В тумане

Предисловие

Что ни шаг – всё наугад,

что ни взгляд – всё в никуда.

Впереди пелена, позади пелена, по бокам пелена, а в глазах сны-картинки....

От души до души то ли тыщи шагов, то ль движенье одно

и в другого впадёшь, да как влипнешь...

Ой-ой. Надо жить головой.

В голове мозжечок, да ещё черепок,

две дыры для глазниц, омут губ, сноп волос,

уши есть, нос торчит, да ещё лабиринты извилистых троп в подземелье таятся,

где совсем не видна ни одна распаршивая нервная зга.

Растопырив глаза, погляжу в никуда,

да пойду наугад в неопознанный взад,

иль качнусь невзначай вбок-вперед – кувырок

через завтра в потом, через сумрак в зарю, через два океана в побережье Перу.

Тщусь, не тщусь, а тащусь на авось, ну и пусть..

Глава 1

Надо выдавить из себя слово, потом ещё и ещё, пока не вылезет наконец предложение и не потащит за собой целый рой хаотичных мыслей, захламляющих внутренности мозгов моих. В голове идёт бесконечное бурление, что-то пузырится и лопается, вспухает волдырями и опять лопается, после вздувается, упираясь в стенки черепа, и вновь неизбежно лопается при малейшей попытке с моей стороны совладать с этой активностью, идущей во мне и помимо моей воли. Всё неспокойно в моём организме. Глухо шумит дыхание, сердце отстукивает мерно и неумолимо мгновения жизни моей, за которыми я не поспеваю, в которых застреваю и запутываюсь, а сердце безостановочно бьётся, и глаза перебегают с предмета на предмет, охотясь за новыми впечатлениями, пока я плутаю в старых…

– Алло. Привет

– Привет. Ты кто?

- Я Филипп. А ты кто?

– Ну и тип ты, Филипп. Зачем звонишь, не ведая куда и не зная, кто я?

– Чтобы узнать, кто ты. Кто ты и чего ты хочешь, киска?

– Спать хочу. Можно было бы и догадаться. 2 часа ночи всё-таки.

– А у меня есть вкусная сосиска. Её не хочешь, киска?

– Сам грызи свою сосиску, придурок. Киски вискас жрут, если дают, конечно.

– Я могу помочь киске.

– Чем поможешь киске с одной своей сосиской?

– У меня, может, ещё что-нибудь есть.

– Кискам надо кое-что, а не что-нибудь, они создания вполне цельные. Так что опять звони, не ведая куда, но только не сюда.

– Да и пошла ты.

– А не пойду. Сам иди, идиот.

– Ну и дура.

– Сам дурак.

Что за идиот, бог ты мой, или чёрт ты мой, или ещё кто-нибудь мой, где-то во мне, где-то со мной. Должен же быть ещё кто-нибудь, кроме меня, здесь, где только я… и Пузырь, блаженно сопящий во сне.

Пузырь смешной – рыжий, толстый и очень лёгкий, он словно надут летучим газом, порхает в пространстве, переливаясь всеми цветами, и его нестерпимо хочется потрогать – ущипнуть, толкануть легонько, пощекотать, потискать – он взвизгивает, изнутри взрывается хохотом и взлетает ещё выше, и я тоже слегка отрываюсь от земли вместе с ним. Он как стеклянный шарик – круглый и прозрачный, кажется, вот-вот лопнет и разольётся по комнате мягким светом. Но он очень прочный, он не ведает усталости и боится только стоматологов, хотя ни разу ещё не лечил зубы. Когда он засыпает, он сжимается в комочек, его совсем не видно на кровати, он заползает под подушку, и только две голые пятки торчат наружу. И становится очень тихо, невыносимо тихо. И хочется его разбудить… Ну вот, опять:

– Что?

– Я хотел узнать, ты что такая злобная? У тебя что, критические дни?

– У меня критические мысли. Тебе-то что?

– Мне-то ничего. Просто интересно.

– Господи, да откуда ты такой заинтересованный взялся?

– Да ниоткуда не взялся. Я уже лет двадцать пять как был, и сейчас есть, и ещё чуть-чуть побуду, видимо. Только ты об этом не знала.

– Теперь знаю. Тебе это приятно?

– Не понял ещё. А тебе?

– Мне по фигу.

– Врёшь, уже не по фигу, минут двадцать назад было по фигу, а сейчас уже нет.

– Ты для этого и звонишь по ночам незнакомым людям, да?

– Для чего, для этого?

– Чтоб преодолеть их пофигизм в отношении твоей незаурядной натуры. Так ты выбрал долгий путь. Пока всех обзвонишь. Попрыгал бы лучше голышом по крыше – сразу добьёшься признания, у всех разом.

– Мне не надо у всех, надо лишь у некоторых… А ты почему не спишь по ночам?

– Потому что кое-какие придурки будят…

– Да ну, ты и не спала вовсе.

– Ты сквозь телефон это узрел?

– Просто по голосу понял. Ты с такой готовностью меня отшила, словно бы очень ждала…

– Кого, тебя?

– Ну, может, не меня, может, кого-нибудь другого. А тут я.

– Всего хорошего, Филипп.

– Ты даже вполне вежливые слова говоришь так, словно бы посылаешь на три буквы.

– Прощай. Желаю дальнейших успехов в жизни и твоей ночной деятельности.

– Спасибо. Звучит почти любезно, только как-то бесперспективно. Я собирался ещё позвонить.

– Я думаю, не стоит оставшееся население нашей необъятной родины лишать счастья познакомиться с тобой. Я уже настолько осчастливлена, что мне вполне достаточно до конца моих дней лишь вспоминать о тебе.

– Короче, мне не звонить?

– Доходит медленно, но ведь доходит. Ты хоть и дурак, но со светлой перспективой

– Ну пока.

Надо было не так, надо было сказать… О чёрт, или бог, или ещё кто-нибудь, опрокинусь в сон, и не останется от меня ни кусочка, лишь нос будет торчать из подушки, как пятки Пузырика. Надо было сказать, или не говорить, а сразу послать… Да по фигу. Всё неважно. Что за придурок. И так в голове сумбур, а он и его перевернул верх тормашками. Спать. Надо спать, чтобы однажды проснуться. Завтра.

Ах, если б знать,

Чего сказать,

Как раз в тот миг,

Когда возник

?

Глава 2

Стёпка смотрит нарочито серьёзно, с трудом удерживая на физиономии глубокомысленное выражение: «Мама, давай ты будешь вонючкой, а я какашкой. И мы будем драться». Вцепился двумя ручонками в толстые щёчки, готовые расплыться в ухмылке, насупил брови, разлетающиеся в стороны, из губёшек сотворил вареники, и скосил глазёнки к потолку. Я покорно рассмеялась, он басисто хохотнул, но тут же привел каждую чёрточку лица к исходному положению, и прогнусавил: «Ну давай тогда ты будешь какашкой, а я вонючкой?». Рожица невообразимо скукозилась, сквозь щёлки прищуренных глаз пробивается сияние, совершенно невыносимое сияние, режущее глаза, режущее душу.

Откуда он такой светящийся? Как мог солнечным зайчиком он выскочить из глухих и тёмных недр моего существа? Геля тоже светилась, каждым волоском переливаясь на солнце. Дралась, ругалась, нежничала (как-то она сказала: «ты, мамочка – свет моих глазов»), лопала шоколад, давилась таблетками, плевала капусту, жадничала, хохотала, воровала конфеты, плакала. Как безутешно она рыдала, когда я выкинула её старого зайца! Я испугалась, мне казалось, она тогда погаснет. Но она обсохла и засияла опять, затаив свою маленькую трагедию в самом отдалённом уголке своего сердца. Швыряла яйца с балкона на головы прохожих (однажды её засекли, и вечером какой-то дед пришёл ко мне с разборками. А Геля упрямо не сознавалась, слёзы искрились на щеках, мы кричали на неё вдвоём, мы знали, что она врёт, она знала, что мы знаем, что она врёт, но она упорно отнекивалась. Так и не призналась. И я приняла её сторону, это было неправильно, но что я могла с собой поделать, что я могла поделать с ней, легче было что-то поделать с дедом, мы его прогнали прочь, он был лишний), прыгала через резиночку, бегала, падала, читала, ковырялась в носу, плевалась, лазила по крыше – лазила, лазила, я знаю, а как отпиралась, с предельной честностью глядя на меня. И светилась, и глаза сияли тогда так же ослепительно, как у Стёпки сейчас.

А потом потухли, словно лампочка перегорела.

Глава 3

…Я чего-то пробубнила в ответ, сама не поняла что, и выскочила на улицу. Дома остался Пузырь, то ли ревущий, то ли хохочущий, неизменно путающий смех со слезами и наоборот. На улице – туман, в тумане – лишь я, никого вокруг больше, мои шаги гулко отзывались в пустоте, а может, не только мои, да разве разглядишь что-нибудь. Так и не расслышала, что мне в дверях сказала мама, но я, вроде, в тему ей ответила, правда, не помню, что. Вот и поговорили. Из тумана выплыло бодрое лицо соседа с верхнего этажа. «Привет, юное поколение. Идём учиться», – то ли спросил, то ли ответил он. «Идём», – то ли подтвердила, то ли возразила (а может, предложила?) я. Он согласно покивал головой, трубно прокашлялся и понёс дальше свой стареющий организм, до краёв наполненный неувядающим оптимизмом и верой в будущее. «Кретин», – раздражённо подумала я, оглянувшись ему вслед. «Дурочка», – спиной отзеркалил он, снисходительно пожал плечами и исчез в тумане.

Хождение в тумане какое-то не вполне устойчивое, и не совсем уверенное, и как бы не до конца хождение. Это скорее скольжение, а точнее, проскальзывание или просачивание из одного мира в другой. Я выскользнула из квартиры и медленно просачиваюсь в автобус. Я уже почти дошла, я уже точно не там, где была, но я и не вполне там, где должна быть, хотя я рядом, я слышу голоса, взвизгивание машин, до меня доносятся затхлые запахи. Ещё чуть-чуть, и я достигну чего-то определённого, имеющего свои очертания, чёткие границы, вход-выход и строго отмеренный временной промежуток. Ещё только самую капельку, ещё шажок, ещё полшага, осталось только… И вот я уже здесь, где меня совсем не ждали. Кто-то чем-то стукнул меня в живот, ещё кто-то чем-то вроде ноги наступил на мою ногу, я наугад заехала кому-то во что-то коленкой, и прошла, просочилась, ещё рывок, и я уже – в центре, подпираемая со всех сторон бесчисленными телами. Ни пошевелиться, ни продохнуть – зато не упаду, зато где-то над головой тускло мерцает лампочка, и, если протолкнуться к окну, можно полюбоваться на своё отражение в тусклом стекле… А что ещё надо?

Много в воздухе воды –

Сложно в воздухе ходить,

Вот бы взять, да и поплыть,

Только в воздухе воды

Недостаточно, увы,

для плытьбы,

Лишь для ходьбы

Хоть бы…

Глава 4

– Алло. Не разбудил?

– Опять ты? Разбудил. Что, мучишься бессонницей и меня решил замучить?

– Прости, пожалуйста.

– Если уж звонишь по ночам, то хоть не извиняйся – сохраняй достоинство. Ну, чего надо?

– Поговорить.

– Поговори. Я-то здесь при чём?

– С тобой поговорить.

– Со мной. Что за дикая мысль. И о чём?

– О чём-нибудь. О чём ты хочешь?

– Я ни о чём не хочу. Не я же звоню. А кто тебе сказал, что я хочу?

– Ну, ты меня ещё ни разу никак не обозвала, даже не нагрубила явно. Видимо, хочешь…

– Просто я очень воспитанная. У меня это врождённое.

– Что-то раньше я этого не замечал.

– Да по телефону вообще сложно что-либо заметить. Работают только уши, да воображение. Остальное отдыхает. К тому же, ты придурок. Вообще тяжёлый случай.

– Подтверждаешь свою воспитанность?

– Скорее, преодолеваю её. Делаю титаническое усилие над своей волей. Как, успешно?

– Вполне. Из всех благовоспитанных девиц ты самая убедительная хамка.

– Спасибо. Только не убедительная, а убеждённая. Я хамка с убеждениями.

– И какие же у тебя убеждения?

– Убеждения на то и убеждения, чтоб их не раскрывать первому позвонившему идиоту.

– А имя своё раскрыть сможешь? Как тебя зовут?

– Кто как. Сегодня в автобусе, например, один субъект назвал «эй ты, лахудра».

– Страшно подумать, что ты ответила.

– Я ничего не ответила, меня ведь не спрашивали. Меня определили. А я растерялась и почти поверила.

– Можно подумать, что ты застенчивая.

– Подумать можно всё что угодно, особенно тебе. Ты, похоже, вообще мыслитель.

– Неужели ты его никак не обозвала, и не послала в задницу, или в какие-нибудь ещё неведомые дали?

– Представь себе. И это наполняет моё сердце отчаяньем. Я просто не успела, сначала он был, а слов не находилось, потом слова появились, но он уже был далеко. Я не смогла догнать. Так и осталась со словами наедине. Хоть на тебя их выплесну.

– А на меня за что?

– Да просто так. Мне с ними как-то тесновато. А ты сам подставляешься.

– Ты, видно, испугалась в лицо ему всё сказать. А по телефону можно. Чувство безнаказанности порождает безграничность самовыражения в форме отчаянного словоизвержения.

– Умничаешь? Уже интересно. Ну, давай в том же духе.

– Может, лучше ты?

– Не-а, мне сказать нечего.

– Совсем?

– Совсем. Я пустая, внутри глубоко и гулко, но, похоже, ничего нет. Роюсь-роюсь в себе, а ничего не нахожу, лишь эхо чужих высказываний. Хотя если ты задашь вопрос, я смогу, может быть, выдать какую-нибудь реакцию в ответ.

– Ну выдай тогда, как тебя зовут всё-таки?

– Подавляющее большинство меня не зовёт вовсе. Как это ни прискорбно, большинство вообще не придаёт значения моему существованию, я подозреваю, что некоторые даже и не подозревают о нём.

– Ну а как зовёт мама?

– Последнее время с недоумением, типа «О боже, да что ж это такое?», или «ну кто ты, ну кто ты после этого».

– А раньше как называла?

– Раньше – Ангелочком. Но это было давно, и никому не верится, даже ей. У меня дурацкое имя, хотя у кого оно не дурацкое. У тебя, например, такое, что плеваться хочется, но у меня хуже. Потому что твоё ничего не подразумевает, а моё подразумевает кое-что, чего я лишена напрочь. Я – Ангелина, и пока у меня были румяные щёчки, ресницы до бровей и золотистые локоны струились по плечам, всё было в порядке. А потом всё изменилось, а имя осталось. И мама порой не знает, как меня назвать. Впрочем, есть два официально признанных варианта – Геля или Лина. Гелей меня зовут дома, Линой – вне дома.

– Тогда я буду называть тебя Гелей. Ты же внутри дома.

– Может уж лучше Линой, ты всё-таки – снаружи.

– Надо придумать ещё один вариант.

– Тебе надо, придумывай.

– А если тебе не понравится?

– Тогда я не отзовусь.

– Ну ладно, я пошёл думать.

– Далеко не ходи – заблудишься.

Глава 5

«На первое – борщ, на второе можно голубцы. Хотя нет, опять капуста, может, рис с мясным гарниром? Стёпка утром ел кашу рисовую. Рис, опять рис. Макароны были вчера. Гречку не ест Геля. Картофельное пюре не ест Андрей. Плов?..»

– Да что ж это такое? Ты что кусаешься? Щас как дам по шее.

– Не дашь......

– Дам. Перестань лизаться.

– Не дашь.

– Паразит малолетний. Да не плюйся ты, бога ради.

– Буду.

– Я тебе буду. Сиди тихо, а то выгоню.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Отвали (разве можно так разговаривать с ребёнком? а как с ним ещё разговаривать).

«Плов – опять рис, может, вареники, с капустой? – Геля не ест. С картошкой, лучше с картошкой. У Андрея же изжога, тогда с творогом. Стёпка, правда, не очень любит, но если сметаны побольше…»

– Ай. Что за зверь кусачий?

– Больно – о-о. У-у-у.

– Да не ври, не больно. Я тебя слегка шлёпнула. А вот мне больно. Смотри, как ты меня цапнул.

– Бо-о-о-льно. Целуй.

– Ладно. Давай щёчку.

– Не-е-е. Попа больно. Попу целуй.

«Лучше блинчики, с творогом и сметаной. И компот».

– Это где тут мой попунчик, жомпопунчик, попердунчик. Вредный мелкий поросюнчик.

– Я тут. Ха-ха.

– Ты тут? Ты здесь, ты там и сям. Тебя я ам, и съем, Степан.

– Ай, боюсь. Ты волк?

– Я волк, страшный, жуткий, серый волк, в сладких детках знаю толк. Укушу за мягкий бок…

– Ты не волк. Ты мама. Ты что, забыла?

– Да помню я, помню.

Глава 6

«Владивосток – дыра дырой,

Вверх дном торчит в воде морской

И я с вершины той дыры

Плюю на высшие миры» –

Это болезнь – я высекаю надписи на лавочках, партах, автобусных остановках, памятниках, придорожных столбах, в общественных туалетах, подъездах. В школе я перепортила все учебники, попадавшие в мои руки, никогда они не покидали меня без моего прощального привета. Только однажды, в определённом месте, в бог знает кем назначенный час душа моя способна исторгнуть из себя ничего не значащие, и ни на что не претендующие слова, предназначенные исключительно для данного места. Слова и место неделимы. Слова и место равнозначны. Эта заплёванная скамейка и мои примитивные стишки в единстве своём обретают смысл, не знаю какой, знаю лишь, что не высший, но что с того. Я и ползаю по земле, и высоты опасаюсь. Вот и пачкаю то, что на пути попадается.

Дворничиха подозрительно сверлила меня глазами, пробила меня насквозь, я чувствую зияющие отверстия в своём организме. Пошла она. Курю, медленно выдыхая себя в пространство, и ещё медленнее вдыхая в себя отфильтрованный табак. С каждой затяжкой меня остаётся всё меньше, и всё безразличней становится зудящее сверление постороннего взгляда. Наконец я затушила окурок, и старательно не прицеливаясь запулила его в сторону урны. Он попал прямо в цель, приземлившись на тротуар в двух шагах от дворничихиной метлы.

– Я нечаянно.

– А встать и кинуть в урну западло, да?

– Я думала, попаду. Я старалась.

– Ах, ты думала, соплячка безмозглая. Совсем никакой культуры, мать твою. Не, ну что за молодёжь. Ох…ть можно. Да чтоб тебе…. Да чтоб тебя… Да чтоб ты… Да как же вас воспитывают таких.

– Так и воспитывают…

Но я уже иду к остановке, с каждым шагом обретая всё большую ясность в отношении самой себя. Она орёт мне вслед что-то, ко мне не относящееся, но навеки ко мне привязанное, призывает в свидетели окружающих, кто-то подходит к ней, одобрительно кивая головой, с отвращением и злостью они глядят в мою спину... В волосах моих звенит ветер, ноги спотыкаются о камни. И повсюду шныряют люди, поодиночке или незначительными кучками, пихаются, кидаются назойливыми взглядами. Как много вокруг человечества. И как мало в человечестве меня. Зябко как-то.

«Как много всех вокруг меня.

Чем больше их, тем меньше я.

Они не те, и я не та,

вокруг не видно ни черта.

Пусть говорю совсем не то,

я в маске, шляпке и пальто

ЗАТО!».

Глава 7

Я смотрю в окно, неотрывно, пристально, до боли в глазах, вглядываюсь в темноту, слабо озаряемую тусклым фонарём. Невообразимо пусто на улице, дверные проёмы в подъездах тускло мерцают потусторонним светом, и одинокие призрачные тени скользят в тишине. Где-то там заплутала моя дочка, моя маленькая дочка, вдруг ставшая большой. Она ходит куда вздумается, она делает, что взбредет ей в голову. Мне бы побежать за ней, разыскать её в одном из мрачных закоулков, привести домой, водворить на место и запереть квартиру на тысячу засовов, чтоб не смела больше, чтоб не смела больше… Господи, господи, да где же искать её, маленькую девочку с золотистыми локонами? Может, ты увидишь её, узнаешь по глазам, они сияют, они голубые, они всегда спали по ночам. А потом потухли, и в них зарождается новый огонёк – непонятный, чужой, осторожный, как дикий хищный зверёк он выглядывает из зрачков, он оживает к ночи, он будоражит ей кровь, заставляет идти одну во мрак, туда, где нет меня. Но ведь ты-то есть везде, Господи. Ты ведь должен быть и там тоже, там, где вроде бы тебе нет места, но ты есть там, должен быть там, да? Да ведь если ты есть, ты должен быть везде. Узнай её, мою девочку, по странным глазам, несчастным и ищущим, по вздорным словам, ненужным и рвущимся. Узнай её, Господи, накрой рукой своей, проведи её, маленькую и потерянную, по дорогам тёмным и извилистым домой. Господи, господи, господи, убереги её от всего дурного, приведи её домой. Да есть ли ты вообще, Господи? Мне так надо, чтоб ты был, чтоб держал в руках своих всё то, что я удержать не в силах. Мне так надо, чтоб ты был, не ради меня, я и так доживу, дотерплю, доползу куда-нибудь, но как же ей, как же им, маленьким моим, как им в этой тьме, в пустоте этой, где ни черта не видать, где так легко оступиться и сгинуть…

Глава 8

…

– Ты боишься смерти?

– Да я как-то не думаю.

– А о чём же ты тогда думаешь?

– Да о разном. Например, как ты выглядишь.

– Да обычно я выгляжу. Если посмотреть на меня издалека, я вообще не отличаюсь от всех остальных.

– А вблизи отличаешься?

– По-моему, да. Мне кажется, я вообще особенная. Хотя существуют диаметрально противоположные точки зрения.

– Я, как и все, не такая как все?

– Вроде того. А ты о смерти вообще никогда не думаешь?

– А что о ней думать? Всё равно умрём.

– Поэтому и стоит… или не стоит, просто поэтому о ней и думают. Если бы не умирали, тогда бы не о чем было думать. Тебе не страшно, что ты умрёшь, и тебя совсем не будет?

– Ну, всё-таки что-то останется. Закон сохранения материи существует.

– Он в жизни существует, а в смерти, может, какие-нибудь другие законы. Смерть какая-то беззаконная совсем. Хотя, возможно, мы просто её законов не знаем.

– Да не думай об этом. Чушь какая-то. Давай лучше встретимся с тобой.

– Зачем?

– Погуляем, в кино сходим.

– Да я и без тебя смогу погулять и в кино сходить.

– Можешь, конечно, я тоже без тебя могу. Ну и вместе мы тоже можем. Почему бы не сделать вместе то, что мы можем делать и сами по себе? У тебя есть возражения?

– Нет возражений, но и доводов в пользу тоже не нахожу.

– Ты всегда такая занудная?

– Нет, не всегда, только тогда, когда не хочу с кем-либо встречаться.

– Почему?

– Мне и так неплохо. И ни на что большее я не рассчитываю. Лучше всё равно не будет, может стать только хуже.

– У тебя есть парень?

– Нет. И ты им всё равно не станешь.

– Почему?

– Во-первых, потому что ты Филипп. А во-вторых, одного этого достаточно.

– Ну ты тоже не подарок. Ангелина звучит не лучше.

– Тем более. Сама по себе я – ещё куда ни шло, а вдвоём с Филиппом – это перебор.

– Тогда можешь называть меня как-нибудь иначе. Ферапонтом, например. Нравится?

– Кому такое может понравиться? К тому же, какая разница, как тебя называть? В глубине души я всё равно буду знать, что ты – Филипп, мерзкий тип.

– А по телефону тебе это не мешает?

– Да нет, даже интересно. Общаюсь с полным при… Филиппом, и без каких-либо реальных последствий.

– Мы можем встретиться по-дружески.

– По-дружески – не сможем. Я всё равно буду думать, что именно ты обо мне думаешь, не потекла ли тушь, как выглядит моя задница со стороны и всё в таком роде, от этого совсем одеревенею, потом разозлюсь или ещё чего начну кокетничать. Будет полный идиотизм.

– А вдруг я тебе понравлюсь? Не допускаешь, что ты отвергаешь большое и чистое чувство?

– Тем хуже, тогда я с тобой точно никогда больше не встречусь и по телефону не буду разговаривать.

– Да ты просто дура закомплексованная.

– Если бы ты меня назвал дурой в личном общении, а не по телефону, я бы смертельно оскорбилась. А так мне безразлично. Мне вообще всё равно, что ты обо мне думаешь. Тебя ведь не существует. Просто голос в трубке. Отключу – и не будет.

– Но я существую.

– Это ты для себя существуешь. А я не уверена. Я часто разговариваю с кем-то, кого на самом деле нет.

– Тогда я больше не позвоню.

– И не звони. Перепугал, лихорадит меня прям. Ажно трясусь с ног до головы мелкой дрожью.

– Да пошла ты…

…

Глава 9

– Геля, ты в институт идёшь? – рассеянно поинтересовалась мама, расчёсывая на ходу золотисто-каштановые кудри. Она не изменяет себе. Сколько себя помню, она всегда была с этими кудрями, небольшой перерыв был сделан лишь в период вынашивания и выкармливания Пузыря, когда волосы с каждым месяцем всё отчётливее приобретали тускло-русый оттенок, а живот – очертания арбуза. Потом пришло время, живот спал, в доме стал оглушительно орать младенец, а мама бегала усталая и грустно-просветлённая, и я вдруг заметила морщинки в уголках глаз моей вечно молодой мамы, это её странно украшало. Она распустилась, растолстела и, утратив всю свою эффектность, стала как-то по-особому красивой, глаза утратили выражение непроницаемо-отстранённого дружелюбия, что-то тревожное и растерянное заблестело в них. Хотелось ткнуться носом в беззащитный, розовато-белый кусочек её кожи там, где шея мягко перетекает в плечо, и вдыхать её запах, до одурения родной, до одурения знакомый. Но сейчас она опять в форме. В блестящей, отлакированная так, что в глазах рябит, благоухает своим кисло-сладким «Кензо».

– Да, но после обеда, – лениво отозвалась я и сделала погромче телевизор.

– Господи, как громко орёт, – досадливо поморщилась мама, присаживаясь рядом на диван. – Как у тебя там дела?

– Нормально.

– А можно поподробнее?

– Можно. Даже нужно. Но не получается. У меня там просто всё нормально во всей полноте тотальной нормальности. Я даже ужасаюсь, насколько я погрузилась в пучину этой всеобщей нормальности. Это почти ненормально, насколько у меня всё нормально.

– Не отчаивайся так. Нормальность – состояние не вечное. Всё может ещё испортиться. – У мамы лицо очень спокойное, только на дне глаз бултыхается печалька. Волосы убраны назад и крутыми волнами спадают на плечи. Сейчас она их свернёт бубликом сзади, над ушами подстрахует невидимками и обретёт до крайности достойный и благородный облик. К чему она так прилизывается? Кого она хочет обмануть?

– Пузырь спит? – мои слова взорвали наше молчание, так что мы обе вздрогнули от их громкости. Или неуместности? Но мама посмотрела на меня ласково. Слишком ласково. С чего бы это так ласково?

– Спит ещё. Скоро проснётся. Погуляешь с ним? А я пока дома уберусь.

– Ладно, – недовольно скривившись по привычке, буркнула я. Теперь мама взглянула на меня встревоженно. Ей не идёт глядеть встревоженно, и мне не идёт, когда на меня глядят встревоженно. Зачем смотреть так встревоженно?

– Если ты не хочешь, не гуляй. Я сама выйду, – с предупредительностью и невыносимым тактом, всегдашним тактом промолвила она. Блин, сколько можно. Дерьмо какое-то.

– Я выйду, я же сказала, – чувствуя, что в голосе моём враждебности гораздо больше, чем надо, больше, чем можно, я раздражённо отвернулась.

– Я не хочу причинять тебе неудобства. Мне казалось, что тебе нравится гулять с ним. Если нет, ты мне скажи…

– Да нравится мне, нравится. Я же сказала, что пойду погулять с ним.

Я резко встала с дивана и, швырнув пульт на полку, ушла к себе в комнату. Мне нравится гулять с Пузырём, я не злюсь и не раздражаюсь, но мама словно ожидает от меня злости и раздражения, и я выливаю их на неё малыми порциями, чтобы не обмануть её ожиданий, и каждый раз не понимаю, откуда всё это берётся. С Пузырём легко. Он ничего не ждёт от меня, не преследует меня тревожным взглядом, не пытается пролезть в нутро моё при помощи наводящих вопросов. Если у меня нет настроения, я выставляю его из комнаты, а он, махая руками и ногами во все стороны, вопит: «Геля – дура», я говорю ему: «А ты дурак». «А ты писька» – отвечает он мне, тараща восторженные глазёнки, «А ты мерзкая вонючая какашка», – с азартом подыгрываю я, заражаясь его бестолковой радостью. «А ты, а ты, а ты…» – заходясь от смеха, вопит он. И чего он только не вопит. И я хохочу вместе с ним. И уже не помню, что я злая, раздражительная, недовольная, что у меня плохой характер, куча комплексов и полный душевный каюк. Пузырь он и есть Пузырь. Он пинается, ругается, кусается, щипается, полностью выходит из себя и мгновенно возвращается обратно, требует всего и сразу, но довольствуется тем, что дадут. Он Пузырь, невесомый мячик, скачущий повсюду и нигде не оставляющий следов. А мама – свинцовый шарик, осторожно и бесшумно продвигающийся по жизни, прокладывая извилистую узкую тропинку. Она тщательно взвешивает слова, прежде чем исторгнуть их вовне. Она продумывает каждый свой шаг. Она осмотрительна и бережлива. Она внимательна и тактична. Она впихивает в меня витаминки, она без стука не входит в мою комнату, она не напрягает меня домашней работой, она всецело удовлетворяет мою нужду в карманных деньгах. Иногда она пытается меня приласкать, ей это физически необходимо, но так весомо лежит рука её на моих волосах, такой тяжестью веет от её взгляда, что я задыхаюсь в её объятиях, мне хочется освободиться. Всеми углами своими я утыкаюсь в её обтекаемое тело. Я вырываюсь вон, я не Пузырь, я не пушистый мягкий мячик, я даже не свинцовый шар, я вообще другая геометрическая фигура. Только я никак не пойму, какая.

Я воюю,

я горюю,

я себя в себе малюю,

Нарисую вечный бой

И умру в борьбе с собой.

Глава 10

Они спят, обнявшись. Рыжие кудряшки прилипли к красным Гелиным волосам, облитым для гладкости пахучими химикатами. У Стёпки самоуверенно-высокомерная мордашка, щекой он упирается в макушку сестры, ручонки по-хозяйски обхватили её шею, неожиданно худенькую в удавке серебряной цепочки. Он развалился по всей территории дивана, привольно раскидав ножки в разные стороны. Она скукожилась на самом краешке, сжавшись в тугой напряжённый комок, брови хмуро сведены к переносице, неприкаянно свисает книжка, застрявшая в её руке, ворохом страниц повествующая о весёлом странствии маленькой Элли. Дрыхнут два моих чада под ритмы разных мелодий. Тренькают хрустальные колокольчики в изумрудном городе заповедной страны, хрупкие нежные звуки улетают в небеса, сливаясь с облаками, бесцельно плавающими в синеве.

Геля шевелит губами, веки вздрагивают под напором сновидений. Она лежит пока смирно, чувствуя тепло Стёпки подле себя, но стоит мне унести его на кровать, её закружит, засосёт водоворот снов, беспардонно швыряющих её беззащитное тело в разные стороны, принуждающих бормотать бессвязные непонятные слова, которые я тревожно ловлю, силясь проникнуть в лабиринт её напряжённой потайной жизни. Сны, словно бесчисленные канавки, подземные тоннели, прорезают дорогу жизни. Засыпая, опрокидываешься в них, долго ползаешь, пытаясь нащупать выход, а высвободившись, топаешь дольше, пока вновь не проваливаешься под землю с отчаянной надеждой выкарабкаться вновь. И в этой борьбе мы одиноки, мы ничем не можем друг другу помочь…

Глава 11

В телефонном справочнике напротив числового ряда – строка с ФИО, я цепляюсь за имя «Филипп», воровато прячу его в душу, сжавшуюся внутри в холодный комочек… Вот и улица, состоящая из сплошных «о»: «О, да на хрен мне это нужно?», а в голове сами собой отпечатываются буквы и цифры, сводящие в единую строчку место его существования. Я тупо гляжу в решетчатое окошко программки, заключившей в свои тесные клетки главные приметы его присутствия в этом мире, присутствия, ставшего для меня столь же существенным, сколь несущественны фразочки, которыми мы небрежно обменивались, затаив в сумраке недомолвок свои маленькие секретики. «Я не отдам тебе свой секретик, я помещу его в маленький ларчик своих девчоночьих сновидений». Чушь какая-то. Словно пузырьки на поверхности лужи, всплывают невесть откуда взявшиеся словечки и обречённо лопаются, оставляя мелкую рябь на поверхности сознания. А может, и не чушь. А может, каждый исторгнутый мною звук, каждый взмах рукой, выпавшая ресничка, мимолётное соприкосновение взглядов в толпе – может, всё это совсем не чушь, а события, каждодневно переворачивающие мою жизнь вверх тормашками. Взгляд вступает в контакт со взглядом, звук со звуком, запах с запахом, происходят какие-то реакции в моём организме, в мире, неподвластные моей воле, кто-то проводит на мне опыт. Помню на уроке химии мы опускали в разные растворы клочок бумажки, наблюдая изменения, происходящие с ним, так и меня окунают в различные состояния, я меняю цвета, оболочки, произвожу разнообразные телодвижения, скукоживаюсь и распрямляюсь, выпускаю из себя слова и всасываю чужое настроение…

Я ввожу в поисковое окошко его имя, чтоб в свете экрана рассмотреть замысловатые узоры его следов, перепутанных с многочисленными отпечатками душ, мне не знакомых, мне неведомых, но уже задевших мою душу раз и навсегда. Я блуждаю по закоулкам Интернета, сталкиваясь с неясными тенями, исторгающими визуальные звуки, на которые искорками летят мои ответные реплики…

«Я вылижу твою письку до блеска, красотка». «Язык отвалится, красавец». «Да брось, милая, у тебя восхитительные глаза». «Что ж тогда ты начал так издалека?». «Я сразу перешёл к самой сути». «А не поспешил?». «Это чтоб не опоздать». «Ты не опоздал, зато промахнулся». «Давай начнём сначала», «Дважды не начинаю при невозможности кончить». «Конец будет феерический, я клянусь». «С таким началом может быть лишь медленное затухание, тухни без меня, герой».

Я продвигаюсь вслепую дальше, я натыкаюсь на дивные картинки, ослепляющие своей небывалостью, на корявые строчки, оглушающие своей громогласностью. В одном месте я зависаю на мгновенье и пускаюсь наутёк, оставляя за собой напечатанный синими буквами след: «бред сивой русалки, обожравшейся карамельками». Ответ настигает меня тотчас же истеричным писклявым воплем в самое ухо: «да что ты понимаешь в стихах, дура? Ты что, самая умная? Не нравится, не читай». «Не хочется, чтоб читали, не пиши, умная», – пуляю назад и мгновенно получаю ответный удар в спину: «не всем дано понять… просто потенциала не хватает». «Какой, на хрен, потенциал, элементарные сопли. Этого добра у всех предостаточно, только кто-то скромно в платочек сморкается, а ты его размазываешь на видных местах!». «Девочки, ну зачем же так зло?» – вклинивается умиротворяющее интеллигентный голос, от которого я шарахаюсь испуганно в сторону. Я вовсе не зло, просто к чему это бултыхание-перебултыхивание слов, от которых ничего не меняется, которые с такой безалаберной лёгкостью выскакивают наружу, и так просто забираются обратно, чтобы снова выскочить в нужный момент с претензией на творчество. Впрочем, мне-то какое дело. Я мчусь дальше, срывая верхушки чужих диалогов, заглядывая в окошки потайных каморок. Насладившись видом какой-то необъятной и неопознанной задницы в розовых стрингах, я прикрепляю к ней комментарий:

«В кретинизме жизнеутверждающего оптимизма,

радею о конструктивизме гуманистичекого реализма,

прямо взглянув на примитивизм натурализма,

надеюсь, что есть еще радости в жизни, окромя онанизма!».

И лечу дальше, охваченная нервозным нетерпением, наперёд зная, что не отыщу искомого, а если отыщу, то не смогу воспользоваться находкой – и всё же лечу, не умея остановиться, прямо в бездну расширяющегося пространства, запропадая в чёрных дырах извилистых поворотов, стукаясь о закаменевшие залежи информационной руды, окунаясь в пучину сверхбурных эмоций, с трудом выплывая на поверхность сознания и снова заныривая в омут инета с головой.

Ты просто вспыхнул голосом в ночи,

И озарился светом мрак,

Я и не знала,

как мне было раньше плохо

Случайный огонёк,

Мой мир поджёг

И мне теперь уже не плохо…

Невыносимо…

Глава 12

Стёпка, Геля, Андрей... Я зажата в тиски их требовательных глаз, их фигуры сложились в тугой хоровод, неистово кружащийся перед моими глазами, и я верчусь вслед за ними, пытаясь на ходу совершать бесчисленное количество незначительных дел: подтереть одному носик, другому подложить котлетку, третьей долго смотреть вслед в её удаляющуюся спину... И лишь блики потусторонней реальности перед моими глазами – сизые куски неба, мелькающая зелень трав, лица, лица, в профиль, в анфас, в трамвае, автобусе, на улице, лица красивые, уродливые, добрые, озлобленные, чаще пошлые, совершенно пошлые лица, не нужные, безразличные, так достающие своим назойливым присутствием в поле зрения моего усталого взгляда. На работе – лица приветливые, я делаю для них нужное лицо, соответствующее их лицам. Мы играем в одну игру, мы сотрудники одного офиса, мы крепко спаянны зарплатой и невидимыми правилами межличностного поведения. Мы нуждаемся друг в друге, как нуждается гвоздь в молотке, каждый на своём месте, у каждого лицо – в растянутой по поверхности щёк улыбке, которая, кажется, вот-вот треснет, повиснет лопнувшей кожей на изломах губ, ан нет, держится, из последних сил, потому что так надо.

Это то, чего так не хочется Геле. Он не любит учебников, готовых ответов на последней странице, дежурных фраз при встрече и расставании, заученных жестов, бюстгалтеров, делающих грудь как надо, дверей, вырастающих на пути незыблемостью единственного варианта. Ей так неуютно в узких коридорах, она неуклюже двигает своим телом, совсем небольшим, но таким не помещающимся в рамки повседневной жизни. Ей ещё предстоит научиться сжиматься, выпячивая грудь и поджимая гонор... Но позже, значительно позже, пока я действую за нас обеих.

Офис бурлит своей искусственной жизнью. Охранник приветствует меня у входя, протягивая мне тихое интеллигентное «здравствуйте». Это вовсе не то, что он хотел бы мне сказать, и вовсе не так он считает нужным говорить с бабами. Он с усилием сдерживает взгляд, привыкший гулять где попало, и так же придерживает голос, рассчитанный на отвязную нецензурщину. Я отзываюсь вежливой улыбкой в ответ на сияние его физиономии, я не могу иначе... Я смотрю в сторону, я наблюдаю свой лик в заляпанном стекле шкафа и знаю, что там не я, и гляжу не я, я совсем потерялась в стенах этого здания, я перестала быть самой собой, превратившись в нечто иное.

Глава 13

«Не звонит... Болван. Мальчик был, а может, нет. Напишу сама ответ... Обиделся? – Нет, на больных не обижаются. Ты же больная. – Сейчас все больные. Здоровье – уже не норма, а скорее что-то вроде патологии. Во всяком случае, исключение из правила. Так что нечего кичиться своим здоровьем. – Я и не кичусь. Я о твоём беспокоюсь. – О моём есть кому беспокоиться. Не волнуйся, свою порцию витаминов и советов на все случаи жизни я получаю регулярно. Но на меня почему-то не действует. – Может, дозировка неправильная, ты чувствуешь дефицит. – Скорее, передозировку. В меня столько всего впихивают. Я переливаюсь через край, и вместе с тем такая пустота... Такая... Какое ему дело? Да пошёл он, все пошли. Да когда ж прекратится это бурление реплик в моей голове?»

Глава 14

Мозги мои осаждает всевозможнейшая информация различнейшей тематики, при этом я мало чего знаю, а из того, что знаю, я мало в чём уверена, а в том, в чём я уверена, содержится мало чего, что действительно значимо для меня. Среди всех деревьев в парке я, к примеру, с трудом отыщу клён. Но всё-таки, думаю, отыщу, если буду долго блуждать среди долговязых растений и непрерывно размышлять о разнице между тем и иным представителем встречающейся на моём пути флоры. Но я вряд ли буду блуждать, обуреваемая такой мыслью, и совсем сомнительно, что я когда-нибудь всерьёз озабочусь подобным вопросом. Мне по фигу, мне действительно по фигу, откровенно и абсолютно всё это по фигу, и не только это. Мне очень много что аналогично по фигу. Мне по фигу, когда произошло монгольское нашествие на Святую Русь, какие-то отголоски этого события копошатся в моей памяти, обрывки слов, фрагменты предложений всплывают перед глазами, но очень скоро опускаются на дно, придавленные моим возмутительным равнодушием к эпохальным историческим событиям. Ещё мне по фигу рост тарифов на энергоплату, судьба сельского хозяйства страны, место России на международной арене и прочая информационная мутотень, которой люди обычно заполняют свои мозги. Мне по фигу, что сказал Платон о государстве или душе, демократических принципах и общечеловеческом единстве. Мне, в принципе, по фигу, что он мог сказать по любому поводу, точно также как и по фигу внутренняя неудовлетворённость соседа, побуждающая его отвязно материться каждое утро при взгляде на шелуху от семечек, услужливо наплёванную ради него шайкой малолетних недорослей, на которых мне тоже тысячу раз по фигу, десять тысяч раз наплевать, и сто тысяч раз по херу. Это вовсе нехорошо – то, что мне настолько всё по фигу, но это и неплохо. Мне просто по фигу, у меня нет выбора, нет альтернатив. А кому-то не по фигу. И никто из нас не прав, и никто из нас не ошибается, Просто так получилось. И мне по фигу даже то, что кому-то не по фигу то, что мне по фигу. А мне по фигу.

Мне по фигу, что вы больны не СПИДОМ,

Мне по фигу, что я больна не гриппом,

А заболели б вы энцефалитом,

Мне б было по фигу ещё и это.

Мы встретились печальным чахлым летом,

Мы говорили и о том, и этом,

Была всегда я толстовата для балета,

А вам понравилось как раз вот это.

Да мне-то по фигу во тьме, или со светом.

Да мне без разницы, в той позе или в этой.

По барабану мне, с тузом или валетом –

Отложим так что всё до следующего лета.

Глава 15

Облепленная туманом, я стою на самой вершине сопки и крепко держу Стёпку за руку, глядя на раскинувшийся под ногами, выплывающий из солнечного света город. Меня словно нет, я покрыта влажным мутным тюлем небытия, зависшего на высшей точке, за которой небо, а что за небом? Геля уже спустилась с сопки, она внизу, её головка зазолотилась, переливаясь всеми красками дня, и тело наполовину выскользнуло из влажной сероватой бели. Я с волнением слежу за ней, она уже целиком выбралась на свободу, с ног до макушки мне видна её фигурка, она мгновенно отпечаталась в моей памяти рядом с бесчисленными оттисками минувших лет, где она во всём многообразии своих форм навсегда со мной. Она чувствует себя изнутри, она не видит того, что вижу я. Её медленное перетекание, тягучее видоизменение… Она взбухает сама в себе так же, как когда-то взбухала во мне, пока не выскочила наружу, теперь она изо дня в день выскальзывает из себя прежней, чтобы достичь себя будущую, и я никак не могу поймать её настоящую. Мне осталось лишь ночами пугливо гладить её по волосёнкам, убедившись предварительно, что она прочно укоренилась в своих снах, дурных, мутных не младенческих снах, заставляющих её полудетские губы кривиться в жёсткой усмешке. Мне не удержать её, она всё дальше от меня. Я стискиваю ладони, не позволяя им хватать её за рукав, когда она стремительно выскакивает из дома, позабыв мне оставить даже своё небрежное «пока», она уносит его с собой, она зажилила, затаила его про себя, и я остаюсь совсем без ничего. Она забирает себя у меня, она имеет на это право, а у меня нет права роптать. Я держу за руку Стёпку, я крепко держу Стёпку, но со смехом он вырывается от меня и стремглав бежит вниз с задорным воплем «Догоняй!». Я догоняю, но знаю, что я однажды не смогу его догнать…

Глава 16

– Привет.

– Привет. Ждёшь, что из моего рта выплеснется фонтан извинений прямо в телефонную трубку.

– Да нет, не жду. Зачем сразу так агрессивно? Просто позвонил.

– Две недели не звонил, и вот дождалась я своего счастья, наконец.

– А ты считала дни?

– Часы и минуты.

– Понятно. Знаешь, что в тебе самое интересное?

– Во мне есть что-то интересное? Интересно. Видишь, в тебе тоже есть что-то интересное. Самое интересное в тебе то, что тебе интересно что-то во мне.

– А в тебе интересно то, что ты говоришь одно, подразумеваешь другое и думаешь при этом... Я не знаю, что ты при этом думаешь. И мне интересно.

– Поэтому ты мне и позвонил после смертельной обиды, которую я тебе нанесла.

– Да не было никакой смертельной обиды. Ты всё преувеличиваешь, и степень значительности твоих слов для меня тоже.

– Это интеллигентный способ сказать, что тебе плевать на то, что я говорю.

– Опять преувеличиваешь. Из одной крайности переходишь в другую. Мне не плевать. Кстати, ты мне сегодня снилась.

– Это не вполне кстати. Ну ладно. Надеюсь, сон был эротический.

– Скорее романтический.

– Надо же. И в каком образе я тебе вижусь?

– В неясном.

– Ну а лицо у меня какое?

– Не разглядел.

– А фигура?

– Не обратил внимания.

– На что же ты обратил внимание?

– Ты была расстроена.

– Я рыдала у тебя на плече?

– Нет. Ты сидела в трамвае у окна и рисовала какие-то узоры на запотевшем окне, а я подошёл поближе, чтобы разглядеть, что ты рисуешь, но было много народу, я не мог протиснуться, а когда мне удалось, тебя у окна не оказалось.

– А может, это была не я.

– Ты. Ты же мне снилась.

– А что было нарисовано на окне?

– Ты размазала рисунок, перед тем как выйти.

– Слушай, а может, ты в меня влюбился?

– Это вряд ли. Мужчина любит глазами, а тебя я ещё не видел. Может, у тебя ноги кривые.

– Существует такая вероятность. А ещё я могу быть толстой, прыщавой, с сальными волосами и отвратительной волосатой родинкой над верхней губой. Такие мысли тебе не приходили в голову?

– Нет. Столь ужасная перспектива не рисовалась ещё в моём воображении.

– Ну, я ещё посещу твои сновидения в таком образе. Я буду сидеть в трамвае у окна и жадно жрать вонючий чебурек, вытирая замасленные руки о соседа.

– Это уже будет сон не романтический, и не эротический, а скорее порнографический.

– Ну да, грязная порнушка с откормленной хрюшкой. А у тебя есть девушка, хотела прибавить «кстати», потом поняла, что это не кстати. Поэтому можешь не отвечать.

– Да ладно, не пугайся так сразу, я отвечу. У меня нет девушки, у меня есть жена.

– Ничего себе. И тёща, наверное, тоже есть?

– Есть. И тёща, и тесть, только они все бывшие. Я уже три месяца как в разводе. Официальном. А не живём мы вместе больше года.

– Ты бросил их всех? Какая жестокость.

– Я никого не бросал. Просто жена нашла другого, богаче.

– А ты бедный?

– Я не бедный, я нормальный.

– Ну, у всех свои понятия о норме. Кем же ты работаешь, бедолага?

– Я – генеральный директор.

– Звучит внушительно. И большой у тебя штат подчинённых?

– Не очень.

– Сто человек есть?

– Нету.

– А десять?

– Тоже нет.

– Ну хоть сколько-нибудь есть?

– Сколько-нибудь есть. Один.

– Включая тебя?

– Нет, со мной двое.

– И чем же вы вдвоём занимаетесь?

– Он – дизайнер, а я в кабинете сижу.

– Ты тоже дизайнер?

– Я – историк.

– История становится всё интереснее и запутаннее.

– Да ничего интересного. Мой приятель открыл фирму, попросил меня стать генеральным директором. Даёт мне деньги. Невеликие, но на кое-что хватает. Я сижу в офисе, пью пиво, отвечаю на звонки.

– Непыльная работёнка.

– А ты чем занимаешься?

– Ну, я, типа, учусь.

– На кого?

– Ну, сразу так я и не выговорю. Чего-то там с финансами связано и прочими крутыми материями. Не помню во всех подробностях. Я не часто там появляюсь, как правило, ближе к сессии.

– Тебе не нравится?

– Нравится, конечно. Кому это может не понравиться? Это же круто. На моё обучение тратится куча денег, чтобы потом я бы могла загрести ещё большую кучу.

– Ты этого хочешь?

– Хочу. Но несколько абстрактно хочу. Я скорее не имею ничего против. С кучей денег жить всё-таки удобнее, чем без кучи. А в остальном мне – по фигу.

– Понятно. А что тебе не по фигу?

– Мне всё по фигу. Так что отвали. И вообще время спать. На генеральных директоров это, может быть, не распространяется. А у меня глаза слипаются.

– Ты чего взъелась? Обычный вопрос. Хочется узнать, к чему ты относишься серьёзно.

– Ну не к тебе, это точно.

– Да я на это не рассчитываю.

– Тогда не лезь за пределы обыденных вопросов.

– Разве мой вопрос не обыденный?

– Нет, он вторгается в сферу чувств и привязанностей. А это тебя не касается. Так что пока.

– Пока. Но ты всё-таки психованная.

Глава 17

На пороге института... Медленное выдавливание приветствия, по частям, скрипящее-шипяще-гудящим фрагментам никчемного «здррраввсссстттвуйте». Блин. Нечеловеческая хрень распростёртого на всех столбах общепринятого шаблона, в который ежедневно, ежечасно я впихиваю себя. В моей голове гулкое эхо чужих высказываний, оно забивает робкое попискивание мыслей, прилипших к самому дну моей шелестящей и вибрирующей души. Я ничего не знаю, оглядываясь назад, я ничего не вижу, щурясь от ослепительного солнца, я лишь чувствую его нестерпимое жжение, да ветер обдувает меня со всех сторон. И мне восемнадцать. Это ничего не значит. Это значит всё. И то, что я не там, где должна быть, и то, что там, где меня ждут и отмечают моё отсутствие красным росчерком металлически поблескивающей ручки, это тоже не там, где я должна быть. И вообще, где я должна быть, кому должна, зачем должна?

Кто-то летает, кто-то поёт,

Кто-то зевает и что-то жуёт,

Кто-то кого-то без устали ждёт,

Кто-то куда-то бесцельно бредёт.

Кто-то

кого-то

куда-то

зачем-то,

Кто-то

когда-то

где-то и

с кем-то.

Я-то в сторонке, я ни при чём,

Кто-то – не я, кто-то – не он...

Глава 18

У меня стул на колёсиках, я кручусь во все стороны, я повиливаю задницей. Так уж она устроена – женская задница, она вертится вне зависимости от моральных принципов, ценностных ориентиров и мировоззренческих установок, подпитываясь исключительно дремучими непобедимыми импульсами, восходящими из глубины неопознанной души. Недра её неподвластны мне, они существуют совсем автономно от поверхностной деятельности моего мозга. Моё тело дрыгается, не подчиняясь моим мыслям, таким правильным, умным, таким целесообразным мыслям, оно пытается сопротивляться дикой музыке подсознания, но неизменно проигрывает, выплёскиваясь неожиданными жестами, невразумительными репликами. Это совсем не то, чего я хочу, но это всё, на что я способна.

Я хожу по офису, покачивая бёдрами, я ловлю себя на нескромном потряхивании плечами, я хмурю брови, я холодно отвожу глаза, зная, что не смогу взглянуть пристально и спокойно, взглянуть так, чтобы не выдать себя с потрохами. Каждое моё движение подчинено ему, он взмахивает рукой, меня отбрасывает в сторону. Ну и что, что в противоположную – я перемещаюсь в такт его движению, я бегу от него, это равнозначно сближению. Не важно направление. Стоит ему шелохнуться в пространстве, и мой организм ответно передёргивает. Мне не надо смотреть, чтобы ощутить его присутствие, моё тело чувствует его раньше, чем включается сознание. Моё тело совсем больное, оно сжимается и скукоживается от звука его голоса, я почти ненавижу его, и это чувство равнозначно моей тоске по нему.

Мне скоро сорок, мой дом – полная чаша, там муж, взрослая дочь, маленький сын, собака, кошка, в клетке томится канарейка, а в стеклянном сосуде бултыхается дюжина разнокалиберных рыбок. Ему нет места в моей жизни, кого-то нужно выпихнуть вовне, чтобы водворить его. Кого-то вырвать из души, разодрав в клочья животрепещущую целостность моей семьи, которую я так мучительно долго склеивала по фрагментам в нерасторжимое единство…

Глава 19

– Как жизнь?

– Течёт. А у тебя?

– У меня протекает.

– Идёшь, оставляя мокрые следы на асфальте?

– Ну да. Иду и оставляю, и за собой не подтираю.

– А ты, однако, сопливый.

– А ты не сопливая?

– Я – девочка. Мне по природе полагается мокроту разводить. А ты мальчик. Сухость и твёрдость – твоя стезя.

– Врёшь, все влажные изнутри.

– Так это ж изнутри, а ты внешне сырость распространяешь, через телефон затхлостью прёт.

– Ты грубиянка. Я тебе душу хотел излить…

– Да не надо мне ничего лить. Я к чужой жидкости отношусь с брезгливостью и недоверием. Ты её в себе вначале бултыхал и перемусоливал, а теперь свои помои на меня слить пытаешься.

– А ты так не делаешь?

– Нет, я свою дрянь в себе ношу, окружающую среду не загрязняю.

– Не боишься лопнуть от перенапряжения?

– Не лопну. У меня крепкая оболочка…

– Ну и самомнение у тебя…

– А у тебя нет самомнения?

– Есть, но оно не столь ярко выраженное. Это у тебя оно из каждого слова трухлявым пнём торчит.

– Почему трухлявым?

– Потому что пнёшь нечаянно – на куски развалится.

– Нечаянно лишь наступить можно на что-нибудь. На гадюку, например. А для того, чтобы пнуть, некое шевеление мысли в голове требуется. У тебя, похоже, уже зашевелилось. К пинку готовишься?

– Что ты! Я женский пол не обижаю.

– Да пол обидеть и не получится, пол для того и предназначен, чтоб по нему ножками прохаживались.

– Я и на тебя не покушаюсь, не волнуйся.

– Да я и не волнуюсь. По эту сторону телефона я абсолютно неуязвима.

– На хрена тебе твоя неуязвимость? Объясни, пожалуйста. К чему так защищаться? Такую оборону выстраиваешь, а я и не нападаю на тебя вовсе. Нафиг надо.

– Это тебе так кажется.

– Ты мужчин категорически не терпишь.

– Отчего же. Некоторых я терплю, сжав зубы, конечно. Терпение вообще – моя отличительная черта.

– Ты, наверное, лесбиянка.

– Озарило, да? Обломись, милый. То, что я не люблю парней, вовсе не означает, что я люблю девочек. Их я люблю ещё меньше.

– Кого же ты любишь? Мохнатых тушканчиков?

– Ну, к ним я отношусь с чуть меньше выраженным отвращением. С ещё меньшим – к орангутангами, я страстную любовь испытываю разве что к мишкам-коалам.

– Да, они симпатичные.

– Симпатичные, это точно. И находятся на достаточно удалённом расстоянии, чтобы я не ожидала их внезапного появления вблизи ареала распространения моей собственной персоны.

– В свой ареал не допускаешь никого?

– Скорее, допускаю кое-кого. У меня не общежитие, чтоб здесь болтались все, кому охота...

– Да никому не охота, не боись…

Глава 20

Сигаретный дым просачивается сквозь мозги, принося им опустошение, а мне – ощущение равнодушного покоя. Я курю, соединяя кишки со Вселенной; и Вселенной, и кишкам одинаково по фигу наше соприкосновение. И, похоже, единственное существо, которому не по фигу всё происходящее, это та настойчивая бабулька, что сверлит меня своим назойливым взглядом и ёрзает на скамейке в непреодолимом стремлении донести до меня всю неосмотрительность моего поведения. Мне не надо бы сидеть на сыром бетоне, мне не надо бы вдыхать табак, мне надо бы быть скромней («Скромность и гордость – вот, что украшает девицу», – провозглашала наша незабвенная классная руководительница, столь же всеведущая и всезнающая, как это старушенция), она-то в мои годы… Наверно, чего-нибудь строила, и, вполне вероятно, кого-то вскармливала, и уж, конечно, абсолютно бесспорно, просто несомненно верно, приносила неоценимую пользу и государству, и обществу, и какому-нибудь ещё небритому субъекту, обозначенному определённой фамилией и впихнутому в рамки тесного помещения. Не стоит сразу же удирать, надо сохранить достоинство, докурить эту чёртову сигарету, хотя моё душевное спокойствие нарушено, связь с Космосом безвозвратно потеряна, а бабка всё упрямей пялится мне в глаза, как будто ей кто-то давал право так пялиться на меня, как будто ей не по фигу всё, что со мной происходит. Но она ищет оправдания своей жалкой стариковской жизни, она растит цветы и просвещает молодёжь, достаёт молодёжь и швыряется камнями в котов, которые осмеливаются гадить под её паршивые растения. Она держится за свой кусок существования, она отвоевала его потом и кровью. Все скамейки заняты, все места забиты. А я сижу на бетонном бордюре и, морщась от отвращения, докуриваю вторую сигарету, чтобы ей назло взяться за третью. Нет уж, сдохну, но отсюда я не уйду первая.

Идёт чинно

девочка Лина,

Глазов два,

Бантов два,

Зато одна

голова,

И та в облаках,

высоко....

далеко...

Ах!

Идёт чинно...

Идёт мимо...

Всё. Прошла.

Глава 21

Весна – туманное время года. Живёшь на ощупь, бредёшь наугад, избираешь нужное направление, а там как повезёт, авось и вырулишь куда-нибудь. Мои ноги помнят правильную дорогу, моё сердце щемит от неуверенности, я иду, бодро цокая каблуками, которые так ненавистны Геле, слишком молодой, чтобы нуждаться в них. Высокий каблук приучает к осторожности, сдерживает шаг и маскирует робость, заставляя выбирать лишь хорошо изученные маршруты. Геля обходит общепринятые пути, она продирается сквозь кусты, её кроссовки покрыты грязью, которая, засыхая, отваливается кусками. Мне уже нельзя так. Мне нужно быть осмотрительной.

Мне как-то невольно думается о нём. Мысли о нём живут параллельно моей жизни, они летят рядом, пока я иду, они останавливаются, когда я сажусь – они ни возвышенны, ни пошлы, они почти бестелесны и неосязаемы, они тускло подсвечены невнятным сексуальным томлением и душевной мятежной пустотой, взывающей о заполненности – они освещают мне путь своим слабым огоньком, в котором нет ни надежды на будущее, ни веры в настоящее. Просто это холодное СЕГОДНЯ становится теплее, когда я думаю о нём, когда я знаю, что он думает обо мне, мы греем друг друга издалека просто желанием друг друга, мы сжигаем друг друга невозможностью утолить желание друг друга… Люди греют друг друга, зажигаются друг от друга, светятся друг другом – этого не изменить. Люди не могут пылать сами по себе, сами по себе они непременно тухнут, как потухли мы с Андреем…

Он будет ждать меня у входа, нет, не ждать, он будет просто курить у входа, просто курить... Я узнаю его издалека по прямой сдержанной фигуре, он не делает ни одного лишнего движения, он статичен как статуя, в очередной раз я подумаю, как отзовётся его напряжённое тело, если я просто проведу рукой по спине, груди, животу…. От одной этой мысли у меня меняется ритм дыхания и появляется болезненное тягучее ощущение в груди и ниже. Но ведь это почти немыслимо – говорить о той потаённой (ну отчего же половой? – да и не всегда напольной), за полуприкрытой дверью копошащейся жизни. Не сбиваясь на матерные скабрёзности, вычурные романтизмы, невнятные возвышенные пришёптывания, шепелявые сюсюканья, обжигающие холодом медико-порнографические именования... Без звенящего на изломе фраз никчемного свободомыслия, без приглушающего мелодику чувств бесплодного морализаторства, без бурлящего фантазийного мечтательства... Как-нибудь просто так, словно о каплях дождя на запрокинутом к небу лице, о ранящем душу запахе травы, растёртой между пальцев, об облаке, проглотившем улицу и застывшем непроходимой пеленой у двери дома... Просто так... о медленном протяжном предугадывании друг друга, когда каждой клеточкой души вдавливаешься друг в друга до разрыва мембран, до ошеломляющего полёта в никуда, в полное исчезновение разума...

Когда я прохожу мимо, он просто чуть заметно наклоняет голову в знак приветствия, глядя поверх моей головы, я отвечаю ему скупой полуулыбкой, скользя взглядом в сторону. В глазах его отражение моей гордости. Мы отчаянно горделивы друг с другом, ведь мы отчаянно нуждаемся друг в друге. Тот случайный мимолётный поцелуй, сцепивший на несколько вневременных мгновений нас в единое целое, обнажил всё, что мы пытались спрятать друг от друга, всё, что мы таили от самих себя. Теперь стоит нам только неосторожно нарушить дистанцию, пространство сгущается вокруг нас вязкой кашей, в которой тонут последние силы сопротивления… Но мы осторожны… Мы слишком хорошо помним, как это было… Мы храним наше одиночество, забившись в скорлупу самодостаточности, мы скрещиваем наши взгляды только прилюдно, когда вокруг есть свидетели, способные нас спасти друг от друга…

Глава 22

– У тебя голос приятный. Негромкий совсем, подпростывший какой-то. И говоришь ты как-то неровно, меняя постоянно темп, то проговариваешь каждое слово, точно не веря до конца в то, что говоришь, то вдруг словно выстреливаешь сразу обойму фраз. Может, поэтому мне нравится с тобой разговаривать. Ты вредничаешь, а мне кажется, что ты не такая, какой хочешь казаться.

– Голос – это ерунда, чисто физиологическая особенность, как большая грудь, или длинные ноги, или какие там ещё существуют признаки женственности для вас, мужиков.

– Ну, попа ещё. Это то, что приятно для глаз.

– Только для глаз?

– Не только. Но это неважно. Голос это другое.

– То самое. Просто не столь осязаемо.

– Говоришь просто, чтоб не согласиться, да? Если я скажу, что небо голубое, ты наверняка найдёшь что возразить.

– Конечно. Оно не всегда голубое.

– Ну да, не всегда. Я не об этом. Я о том, что, слыша «да», ты инстинктивно говоришь «нет», и только сказав, начинаешь думать, а может, всё-таки «да».

– Откуда ты можешь знать, о чём я начинаю думать.

– Я не знаю, я так думаю, что ты начинаешь думать.

– Все беды от мыслей. Ты вот сам мыслитель, и тебе чудится, что и я страдаю тем же недугом. Очнись, ты что, не в курсе, что женщины думать не умеют?

– Не в курсе. Просвети меня.

– Обратись к старшим товарищам – они просветят.

– А ты не можешь?

– Это не моя функция – просвещать мальчиков, да и вообще педагогика – не мой удел.

– Ясно. А какой твой удел?

– В смысле?

– Ну, чего ты хочешь в жизни? Выйти замуж, родить детей, сделать карьеру?

– Ну, всё вышеперечисленное мне, скорее всего, предстоит сделать – выйти замуж, родить детей, да и от карьеры, видимо, не отвертеться.

– А ты этого хочешь?

– В смысле, абстрактно – выйти замуж за кого-нибудь, родить каких-нибудь детей – нет, не хочу.

– А неабстрактно – хочешь?

– Неабстрактно? Ну не знаю. У меня все перспективы – очень абстрактные. Хотя вот у меня братишка – мерзкий субъект, но я порой думаю, что не худо было бы такого родить. Хотя дети сволочи редкостные, с ними столько возни, блин. А ты хочешь детей?

– Это было бы интересно.

– Что в этом интересного? Саки, сраки, сопли, вопли попеременно, а то и одновременно.

– Интересно, что не было, не было, и вдруг появился совсем новый человек и я, в какой-то мере, стал причиной его появления.

– Это, конечно, интересно, но не факт, что тебе будет также интересно после того, как он появится. Возможно, тебя он начнёт даже тяготить.

– Возможно. К чему думать об этом заранее.

– Действительно. Придёт время, родится ребёнок, потом и подумаешь, куда его сплавить, когда он тебя достанет окончательно. Что уж раньше времени заморачиваться.

– Разозлилась? С чего это вдруг?

– Да не злюсь я, с чего ты взял? Хотя ты дурак, конечно.

– А ты не дура? Злишься, я же чувствую. Мы же так просто трепались, а ты обиделась, как будто ребёнок уже появился, и ты к нему какое-то имеешь отношение. По телефону дети не рождаются, крошка.

– Я не обиделась и не злюсь. Мне вообще по фигу.

– Да слышал я твоё по фигу» уже тыщу раз.

– И ещё не раз услышишь.

– Не сомневаюсь. Но ты хоть варьируй как-нибудь. Ты же грамотная девочка, явно книжки почитываешь иногда, подбирай синонимы, разнообразь свою речь: «по барабану», по херу, начхать, до фонаря, амбивалентно…

– Мне нравится говорить «по фигу».

– Почему так?

– Не знаю – так, индивидуальное предпочтение. По херу – грубовато, я всё-таки из интеллигентной семьи, довлеет надо мной бич воспитания. По барабану – как-то звучит неэмоционально, не красиво, душу не греет. В словосочетании «по фигу» – есть свой особый привкус.

– Смакуешь? Да ты просто эстетствуешь по ходу. Блин, да ты романтичная барышня, несмотря на все своё грубиянство.

– Не угадал, я очень приземлённая, возможно, есть малость позёрства, но не так много. Я даже сама порой не знаю, где позирую, а где всерьёз.

– Я тоже не знаю, хотя мне кажется, я порой угадываю.

– Интересно, что же ты угадываешь.

– Например, то, что ты – трусиха.

– Ух. Ничего себе. И чего же я боюсь, по-твоему?

– Да всего. Себя, меня, людей, прошлого, будущего, настоящего. Ни во что не веришь, никого не любишь, вот и боишься.

– А ты веришь и любишь, да? Ну и надеешься, конечно? Куда ж без надежды эта вездесущая троица денется. Не поедет, не поскачет, не помчится.

– Точно, не помчится. Да и ты с места не сдвинешься.

– Ну, давай, мчись тогда на лихой тройке своей в заповедную даль, а я тебе отсюда ручкой помашу.

– Может, ко мне присоединишься?

– Не-а. Не присоединюсь. Не вкатывает мне как-то роль пассажира в чужом транспорте.

– Я могу потесниться на водительском кресле или даже уступить тебе его, если захочешь.

– Щедро, конечно, но не стоит. Не имею привычки такой – занимать чужие места. Я уж лучше на своём месте постою. Пусть и невзрачно оно, и света в конце туннеля не ожидается, зато моё.

– Упрямая ты.

– У меня вообще масса недостатков.

– Да ты вообще сплошь состоишь из одних недостатков. Знаешь, я только сейчас понял, недостатки могут привлекать не меньше, чем достоинства.

– Значит, я тебя привлекаю.

– Иначе я бы не тратил на тебя столько времени.

– Ладно. Я подумаю, как мне отреагировать на это твоё признание.

– В ответ ты бы могла мне сказать что-нибудь приятное.

– «Котик» – годится?

– Да иди ты!

– Ну, я не знаю, что ещё приятное можно сказать недалёкому разведённому мужику с дебильным именем и наверняка волосатыми ногами.

– Ну и заткнись тогда, если не знаешь.

– Слушай, котик, у меня зарядка кончается. Давай отложим наше мулыканье на когда-нибудь потом

Глава 23

Мой университет находится в центре города. Для демонстрации своей скромности он вжался слегка в глубь улицы, стыдливо прикрывшись листвой деревьев, однако верхушка его так неудержимо рвётся ввысь, что сразу становится ясно, что вот он, светоч приморского образования, неугасимый факел просвещения. Я человек малообразованный, не обременённый культурой и воспитанием, джинсы мои грязноватой бахромой облепляют лодыжки, волос на голове почти нет, да и те, что остались, ярко-красного цвета. Что мне делать в этом здании, я не знаю. В этом здании я скучаю, царапаю на партах невесть что, переговариваюсь на лекциях с такими же малоинициативными студентами, как я сама, ну и, конечно же, курю в туалете, где на двери внятными печатными буквами очень доступно объяснено, что курить з-а-п-р-е-щ-а-е-т-с-я. Потому-то я там и курю, получая от этого неизъяснимое удовольствие. Бросить институт мне не хватает духа, да и смысла нет, тогда бы пришлось устраиваться на какую-нибудь невыносимую работу, а так я с полным правом ничего не делаю. Мой статус определён, во всяком случае, ещё на два года. Я студентка, перспективная молодёжь, а молодёжь – это мыслящее и созидающее человечество в перспективе. Только в какой перспективе? Может, дальше что-нибудь прояснится.

У дверей нашего заведения всегда толпа дымящего и хохочущего народа. Так же было и в школе. Всенепременно у дверей скучивались люди, которые при появлении каждого нового лица лениво поворачивали головы к нему, пренебрежительно окидывали его взглядами, иногда задерживали внимание на более долгое время, чтобы уловить все особенности вновь прибывшего. Самое мучительное – прорваться сквозь скопище этих глазеющих личностей. Каждый раз у меня скручивает живот, когда приходится проделывать это. Я тоже существо курящее, я могла бы прибиться к этой массе, но что-то мешает мне это сделать, я продираюсь сквозь них в самое нутро помещения, и у меня сразу прочищается дыхание, расслабляются лицевые мышцы, и я обретаю своё привычное состояние рассеянного безразличия, вернее, я принимаю такую позу. Для этого плечи надо откинуть слегка назад, голову несколько отклонить влево, пальцы обеих рук частично запихать в карманы штанов и брести по узким коридорам института, лениво повиливая бёдрами и незначительно шаркая башмаками... Когда идёшь именно так, то в каком-то отдалённом уголке мозга возникает подобие уверенности, что мне и впрямь всё по фигу, даже более того, возникает ощущение, что к миру нужно относиться только так, и только в этом пофигизме ключ к свободе. Но так я хожу только в институте, дома я всё больше валяюсь на диване, наблюдая движение мух под потолком или ковыряясь маникюрной пилочкой в ногтях. На улице, впрочем, чувствуешь себя довольно глупо, лениво прохаживаясь по бурлящим улицам, невольно подстраиваешься под ритм бегущих в разные направления людей, даже если бежать некуда. Как-то неизбежно сходишь с дистанции и оседаешь на одинокой замызганной лавочке, которая вслед за неподвижностью несёт тоску, сменяющую в душе умиротворённое осознание собственного пофигизма. Пофигизм это не мировоззрение, это чувство, летучее, как и все другие чувства, и посещает оно меня не так часто, как бы мне хотелось, но есть на земле пиво и прочие чудодейственные напитки, которые при проникновении внутрь разливаются по телу тёплой истомой, в ответ на тоску мою пришёптывающей: «По фигу». Поэтому усаживаюсь на лавочку я всегда с бутылкой пива. Раньше достаточно было сигареты. Собственно говоря, я и курить-то начала, чтобы беспрепятственно восседать на скамейках, лестничных ступеньках и всевозможных выступах, которые торчат на земле там и тут, выполняя одну-единственную вразумительную функцию – поддерживать задницы человеческие на некоторой высоте, ибо именно так им удобнее существовать во Вселенной.

Я ехала в институт, влипнув в самый отдалённый угол автобуса, и с каждой последующей остановкой обретала всё большую уверенность в том, что до института мне сегодня не добраться, просто невыносимо было бы в этот день сидеть в душной аудитории, сама мысль об этом приносила мучение, не страшное, конечно, вполне преодолимое, но такое ноющее противненькое ощущение душевного дискомфорта. Через остановку я вышла и вначале ходила по задворкам домов, покуривая то там, то здесь, а потом ноги принесли меня на набережную, где я устроилась под раскидистым деревом с бутылкой пива и долго посаcывала из неё содержимое, рассеянно поглядывая по сторонам.

А в университете

Взрослые и дети –

Ты, вы, он, она

Где-то быть должна и я –

Ан, нет меня,

Ха.

Глава 24

Слишком просторно в офисе, слишком светло, обнажено до неприличия – огромные дыры в окнах, заделанные сверкающими на солнце пластиковыми стеклопакетами, именно пакетами, в душной прозрачности которых торчим мы все, и я в том числе, торчу из вороха бумаг, захламляющих мой стол, и привычно улыбаюсь, придерживая уголки губ, словно бы разбегающиеся в разные стороны, слегка прищуриваю глаза – так можно не отрывать взор, разглядывая его, сидящего передо мной. В чрезмерной распахнутости глаз есть нечто навязчивое, это всегда вызов или призыв. Лучше уж так – выставить напоказ лишь точки зрачков, полуприкрыв веками их радужные обрамления.

Я не понимаю, как запопала, влипла в него всем существом своим, словно муха в паутину, как опрокинулась в болотную топь его глаз, как с головой засосало меня дурманящее ХОЧУ, ненужное, никчемное, разрывающее на части тело и душу… Я слушаю его вскользь, он нарочито раскрепощён, я подчёркнуто непринуждённа.

– Можно просто попробовать. Не строй из себя ханжу. Ты не хочешь разрушать свой дом, я тоже хочу сохранить свою берлогу в неприкосновенности. Но это же невыносимо. К чему так корчиться? Я не хочу думать, что будет завтра, я хочу тебя сегодня. Наверно, я в тебя влюблён.

– Влюблён? Что за детский сад. Люди не влюбляются друг в друга, люди друг для друга случаются. И тогда всё меняется бесповоротно. Это ведь не просто потереться письками. Я очень не хочу этой бесповоротности. Мне было бы проще, если бы ты смотрел на меня иначе.

– Как?

– Иначе, веселее, плотояднее, легкомысленнее. По-другому. И у меня к тебе тоже не это беспечное чувство, которое можно утолить простым перепихоном. Ты понимаешь это.

– Ты ведь не любишь мужа?

– Я не понимаю, что такое любовь. Он случился однажды для меня, он был не просто так, наша встреча была событием, всё перевернулось в моей жизни и в его тоже, я думаю. Мы срослись друг другом. Это не любовь. Это другое.

– Это созависимость.

– Включаешь психолога? Выключи, не надо. Люди даются друг дружке не просто как комфортные попутчики. Тут всё глубже.

– А ты упрости. Может, ты просто усложняешь.

– Может. Но для этого пришлось бы отбросить столько всего важного – того, что болело, светило, мучило, радовало… это всё было не просто так. Упростить, значит, просто сгрести в кучу и вынести на мусорку всё лишнее. Я не могу так. Не было лишнего.

– Просто запихай в чемодан и убери с глаз долой, если не можешь выкинуть. Это же всё кончилось, это листики, шелуха. Посмотри, весна – время расцветать чему-то новому. А ты не даёшь шанса.

– Новое может вырасти там, где уже умерло старое. А оно, возможно, не умерло.

– Умерло, просто ты его никак не можешь отпустить. Ты сама знаешь это. Ты просто цепляешься изо всех сил за прах.

– Я не хочу в это верить.

– Тебе придётся.

– Ты можешь ошибаться. Никогда ничего нельзя сказать определённо.

– Я могу сказать определённо.

– Эта ваша мужская самоуверенность скорее слабость, она ломает всё вокруг.

– А твои сомнения, свои сраные заморочки ломают тебя изнутри. И ты считаешь, это не слабость? Ты и впрямь считаешь своей силой способность отказываться от того, чего действительно хочешь?

Глава 25

– Ты куришь?

– Нет. А ты?

– Да.

– Почему?

– Потому же, почему ты не куришь. Мне так удобнее.

– Курить вредно.

– А ты умный. Сам догадался или кто подсказал?

– Это убеждение само собой созрело в моих мозгах.

– Убеждения у тебя какие-то самостоятельные, созревают сами по себе, как сорняки в огороде...

– ...

– Что молчишь?

– Сказать нечего.

– Всем сказать нечего, но говорят же, а ты чем лучше?

– Я не лучше. Мне неохота.

– Тебе просто лень.

– Может, так.

– Какой-то ты вялый совсем сегодня. Не поспоришь, не поругаешься. Скучно, однако. Скажи хоть гадость какую-нибудь.

– Ты в этом мастерица. Сама и говори.

– Сама я не могу. Мне нужен стимул. А для стимула нужен собеседник, бодрый и полный радостного озлобления.

– Значит, я тебе всё-таки нужен?

– Иногда. Когда ты в нужном настроении, и когда я в нужном настроении, и когда все элементы пространства складываются в нужную пропорционально выверенную фигуру. Тогда ты мне всё-таки нужен, наверное.

– Как много тебе требуется условий.

– А тебе не требуется?

– Нет. У мужчин всё попроще. Увидел, пощупал, поимел и дальше пошёл. И нужное настроение само собой приходит, а всякие пространственные элементы вообще побоку.

– Ясно. И многих ты так поимел?

– Достаточно.

– А со мной-то тебе как не повезло. Во непруха-то. Не видел, не щупал, не имел, и дальше никак не пройти. Застрял на месте, переминаешься с ноги на ногу, что делать, не поймёшь.

– Строишь из себя психолога?

– Скорее, психиатра.

– Умничаешь много. Уродина ты, наверно, совсем, поэтому и встретиться боишься.

– Думай так, если тебе от этого легче.

– А тебе как легче? Засесть в катакомбу, подглядывать в узкую щёлочку и обсирать всех, кто снаружи что-то делает?

– Что орёшь на меня, придурок? И что ты делаешь снаружи? Щупаешь да имеешь всех вокруг, да другим подставляешься, чтоб они тебя щупали и имели. Козёл!

– А ты кто?

– Я никто, меня вообще нет. И тебя нет. Ничего нет. А что есть, дерьмо.

– Дура ты малолетняя.

– А ты умник великовозрастный, пристал как хвост к жопе. Между прочим, это ты мне названиваешь. Не я.

– Это большая ошибка с моей стороны.

– Я бы даже сказала, судьбоносная ошибка.

– Я её постараюсь исправить.

– Валяй. Красной ручкой почеркай или замазкой поелозь, только всё равно след останется.

– Не останется.

Глава 26

Мы молчим. Каждый о своём, каждый в своём ритме, в своей тональности, даже тембры нашего молчания – разные. Андрей глуховато помалкивает, тихим откашливанием прерывая порой тишину и вновь обречённо и безучастно возвращаясь к ней, подсвечивая её блеклый тон вкусным шорохом книги. Я пронзительно безмолвствую, застряв на предельной ноте немоты. Я ничего не говорю, не испускаю ни звука, губы сведены воедино так, что не разомкнуть. Ни выдоха в направлении друг друга, чтобы не потревожить потоком воздуха протяжный стон тишины.

Меж нами, словно облако пыли, тысячи несказанных слов, в глотке першат недомолвки, скрывая свой режущий свет в щадящей полутьме безмолвия.

Только взгляды исподтишка, искрами выстреливающие друг другу в спины и обессилено потухающие на полпути. Нерешительные полушажки навстречу, вбок, в обход, вперёд, назад, вновь и вновь по одному и тому же маршруту и всё по большой нужде, по огромной надобности, кабы не она, ах, кабы не она…

Спрятавшись друг от друга за стеной каждодневных рутинных дел, мы тянем в разные стороны нашу разрозненную совместную жизнь, напрочь спаянную всем, что было, всем, что будет вопреки всему тому, что сейчас есть. А может, уже ничего не будет?..

Глава 27

Если он позвонит вновь, прокинув мне через пространство свой голос, словно спасательный трос, я в очередной раз ухвачусь за него слабо и неумело, я опять сделаю вид, что не очень-то и надо, что я вовсе не барахтаюсь в лихорадочном ожидании его звонка 24 часа в сутки, блуждая из полусна в полуявь, кукожась больным телом на сверкающе-глянцевой поверхности дня, мыслями плотно уходя на заболоченное дно своей мечтательно-ожесточённой тоски. Я проговорю для него тысячи ненужных бодрых слов, он щедро сыпанёт в ответ округлыми ничего не значащими фразами, а я так и не признаюсь, что толком не понимаю, что именно он говорит, я слишком сосредоточиваюсь на звучании его голоса. В его чуть глуховатом мягком тембре, раздумчивой манере проговаривания букв, внезапных подвисающих паузах, приправленных то ли грустью, то ли насмешкой, я словно бы улавливаю мелодику его души. Она ложится на мой внутренний диссонанс призрачной нежно охлаждающей вуалью необъяснимой гармонии, нотки его голоса вплетаются в мои, мы звучим вместе, и порой я не различаю, в какой момент его голос сливается с моим, образуя единое целое. В этом слиянии есть что-то пугающее и чудесное, я словно бы теряю себя в нём, обретая его в себе, я одинаково хочу и боюсь избавиться от себя, я одинаково боюсь и хочу прикоснуться к нему реальному.

Если он позвонит вновь, прокинув мне через пространство свой голос, словно спасательный трос, я ухвачусь крепко и больше не отпущу его, мне нужно, просто жизненно необходимо увериться, что этот голос существует на самом деле, а не просто звучит у меня в голове…

Я не знаю, что будет завтра…

Я забыла, что было вчера…

Я хочу, к тебе прикоснуться,

Это всё, что хочу я…

Тебя…

Послесловие...

Порой из тумана внезапно выступает некий таинственный контур чего-то неведомого, но таящего в себе неизбежное тягучее распознавание, словно звяньканье колокольчиков на растревоженной невольным касанием двери, словно шепоток в кустах, цепляющий мимоидущего за торчащий из-под ключицы отворот сердца. Подловили. На крючке. Сверебит дрожащая паутинка, невзначай нащупавшая цель, туки-туки по ней – полунамёки, полуискорки, будто мигающие светлячки, вспыхивающие и умирающие в одночасье, туки-туки – вибрирующий перезвон дрожью отзывается в сердце, выстукивая по нервам гудёжный мотив нарастающего нетерпения.

Всё-то чудится, что распахнётся непроницаемая зыбь пространства...

А, может, и впрямь, всё, что над тротуаром – уже небо. Не в тумане, а просто в облаке...

Что ни шаг, что ни звук – тайно-ребусы, шарады-иероглифы...

Извернёшься да и взметнёшься бабочкой напрямик к слепящему жару лампочки...