — она подняла глаза, её взгляд был острым, почти научным, но в нём мелькнула тень беспокойства. — Лиан, этот зов, что ты чувствуешь… он связан с тем зверем внутри корабля, о котором ты говорил?

Я покачал головой, не зная, что ответить, и она вздохнула, захлопнув блокнот.

— Ладно, но завтра мы разберёмся. Я не люблю, когда машины скрывают тайны, — она улыбнулась, сунула блокнот обратно в карман и подбросила ещё одну ветку в огонь, отчего искры взлетели в небо, как крошечные звёзды.

Воздух прорезал низкий гул, и из темноты вынырнула фигура — высокая, с длинными чёрными волосами, что развевались, как тени. Она приземлилась у костра, её сапоги стукнули о песок, а гитара за спиной качнулась, издав тихий звон. Клыки блеснули в свете огня, и она замерла, принюхиваясь, её брови слегка нахмурились. Потом она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло любопытство, смешанное с теплом.

— Окей, погодите-ка, — сказала она, поправляя чёлку и прищурившись, словно изучая меня. Её голос был хриплым, с насмешливой ноткой. — Это что за запах? Будто… кофе, свежесваренный, прямо из старого кафе, — она наклонилась чуть ближе, её губы дрогнули в улыбке, а пальцы небрежно коснулись грифа гитары. — Бонни, это твой новый приятель? Ты говорила, он связан с кораблём, но про такой аромат умолчала.

Бонни отложила ключ, её пальцы замерли и она нахмурилась, принюхиваясь.

— Запах? — переспросила она, откидывая прядь волос с лица. — Марси, я чувствую только гарь и сироп. Это твои вампирские чувства шалят?

— Чувства? — хмыкнула Марселин, усевшись у костра и скрестив ноги. Она бросила на меня взгляд, полный интереса, будто я был паззлом, который она хотела собрать. — Нет, Боннибел, это не они. Этот парень пахнет… как что-то из прошлого. Кофе, ночь, старые пластинки, — она помолчала, постукивая пальцами по гитаре, и добавила тише: — Напоминает вечера, когда всё было проще.

«Старое кафе?» — подумал я, глядя на неё. Её слова задели что-то внутри, но я не мог ухватить, что. Она была живой, как искры костра, но я знал её только по рассказам Бонни. Её энергия сбивала с толку, но делала ночь теплее, разгоняя холод пустошей.

— Я Лиан, — сказал я, стряхивая пыль с лиан и выпрямляясь. — Если ты чуешь кофе, то… не знаю, может, это что-то из корабля? Мы сегодня измазались в сиропе, — я помолчал, глядя на неё. — Ты Марселин, да? Бонни упоминала вампиршу с гитарой, но я думал, она преувеличивает.

Марселин хмыкнула, откинув волосы.

— О, я Марселин, королева вампиров, рок-звезда и всё такое, — сказала она, похлопав по гитаре. — Гитара настоящая, а твой сироповый камуфляж — слабое оправдание. Бонни говорила, ты связан с этой железякой, — она кивнула на корабль, прищурившись, — но не вдавалась в детали. А я люблю загадки. Так что, Лиан, кто ты? Почему Бонни таскает тебя по этим пустошам? — она наклонилась чуть ближе, её брови игриво приподнялись.

— Марси, хватит его допрашивать, — вмешалась Бонни, постукивая ключом по колену. Её голос был строгим, но уголки губ дрогнули. — Лиан — мой друг. Он помог нам с кораблём, и… у него есть связь с чем-то внутри него. Но мы сами ещё не разобрались.

— Связь? — Марселин приподняла бровь, её пальцы пробежались по струнам, извлекая тихий аккорд. — Это уже интересно. Окей, Лиан, раз Бонни такая таинственная, расскажи. Что ты чувствуешь от этого корабля? Он же не просто груда металла, да? Я ощущаю что-то странное, и это не только твой кофейный вайб.

— Может, и не просто металл, — сказал я, задумавшись. — Что-то внутри него… зовёт. Не словами, а чувством. Как будто оно знает меня, но я не знаю его.

Марселин замолчала, её пальцы замерли на струнах, и она посмотрела на меня внимательнее, без насмешки. Её глаза, тёмные и глубокие, будто уловили тень того, что я сам не понимал.

— Зовёт, значит? — сказала она, чуть наклонив голову и отбрасывая чёлку с глаз. — Круто. Похоже на начало баллады, — она хмыкнула, но её взгляд остался серьёзным. — Ты не похож на обычного парня, Лиан. Что-то в тебе… как этот корабль. Глубокое, старое, — она постучала ногтем по гитаре, словно подбирая мелодию.

Она сняла гитару с плеча, её пальцы мягко коснулись струн и она заиграла тихий, тягучий блюз. Её голос, хриплый и тёплый, вплёлся в мелодию, и ночь будто замерла.

Кофейный дым в ночи плывёт,

Корабль в тенях меня зовёт.

Что-то старое, что-то тёмное,

Ждёт в тишине, но сердца в нём нет.

Кто ты, странник, с глазами как ночь?

Что в тебе прячется, что тебя ждёт?

Кофе горчит, как память былого,

Но я иду туда, где твой голос живого.

Она оборвала песню, её пальцы замерли, и она хмыкнула, глядя на меня с лёгкой улыбкой.

— Ну, что-то типа того, — сказала она, откидывая чёлку. — Неплохой старт, да? Может, допишу, если твой корабль выдаст ещё пару загадок.

— Марси, это было… жутковато, — сказала Бонни, но её голос был мягким, и она улыбнулась. — Но красиво. Только не увлекайся своими мистическими балладами.

— Какие баллады? — хихикнула Марселин, подбрасывая прядь волос. — Это просто музыка, Боннибел. Лиан, что скажешь? Готов стать героем моей следующей песни?

— Возможно, — сказал я, глядя на огонь. — Песня… ничего.

Снежный фыркнул, сжимая посох в белых сморщенных пальцах.

— Вы, молодёжь, вечно ищете тайны там, где их нет! — проворчал он, поправляя корону. — Корабль гудит, потому что старый. Я заморозил его, и теперь он спит. Хватит выдумывать призраков!

— А мне кажется, Снежный боится, что там что-то есть, — хмыкнула Марселин, подбрасывая карту из колоды и поправляя чёлку. — Что, старик, не хочешь встретиться с корабельным духом? Или боишься, что он сыграет лучше тебя?

— Я ничего не боюсь! — рявкнул Снежный, его борода затряслась. — Просто не люблю, когда вы раздуваете ерунду. И перестань махать своими картами, вампирша!

Марселин ухмыльнулась, тасуя колоду с ловкостью, и предложила сыграть в карты на желания. Игра оживила ночь: карты мелькали, Марселин подкалывала всех, Снежный ворчал, а Бонни смеялась, её усталость отступала.

Игра затянулась, и вскоре Марселин начала жульничать — она ловко прятала карты под гитару, пока Снежный не замечал, и подмигивала мне, будто приглашая присоединиться к её шалости. Бонни, заметив это, закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.

— Марси, если ты опять выиграешь, я заставлю тебя чистить Страж от сиропа, — пригрозила она, но её голос был скорее игривым, чем строгим.

Снежный, проигравший уже три раза, ткнул посохом в песок, отчего тот покрылся льдом, и заявил:

— Это нечестно! Мои пингвины отвлекают меня!

Один из пингвинов, будто в подтверждение, утащил карту и укатился с ней к кораблю, вызвав взрыв смеха. Я смотрел на них, чувствуя, как тепло их компании разгоняет холод в груди, но корабль всё равно мерно вибрировал где-то позади и этот ритм будто отсчитывал время до перемен.

Когда игра затихла, я подбросил ветку в костёр и заговорил, глядя на огонь.

— Я чувствую что-то внутри корабля, — сказал я тихо. — Будто там… что-то живое. Знакомое, но не моё. Как будто оно смотрит на меня и знает, кто я.

Все замолчали. Бонни отложила ключ, её взгляд стал серьёзнее.

— Это может быть магия, — сказала она, задумчиво глядя на корабль. — Или аномалия, связанная с твоим прошлым. Ты помнишь что-нибудь ещё? До Ооо?

— Только обрывки, — ответил я, чувствуя, как пустота шевелится. — Запах пластика и металла. Тьма, где нет света. Но это не сам корабль… или я не уверен.

«Что, если это часть меня?» — подумал я. Мысли путались, но я вспомнил, как корабль гудел, будто живой, и как его зов отдавался в груди. Что, если я — не просто Лиан, а что-то, созданное им? Или связанное с ним?

Я встал и медленно двинулся к кораблю, не в силах игнорировать его зов, тянувший меня, как невидимая нить. Бонни бросила на меня острый взгляд, но не остановила, лишь сжала блокнот в руках. Я обошёл корабль, вглядываясь в его массивный корпус, покрытый инеем и выщербленный следами пустошей. Его обтекаемые линии и тусклый металлический блеск казались знакомыми, но чужими, как обрывок старого сна. «Это тот корабль, на котором я летел к Весте?» — подумал я, пытаясь вспомнить. В памяти всплыли образы: узкий люк, запах жжёного пластика, гул двигателей, но всё расплывалось. Корпус был длинным, с выцветшими знаками, похожими на звёзды, и странными выростами, словно кто-то приварил к нему куски чужого металла. Зов пульсировал в груди, но я не мог сказать, мой ли это корабль или просто его эхо. Я остановился, чувствуя взгляды друзей, и обернулся. Марселин прищурилась, её пальцы замерли на гитаре, а Бонни нахмурилась.

— Лиан, что ты там видишь? — спросила она, её голос был напряжённым. Я покачал головой, не зная, как объяснить, и вернулся к костру, чувствуя, как корабль продолжает тянуть меня к себе.

Марселин посмотрела на меня.

— Слушай, Лиан, этот корабль похож на призрака, — сказала она, подбрасывая прядь волос и постукивая каблуком. — Если он зовёт, может, стоит ответить? Я встречала странных духов, и некоторые даже пели. Жутко, но круто. Может, твой зов хочет рассказать историю, — она пожала плечами, но её взгляд был внимательным.

— Зов? — переспросил я, чувствуя, как лианы напрягаются. — Ты думаешь, это может быть… часть меня?

— Кто знает? — ответила она, ухмыльнувшись, но её глаза были серьёзными. — Я живу тысячу лет, видела всякое. Может, корабль — твой старый дом. Всё возможно в Ооо.

— Это слишком, Марси, — вмешалась Бонни, но её голос дрогнул. — Но если корабль связан с Лианом, это не случайно. Мы разберёмся. Лиан, мы войдём в корабль завтра, — добавила она, сжимая ключ и глядя мне в глаза. — Найдём, что там, и поймём, что оно хочет. Ты не один.

— Героическая речь, Боннибел! — Марселин улыбнулась, в голосе сквозила лёгкая, тёплая ирония. — Но ты права. Лиан, мы разберёмся с этим твоим корабельным духом.

Снежный буркнул, топнув голой пяткой.

— Чушь, но я пойду, чтобы вы не натворили дел, — сказал он. — Если там что-то есть, я заморожу это быстрее, чем Марселин начнёт бренчать.

— Мои песни — шедевры! — возмутилась Марселин, ткнув его гитарой и ухмыльнувшись. — А ты просто завидуешь, что пингвины танцуют под мой ритм!

Марселин вскочила, её сапоги хрустнули по песку, и она начала импровизировать мелодию, напевая что-то бессмысленное, но ритмичное. Пингвины, словно заворожённые, закружились вокруг неё, пища и хлопая ластами, будто подыгрывая. Бонни рассмеялась, прикрыв лицо ладонью, а Снежный закатил глаза, но я заметил, как его нога невольно постукивает в такт.

— Это не музыка, это кошачий вой! — проворчал он, но Марселин лишь подмигнула ему, продолжая кружиться. Она остановилась, запыхавшись, и упала обратно к костру, её волосы растрепались, а глаза блестели от веселья.

— Лиан, если этот корабль выдаст ещё загадки, я сочиню про него балладу, — сказала она, ткнув меня пальцем в плечо. — А ты будешь моим вдохновением, договорились?

Я только хмыкнул, но её лёгкость была заразительной, и я почувствовал, как пустота в груди становится чуть меньше.

Пингвины запищали, и ночь сомкнулась вокруг нас, тёмная, но тёплая. Я чувствовал, как пустота отступает — не исчезает, но становится тише. Корабль гудел вдали, его иней блестел, и я знал, что завтра мы войдём туда. Зов ждал, и я чувствовал, что он знает меня. Но пока огонь горел, а смех друзей звучал рядом, я позволил себе быть — с ними, с их теплом. Завтра всё изменится, но сейчас был вечер, и он был наш.

Глава 1 - загробный мир (new)

Не помню, сколько времени прошло с той поры, как я умер. Десятки лет? Сотни? Здесь время не течёт, как в мире живых. Оно вязкое, будто густая жижа, в которой шаги тонут без звука, а каждый вдох кажется застывшим.

Я сидел на холме из костей, держа в руках импровизированный блокнот — плоскую кость с корешком из тазовых костей мелких зверей. С высоты мне открывался вид на бескрайнюю серую равнину. По ней тянулись фигуры, похожие на тени. Одни шаркали ногами, другие брели, ссутулившись, а кое-кто просто застывал, будто врос в землю, как сухое дерево.

Когда-то я был исследователем. Мы летали на старом корабле, который в шутку прозвали «Падальщик». Настоящее имя давно забыли — оно стёрлось, как ржавый шрифт на выщербленной табличке. Я помню гул двигателей, смех товарищей, карты чужих миров. Тогда казалось, что впереди вся жизнь — длинная и полная открытий.

Теперь прошлое стало призраком, а воспоминания — единственной роскошью, которую смерть не смогла отнять.

Взгляд поднялся чуть дальше. Вверх уходила каменная лестница. Она тянулась высоко, выше, чем можно было разглядеть. Ступени терялись в густом тумане, и было известно: там, наверху, скрываются другие уровни. Местные души говорили, что чем выше поднимаешься, тем ближе становишься к самой Смерти, а если забраться на самый верх, то можно попасть в рай. Говорят, что, поднявшись, можно обрести силу, недоступную ни одному смертному, обрести счастье, потерянное при жизни. Но чаще всего — просто исчезнуть навсегда.

Я повернул голову, будто примеряя мысль: что ждёт, если решусь подняться? Растворение в забвении или пасть демонической твари — кто знает. Но и оставаться здесь — значит гнить без смысла.

Костяшки захрустели под ногами, когда я поднялся и шагнул на тропу вдоль ущелья. В трещинах камня зачастую можно встретить пульсирующий красноватый свет, воздух вокруг дрожал, словно дышала чужая память. Моя рука протянулась к одной из них сама собой, коснулась — пальцы прошли сквозь поверхность. На миг мелькнули обрывки чужой жизни: смех женщины, вкус хлеба, жаркое солнце.

Дрожь заставила руку отдёрнуться. Эти видения обманчивы, а красный свет жадно пьёт тех, кто слишком вслушивается в прошлое, навсегда запирая их в темницу воспоминаний.

Я остановился, перевёл дух и пошёл дальше. Так проходит почти каждый день: брожу по тропам, ищу лестницы, заглядываю в разломы. И всё время думаю не о том, как выбраться, а о том, как найти Её — Смерть. Не как конец, а само её воплощение, хозяйку этого места, с которой можно говорить, договариваться… спорить.

И пусть я пока лишь тень среди теней, эта мысль держит на ногах. Я всё ещё исследователь, и мой дух, моя жажда узнавать новое тянут меня все дальше и дальше. Только теперь это, возможно, моя последняя экспедиция — в посмертии.

Я шёл вдоль ущелья, пока красноватый свет не растаял в тумане позади меня. Дорога вывела к равнине, усеянной мелкими обломками костей. Каждый шаг отзывался сухим хрустом, будто брёл по полю из скорлупы. Сначала это раздражало, но со временем привыкаешь. Тут многое перестаёшь замечать, если задержался надолго.

По равнине тянулись другие души. У некоторых ещё угадывались лица, у других вместо головы клубилось облако, искрящееся изнутри. Однажды я видел, как у такого облака вывалился язык — он болтался, пока не растворился в воздухе.

Я всегда держался особняком. Скорее всего, с тобой тут ничего не случится, ведь самое страшное уже случилось, но, как я заметил, компании, создаваемые местными обитателями, заканчивались одинаково: кто-то исчезал, а остальные делали вид, что ничего не произошло. Меня это не устраивало и поэтому хоть какого-то смысла в этом я не видел, к тому же знакомых я тут ещё не находил.

Сегодня шагал без цели. Иногда так проще — не гнаться за лестницей или разломом, а позволить ногам самим вести. По дороге поднимал с земли обломки — рёбра, фаланги, зубы. Привычка исследователя не отпускала: рассматривать, систематизировать, гадать, кому это принадлежало.

Вот череп — явно птичий. Вот позвонок огромной рыбы. А вот зубы… слишком ровные, слишком правильные. Может, не человека, а того, кто лишь пытался им казаться.

Пока шёл, снова задумался о последнем моменте своей жизни. Мы летели на «Падальщике». Корабль был старым, списанным ещё до переделки. Панели звенели при каждом толчке, иллюминаторы дрожали, но для нас он был домом. Вечно пахло маслом, ржавчиной и сухим воздухом фильтров. И всё же это был запах свободы.

Я был среди таких же безумцев-учёных: нас манили обломки цивилизаций, заражённые станции, заброшенные сектора. Там, где другие видели опасность, мы искали возможность понять вселенную.

Но мы не шли вслепую. Перед каждой высадкой — часы подготовки: проверка скафандров, калибровка датчиков, тесты фильтров. Каждый знал протоколы наизусть. Входили в мёртвые корабли осторожно, шаг за шагом, фиксируя всё — от показаний датчиков до состава воздуха.

Тот день ничем не отличался. Объект выглядел, как обломок судна, заросший чужой органикой. Стены покрывали пульсирующие наросты, будто живые. Мы фиксировали температуру, брали пробы, делали снимки. Работали методично, стараясь не нарушить баланс.

А потом что-то пошло не так.

Не помню конца. Лишь обрывки: скачок датчиков, треск в наушниках, крик товарища. Красный свет аварийной сигнализации. Удар в груди, будто втянуло в холодную пустоту.

Затем — тьма.

Открыл глаза. Надо мной — безликое серое небо, вокруг — кости.

Не было ни гула моторов, ни смеха команды. Только хруст под ногами и далёкий вой тех, кто не смирился.

Может, смерть отняла тело, корабль и товарищей. Но не смогла лишить моей сути — исследовать, искать, пытаться понять.

Впрочем, материала для изучения, душ, тут хватало. Кто-то блуждал в тумане, кто-то сидел на уступах, кто-то карабкался по лестницам, обрывающимся в никуда. Я редко задерживался рядом. Чужие истории, как оказалось, очень липки, как паутина: стоит зацепиться — и не выберешься. Но наблюдать со стороны, издалека, где половина враз обрывается из-за расстояния, было лучшим вариантом, который я смог найти.

Сегодня дорога вывела к небольшой группе. Они сидели на костях, будто у костра, которого не существовало, и спорили. У одного вместо лица зияла пустота, другой был похож на тень с расплывчатыми краями, третий сохранил почти человеческий облик — разве что кожа напоминала сухую бумагу.

— Я умер от взрыва двигателя, — с гордостью хрипел «бумажный». — Красиво, ярко!

— Пф-ф, — отозвался безликий, — а я на дуэли. Толпа аплодировала. Настоящая драма!

— Ха! — тень хлопнула «руками» по костям. — Я сгорел с целым городом, когда рухнул метеорит. Меня до сих пор помнят в легендах!

Они спорили азартно, но за голосами слышалась тоска. Здесь каждый цеплялся за единственное, что сохранила смерть — свой финал. Слушал и понимал: в таких спорах нет победителей. Только проигравшие, которым нечего предложить, кроме описания своей гибели. Я пошёл дальше.

На равнине встретилась другая душа — прозрачная, будто из паутины. Она строила дом. Стены из позвонков, башенки из черепов. Но стоило поставить последнюю «крышу», конструкция рушилась в пыль. Душа молча садилась и начинала снова. И снова.

Чуть поодаль другой играл на воображаемом инструменте. Пальцы бегали по пустоте и почти слышалась мелодия. Её не существовало, но память дорисовывала звуки. Возможно, он играл то, что сопровождало его жизнь. Задержался, слушая. Даже иллюзия музыки была здесь редкой роскошью.

А потом я увидел их.

Небольшие фигуры, похожие на насекомых, но с руками и костяными масками вместо лиц. Работники. Слуги Смерти. Они подталкивали души к лестницам, помечали невидимыми знаками, собирали тех, кто окончательно забылся. Двое чинили пролом в каменной лестнице: выбивали крошку, вставляли плиты, и швы затягивались сами.

Я наблюдал из тумана. Работники не разговаривали — только рычали и жестикулировали. Кто-то из душ сопротивлялся — его тут же связывали невидимыми путами и тащили по лестнице, как мешок. Остальных гнали, как стадо.

Для них мы были не личностями, а материалом. Сырьём, которое рано или поздно исчезнет, станет частью всего вокруг.

И всё же в их движениях было что-то завораживающее. Сухая, холодная точность. Не жестокость — равнодушие. Сделал зарубку: «Работники. Функции: сбор, ремонт, охрана. Отношение к душам — инструментальное. Есть иерархия».

Я смотрел, как они исчезают в тумане, и впервые подумал: если у Смерти есть слуги, значит, есть система. А если есть система — в ней можно найти место. Не быть сырьём, не раствориться, а занять нишу, которая позволит выжить.

Я долго смотрел им вслед. Смотрел, как работники уводят души вверх по сияющей лестнице. Странно, но не было страха — только любопытство. Чувствовал себя не пленником, а исследователем, получившим доступ в новый слой мира. Разве можно упустить такой шанс? Это скорее был риторический вопрос, да и ответить тут на него некому.

Я шагнул в туман, держась на расстоянии. Воздух густел с каждым шагом, лип к телу, будто пытаясь затянуть внутрь. В висках звенело, в груди давило. Но впереди мерцал ровный бледный свет, как от ламп в лаборатории, и я шёл, пока он не открылся полностью.

Передо мной поднялась новая лестница — не такая, как раньше. Гигантская: ступени светились изнутри, уходя ввысь до самого неба. Работники строили ряды душ и вели их вверх. Кто сопротивлялся — того тащили силой, кто был слишком пустым — бросали.

Я отошёл, пытаясь хоть что-то понять из увиденного. И тогда заметил их — существ, сидящих высоко на костяных насестах. Их лица сохраняли человеческие черты, но глаза были пустыми дырами. Они наблюдали за равниной, как пастухи за стадом. Иногда один свистел, и души внизу вздрагивали, послушно меняя направление. Наблюдатели. Старшие слуги.

Один резко повернул голову, и пустые глазницы встретились с моим взглядом. Я застыл, готовый бежать. Но вместо угрозы он вытянул руку и указал на запад, где туман клубился особенно густо. Был ли это приказ? Предупреждение? Приглашение? Я не знал.

Но пошёл туда, куда указывала рука. Туман снова сгущался, пока не расступился, открывая воронку, уходящую вниз. Оттуда тянуло запахом пепла и чего-то сладкого, будто пережжённый сахар. Я осторожно спустился и увидел — город. Или то, что душам казалось городом.

Внизу кипела странная не жизнь. Души сидели группами, ходили кругами, что-то обменивали. Одни складывали из костей «еду», другие предлагали «одежду» из света. Всё было условно, воображаемо, но для них имело смысл. Они цеплялись за иллюзию, чтобы не раствориться окончательно.

— Эй, новенький! — ко мне подошёл худой, почти прозрачный. На нём висела «мантия» из костяных пластинок. — Ищешь обмен? У меня есть зуб акулы! Настоящий!

Я взял «товар» — обычный осколок кости, ничем не отличавшийся от других. Но в глазах собеседника горела надежда. Я вернул кость и покачал головой. Он пожал плечами и пошёл дальше, будто не заметив отказа.

Бродил среди них и чувствовал странную тяжесть. Здесь время не просто вязло — оно разлагалось. Души играли в жизнь, которой больше не было. С каждым кругом, с каждой сделкой и минутой этой игры они теряли себя всё больше и больше.

И тут снова я заметил работников. Они были и здесь — спокойно собирали тех, кто сам подходил. Остальных не трогали. Никакой охоты, никакого насилия. Лишь отбор готовых уйти.

Мысли путались. Впервые я ощутил настоящий страх — не перед распадом, а перед застоем. Можно было остаться здесь навсегда, играть в жизнь, строить иллюзорные дома, меняться пустыми обломками. Постепенно забыть, кто ты.

Нет. Это не для меня.

Поднявшись из воронки, я снова вышел на равнину. Серое небо все ещё висело над головой, бесконечное и равнодушное. Открыл дневник и сделал последнюю запись за этот день: «Система есть. В ней — правила. Значит, можно найти в ней брешь или место для таких, как я. Наверняка я тут такой далеко не первый».

Смотря на эти слова, я чувствовал странное облегчение. Пока фиксирую, пока исследую и наблюдаю — существую. А теперь ещё появилась и цель. Кто знает, возможно, я смогу заключить сделку с самой Смертью, как бы пафосно это ни звучало.

Я шёл очень долго, не считая шагов. Время здесь не имело значения, оно рассыпалось, как сухая глина, стоило только попытаться его ухватить. Но в голове крепла мысль, которую не я мог больше отгонять. Всё вокруг было слишком… знакомым.

Когда был жив, я увлекался культурой прошлого. Среди данных экспедиций попадались странные артефакты. Один — популярный в нулевых мультсериал. «Время приключений». Сначала я считал его детской фантазией, но чем глубже изучал, тем яснее понимал: за игрой скрывалось нечто большее. В тех историях были отголоски катастроф, намёки на древние войны, на то, как мир выжил после конца.

Я коллекционировал комиксы, вырезки, цифровые копии. Для меня это было не развлечение, а часть исследований — будто человечество пыталось зашифровать в сказках правду о будущем.

И теперь, оказавшись здесь, начал узнавать эти образы.

Лестницы. Они были в сериале — ведущие к Смерти. Души, терявшие облик, превращавшиеся в пятна. Даже демоны с их масками и насекомьими движениями — я помнил их по вырезкам. Совпадений становилось слишком много.

Я сел на валун, торчавший из груды костей, и задумался. Если это действительно Ууу — значит, Смерть здесь реальна. Та самая, с которой разговаривали герои. Та, что играла в кости за души. Та, что менялась — старая уступала место новой. Помню сюжет. И если это правда, то у меня есть преимущество. Я знаю возможное грядущее, знаю, что смерть азартна и любит сделки. Знаю, что иногда смертные выигрывали у Смерти.

Мир словно подбрасывал доказательства. Я видел душу, похожую на воина: доспехи висели обрывками, но он размахивал невидимым мечом, сражаясь с давно исчезнувшими врагами. Видел тень, что пела одну строчку из песни — узнавал мотив из серии. Каждый раз мороз шёл по костям. Не от страха, а от осознания: всё сходится.

Я записывал это в дневник. Не просто для себя. Для будущего. Если найду Смерть и выберусь отсюда, эти заметки станут доказательством моей стойкости и того, что загробная жизнь в принципе реальна, многие ученые моего времени, хех, отдали бы за это жизнь.

Я шёл днями, неделями, возможно, годами. Порой дорога вела в пропасть, и я спускался, карабкаясь по костяным плитам, пока не упирался в тупик. Порой находил разломы, где витали запахи чужих жизней: хлеба, крови, дождя. Иногда задерживался, но ненадолго. Туман жадно тянул к себе тех, кто слишком вглядывался в прошлое.

Видел я и другие подтверждения. Однажды — огромный силуэт, похожий на мёртвое дерево. Ветви тянулись к небу, но вместо листвы на них висели ленты из душ. Я вспомнил дерево, под которым сидели герои где-то в центре Ууу. Конечно, это не оно. Но образ был слишком явным. Не случайность. А возможное отражение альтернативной реальности? Всё возможно.

Иногда я ловил себя на улыбке. Даже в смерти горел азарт. Словно я снова был в экспедиции, только теперь объектом исследований был мир после смерти. Я не просто бродил — я собирал улики, подтверждая гипотезы.

И чем дальше, тем яснее становился мой разум, я словно очнулся от бесконечного сна, словно снова стал живым.

Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я понял, где нахожусь. Месяцы? Годы? Здесь всё смешалось в вязкую бесконечность. Я привык двигаться осторожно. Учёный во мне подсказывал: не шуметь, не выделяться. Работники Смерти не любили любопытных. Тех, кого замечали слишком рано, уводили — и больше я их не видел.

Я обходил группы, прятался в тумане, делал зарубки в дневнике. Изучал лестницы, проверял трещины, запоминал маршруты. И каждый раз убеждался: все дороги ведут вверх. К замку Смерти.

Так прошло бесчисленное количество шагов. И однажды я оказался у подножия.

Передо мной раскинулась равнина, а в центре высилась крепость. Она состояла не из камня, а из костей гигантских существ. Позвоночники, скреплённые вместе, образовывали стены. Черепа — башни. Рёбра — арки. Всё это тянулось ввысь, будто скелет чудовищного зверя, умершего на заре времён. Замок Смерти.

Я остановился, чувствуя, как сухой воздух режет горло. «Сердце», если его можно так назвать, билось глухо, напоминая: сделав шаг туда, куда осмеливались идти немногие обычные души, возможно, я подписал себе смертный приговор, но я надеюсь, что это будет моим шансом на спасение из этого мира.

У ворот стояли стражи. Двое демонов, похожих на мраморные статуи, только их маски дышали, а глаза светились тусклым синим огнём. Они не спросили, кто я. Просто отступили. Словно знали, что я приду.

Внутри всё напоминало храм и лабораторию одновременно. Залы из переплетённых костей, колонны, утыканные осколками черепов, коридоры, теряющиеся в тумане. Пахло пылью и чем-то пряным — будто в старой библиотеке, где книги давно стали пеплом.

Она ждала в главном зале. Высокая фигура в серой шляпе, слегка сдвинутой набок. Лошадиный череп вместо лица, коричневые ботинки, мягко скрипевшие по полу. Через плечо — сумка. Я узнал её сразу. Смерть.

— Ты долго шёл, — сказала она. Голос звенел прямо в костях.

— Я искал тебя, — ответил я с легкой нервозностью. — С самого начала.

Смерть наклонила голову, будто рассматривая. В пустых глазницах блеснул интерес.

— Зачем? Большинство душ стараются, наоборот, спрятаться от меня как можно дальше.

— Потому что знаю, кто ты, — сказал я твёрдо. — И знаю, что с тобой можно заключить сделку.

В зале повисла тишина. Слышалось только собственное дыхание — сухое, чужое. Смерть медленно обошла меня, остановилась.

— Знание, — произнесла она, — редкость в этих краях. Души приходят пустыми. Ты — нет, — сказала она, словно задумавшись, и через минуту продолжила: — значит, ты чего-то хочешь от меня.

Я кивнул.

— Не хочу раствориться. Не хочу стать ничем. Я исследователь. Даже здесь могу быть полезен. Дай мне задачу — и я выполню её.

Смерть молчала. Потом её костяная рука скользнула в сумку. Она достала небольшой блокнот, похожий на бухгалтерскую книгу. Перелистнула страницы.

— Мне нужен не вестник, не воин, да и подручных мне тут хватает, — сказала она наконец, проводя костлявым пальцем по скуле. — Мне нужен курьер в мире смертных. Рабочая лошадка, если хочешь, — сказала она с лёгкой усмешкой в голосе. — Тот, кто будет выполнять мелкие поручения, на которые у меня нет времени.

Она подняла череп и уставилась на меня.

— Согласен?

Я почувствовал, как все моё нутро перевернулось. Курьер. Разнорабочий. Не почётно. Но в мире смертных. Я на это даже и не надеялся. Быстро взяв себя в руки, я как можно скорее ответил, пока она не передумала.

— Согласен, — сказал я. — Но с условием, — откровенно говоря, я пошёл на риск.

Смерть вскинула голову.

— Условие?

— Если ты исчезнешь, если твоё место займёт другой, что, конечно, невозможно… контракт останется в силе лишь в той мере, в какой я соглашусь. Никто не вправе требовать с меня большего, — это, конечно, очень рискованно, но, зная будущее, я не мог не рискнуть выбить себе место получше.

Пауза. Потом из её черепа раздался сухой смешок, похожий на щёлканье костей.

— Мне нравится твоя несбыточная фантазия. Она забавляет. Хорошо. Запишем.

Она провела когтем по странице. Буквы вспыхнули тусклым светом и исчезли.

— С этого дня ты мой курьер, — сказала Смерть. — Будешь выполнять поручения. Иногда через десятилетия. Иногда сразу. Взамен получишь то, чего нет у других: свободу. Пока выполняешь свою часть договора.

Я опустил голову, чувствуя как нервы, раскалённые до предела, остывают. Получилось, сделка состоялась.

Смерть отвернулась, направляясь к трону из позвоночников. На ходу бросила:

— Первое задание будет позже. А пока… наслаждайся свободой. У вечности её много.

После чего я услышал щелчок пальцев, и весь мир потух.

Глава 2.1 — Пробуждение и первые шаги (new)

Космос лежал недвижно, как древний океан, в котором погребены все звуки. В нём не было ни дня, ни ночи — только постоянная тьма, прорезанная холодным сиянием звёзд. Их свет здесь не согревал и не давал надежды: они были как призраки, слишком далёкие, чтобы до них можно было дотянуться. В этой тишине дрейфовал корабль — мёртвый и всё же странно живой.

С первого взгляда он напоминал ржавый остов, переживший слишком много бед. Корпус был вытянутым и неуклюжим, словно костяк древнего чудовища. Когда-то это был исследовательский транспорт — простая модель без изысков, с высокой кабиной, массивным трюмом и скромными двигателями для межпланетных перелётов. Теперь же его облик изменился до неузнаваемости. Металл корпуса был испещрён зарубками и вмятинами, будто по нему проходили метеоритные дожди. На швах виднелась чужая сварка, грубая, неровная, словно кто-то в спешке пытался удержать обшивку от распада.

А ближе к корме красовался знак: жёлтый треугольник с тремя серыми полумесяцами вокруг чёрного круга. Предупреждение. Метка, понятная любому космическому путешественнику: биологическая опасность.

Но пугающей меткой дело не ограничивалось. Корабль словно отказывался умереть. Через проломы в обшивке пробивались клубы чего-то живого: корни толщиной с руку обвивали металлические балки, прорастая внутрь и наружу, будто ищущие опоры. На обломках креплений цвели грибы с бледным фосфоресцирующим сиянием, из трещин в броне сочилась слизь, которая застывала в ледяных узорах на поверхности. Корабль стал больше, чем просто техникой. Он превратился в гибрид — конструкцию, переваренную временем и заражением.

Если смотреть издалека, можно было подумать, что он давно лишён жизни. Но при приближении чувствовалось другое. Внутри что-то шевелилось. Сквозь пустоту, сквозь тьму, сквозь ржавую оболочку слышалось слабое дыхание, ритмичный шелест, будто внутри корабля билось сердце. Оно было медленным и тяжёлым, но не прекращалось.

Одна из ламп на корпусе вспыхнула и снова погасла. Казалось, что мёртвый остов подал знак, хоть и случайный — короткий, как вздох.

Ни один маяк не передавал сигналов. Ни одна система не работала исправно. Но где-то в глубине, за слоями металла и корней, жил свой мир, чуждый и одновременно зависимый от корабля. В нём пульсировала жизнь, что давно утратила исходную форму. Жизнь, которая не ждала гостей.

Корабль медленно вращался в пустоте, сохраняя инерцию. Ни планет рядом, ни станций, ни пролетающих караванов. Лишь звёзды и холод. Однако именно здесь, среди этого забвения, вскоре должно было произойти пробуждение.

Внутри трюма, за переплетением корней, среди влажного мха и гниющих коконов, хранивших остатки чужой биологии, что-то начало меняться. Металл корпуса отозвался глухим стоном, словно сам корабль почувствовал приближение движения. Слабая вибрация прошла сквозь балки, и воздух внутри задрожал. На миг всё стихло — даже беспрерывный шелест.

А потом — первое биение. Словно сердце, сделанное не из плоти, а из переплетения металла и лоз. Оно отозвалось дрожью, прокатившейся по кораблю, и остановилось. Тишина вернулась. Но ненадолго.

Корабль был не пуст. И то, что спало в его трюме, готовилось открыть глаза.

Сознание вернулось не постепенно, а рывком, как вспышка света в кромешной тьме. Сначала была только гулкая тяжесть, будто внутри черепа плескался расплавленный свинец. Попытка вдохнуть закончилась скрежетом, сухим и резким, словно по рёбрам прошлись ржавым ножом.

Перед глазами дрогнула мутная завеса. Прозрачная плёнка разошлась трещинами, и в неё ворвался тусклый свет аварийных ламп. Кокон, в котором лежало это тело, был полупрозрачным, наполненным слизью. В вязкой жидкости отражался искажённый силуэт. Пришлось всмотреться внимательнее, чтобы осознать увиденное.

Отражение отвечало молчанием: круглый корпус, больше похожий на сросшиеся воедино голову и грудь, облупившаяся жёлтая краска, под которой проступал тёмный металл, изломанный временем и ржавчиной. С боков свисали тяжёлые руки — массивные, широкие в предплечьях, с четырьмя грубыми пальцами. Ноги короткие и тонкие, явно не предназначенные для резких движений, скорее для неуверенной поступи. Всё тело оплели корни и мох, словно эта оболочка успела пережить десятки лет в заброшенном отсеке.

Самое жуткое обнаружилось, когда удалось поднять взгляд. Вместо лица — гладкая сферическая поверхность, в одной половине которой зиял тёмный провал. Пустая глазница, уходящая в глубину. В отражении она выглядела, как чёрная воронка, внутри которой пряталась вечная ночь. Мох свисал с её краёв, будто природа пыталась скрыть уродство. Второго глаза не было вовсе.

Смысл происходящего приходил медленно. В коконе отражался не посторонний механизм, а новый облик.

Силы вернулись рывками. Толчок рукой — металл хрустнул. Предплечье было покрыто трещинами, но работало. Сжал пальцы: четыре массивных сустава заскрипели, между ними посыпались сухие обрывки корней. Плечо темнее остального корпуса, похоже, из другого сплава. Когда-то, возможно, эта рука могла поднять ящик с образцами или удержать буровую установку. Теперь в ней ощущалась чужая тяжесть.

С трудом удалось приподняться. Ноги дрожали, как у существа, которое только учится ходить. Пол оказался вязким от мха и слизи, ступни скользили, тело накренялось вперёд. Первые шаги больше напоминали падения, чем движение.

Внутри кокона ещё сохранялись лужицы жидкости. В них удалось разглядеть собственную спину. Панель сдвинута, замки проржавели. Протянутая рука поддела её, крышка со скрипом открылась, обнажив гравировку на металлической плите: VM-22.

Сердце… если оно ещё существовало… замерло. VM-22 — базовая модель исследовательского робота. В экспедиции был такой. Небольшой автономный дрон, предназначенный для работы в агрессивных средах: сбор проб, картография, первичная диагностика. Машина-ассистент, которую обычно даже не считали за часть экипажа. Простая и надёжная, но всегда чужая.

Теперь этот индекс стоял на собственной спине.

Мысли путались. В памяти всплывал смех товарища, который однажды нарисовал на корпусе VM-22 смешную рожицу. Всплывал голос капитана, говорившего: «Этих малышей проще потерять, чем человека». Всплывал собственный планшет в руках и команды, отправляемые этому роботу. А теперь планшета не было. Не было и человека. Была только зелёная оболочка, в которую, по какой-то насмешке, вложено сознание.

Пустая глазница снова ощутилась изнутри, и захотелось коснуться её рукой. Но пальцы остановились на полпути: страх сильнее любопытства. Лучше не знать, что там.

Шаг за шагом удалось выбраться из остатков кокона. Под ногами хлюпала слизь, пахло плесенью и ржавым железом. Корни тянулись из стен, потолок скрывался в тени, а воздух был тяжёлым, густым, будто им давно никто не дышал. Всё внутри кричало о том, что место живо и чуждо человеку.

Но главное уже произошло: оболочка обрела сознание. И первый факт, с которым пришлось смириться, был прост — человек, что когда-то командовал роботом, теперь сам оказался в его теле.

Пол был покрыт влажным ковром из мха, и каждый шаг отдавался глухим, вязким шлепком. Ноги казались слишком короткими и неуклюжими, в то время как тяжёлые руки перевешивали вперёд, заставляя держать корпус наклонённым. Новое тело ещё не до конца было понятно, любое движение давалось с натугой, будто приходилось учиться ходить заново.

Металл под слоем зелени местами вибрировал, чудилось, будто корабль всё ещё работал. В воздухе витал запах сырости, будто старый трюм превратился в пещеру. Корни оплели стены, пробили швы обшивки, вытянулись в потолок. Казалось, они питались самой конструкцией, высасывая из неё остатки энергии и тепла.

Пришлось остановиться.

Где-то в темноте что-то шуршало. Сначала тихо, едва заметно, но с каждым шагом звук становился отчётливее. В глазнице, заменявшей орган зрения, то и дело вспыхивали отражения.

В углу, между двумя стенами, комок зелени откололся от поверхности и перекатился в тень. Будто часть мха вдруг ожила и решила сменить место. Застыл, не дыша — хотя, быть может, дыхания и не было вовсе.

Из горла вырвался странный звук: низкий металлический скрежет. Словно один кусок железа провели по другому. Эхо разлетелось по трюму, и где-то сверху ответили — хлопнули крылья. Голова вскинулась вверх.

На потолке висело существо. Полупрозрачные мембраны крыльев, переплетённые с корнями, напоминали крылья насекомого, только в десятки раз больше. Оно не нападало, лишь слегка покачивалось, наблюдая.

Паники не возникло. Внутри включился другой режим — исследовательский. Сколько экспедиций было проведено, сколько странных форм жизни видели. И всегда первым правилом было — наблюдать, фиксировать. Память сама подсказала формулировку: «неопознанный организм, активность низкая, агрессии не проявляет, поведение — настороженное».

Шаг вперёд — и вдалеке сверкнул огонёк.

Подойдя ближе, смог различить знакомые очертания. Панель аварийного освещения. Плесень покрыла её, корни пробились внутрь, но она всё ещё светилась, пусть и тускло. Под панелью угадывались буквы. Белая краска облупилась, но несколько символов сохранились: «…ЛЁТ-9».

Звездолёт-9. Цель последней экспедиции.

Рука коснулась стёршейся надписи. Металл холодный, шероховатый. Слишком много совпадений. Сюда пришли за этим кораблём. Но вместо того, чтобы вести наблюдения, делать отчёты и собирать образцы…

Мысли сбивались в единый шум: загробная жизнь, новая и старая. Пришлось заставить себя сосредоточиться. Если корабль всё ещё подаёт признаки жизни, значит, не всё потеряно. Значит, где-то должна оставаться энергия, пусть крохи.

Оглядев панель внимательнее, заметил ряд тумблеров. Большинство заросли корнями, некоторые были сломаны, но пара ещё поддавалась движению. Рука протянулась, ощутила сопротивление ржавого механизма, и медленно щёлкнул первый. В ответ — тишина. Второй — снова ничего.

Третий тумблер заскрежетал, и вдруг где-то в глубине коридора пробежала искра. Потом короткий разряд. И спустя секунду зажглась тусклая аварийная лампа. Сначала одна, затем ещё две, мигая, как умирающий глаз.

Пришлось замереть, прислушиваясь.

Корабль отозвался и постепенно стал оживать, включая аварийный свет, механизмы и прочую технику.

Аварийный свет дрожал, как пламя свечи в сквозняке. Красные и жёлтые лампы мигали в разных отсеках, постепенно вырывая из темноты обшарпанные коридоры. Движение вперёд отзывалось вибрацией в полу: корабль словно отзывался на шаги.

Каждый отсек напоминал не столько помещение, сколько пещеру. Металл был покрыт наростами, мицелий пробивался сквозь швы и растекался по стенам паутинными узорами. Иногда попадались странные светящиеся шары, похожие на фонари, но стоило приблизиться, они сжимались и втягивались обратно в стену.

Остановился у пересечения коридоров. В одном направлении — тишина и сырость. В другом — еле уловимый механический шум. Шум означал жизнь. Поворот направо.

Коридор вёл к узкому шлюзу. Толчок плечом — и створки разошлись с неприятным хрустом, словно ломался не металл, а застывшее дерево. За ними открылся отсек, в котором не сразу узнались знакомые очертания.

Это был ангар. Когда-то здесь стояли вспомогательные капсулы для атмосферного исследования. Теперь от них остались лишь полураспавшиеся корпуса, заросшие плесенью. Но среди этого хаоса заметилось движение.

Замер, всматриваясь. Из-под обломков выскользнуло существо. Оно походило на крохотного ящера, но вместо глаз у него светились два зелёных пятна, а челюсти были усыпаны мелкими металлическими иглами. Оно остановилось и уставилось.

Внутри ничего не дрогнуло. Ни капли страха. Было лишь чувство… профессионального интереса. Опустился на корточки, чтобы рассмотреть его внимательнее. Существо издало щелчок, как будто замкнулась цепь, и убежало вглубь ангара.

— Значит, выжили и вы, — прозвучал собственный голос, неузнаваемый, низкий, металлический, с ржавым оттенком, будто говорил не человек, а старый динамик.

Двинулся дальше. Каждый отсек открывался новой головоломкой. В одном нашлись остатки кают, где стены полностью поглотила плесень. В другом — техническое помещение, усыпанное костями мелких существ, похожих на крыс, но с хитиновыми панцирями.

И всё это время не покидало ощущение, что путь не самостоятельный. Будто корабль показывал дорогу. Лампы загорались именно там, куда собирался свернуть, корни на стенах образовывали узоры, похожие на стрелки. Иногда ловил себя на мысли: если закрыть глазницу и довериться лишь внутреннему чувству, то всё равно нашёлся бы выход в нужный отсек.

Так вышел к центральному коридору. И именно там увидел подтверждение своим догадкам. На стене, сквозь наросты грибницы, всё ещё читалась маркировка: «Звездолёт-9. Экспериментальный исследовательский корпус но...а».

Название было знакомым. Его знали. К нему пришвартовались, чтобы просто обследовать. Подойдя ближе, провёл рукой по буквам. Под пальцами чувствовался рельеф краски, которой наносили маркировку десятки лет назад. Всё сходилось. Именно здесь все и погибли.

Задержался у стены. Внутри что-то кольнуло — не боль, а скорее воспоминание. Образ: мрак космоса, швартовочный мостик, приближающийся к корпусу корабля.

Резкий выдох. Решение пришло само — необходимо понять, что здесь произошло.

Сделав ещё несколько шагов, оказался у технического люка. Внутри зияли кабели, обросшие корнями, и несколько старых панелей. Тумблеры здесь были выломаны или полностью отсутствовали. Но пригляделся и стало ясно: свет в коридоре больше не мигает. Лампы горели устойчиво, будто корабль сам перенаправил энергию туда, где находишься.

Выпрямившись, почувствовал, как по ногам пробежала дрожь пола. Где-то в глубине открывался новый шлюз. Створки разъезжались медленно, скрежеща, словно приглашая дальше.

Не было нужды трогать что-либо. Двинулся дальше, корабль словно сам вёл.

Коридоры тянулись бесконечно. Каждая секция имела свой запах: где-то влажный, где-то с привкусом гари, а иногда и вовсе с тяжёлым запахом гниения. Живность чувствовала присутствие: шорохи прятались за стенами, всполохи движения мелькали в тенях, словно десятки глаз следили одновременно.

Таблички с маркировкой палубы встречались всё реже, но именно они подсказывали направление. Эта часть корабля помнилась. Здесь останавливались сразу после стыковки — и здесь же, должно быть, остались следы тех, кто не выбрался.

На полу у переборки лежал плазменный резак. С виду — обычный инструмент, но поцарапанная рукоять с криво нацарапанной стрелкой была слишком характерна. Опустился, коснулся корпуса. Работает ли?

Щелчок — и короткая дуга сорвалась с наконечника. Слабый свет облизал стены, шорохи вокруг на мгновение стихли. Выключил резак и задержал его в руках. Для Ригана это был инструмент, теперь же — и защита, и возможность открыть дорогу там, где корабль намертво сросся с корнями. Закрепил резак на бедре.

Дальше стены менялись. Проводка торчала наружу, переборки местами выгнулись, словно что-то изнутри давило и рвалось. В этих разрывах укоренились растения — лианы и мхи, но рядом с ними ползали чуждые формы: крохотные ракообразные с мягкими панцирями, мелкие существа с множеством лапок, издающие резкое стрекотание. Где-то над головой пролетела тень с полупрозрачными крыльями, и невольно пришлось замереть.

Первое тело заметил у стены. Остов скафандра, почти полностью оплетённый зеленью, но эмблема на груди сохранилась. Не моя команда. Здесь когда-то служили другие — и их кончина стала началом всего, что видится вокруг. Шлем был цел, забрало мутное, а внутри — пустота. Корни пробились в щели, вытеснив всё человеческое.

Взгляд задержался лишь на мгновение, и движение продолжилось. Настоящее испытание ждало впереди.

В узком ответвлении воздух будто застыл, тяжёлый, с запахом сырости и чего-то горького. На полу среди мусора и порванных ремней лежал ещё один шлем. Треснувший, и сквозь трещину наружу пробивались тонкие побеги. Шаг ближе — и видна эмблема. Белая звезда на тёмно-синем фоне. Под ней — пластина с инициалами: R. K. Риган.

Опустился на колени. Воспоминания пришли не картинками, а привычными деталями: кривой почерк на техпланах, которыми он вечно разрисовывал панели; ворчание, когда заставлял перепроверять показатели датчиков; вечная привычка жевать что-то в наушнике во время доклада. Всё это было слишком живым, чтобы оказаться здесь — разорванным и вплетённым в ткань чуждой зелени.

В посмертии его не было. Тогда удивлялся, но не осмеливался задумываться. Теперь ответ стал очевиден. Их смерть не принадлежала Смерти. Их вырвали у неё.

Рука потянулась к шлему, но остановилась. Не нужно. Всё, что осталось от Ригана, теперь часть этого корабля. А пока стоит идти дальше, ещё успеется понастальгировать.

Сквозь тишину прорезался лёгкий шорох. Поворот — и вдалеке по стене скользнула тень. Слишком большая для насекомого, слишком быстрая для растения. Движение исчезло так же внезапно, как появилось.

Каждый новый шаг отдавался в пустых коридорах. Иногда встречались ещё следы экипажа — порванные перчатки, полураспавшиеся контейнеры, обломки инструментов. Но ни одного живого человека. Только тишина, шипение растений и стрекотание местной фауны.

В конце коридора распахнулся просторный отсек. Потолок провалился, и сквозь дыры спустились каскады зелени, словно лес пророс сквозь корпус. В углах клубились мшистые организмы, виляя щупальцами, по стенам ползли полупрозрачные существа. А в центре лежал контейнер, перевёрнутый и пустой.

Рядом с ним — тело. Скафандр другого типа, не нашего, но всё равно пришлось подойти ближе. Забрало не треснуло, но изнутри стекло затянуло мутью. Судя по эмблеме, это был один из членов экипажа этого корабля. В руках он сжимал аварийный маяк. Не включённый. Касание кнопки — бесполезно, устройство давно мертво.

Маяк был почти символом. Они пытались звать на помощь, но сигнал так и не ушёл.

Выпрямился и задержался, слушая. Где-то в глубине снова прошёл шорох. В этот раз ближе. Воздух вокруг казался напряжённым, словно сама конструкция сдерживала дыхание.

Не шелохнулся. Подождал. Секунда, другая. Тишина. Никаких повторных звуков. Только капли воды, отмеряющие время в углу коридора.

Минуты тянулись вязко. Ничего. Как будто звук был всего лишь игрой памяти или обманом слуха. Но такие обманы редко случаются просто так. Всё же двигаться было необходимо. Если остаться — коридоры сами начнут давить, заставят слышать то, чего нет.

Шаг вперёд. Настил под ногами отозвался глухим дребезгом. С каждой новой секцией корабль менял лицо: здесь панели обвалились, дальше — сохранились почти нетронутыми.

На стенах попадались знаки — стрелки, буквы, цифры. Когда-то они помогали ориентироваться экипажу, теперь это было единственное, что ещё подчинялось логике.

Местами встречались следы чужой работы: вскрытые люки, выбитые двери, рассыпанные ящики. Члены экипажа боролись до конца. Находились пустые аптечки, полупрозрачные пакеты с остатками сухих пайков, обломки инструментов. Всё это — немой рассказ о тех, кто жил здесь.

В одной из ниш наткнулся на скафандр. Почти целый, за исключением того, что внутренняя поверхность забрала была исцарапана изнутри. Мелкие линии пересекались, будто кто-то в панике пытался выбраться. Отступление. Слишком наглядное напоминание о том, что конец здесь был не быстрым.

Рядом валялся аварийный маяк. Панель разбита, батареи мертвы. Поднял его, повертел в руках. Даже корпус казался усталым — покрытый трещинами, со следами ржавчины. Положил обратно. От него больше пользы не будет.

Дальше путь вывел в сектор с оборудованием. Ряды терминалов, кабельные трассы, коробки распределителей. Большая часть выгорела, но кое-где ещё можно было различить индикаторы, мигающие слабым светом. Подойдя ближе, провёл рукой по панели. Под ладонью — шероховатость и пыль. Но система отзывалась, хоть и с запозданием.

На тусклом экране проступили строки. Логи. Большинство повреждено, но последние записи сохранились. Отчёты об экспоненциальном росте биомассы. Комментарии техников: «Не успеваем локализовать». Последняя запись оборвалась посреди предложения.

Экран погас. Единственное, что приходило в голову: корабль был захвачен некой формой жизни, которая, возможно, и породила нынешнее тело, а экипажу не хватило времени или сил справиться с угрозой, и они, к сожалению, погибли.

Но не всё было потеряно. На другом терминале мигала иконка питания. Переключение на вкладку электроснабжения показало, что большинство отсеков не работали, но некоторые всё ещё создавали сопротивление. Отключив всё, что на данный момент не требовалось, услышал гул работающих систем глубоко в корпусе корабля. Свет в коридоре стал ровнее, исчезли резкие провалы тени.

Теперь корабль перестал казаться таким опасным. Теперь системы реагировали на прикосновения. Значит, где-то глубже можно найти то, что искал: навигацию, архивы и доступ к журналам.

Дальше путь вёл вниз. Пришлось идти осторожно, стараясь не шуметь. Шорохов больше не было. Ни шагов, ни дыхания, ни намёков на чужое присутствие. Но ощущение, что здесь не один, не исчезло. Наоборот, усилилось. Как будто сам корпус корабля запомнил появление и следил, не упуская ни малейшего движения.

Технический люк впереди оказался заперт. Панель управления выгорела, сенсоры не отвечали. Присел, прислушался — за переборкой работало что-то механическое. Возможно, один из генераторов или энергоёмких систем. Запуск резака, тонкая линия пламени прошла по шву, и спустя несколько минут замок поддался.

Внутри открылся зал, куда не проникли растения. Высокие серверные шкафы тянулись рядами, словно колонны. Пыль лежала ровным слоем, но сами стойки выглядели целыми. Несколько индикаторов мерцали тускло-жёлтым.

Вошёл внутрь. Шаги отдавались эхом, словно в храме.

Серверный блок в центре был массивнее остальных. Кабели свисали вниз, как жилы. Подойдя, провёл рукой по поверхности. Панель дрогнула, загорелась. Экран ожил, выдав строку приветствия.

Навигация. Старая, повреждённая, но рабочая. Опустился рядом и начал искать доступ к данным. Если получится оживить этот узел, то, возможно, удастся понять, где именно нахожусь и что стало с этим кораблём.

Присел рядом с центральным блоком. Пришлось убрать слой пыли с панели. Экран отвечал не сразу, будто вспоминал, как это — работать. Сначала вспышка — искажения, затем серые квадраты, затем, наконец, текстовые строки. Всё старое, угловатое, ещё с тех времён, когда интерфейсы делали без излишеств.

Система запросила пароль. Наклон ближе, изучение царапин на панели. Кто-то уже пытался войти, и, на радость, пароль уже был заполнен в поле ввода. Нажатие на ввод, и минут через десять перед глазами раскрылась карта. Но это нельзя было назвать картой в привычном смысле. Большая часть данных оказалась повреждена. Сектора пространства мерцали пустыми клетками, обозначения сбиты. Звёзды заменяли квадраты и полосы помех.

Осторожное переключение режимов. Один за другим. Корабль выдавал рваные изображения, фрагменты логов, схемы. Больше всего сохранилось в разделе ближнего обнаружения. Там, где сенсоры не зависели от глобальных карт.

Сначала — череда неопознанных объектов, мусор, камни. Затем — несколько колец орбит. И, наконец, знакомый силуэт.

Пришлось замереть. На тусклом фоне проступала система, которую невозможно было спутать. Её линии, конфигурация — всё врезалось в память с детства. Эти схемы изучались ещё в академии. Зналась каждая планета, каждый спутник.

Звёздная система, где когда-то была Земля.

Пролистал дальше. Данные подтверждали: координаты сходились. Только там, где должна была сиять голубая сфера, зиял обломок. Планета разрушена. Не расколота надвое, как в фильмах, но изуродована, лишённая целостности. На карте она отмечалась как «аномалия».

Откинулся на спину, позволив себе несколько секунд неподвижности. Всё складывалось. Контракт со Смертью, пробуждение в этом теле, корабль-мертвец — и теперь это. Не иллюзия, не сон. Действительность оказалась в мире, который когда-то знался по слухам и легендам.

Руки сами собой потянулись к клавишам. Попытка восстановить остальные данные.

Система упрямо выдавала мусор. Большая часть архива просто исчезла. Но кое-что сохранилось: цепочка меток о последних прыжках корабля.

Изучение заняло несколько минут. Всё указывало на то, что судно давно выбилось из курса. Оно неслось по инерции, потеряв управление, и если не вмешаться, пролетит мимо системы.

Экран выключился, но перед глазами ещё долго стоял силуэт разрушенной планеты.

Мимо не пройти.

Мысль была твёрдой, как никогда. Пусть корпус из лиан и железа чужд привычному телу, но решение оставалось одним. Необходимо найти способ попасть в эту систему — на земли УУУ.

Оглядел серверный зал. Тишина. Только слабый гул блоков. Шорохи, что тревожили раньше, больше не повторялись. Будто само существо, скрывающееся в темноте, решило выждать.

Подъём и проверка креплений на поясе. Резак на месте, инструменты для починки ещё предстоит найти. Впереди оставалась работа: восстановить двигатели. Даже один короткий толчок может изменить траекторию.

Корабль помог мне, дал некоторые ответы. Теперь настала очередь помочь и ему.

Глава 2.2 — В путь

Перевод питания к панели диагностики занял несколько минут, и лишь после этого тусклый экран медленно ожил, высветив строки интерфейса, словно пробуждаясь после многолетней спячки. Первым делом имело смысл проверить атмосферу — слишком многое вызывало сомнения, а воздух, которым приходилось дышать, оставался самым очевидным источником вопросов.

Показания выглядели тревожно: кислорода фиксировалось меньше трёх процентов, уровень, при котором обычный человек не продержался бы и часа. Азот держался в норме, но рядом тянулся странный список примесей — углекислый газ, метан, летучие органические соединения, споры и продукты разложения. Эта смесь напоминала скорее болотные испарения, чем среду, пригодную для дыхания. Журнал жизнеобеспечения хранил только обрывки записей: «перегрев фильтров», «сбой регенератора», «аварийная остановка». После этого — пустота. Работа системы оборвалась резко, словно её отключили в один момент и больше не запускали. Значит, местная атмосфера точно не была её заслугой, скорее результат её бездействия.

И всё же дышать этим воздухом получалось без усилия, в голове не было ни тяжести, ни удушья, скорее вопрос в том, как я это делаю и делаю ли вообще, по крайней мере той части меня, которую я знаю, он не требуется. Органическая же для меня пока загадка. По данным системы, смерть должна была наступить уже давно, но ощущения оставались такими же, как когда-то в человеческом теле. И, следовательно, прежняя зависимость от кислорода исчезла вместе со сменой тела. Мысль неприятная, но в данных ей находилось слишком много подтверждений.

Следующий заинтересовавший меня раздел значился как «Экипаж». Таблица имён растянулась на десятки строк, и напротив каждой фамилии горела сухая пометка: «смерть» или «неизвестный статус». Иногда рядом встречались короткие примечания: «сектор недоступен», «данные повреждены». Даты различались, но указывали на один относительно короткий промежуток времени — конец был общим и пришёл внезапно в пределах одного дня. Пролистывание вниз вывело к последней строке, и именно она выбивалась из общего ряда: вместо стандартной метки стояло «нет данных». Ни жив, ни мёртв, ни исчез, а данных просто не было. Система словно перестала принимать сигнал и так и не смогла его восстановить. Ошибка, сбой, случайность? Или же один из членов команды был важной шишкой, не желающей лишнего внимания? Ответ мог скрываться только в глубине корабля, если удастся найти новые следы экипажа. Но пока я в серверной, стоит просмотреть всё, что мне тут необходимо, и после двигаться дальше.

Взгляд скользнул дальше, в технический раздел. Панель выдала длинный список: энергетика, маневровые установки, главный двигатель, связь, вооружение, подсистемы поддержки и прочее. Энергосеть работала лишь наполовину: красные отметки значились там, где линии были переброшены аварийно, где модули навсегда отключились. Сейчас питание держалось только за счёт нескольких сохранившихся генераторов и странных источников энергии, которые не классифицировались как «нестандартный источник энергии». Мне уже приходилось видеть в коридорах, как корни и мох прорастают в кабели, словно пытаясь стать их продолжением. Теперь становилось очевидным, что именно они научились вырабатывать электричество, став частью этого гибридного организма — машины и живого.

Связь оказалась полностью мёртвой. Ни внутренних каналов, ни внешних, ни единого проблеска сигнала — всё оборудование уничтожено или давно отключено, и рассчитывать на него не приходилось. Вооружение числилось частично: пара турелей упоминалась в списке, но напротив горели красные кресты.

Затем открыл раздел «логи событий». Хронология говорила за себя: сбой реактора, перегрузка линий, остановка жизнеобеспечения, пожар в секторе С, разгерметизация нескольких отсеков. Всё шло по цепочке, словно одна авария тянула за собой другую запуская цепную реакцию разрушения всех систем. Дальше — сигналы «медпомощь», «эвакуация», целые серии тревожных сообщений, и потом внезапная тишина. Последняя строка выглядела безразлично: «система перешла в режим ожидания». После неё — пустота.

Сухие данные складывались в удручающую картину конца, где у экипажа не было и шансов на спасение. Люди умирали в панике и отчаянии, а машины лишь фиксировали сбой за сбоем, пока последняя функция не угасла. Сидя перед экраном, можно было почти услышать, как обрывается четко слаженный поток погружаясь в тишину и сливаясь с Марком космоса.

Навигационный блок отвечал неохотно, будто сопротивлялся, и только после долгой минуты вместо ползунка загрузки и шума ошибок, на экране проступило меню диагностики. Не карты и архивы, а внутренние журналы — список систем, которые ещё отзывались на запросы, почти единственное, что там работало — это межпланетная навигация, которую я уже видел, остальные пункты не особо цепляли — просто откликались на нажатия. Единственное, что было открыто — это раздел назначения, в котором сохранилась лишь одна читаемая строка: «курс — Веста». Слово будто выплыло из глубины памяти, где-то уже звучало, в лекциях или случайных разговорах, словно далёкий ориентир, точка на старых картах. Но никакого пояснения система не давала. Не значилось ни причин полёта, ни целей экспедиции, ни описания груза — только обрывки записей об оборудовании и ресурсах.

И оставался главный вопрос который я больше всего откладывал: способен ли корабль вообще двигаться. Вкладка «главный двигатель» открылась под негромкую молитву — то ли к смерти, то ли к самой удаче, лишь бы не оказалось непоправимого. Статус значился сухо: «выключен». Но рядом красовалось слово «исправен».

Взгляд задержался на этой строке дольше, чем следовало, потому что именно в ней теперь заключалась вся моя ближайшая жизнь. Не простой ионный блок, не старый термоядерный разгонник, которым когда-то мучили курсантов в академии. Здесь был гравитационный двигатель — вершина инженерии, установка, способная искажать пространство и массу вокруг судна, словно выдавливая его вперёд. Не выброс реактивной струи, не плазма, не топливо, а падение по изменённой геометрии вселенной, когда корабль буквально скользит по кривизне, набирая скорость быстрее, чем позволяла бы любая маршевая технология.

По сути, гравитационный двигатель представлял собой обход вечной проблемы топлива. Энергии требовалось чудовищно много, и потому генератор почти всегда встраивался прямо в сам блок, но даже так преимущества были несравнимы с любыми маршевыми установками прошлого. Разогнаться до половины скорости света и потом столь же резко затормозить — за такую возможность ценились эти машины.

Цена подобных установок всегда была по истине космической. Девяносто процентов стоимости всего корабля уходило именно на них. Корпус можно построить где угодно, модули — заменить, экипаж набрать заново. Но двигатель… такие вещи производили единицы и поштучно. Каждую установку собирали годами, проверяли ещё дольше, и каждый образец носил на себе отпечаток своей школы. «Астар Системс» славилась безотказностью и прямолинейной надёжностью, «Хелион Индастриз» — особой архитектурой защитных модулей. Даже по косвенным данным угадывался почерк одного из этих титанов.

Благодаря им человечество смогло расселиться по окраинам галактики. Без них перелёт к дальним колониям занимал бы столетия, если не больше. С ними достаточно было лечь в криосон на год или два — и вот уже другой мир встречал тебя своими новыми рассветами. И теперь здесь, в глубине зараженного корпуса, стояла именно такая машина. Исправная, но выключенная. Корабль дрейфовал, словно кто-то намеренно толкнул его и больше не касался. После прочтения с души словно груз упал, от одной мысли, что основной двигатель в порядки становилось легче.

Следующим интересующим меня пунктом списка шли маневровые установки. По списку их должно быть десять. В реальности — семь давно мёртвы, два значились как «возможна реконфигурация, требуется внешнее обслуживание», ещё один пытался подавать импульсы, но связь с ним срывалась каждые несколько секунд, отчего диагностика то загоралась зелёным, то тут же краснела. Живой мёртвец. Два других держались чуть лучше, но всё равно были на грани. Остальные семь — чистый металлолом, от которых не осталось даже намёка на шанс восстановления.

Маневровые, конечно, не могли сравниться с гравитационным чудом, но именно они чаще всего спасали жизнь. Простые плазменные сопла, золотой стандарт для большинства судов. Их работа заключалась в том, чтобы слегка подправить курс, развернуть корпус, вывести корабль из опасного вращения и маневрировать в близи планет. Никаких чудес физики, никакого излома пространства — но именно эти «мелочи» удерживали суда на плаву в самые критические моменты. Вспомнился учебный полигон: тренировочные капсулы, где намеренно отключали половину движков и заставляли курсантов выравнивать траекторию тем, что оставалось. Задача выглядела простой, пока капсула не начинала бешено вращаться, а датчики не предупреждали о приближении условного астероида. Тогда паника приходила быстрее знаний.

Три полуживых двигателя из десяти — мало, но лучше, чем ничего. Если удастся выжать из них всё возможное, то шанс скорректировать курс появится.

Дальше шли системы управления. Сигнал просачивался словно через толщу воды. Команды доходили не сразу, часть терялась, часть возвращалась искажёнными. Управлять в таком режиме было всё равно что крутить древний штурвал, у которого половина зубьев отсутствовала. Задержки могли стоить всего, но всё же линии передачи данных оставались относительно целыми. Повреждёнными, зашумлёнными, но ремонтопригодными. Если перебросить питание напрямую через распределительные блоки и в целом пошаманить над ними, восстановить стандартный отклик было возможно.

Вопрос сводился к простому: достаточно ли этого, чтобы изменить курс. Я запустил расчёты. Серверные блоки ожили, низко загудели, доставая из глубины памяти старые формулы и сводя их в цепь вычислений. На экране развернулась голограмма — устаревшая, двумерная, будто из учебников по небесной механике: линии орбит, подписи планет, сухая геометрия движения.

Траектория корабля тянулась почти идеально вдоль плоскости эклиптики. Не хаотичный дрейф, не разболтанное тело, выбитое из строя, а ровная, выверенная линия, как будто заданная заранее. Сначала — пересечение орбиты Юпитера. Затем — пролёт мимо Марса. Потом — Венера. Три массивных планеты, три гравитационных манёвра. Судно скользило через систему, словно само использовало их поля как ступени, как камень, скачущий по воде.

И вся эта траектория шла мимо Земли. Ни малейшего намёка на сближение.

Расчёт вывел новые данные: через месяц корабль достигнет перигелия у Солнца. Ближе всего он окажется в конце октября. После этого скроется за звездой, уйдёт из поля зрения любых наблюдателей и, если не вмешаться, исчезнет в глубинах космоса навсегда.

Отдельная строка подсказала: «коррекция возможна». Более подробно система выдавала расчёт — достаточно нескольких секунд работы главного двигателя, чтобы изменить линию так, чтобы корабль зацепил иную траекторию. С маневровыми шанс становился выше, но без них всё равно было не безнадёжно. Вопрос упирался только в одно: топливо и энергия.

Датчики писали размыто: «Баки частично повреждены», «Энергия: аварийное питание». Сколько в них осталось — неизвестно, потянет ли аварийное энергоснабжение — тоже неизвестно. Система отказывалась давать даже приблизительные цифры. Проверять придётся вручную, а значит — идти наружу, а также к главному двигателю.

Я отключил вычисления, позволив голограмме медленно раствориться в темноте. Картина выстраивалась всё яснее.

Месяц до Солнца. Но у меня не было месяца. Выйти наружу, по расчетам, можно было только в течении этой недели. Потом корабль приблизится к зоне, где тепло звезды начнёт прожигать любую индивидуальную защиту.

Неделя. Семь дней, чтобы оживить три маневровых, перераспределить энергетические узлы и проверить количество топлива и линии его снабжения — одним словом совершить чудо. Семь дней, чтобы заставить эту рухлядь снова работать.

Если получится — в перигелии Солнца, на гравитационном манёвре, я смогу изменить курс. И тогда, возможно, не пролечу мимо Земли.

Чтобы разобраться с курсом и маневровыми, предстояло выйти наружу: проверить баки, сопла, кабели, сами маневровые. Но прежде всего — скафандр. Даже если новое тело выдерживало то, что убило бы человека, рисковать в пустоте без защиты было глупо.

По схемам на панели отметил аварийный склад — стандартный узел, где должны храниться запасные комплекты и средства ремонта. Маршрут выглядел простым, но путь оказался длиннее: два коридора с заклинившими дверями, заваленные обломками переходы. Лишь за третьим поворотом виднелся знак — треугольник с расходящейся дугой, обозначавший аварийный отсек. За створками и вправду оказался этот склад.

Большинство контейнеров превратилось в лом: сплющенные, прорванные, оплетённые корнями. Но один уцелел. Замки заржавели, пришлось изрядно потрудиться, прежде чем крышка поддалась. Внутри лежал скафандр. Не новый — потёртая поверхность, тусклый шлем, но целый. Швы не разошлись, стекло не треснуло, крепления работали. После первой неудачной находки это казалось почти подарком.

Рядом заметил дверь в маленький отсек, над которым мерцала табличка «Тестовая камера». Старый модуль, где проверяли герметичность костюмов перед эксплуатацией. Место подходящее, удобнее и не придумать. Но испытывать всё сразу на себе было бы безумием. Живность на корабле уже доказала свою живучесть, и лучше проверить на ней в первую очередь, учитывая нашу схожую природу происхождения.

Один из бесшумных обитателей был пойман в течение пары минут на обломках, вяло сопротивлялся, словно понимал, что его ждёт. Я быстро закинул существо в камеру тестирования и запустил цикл теста. Давление упало, лампы мигнули тревожным светом. Оно металось, но держалось долго, почти полчаса. Потом замерло, сохранив форму — без разрыва, без вспучивания, будто просто исчерпало силы. Подождав ещё пару минут, открыл камеру, вернув воздух в неё обратно, и, словно по мановению руки, в течение минуты оно оживало, пока полностью не очнулось и не сбежало во тьму.

Следующей проверкой стал сам скафандр. Внутрь посадил ещё одно создание — и результат оказался другим. Движения продолжались почти два часа. Очевидно, костюм давал запас времени. Не бесконечный, но достаточный, чтобы работать снаружи.

Сквозь визор шлема я смотрел на застывшее тельце, и вместе с этим зрелищем возвращалась мысль о том, насколько хрупка любая защита в пустоте. Скафандр не спасает от всего — он не остановит гибельный удар или разгерметизацию, но остаётся щитом. Щитом временным, ненадёжным, но всё же дающим шанс: несколько лишних минут, прикрытие от микрометеоритов, от резких перепадов температур, от невидимого излучения. Космос полон мелочей, каждая из которых может убить. И потому даже такая броня — уже аргумент, веская причина, чтобы восстановить его.

Работа шла медленно, но детали оживали под руками. Замки скрипели, но поддавались. Уплотнители после обработки гермогелем смягчались, втягивали трещины, будто вспоминали, для чего были созданы. Швы проверял раз за разом, пока из-под них не перестали выходить пузырьки. Панель на груди мигнула жёлтым — знак того, что встроенные системы всё ещё способны работать хотя бы на минимуме.

Энергия шла напрямую из сети корабля, без дополнительной нагрузки. Я невольно отметил, что всё оказалось проще и чище, чем я ожидал. Словно впервые за долгое время сама судьба позволила что-то исправить — как будто в бесконечной полосе сбоев наконец нашлось место для маленького, но настоящего совпадения.

Я устроился рядом с контейнером. Он выглядел так, словно сам решил остаться, пока всё вокруг сгнило, проросло корнями и осело под тяжестью лет. Упрямый кусок железа, слишком стойкий для бездушной вещи. И всё же иногда кажется: даже предметы находят способ держаться за жизнь, если им это зачем-то нужно.

Далее я решил протестировать уже все на себе. Камера встретила запахом металла и старой пыли, сухой и въевшейся в панели, будто они впитали десятки чужих лет. Запустил цикл проверки гермозамка и наблюдал, как индикаторы нехотя ползут вверх. Всё здесь было изношенным, медлительным, словно сама система сомневалась, что ещё работает. Панель мигала с задержкой, и каждый её отклик походил на тяжёлый вздох. Наконец лампы выстроились в ровную зелёную линию — разрешение.

Войти внутрь можно было только в костюме. Он давался тяжело: тугой, неудобный, будто сам сопротивлялся, пока я втягивался в него и закреплял на стойке перед запуском цикла. Когда заслонка сомкнулась, мир сжался до одного куба, до тесного отсека, где каждый звук отдавался в кости. Давление уходило неторопливо, с низким гулом, как будто отсек выкачивал что-то большее, чем воздух. На визоре выступила изморозь, белые узоры растянулись по стеклу, напоминая сеть трещин в старом зеркале. Но костюм выдержал. Ни разрыва, ни шипения пара — словно годы не тронули его прочность.

Свет в тестовой камере угас, и отсек снова погрузился в дремоту. Я оглянулся напоследок — она отслужила своё и доказала, что время ещё не сломало всё окончательно.

Впереди ждали механический отсек и главный двигатель. Но главное я уже знал: выйти наружу было возможно. И у меня появился шанс хоть что-то починить.

Когда покинул тестовую камеру, потянул контейнер со скафандром обратно в серверную. Металл пола скрипел, стропы тянулись в руках, но тягость не раздражала — наоборот, будто возвращал в убежище не вещь, а часть себя. Здесь, среди ровного света и закрытых дверей, было относительно безопасно: помещение почти не пострадало, освещения хватало, и даже воздух ощущался чище. Установив контейнер в углу, закрепил его стяжками, чтобы не сдвинулся, и задержался на секунду. Странное чувство — словно оставляю здесь кусок прошлого, которое ещё можно будет поднять и надеть. Теперь у меня появилось место, куда можно вернуться, и мысль об этом придавала уверенности.

Лишь убедившись, что всё закреплено, направился к механическому отсеку.

Коридоры вели вниз, к машинному блоку. Шёл медленно, иногда останавливаясь — не из-за усталости, а чтобы прислушаться. Металл под ногами отзывался гулким эхом, и казалось, что корабль дышит вместе со мной. Где-то в стенах прокатывались слабые удары, словно сердце судна ещё работало, но сбивалось, как у больного. Каждая остановка была проверкой: не шаг ли лишний, не иллюзия ли это, что корабль до сих пор держится.

Дверь в механический отсек встретила тусклым светом аварийных полос и табличкой с почти стёртой надписью. Питание сюда давно не доходило, и замок пришлось вскрывать вручную. Панель поддалась с трудом, скрежет металла отозвался по коридору, и створки нехотя разошлись, словно не желали впускать постороннего. За ними открылось просторное помещение.

Запах здесь был другим. Ни плесени, ни перегоревших кабелей. Воздух стоял сухой, тяжёлый, насыщенный пылью и тонкой горчинкой машинного масла. Сразу стало ясно — сюда давно никто не заходил. В отличие от жилых отсеков, растительность почти не проникла. Лишь в одном углу тянулись сухие нити лозы, обрубленные и засохшие на полпути, как будто сам корабль не пустил их дальше.

Главный двигатель занимал центр помещения. Огромный цилиндр с кольцевыми рёбрами, испещрённый кабелями и трубами, он выглядел как чужой монумент. На лекциях нам показывали его схемы, но вживую я не видел никогда. Даже выключенный, он производил сильное впечатление: массивный, холодный, словно камень, на котором держался весь корабль. В этом безмолвии чувствовалась сила — спящая, но не умершая.

Подойдя ближе, заметил панель. Экран ожил от прикосновения, выдав сухую строку:

«Статус: исправен. Режим: выключен. Топливо: в норме».

Я задержал взгляд на этих словах. Исправен и даже есть топливо. Даже после всего, что произошло. Он был готов к работе, словно всё это время просто ждал приказа.

Активировал короткий тестовый цикл. Генераторы загудели, по корпусу пробежали световые линии, как огни по венам. Металл задрожал, воздух в отсеке стал плотнее, в груди отозвалось вибрацией. Несколько секунд и тишина вернулась. Но этого хватило.

Тратить энергию дальше не было смысла. Я отключил систему, оставив его в спящем состоянии. Он ещё понадобится, и именно тогда каждая искра будет на счету.

Вдоль стен стояли шкафы для обслуживания. Большая часть пустовала: инструменты забрали или они проржавели до состояния мусора. Но кое-что уцелело. Два рабочих манипулятора для резки и сварки, несколько баллонов для горелки, набор латок для корпуса, старый, но крепкий трос — двенадцать метров длиной. Незаменимая вещь: если откажет управление скафандра, хотя бы не улетишь в пустоту.

Резак у меня уже был. Теперь комплект выглядел полнее, как снаряжение настоящего маханника. Собрав всё необходимое в переносной ящик, поставил его ближе к выходу. Инструменты отзывались тяжестью, но не тянули вниз — напротив, создавали странное спокойствие. Всё шло по плану, я находил нужное, и путь становился яснее.

Впереди ждали топливные баки и маневровые. Значит, следующий шаг шел наружу.

Взглянул на двигатель ещё раз. В темноте он напоминал спящего зверя, готового проснуться и рвануть корабль вперёд. Но пока — тишина, выключив свет, вышел в коридор и таща за собой контейнер с инструментами двинулся дальше.

Путь обратно к серверной занял меньше времени, чем я ожидал. Может быть, потому что знал маршрут, а может — потому что в голове уже выстраивался план, и каждый шаг будто подтягивался под него. Металл под ногами отзывался глухими ударами, звенящими внутри корпуса. Иногда казалось, что это не мои шаги, а кто-то другой идёт следом, с задержкой в полсекунды. Но оглядываться уже перестал: привык.

В серверной стоял свой, особый ритм. Мигание панелей и ламп, глухой шум в глубине, словно дыхание спящего зверя. Здесь было ощущение порядка — пусть не полного, но всё же порядка. Я отставил контейнер с инструментами в угол, рядом с блоком, где уже покоился скафандр. На миг задержался, просто глядя на оба контейнера рядом: один — инструмент, другой — защита. Всё, что у меня было. Всё, на что можно рассчитывать. Я потянулся к скафандру. Крышка открылась с тихим скрежетом, и внутри блеснула матовая поверхность шлема. Тусклый, поцарапанный, но целый. Достал костюм, осторожно разложил его на полу и начал подготовку.

Каждое движение требовало сосредоточенности. Вторых шансов не предвиделось, и потому все проверялось дважды, с осторожной тщательностью. Панель на груди оживала, лампы пробегали жёлтой дрожащей полосой вверх, фиксируя стабильное питание. Костюм был подключён к энергосистеме корабля. Инструменты уложены в контейнер и закреплены за спиной. Вес ощутимый, но перераспределённый равномерно: скафандр держал его так, что нагрузка не давила на одно место, не перекашивала движения. Всё готово.

Шлюз встретил тусклым миганием панели над дверью, будто ожил от одного лишь приближения. Рука легла на металл, и прикосновение задержалось дольше обычного. За этой перегородкой начинался иной мир — тишина, пустота, холод, лишённые привычного воздуха. Она ошибок не прощает. Но именно там находились топливные баки и маневровые установки.

Цикл герметизации запустился. Тяжёлые створки со скрежетом сомкнулись, воздух зашипел в отводных каналах, лампы перешли от красного к жёлтому. Давление падало, металл корпуса отзывался дрожью, словно сам корабль понимал, что его покидают. Шлем опустился, замки защёлкнулись. Внутри стало теснее, звуки приглушились до глухого эха. Лампы на груди сменили жёлтый на зелёный. Всё. Теперь оставалось только скафандр и пустота впереди.

Вторая створка разошлась. Перед взором распахнулась чернота — не тьма, а бездна, где не существовало ни горизонта, ни опоры. Первые мгновения всегда были тяжёлыми. Казалось, тело падает, хотя на деле лишь плыло в невесомости, держась за поручень. Контейнер с инструментами тянул вниз, но равномерное распределение веса снимало лишнее напряжение. Рывок — и пространство подхватило, вытолкнув наружу.

Корабль раскрылся во всей полноте. Огромный корпус, словно исполинская кость, испещрённая трещинами, сросшимися с чужой жизнью. Гладь металла утратила форму: теперь её покрывали плотные побеги, больше напоминавшие корни дерева, чем мох. Они прилипли к обшивке и тянулись в пустоту, светясь слабым биолюминесцентным дыханием. Судно выглядело так, будто само стало частью экосистемы, родившейся из пепла.

Трос зацепился за крепление, удерживая вблизи корпуса. Взгляд скользнул дальше, за пределы железных пластин. Там — Солнце.

Огромное, словно живое, оно заполняло всё поле зрения хоть и было всё ещё так далеко. Его сияние не было точкой на фоне чёрного полотна — это был океан света, в котором плавал корабль. Белые и золотые языки плазмы поднимались из короны, изгибались, рвались, а затем затухали, подобно медленным волнам. Даже сквозь фильтры шлема свет пробивался к глазам, обжигал, тянул, завораживал. Солнце дышало, двигалось, кипело, и всё остальное — звёзды, планеты, бесконечные огоньки — казалось мелочью, едва заметными искрами рядом с этим величием.

До перигелия оставался месяц, и хотя жар Солнца ещё не касался меня так сильно, его сияние уже чувствовалось через фильтры шлема, пробивало взгляд, ложилось невидимой тяжестью на каждое движение. Я медленно скользил вдоль корпуса, отталкиваясь плавными толчками, следя, чтобы костюм не испытывал лишнего напряжения. Металл под перчатками был холодным и шероховатым, покрытым застывшими волнами оплавленных швов.

Повреждения открывались постепенно, одно за другим, как тёмные отметины на теле. Баки сохранились частично: гладкие сегменты перемежались вмятинами, на одном шла большая выпуклость, будто стенку выдавило изнутри. Маневровые двигатели выглядели хуже: из десяти оставалось три, и даже они отвечали с перебоями, остальные же превратились в почерневшие карманы с рваными краями, где торчали жилы проводки и осколки сопел, застекленевшие в металле. Я провёл рукой по одному из разломов, наткнулся на панель, едва различимую под слоем копоти. Нажатие включило её: индикаторы загорелись вяло, мигая, словно сопротивляясь пробуждению, но всё же послушно выдали короткий ответ — реконфигурация возможна.

Я завис на мгновение, позволяя телу остановиться и взгляду скользнуть вдоль корпуса. Шлюз остался позади, его огонь казался крошечной точкой, вцепившейся в тьму, единственной отметкой, что где-то там ещё был воздух и стены. Вокруг лежала пустота, бездонная, неподвижная, и на её фоне гигантский силуэт корабля походил на обломок, плывущий в чёрной реке. За пределами корпуса разливалось Солнце — его свет распирал всё пространство, пробивался сквозь фильтры, вытягивал тени и превращал каждую поверхность в блеклое отражение золотого огня. Я видел, как его корона медленно дышала, выплёскивая языки плазмы, и это движение казалось вечным, бесконечно равнодушным ко всему, что цепляется за обшивку старого корпуса.

Скафандр тихо шипел, фиксируя давление, фильтры гудели ровным фоном. Каждое прикосновение к металлу отзывалось глухим толчком в перчатках, и от этих толчков я продвигался дальше, отмечая повреждения, вглядываясь в швы, двигаясь всё медленнее, чтобы не упустить ни одной трещины, ни одного разрыва. В невесомости время тянулось вязко, и казалось, что шаги вдоль корпуса могут длиться бесконечно, что сам корабль не имеет конца.

Спустя неделю, Марс.

Один из марсианских астрономов, дежуривший в ночной смене, заметил на спектрограмме странный объект. Сначала — просто зелёное пятно с размытыми контурами, но при увеличении стало ясно: это не обычная комета. Хвост был направлен не от Солнца, а словно в сторону него, как будто тело подчинялось неведомым силам. Спектр показал аномально высокое содержание углекислого газа при почти полном отсутствии привычных «водяных следов».

Он несколько раз перепроверил расчёты. Траектория — гиперболическая, объект не принадлежит Солнечной системе и движется сквозь неё, будто пришёл извне. Кома слишком яркая для такого расстояния, и ядро явно нестабильно.

Астроном откинулся в кресле и некоторое время смотрел на светящуюся точку на экране. Зелёный призрак, летящий к Солнцу. Что-то в этом зрелище казалось не просто красивым — тревожным.

Он вздохнул, сохранил все данные и подготовил срочный отчёт. Такую находку нельзя было оставлять только в научных архивах. Решение было очевидным: немедленно передать сведения Стражу Марса.

Глава 2.3 — Прошлое

Семь последних дней перед точкой невозврата, когда выход наружу станет невозможным, слились в памяти в один бесконечный, вязкий поток. Время потеряло чёткие границы, но отдельные моменты — напряжённые, выматывающие — отпечатались ярко, как будто прожиты в лихорадочном темпе. Каждое действие, каждый шаг был на пределе сил, словно любое промедление могло перечеркнуть весь план. И это было недалеко от правды. Впереди ждал участок пути, где корабль должен был пройти максимально близко к Солнцу. Система предупреждала: температуры там поднимутся до чудовищных значений, металл корпуса раскалится до предела, а работа снаружи станет немыслимой. Всё, что можно починить или укрепить, требовало решения заранее, и я знал, что времени почти не осталось.

Моё тело — сотканное из переплетений лиан, пластин и чего-то, что я не мог до конца понять, — ещё не стало своим. Оно справлялось с нагрузками, но я чувствовал, как оно дрожит под давлением, как лианы, заменяющие мышцы, натягиваются до предела. Система корабля выдавала расчёты: без полноценного охлаждения корпус разогреется до сотен градусов, но о пределах собственного тела я знал мало. Интуиция подсказывала: долго в таком жаре я не продержусь, и эта мысль гнала меня вперёд, заставляя работать быстрее.

Корпус проверялся по нескольку раз. Сначала казалось, что маневровых двигателей хватит, но повторный осмотр быстро показал, что надежды на это нет. Панели обшивки в некоторых местах разошлись, крепления ослабли, а магистрали охлаждения были на грани отказа. Если не привести всё в порядок, корабль просто не выдержит близости к звезде. Пришлось в срочном порядке лезть к радиаторам, кабелям, узлам питания. Где-то болты выкрутились, где-то панели держались на последнем креплении, грозя отвалиться в любой момент. Всё это требовало немедленного вмешательства, и я не мог позволить себе остановиться.

Выходы в космос стали ежедневной рутиной. Я привязывал себя тросом, проверял герметичность скафандра и уходил в темноту, к изуродованным секциям. Панели крепил до упора, не жалея усилий, стягивал ослабшие соединения, проверял каждую магистраль охлаждения. Где кабель не держал — перебрасывал в обход, иногда прямо по открытой обшивке, закрепляя его подручными скобами, вырванными из запасных отсеков. Свет прожектора на шлеме выхватывал из мрака искры, отлетающие от инструментов, и звёзды, бесконечные, равнодушные, уходящие в пустоту. Любая мелочь могла решить, выдержит ли корабль встречу с жаром звезды, и я не мог позволить себе ошибиться.

Работал до тех пор, пока датчики скафандра не начинали сигналить о снижении внутренних резервов. Возвращение внутрь давало лишь краткий передых. Тело держалось, но сознание всё чаще подводило. Мысли путались, внимание рассыпалось, движения становились тяжёлыми, как будто я двигался под водой. Порой я ловил себя на том, что повторяю одно и то же действие — затягиваю один и тот же болт, проверяю один и тот же кабель, — как будто впервые. Это пугало, но я гнал страх, зная, что остановка равносильна провалу.

Темп не снижался. Нужно было успеть до последнего часа. В памяти откладывалось лишь ощущение постоянного напряжения: холод металла под пальцами-отростками, скрип инструментов, ритмичный гул насосов, пытающихся удержать систему охлаждения в рабочем состоянии. День сменялся другим, но границ уже не было — сплошная работа, сплошной бег наперегонки со временем.

Радиаторы стали настоящим испытанием. Их контур тянулся по корпусу, разбитый, с выведенными из строя секциями. Часть пришлось отключить и отрезать, чтобы не мешали основному потоку. Остальное латалось наспех: гермогель, наспех наложенные пластины, стяжки, которые я затягивал до предела. Это было не идеально, но достаточно, чтобы система хотя бы частично заработала. Когда насосы наконец прогнали через магистрали первый поток, я услышал их глухой ритм — будто корабль, задыхавшийся от повреждений, снова сделал вдох. Этот звук дал надежду, но я знал, что расслабляться рано.

Маневровые двигатели тоже не давали покоя. Три из них удалось восстановить, но их поведение оставалось непредсказуемым. Иногда импульс срывался, иногда возникали резонансные колебания, от которых корпус дрожал, как будто готовясь развалиться. Я перебрал подводящие линии, заменил блоки стабилизации, но свечение — едва заметное, зеленоватое, исходящее из сопел — не исчезало. Оно казалось неправильным, чужим, как будто двигатели питались чем-то, чего я не понимал. Работать вблизи было неприятно: зелёное свечение отдавало в глазах, вызывая смутное чувство тревоги, как будто я смотрел на что-то запретное. Но выбора не было: без маневровых двигателей курс на Землю был бы недостижим.

Главный двигатель я не трогал — его конструкция была слишком сложной, и любое вмешательство могло всё разрушить. Я ограничился проверкой внешних креплений, обводки кабелей и датчиков, стараясь не задеть ничего лишнего. Его нужно было сохранить для двух ключевых манёвров: маневрирования у Солнца и торможения на пути к Земле. Лишний запуск мог истощить автономные генераторы, и я не рисковал проверять его без необходимости. Всё, что я мог, — это убедиться, что кабели на месте, датчики работают, а крепления выдержат нагрузку и прочие системы работают штатно.

Последние двое суток прошли как в тумане. Тело держалось, но сознание всё чаще срывало в пустоту. Секунды вытягивались в минуты, движения замедлялись, словно всё происходило в вязкой жидкости. Я продолжал выходить в космос, закреплял панели, подтягивал стяжки, проверял соединения. Но чувствовал: близок предел. Лианы, заменяющие мышцы, ныли от напряжения, а мысли путались всё сильнее. Я не знал, где граница возможностей этого тела, но интуиция вновь подсказывала, что я уже на краю.

И он настал внезапно. Вернувшись из очередного выхода, я не успел снять скафандр. Тело отключилось прямо у контейнера с инструментами, пальцы-отростки всё ещё сжимали гаечный ключ. В голове мелькнула мысль, что это опасно, что так можно не проснуться. Но удержать её не вышло — сознание погасло, как лампа с перегоревшей нитью.

Очнулся не сразу. Время внутри корабля текло без разницы. Свет, тьма — всё одно. Тело ныло тягучей болью, лианы дрожали, как будто их выжали до последней капли. Сон — или то, что я называл сном — был странным, пугающим. Я видел себя, но не себя, бредущего по узким техническим коридорам, скрывающегося в переборках, преследующего местных тварей. Всё происходило в полусознании, на грани между реальностью и бредом. Я чувствовал, как двигаюсь — быстро, уверенно, с силой, которой не знал в яви. Мои когти — или то, что казалось когтями, — врезались в металл, разрывали хитин существ, оставляли глубокие борозды. Это было нечеловеческое, хищное, но странно знакомое.

Проснувшись, я решил, что это бред, вызванный усталостью. Но затем нашёл следы. Разорванные тела существ — куски хитина, клочья сухой органики, словно после атаки дикого зверя. На переборках — царапины: четыре пальца, вытянутые когти, глубокие борозды, будто кто-то цеплялся ими в темноте. Мои движения оставляли другие отметины — круговые вмятины от опорных отростков, тяжёлые, округлые. Эти же следы были чужими, слишком резкими, слишком хищными. Я пытался убедить себя, что это не мои следы, что на корабле есть что-то ещё, более крупное и опасное, чем твари, которых я привык давить или обходить. Но слишком многое не сходилось.

Откуда я знал маршруты, которыми «оно» ходило? Узкие лазы, обходы переборок, укрытия в вентиляционных шахтах — я не был там наяву, но память о них была ясной, как будто я сам прокладывал эти пути. Чем дольше размышлял, тем сильнее крепла мысль, что это не просто сны. Я просыпался отдохнувшим, сильным, словно ночи не было. Голова ясная, движения точные, лианы налиты вязкой силой, готовой к работе. Будто корабль — или что-то, живущее в нём, — давал мне передышку, подпитывал меня, пока я не видел.

За последующие недели, когда семь дней подготовки остались позади, сны приходили ещё дважды, а может, трижды. Каждый раз они были одинаковыми: я чувствовал, как двигаюсь — быстро, уверенно, когти впиваются в металл, — но одновременно видел себя со стороны. Массивная фигура, хищная, с натянутыми жгутами вместо мышц. Это было моё тело, но доведённое до предела, освобождённое от усталости и сомнений. Движения были резкие, нечеловеческие. Лапы упирались в металл, четыре когтя резали воздух при каждом шаге, отростки изгибались, удерживая равновесие. Существа, что попадались на пути, не успевали разбежать — рывок, удар, и тишина.

Я пытался понять, что это значит. Может, это моё новое тело проявляло себя, пока я спал? Оно было чужим, созданным не мной, и я не знал, какие тайны оно хранит. В яви я двигался осторожно, с трудом привыкая к лианам и пластинам, но во снах я был стремительным, сильным, словно эта форма была моей настоящей сущностью. Каждый раз, просыпаясь, я находил подтверждения: разорванные панцири насекомых, новые царапины на переборках, маршруты, которые я теперь знал, как свои. Я шёл по этим путям с опаской, но каждый раз оказывалось, что дорога мне знакома, как будто я уже проходил её десятки раз.

В третий раз сон перешёл в странное видение. Я словно раздвоился. Я чувствовал, как двигаюсь — быстро, уверенно, когти впиваются в металл, — но одновременно видел себя со стороны. Фигура, чужая и знакомая, пробиралась по техническим шахтам. Черты совпадали: тот же силуэт, тот же изгиб тела, те же опорные отростки вместо конечностей. Но оно было массивнее, шире в плечах, каждая связка лиан и пластин натянута до предела. Где мои движения становились тяжёлыми, у него была стремительность. Где мои лианы изнашивались от работы, у него — плотные, крепкие жгуты. Это было не копией, а мной — настоящим, хищным, освобождённым от ограничений.

Я хотел отвернуться, но взгляд не принадлежал мне. Пришлось наблюдать, как фигура скользит по узкому коридору, оставляя четырёхпалые следы. Движения были резкие, уверенные, без малейшего изъяна. В какой-то момент оно подняло голову, попав в дрожащий луч аварийного света, и я увидел его — себя. Черты совпадали, но всё было доведено до крайности: шире плечи, мощнее отростки, когти длиннее и острее. Это было пугающе естественно, как будто моя форма в яви — лишь оболочка, временная, которую в любой момент можно сбросить, чтобы дать место настоящему.

В последний миг сна я увидел своё тело — неподвижное, уставшее, брошенное у контейнера с инструментами. А рядом — оно, склонившееся надо мной, словно проверяющее, жив ли я ещё. Его когти слегка касались моего плеча, и я почувствовал холод, проходящий сквозь лианы. Это был не просто сон. Это было предупреждение.

Очнулся резко, как от толчка. Лианы отозвались болью, дыхание — вернее, его замена — шло рывками, словно после долгого бега. Я проверил себя: отростки на месте, крепления целы, повреждений нет. Но мысль не отпускала: во сне я видел себя со стороны. Следы были настоящими — отпечатки четырёхпалых лап с когтями на переборках, разорванные останки существ, которых я не встречал в яви. Почерк был один и тот же, узнаваемый. Даже новые маршруты в технических отсеках, открытые во снах, теперь были реальны, и я без труда находил их наяву.

Я пытался убедить себя, что это случайность. Но разве случайность открывает пути, о которых я не мог знать? Разве случайность даёт память движений, которых не было? Проверяя свежие борозды на металле, я почти чувствовал, как когти впивались туда. Это ощущение было слишком живым, слишком реальным. Я начинал подозревать, что моё новое тело — не просто инструмент для выживания. Оно было чем-то большим, чем-то, что я ещё не понял, но что уже проявляло себя, пока я спал.

Сны повторялись ещё дважды, каждый раз после того, как я выматывался до предела и тело падало в отключку. И каждый раз я находил следы: разорванные панцири, царапины, новые пути. Это пугало сильнее голода или усталости, хотя их я почти не чувствовал. Моё тело, кажется, не нуждалось в еде или отдыхе так, как человеческое, но разум всё равно трещал под давлением. Я не знал, что управляет мной во снах — я сам или что-то, живущее внутри этого тела, — но оно помогало. Новые маршруты вели к повреждённым секциям, которые я не успел проверить. Разорванные твари не мешали, не лезли под ноги, не грызли кабели. Будто это существо, кем бы оно ни было, работало на ту же цель — выживание корабля.

Оставшееся время перед точкой невозврата превратилось в сплошной марафон. Я проверял всё снова и снова: стяжки панелей, кабели, радиаторы, линии питания. Любая мелочь могла оборваться в самый неподходящий момент, и тогда всё, что я сделал, оказалось бы бессмысленным. Снаружи температура уже не позволяла работать, система навигации отсчитывала последние часы, когда выход станет невозможным. Я гнал мысли о снах, о когтях, о том, что, возможно, я не один в этом теле. Нужно было сосредоточиться. Панели, кабели, радиаторы — всё слилось в один поток действий, где не было места ни сну, ни отдыху.

Первые часы у Солнца были как в огромной печи. Металл стен отдавал жаром, и он только усиливался. Система охлаждения надсадно гнала жидкость по трубам, изредка срываясь на тревожные скачки давления. Насосы выли в переборках, и этот вой отдавался везде — в полу, в стенах, в груди. В нормальном теле я бы сварился, но теперь воспринимал жар иначе: как палящее солнце, обжигающее, но терпимое. Я всё ещё не знал, где предел этого тела, но чувствовал, как лианы дрожат, как пластины нагреваются, передавая тепло внутрь. Я понимал, что долго не проживу.

Манёвр начался тихо. На экранах зажглись сигналы готовности, и через мгновение корпус содрогнулся. Маневровые двигатели вышли на режим, и корабль плавно сместил нос в нужную сторону. Тяга была нестабильной: зелёные всполохи прорывались сквозь сопла, напоминая отблески из снов, где когти существа сверкали в темноте. Каждый импульс отдавался вибрацией, но курс медленно выстраивался. Через несколько минут подключился главный двигатель. Не резкий рывок, а долгий, тяжёлый толчок. Его гул прошёл сквозь палубы, заполнил всё вокруг, и стало ясно — назад дороги нет. Двухдневный манёвр начался.

Эти двое суток не были похожи на обычное время. Невозможно было ни уснуть, ни расслабиться. Вибрация двигателя шла фоном постоянно. В переборках что-то дребезжало, иногда срывалась пыль или падали обломки креплений. Панели на экранах показывали температуру корпуса — 241, потом 345 и, наконец, 450 градусов, внутри же перевалило за 160. Это был еще не предел, но длительное воздействие такой температуры могло приводить к разрушению структуры сплавов. Я сидел, уткнувшись в индикаторы, и каждая цифра казалась приговором. Моё тело тоже реагировало: лианы становились горячими, пластины нагревались, и я чувствовал, как что-то внутри меня — может, разум, может, само тело — начинает сдавать.

Живность на корабле вела себя по-разному. Мелкие насекомые гибли, осыпаясь вдоль проходов, словно сухие листья. Более крупные твари исчезли в щелях, но я знал: они не просто прячутся. Те, что встречались мне во снах, теперь казались частью корабля, частью меня — как будто их страх перед жаром был и моим страхом. Иногда я замечал их тени в углах, мелькающие в тусклом свете, но они не лезли ко мне. Возможно, они чувствовали то же, что и я: близость конца или нового начала.

Я тоже пережидал. Иногда вставал, проходил по коридорам, проверял показания на терминалах, слушал ритм насосов. Сбои случались постоянно: где-то клапан не открывался, где-то датчик уходил в красную зону. Приходилось вручную перезапускать системы, отключать лишние блоки, перераспределять питание. Корабль держался на честном слове, но я не мог позволить ему развалиться. Не теперь, когда мы были так близко.

И всё же он выдержал. Когда двигатели наконец сбросили тягу, а температура корпуса пошла вниз, в груди появилось ощущение, что удалось выжить. Манёвр был завершён, корабль вышел на траекторию к Земле. Остатков топлива и ресурса систем должно было хватить. Солнце медленно уменьшалось в иллюминаторе, оставляя после себя ощущение близости, которое вряд ли можно забыть. За эти двое суток смерть прошла совсем рядом, не так близко как при заключении контракта, но все же так быстро возвращаться к ней я не планировал.

Я сидел в отсеке где тестировал свой скафандр, глядя на звёзды через маленький иллюминатор на стене, которые теперь казались ближе, чем когда-либо. Тело всё ещё ныло, лианы дрожали, но я был жив. И всё же где-то в глубине сознания оставалась мысль: то, что выходило на охоту во снах, никуда не делось. Оно было частью меня, частью этого тела, частью корабля и этого заражения. И я знал, что оно вернётся, когда я снова дойду до предела.

После того как жар звезды остался позади, странные сны на удивление больше не возвращались. Несколько раз я проваливался в изнуряющий, почти обморочный сон, но ничего необычного там не видел. Лишь пустота, вязкая и тяжёлая, а затем пробуждение среди знакомого гула насосов и дрожи металла. Казалось, что корабль сам решил дать мне передышку, и я не спорил. Слишком многое требовало внимания: теперь, когда прямой угрозы не было, у меня наконец появилась возможность обследовать те отсеки, до которых раньше не доходили руки.

Коридоры встречали мраком и тишиной. Вентиляция работала только частично, воздух застоялся, пахло гарью и ржавчиной. Я двигался медленно, раздвигая свисающие кабели, обходя завалы из сорванных панелей. В некоторых местах приходилось протискиваться боком: переборки были смяты, словно корабль в этом месте сжал чьи-то огромные пальцы. В других коридорах металл блестел от побежалостей, и стоило коснуться его отростками, как они ощущали сухой жар — память о недавнем перигелии.

Живность на корабле изменилась. Те насекомые, что гнездились ближе к радиаторам, погибли — их хитиновые панцири хрупко трескались под пальцами, когда я убирал завалы. Более выносливые перебрались в глубокие щели или вентиляцию: там попадались целые колонии, перемещавшиеся куда-то дальше от моего света. Иногда замечал крупные силуэты в темноте, но они торопливо скрывались, и не преследовал. Постепенно складывалось впечатление, что на корабле возникла своя экосистема, пережившая катастрофу вместе со мной, но по-своему.

В технических отсеках попадались останки. Иногда это были выжженные приборы, иногда контейнеры, в которых сохранились куски обгоревшей одежды, расплавленные значки, искорёженные планшеты. Большинство вещей не имело смысла сохранять — они превратились в пепел при первом прикосновении. Но некоторые предметы будто цеплялись за жизнь: однажды я нашёл пояс с застёжкой, на которой ещё виднелась эмблема экспедиции, в другой раз — обугленный браслет с застеклённым отсеком для фотографии. Стекло почернело, и разглядеть лицо было невозможно, но я всё равно долго держал его в руках.

Именно так я вышел к криоотсеку. Сначала не понял, куда попал: передо мной растянулся длинный зал, освещённый лишь моим прожектором. Ряды массивных капсул уходили в темноту. Большинство выглядело мёртвыми: трещины, оплавленные панели, перекошенные замки. На полу валялись обломки труб и проводки, воздух был сух и застоялся, в нём висел запах пепла.

Я подошёл к первой капсуле и прижал ладонь к стеклу. Внутри лежал силуэт, некогда человеческий. Кожа давно истлела, одежда превратилась в обуглённые лоскуты. Когда я осторожно потянул за аварийный рычаг, крышка с треском приподнялась, и тело обрушилось внутрь само, рассыпавшись в серую пыль. Только контуры ещё напоминали о человеке. Поспешно закрыл капсулу и отошёл.

Дальше было то же самое: капсулы, истлевшие останки, иногда и вовсе пустота. В некоторых тела должны были быть, но внутри оставались лишь клочья ткани или отпечатки на подложке, словно человек испарился вместе с охлаждающей жидкостью. Несколько камер стояли раскрытыми настежь, а с некоторыми из них рядом валялись обломки прошлого, уцелевшие чуть лучше остальных: ребра в почерневших остатках формы, фрагменты обуви. Стоило дотронуться, как кости осыпались прахом.

И всё же среди них попадались исключения. Несколько капсул с краю сохранились лучше. Их корпус не был оплавлен, контуры охлаждения оставались целыми. Индикаторы тускло мерцали, показывая остаточные параметры. Я подключил питание от соседних линий, зачистил контакты, заменил трубки. Система зажужжала, в стенках пошёл едва слышный ток жидкости. На панели загорелись зелёные огоньки — значит, камеры ещё держали рабочий режим.

Я не стал вскрывать их. Даже не пытался. Понимал, что внутри вряд ли ждёт чудо: если кто-то и сохранился, то ненадолго, а скорее всего — лишь прах, запечатанный в холоде. Но видеть живые индикаторы среди бескрайнего кладбища техники оказалось важнее, чем признавать очевидное. Я возвращался туда снова и снова, проверял, как держится питание, не сбоит ли охлаждение. В те часы казалось, что я охраняю чужой сон, что на корабле есть ещё те, кто идёт рядом, пусть и молча.

Рядом с криокамерами я находил и другие следы экипажа. На полу валялись брошенные планшеты, кабели, инструменты. Иногда встречались личные вещи: обугленные перчатки, закопчённая кружка с надписью, наполовину расплавленный детский кулон в форме зверька. Большинство вещей крошилось в руках, но они были настоящим напоминанием, что когда-то здесь кипела жизнь, люди готовились к пути, смеялись, спорили, работали. Теперь же — только я и этот зал, полный пустых оболочек.

Я уходил оттуда с тяжёлым чувством. Даже моё новое тело, не знавшее ни сна в привычном виде, ни настоящего голода, ощущало тяжесть, будто я проглотил кусок металла. Я не знал, что страшнее: пустые капсулы или те, что ещё мерцали огнями, сохраняя иллюзию жизни. Но останавливаться нельзя было. За пределами зала ждали новые коридоры, новые отсеки, где могло скрываться что-то важное.

И шёл дальше, увозя с собой тишину криоотсека, запах пепла и дрожащий свет индикаторов, которые цеплялись за меня.

Зал с криокамерами ещё долго стоял перед глазами, даже когда путь уводил всё дальше от него. Гул насосов и звонкие щелчки металла в соседних секторах тонули в тишине, которая словно въелась в кожу. Оставаться там дольше было невозможно — слишком тяжёлым становился воздух, слишком ощутимой пустота между рядами, где когда-то должны были спать будущие поселенцы или спасённые члены экипажа. Каждое возвращение оттуда напоминало о собственной чуждости.

Обследование корабля продолжалось. Коридоры тянулись дальше, перекошенные и забитые обломками, где каждый завал приходилось разбирать вручную, отрывая кабели и отбрасывая панели. Указатели на стенах, выцветшие и потрёпанные, иногда мелькали в тусклом свете, но чаще вели в тупик или к запертым дверям. Ничего конкретного в мыслях не было — просто шаг за шагом, отсек за отсеком, в надежде уловить, что ещё осталось от старой системы. Корабль раскрывал свои тайны неохотно, слой за слоем, и каждый новый коридор приносил либо разочарование, либо неожиданную находку.

В одном из таких коридоров взгляд зацепился за массивную дверь, почти сросшуюся с переборкой. На потемневшей панели виднелась маркировка: выжженная цифра «4», окружённая едва различимым контуром треугольника с дугой — символ эвакуационного узла. Цифра намекала, что подобных дверей могло быть несколько, как минимум уже четыре. Коммуникатор, старый и потрёпанный, с треснувшим экраном, мигнул, когда запрос ушёл в систему: сколько шахт, их состояние, любые записи. Ответ пришёл пустым — «Ошибка доступа. Архив повреждён.» Ни схем, ни подсказок, только отражение в мутном стекле устройства. Пришлось двигаться дальше, полагаясь на то, что окажется за дверью.

Створка поддалась с натужным скрежетом, когда металл сдвинулся под напором. Внутри открылась шахта, тёмная и заваленная обломками. Сухие нити растительности оплетали груду искорёженного металла внизу — остатки капсулы, если это вообще была она. Пыль оседала на всё вокруг, а в воздухе висел запах ржавчины и горелой изоляции. Шаги эхом отдавались в пустоте, пока осмотр не показал: здесь ничего не осталось. Дверь закрылась за спиной, оставив только тишину. Маркировка «4» подталкивала искать дальше, намекая на другие шахты, скрытые в глубине корабля.

Следующий отсек встретил запахом горелой пластмассы и слабым светом аварийной лампы, пробивающимся сквозь трещины в потолке. Коридор обрывался резко, упираясь в ещё одну дверь, похожую на первую. Замки заело, но створка сдвинулась после нескольких попыток. За ней зияла шахта с заклинившим люком, а дальше — перегородка с щелями, через которые просачивался холод космоса. Сквозь эти щели виднелась пробоина: края оплавлены, словно металл вырвало взрывом. На внутренней стороне переборки тянулись следы — глубокие борозды, выцарапанные в спешке. Звёзды мерцали в чёрной пустоте за пробоиной, холодный ветерок тянул сквозь щели, но перегородка держала, не пуская дальше. Шахта была мертва, капсула давно унесена вакуумом. Дверь закрылась, отрезая вид на бездну, и коридор снова погрузился в тишину.

Путь дальше вёл через завал из перекошенных плит. Резак гудел, прорезая металл, куски отлетали в стороны, поднимая облака пыли. За завалом открылась третья ниша, пустая и обглоданная временем. Направляющие искривились, торча из стен как сломанные рёбра, а на полу валялись фрагменты панели управления, покрытые слоем копоти. Следы на замках говорили о попытках — кто-то ковырял их инструментами, пытаясь запустить отстрел. Запах горелого пластика смешивался с металлической пылью, висевшей в воздухе. Здесь ничего не уцелело. Дверь за спиной закрылась, и коридор потянулся дальше, уводя вглубь корабля.

Перед четвёртой шахтой пришлось пробираться через узкий проход, где стены покрывал иней от старых протечек. Потолок просел, и приходилось пригибаться, чтобы не задеть свисающие куски проводов. В воздухе стоял запах сырости, смешанный с металлическим привкусом. Здесь коридор казался ещё более заброшенным, будто эта часть корабля была отрезана от остальной системы. Дверь нашлась за поворотом, с почти стёртой маркировкой, где контур треугольника едва угадывался. Створка заела в пазах, но поддалась после усилий. Внутри шахта уходила вниз, тёмная, но в глубине виднелся силуэт. Капсула висела на направляющих, поверхность в трещинах и следах перегрева, но форма сохранилась. Посадочные замки крепко цеплялись за рельсы. Подключил питание от соседней линии — индикаторы зажужжали, мигнув зелёным. Система отозвалась: герметичность держится, базовые функции готовы. Внутри тесная кабина для одного, с аварийным набором — пайки, чудом уцелевшие, баллоны с кислородом, простые инструменты. Всё старое, покрытое пылью, но целое.

Осматривая капсулу, мысль оформилась постепенно. Корабль еле держится, корпус трещит по швам. В атмосфере Земли он может развалиться, если вообще дойдёт. Эта капсула, с её прочной обшивкой и стабилизаторами, могла бы выдержать спуск. Решение возникло само: проверить всё здесь, подготовить на всякий случай. Если на подлёте что-то пойдёт не так, капсула станет последним шансом для аварийной посадки. Если же курс выдержит, системы не подведут, а корпус сохранит целостность, корабль сможет сесть, пусть и аварийно.

Сбор снаряжения начался на следующий день. Контейнер с инструментами — резак, баллоны, стяжки — пришлось перетаскивать вниз по шахте, закрепляя в отсеках аварийной капсулы. Из криозала перекочевали тюбики гермогеля, запасные пластины, несколько аварийных пайков — на случай, если путь на Земле потребует больше, чем есть сейчас. Каждый рейс занимал часы: тяжёлые грузы приходилось пристёгивать к направляющим, проверять фиксаторы, чистить контакты. Индикаторы работали с запозданием, словно сам корабль нехотя вспоминал о том, что ещё способен держаться. В шахте стояла густая тишина, только гул стен да скрип собственных движений.

Работа помогала держать мысли под контролем, но ненадолго. Как только руки оказывались свободны, память возвращала к тому, что оставалось недосказанным. За всё это время удалось отложить встречу с местом, что снилось снова и снова, но теперь отговорок не осталось. Всё необходимое собрано, основные системы работают, до конца маршрута ещё месяцы. И пустота внутри корабля больше не позволяла отворачиваться. Пришло время спуститься туда, где всё закончилось.

Коридоры вели вниз, глубже к секциям, куда раньше не решался идти. Металл стен был исцарапан когтями, переборки испещрены следами борьбы. Четырёхпалые зарубки с острыми концами когтей врезались в металл так, словно тот был мягким. Слишком уж похоже на то, что видел во сне. Внутри нарастало тяжёлое чувство — смесь страха и предчувствия.

Первым на пути оказался Арсен. Старший инженер, вечно хмурый и вечно недовольный, но без него команда и дня бы не продержалась. Его костюм лежал раскуроченным у вентиляционного блока, корпус пробит когтями. Тело давно истлело, кости превратились в хрупкий каркас. На плече ещё различался шеврон с выцветшей эмблемой экспедиции. В голове невольно всплыл его голос: резкий, с хрипотцой, когда он спорил о том, что «любой узел можно починить из подручных средств, если руки растут откуда надо». Он всегда смеялся последним — хрипло, с насмешкой, но по-доброму. И вот теперь от человека, который когда-то мог остановить спор одним взглядом, осталась лишь тень, чёрная прореха в костюме и память в голове.

Чуть дальше, у запертого люка, лежали двое вместе. Мария и Гектор. Видно было, что пытались добраться до выхода: один навалился на панель, второй держал в руках инструмент, будто собирался вскрыть замок. Оба костюма разорваны, шлемы пробиты когтями. Следы указывали, что их настигли здесь, в нескольких шагах от спасения. Мария — всегда сдержанная, всегда уверенная, она могла часами объяснять курс и расчёты, не повышая голоса. Гектор, напротив, шумный, вспыльчивый, но безотказный. Сколько раз он вытаскивал всех из передряг в полевых условиях, придумывал решения на коленке, смеялся даже в самый неподходящий момент. Их последние позы были отчаянными, и в этом отчаянии угадывалась та же решимость, что когда-то помогала команде держаться вместе.

Следующие останки нашлись в переходе, ведущем к техническим секциям. Лия, наш медик. У неё почти не осталось костюма — одни обугленные клочья ткани, металл расплавился. Наверное, огонь добрался сюда позже, когда всё уже закончилось. Её руки были сложены на груди, будто даже в последний момент она пыталась сохранить покой. Лия всегда казалась чужой в шумной компании — тихая, мягкая, но именно её голос умел успокаивать в самые страшные минуты. Её лекарства и хрупкие пальцы спасали больше жизней, чем кто-либо мог сосчитать. Видеть её останки так — было особенно тяжело.

Чем глубже, тем яснее становилась картина: здесь произошло нечто куда более дикое, чем простой пожар или авария. Слишком много следов когтей, слишком много тел, раскиданных так, словно их гнали. И слишком уж узнаваемые зарубки на стенах. Сны начинали складываться в реальность. Существо, которое бродило в бреду и чьими глазами приходилось видеть коридоры, было настоящим. Оно убило этих людей. Возможно, именно оно и стало сосудом для нынешней оболочки.

Эта мысль резала сильнее, чем холод металла под пальцами. Вины в том, что случилось, не было — память начиналась уже после смерти, в новом теле. Но связь оставалась, и от неё не было спасения. Что, если в жилах теперь течёт не только чужая сила, но и наследие убийцы?

Последним оказался я сам. Точнее, то, что осталось от прошлого тела. Костюм треснул, шлем расколот, лицо исчезло. Но по остаткам формы и устройству, что когда-то носил при себе, сомнений не было. Лежало оно чуть в стороне, как будто упало позже остальных, словно отброшенное. Внутри всё сжалось. Перед глазами мелькнуло то пустое место, посмертие, где приходилось бродить одному. Там никого из команды не было — ни Арсена, ни Марии, ни Лии. Только одиночество и сделка, после которой началась новая жизнь.

Останки собирались медленно и осторожно. Каждая кость, каждый фрагмент костюма бережно складывался в гермопакеты. Даже обугленные лоскуты ткани — всё, что можно было спасти от разрушения. В отдельном отсеке для них был выделен угол, превращённый в подобие склепа. Места для огня или почвы не нашлось, но хотя бы здесь можно было собрать их вместе, закрыть люки и дать покой.

Похороны прошли в тишине. Металл люков запечатывался сваркой, швы плавились и остывали. В отсеке стало тихо и неподвижно. Слова не находились, всё застревало в горле. Единственное, что получилось произнести — простое «простите». Простите за то, что выжил только один.

Дольше всего руки не поднимались на собственное прошлое тело. Взгляд снова и снова скользил по треснувшему костюму, и всякий раз что-то внутри протестовало, не позволяло взять. Но в итоге и оно оказалось рядом с остальными, в том же склепе.

Когда люки закрылись, вместе с ними будто ушла и часть тяжести, что давила всё это время. Лианы, заменявшие мышцы, дрогнули, в груди сжалось так, что дыхание будто остановилось. Эмоции прорвали оболочку. Не привычные человеческие слёзы, но всё же плач. Впервые за долгое время пришло облегчение: прошлое найдено, собрано и отпущено.