В Томске? Пиво пить!

Пролог. Вознесение наоборот

Меня зовут Денис Александрович Волков, и я, как бы это помягче выразиться, жулик.

Не карманник, не напёрсточник с площади трёх вокзалов, не тот унылый гражданин, что звонит пенсионеркам от имени службы безопасности банка и гнусавым голосом выпытывает три цифры на обороте карты. К этой публике я испытывал брезгливость состоятельного аристократа, нечаянно севшего в пропахший потом троллейбус, переполненный матерящимися работягами.

Я был мошенником крупным, штучным, ручной сборки. Если бы в нашей стране вручали ордена за вклад в перераспределение чужих капиталов, на моём пиджаке давно не осталось бы места, и награды пришлось бы носить на спине, как бубенцы на упряжи.

Последние два года я жил под чужой фамилией. По паспорту, который изготовил один талантливый старикан из Подольска за сумму, сопоставимую со стоимостью приличной иномарки. Паспорт, кстати, был оформлен на данные реального человека, жителя Эстонии, пару лет назад получившего российское гражданство, уехавшего в Европу, потом обосновавшегося в Африке, и с помощью коррумпированных местных чиновников,сменившему себе имя и фамилию, после брака на местной жительнице. Майор полиции, познакомившийся с ним во время своего вояжа по джунглям и выдувший немало водки с новым другом, заверял, никаких проблем быть не должно. Родители у моего полного тезки давно умерли, сам выходец из маленькой деревушки, в страну не вернется, опасаясь терок с местными бандитами.

По этому паспорту я значился Владиславом Игоревичем Вознесенским: успешным бизнесменом, визионером, криптоинвестором. Как писали в комментариях под моими роликами, «человеком, который делает огромные деньги из воздуха».

Комментаторы, между прочим, не врали. Из воздуха я их и делал. Только воздух был чужой.

Детище моё называлось «Бесткоин». Криптобиржа, которой, строго говоря, в природе не существовало. Был красивый сайт с графиками, бегущими вверх, как лосось на нерест. Было мобильное приложение, где у каждого клиента ежедневно и неуклонно прибавлялись циферки. И было три десятка роликов на Ютубе и Рутубе, в которых я, загорелый, в белой рубашке с расстёгнутым воротом, на фоне арендованной на час яхты задушевно рассказывал о децентрализации, блокчейне и «финансовой свободе».

Слова «финансовая свобода» действовали на определённую часть населения, как валерьянка на кота: зрачки расширялись, разум отключался, а скрюченные от жадности пальцы сами тянулись к кошельку сделать «инвестиции в своё обеспеченное будущее».

Под роликами кипела жизнь. Восторженные отзывы писали мои боты. Они пахали как стахановцы в шахте двадцать четыре часа в сутки, без выходных, больничных и требований повысить зарплату. «Влад, спасибо! Купил маме дачу!» «Влад, за два месяца утроил вложения, жена наконец-то меня уважает!» «Влад, ты гений!» Последнее я писал сам, в минуты особенно тёплого отношения к себе.

Живые инвесторы шли косяком. Мажоры, которым папа выдал на «стартап». Жёны богачей, которым надоело тратить мужнины деньги и захотелось их приумножить. Сделавшие бабки на откатах чинуши, желающие выгодно вложить распиленные средства. Они несли мне десятки и сотни тысяч долларов. Первым я исправно выплачивал проценты из денег вторых, вторым — из денег третьих, основной поток, не мелочась, уводил на счета в банки таких государств, которые большинство моих клиентов не нашли бы на карте даже с навигатором и экскурсоводом.

Пирамида, одним словом. Фараон Хеопс, доведись ему увидеть мои квартальные отчёты, удавился бы от зависти собственными погребальными бинтами.

Всё это работало как швейцарские часы.

Пока не сломалось.

* * *

Ресторан «Павлин и трюфель» на Патриарших прудах принадлежал к тому сорту заведений, где порция тартара размером с почтовую марку стоит как месячная зарплата сельского учителя. Подают её на тарелке размером с канализационный люк, видимо, чтобы тартару не было тесно. Стены здесь были цвета шампанского, кресла обиты бархатом цвета шампанского, и даже официанты, бесшумно передвигающиеся молодые люди с лицами послов небольших, но гордых держав, казались слегка игристыми.

Изольда Викторовна Бремер ждала меня за угловым столиком у окна.

Было ей шестьдесят с хвостиком, но благодаря лучшим хирургам Швейцарии выглядела она на пятьдесят девять после капитального ремонта. Фигурой супруга одного из богатейших людей столицы напоминала свадебный торт в три яруса, который кондитер украшал от души и в состоянии творческого вдохновения, после большой дозы бодрящих веществ.

На её голове покоилась шляпка с вуалькой и перьями, словно там свила гнездо экзотическая птица и совсем недавно кого-то в нём съела. На коленях, в сумочке стоимостью с однокомнатную квартиру в Твери, сидел чихуахуа по кличке Бонифаций, существо размером с хомяка-переростка и злобным характером честного прокурора.

Бонифаций меня ненавидел. Из всех посетителей «Павлина и трюфеля» он был единственным, кто видел меня насквозь.

— Владик! — Изольда Викторовна протянула мне руку, унизанную кольцами так плотно, что пальцы её походили на бамбук в период цветения. Владиком она называла меня с той самой минуты, как перевела первые двадцать тысяч. — Я всё сделала, как вы учили. Нажала на зелёную кнопочку. Два раза.

Я похолодел. Не от жадности, упаси бог. От профессиональной тревоги.

— Два раза?

— Один раз, мне показалось, не прошло. Там крутилось колёсико.

Я извлёк смартфон, открыл приложение и с облегчением выдохнул. Сто тысяч долларов, ровные и красивые, как новобранцы на присяге, уже стояли на счёте. Второй перевод банк заблокировал. Он, в отличие от Изольды Викторовны, проявил бдительность.

— Всё в полном порядке, — улыбнулся я той улыбкой, которую репетировал перед зеркалом полгода, пока она не начала вызывать доверие даже у меня самого. — Ваши деньги уже работают.

— Прямо сейчас? — восхитилась она. — Вот прямо в эту минуту?

— В эту самую секунду, Изольда Викторовна. Пока мы с вами беседуем, они майнятся.

Слово «майнятся» произвело на неё впечатление сильнее, чем «Отче наш» на грешника. Она прижала ладонь к трёхъярусной груди.

— А это точно не опасно? — понизив голос, спросила она. — Мой Эдуард говорит, что крипта — это… — Она замялась.

— Что?

— Он сказал неприличное слово. Из трёх букв, — шёпотом пояснила Изольда Викторовна. — Вернее обычно оно из трех, но Эдуард удлинил его до пяти. А я всегда думала, что крипта — это где в церкви хоронят.

— В каком-то смысле так и есть, — согласился я. — Там тоже покоятся чьи-то надежды. Но не ваши.

Эдуард Львович Бремер сколотил состояние на калийных удобрениях. Злые языки утверждали, что его конкуренты после деловых встреч с ним как-то сами по себе переезжали на постоянное место жительства на погост или в Аргентину. Причем в последнем случае, так поспешно, что забывали сообщить об этом родственникам. Я с Эдуардом Львовичем знаком не был и, признаться, знакомиться не стремился. Мне вполне хватало его супруги.

— Я, знаете, теперь всем рассказываю про этот ваш… блокшейн, — призналась Изольда Викторовна, кокетливо поправляя вуальку. — Садовнику своему велела тоже что-нибудь вложить. Он не понял, но вложил. Он у меня молдаванин, очень исполнительный.

— Вы прирождённый инвестор, — восхитился я. — И, позвольте заметить, сегодня вы просто ослепительны. Если бы ваш капитал рос так же стремительно, как ваша красота расцветает с каждой нашей встречей, мы бы с вами уже купили Монако. Вместе с князем.

— Ах, Владик, вы такой шалун! — Изольда Викторовна игриво шлёпнула меня по руке с силой молотобойца, и я понял, что синяк продержится до вторника.

— Я просто ценю в женщине… содержание, — добавил я, бросив красноречивый взгляд на её декольте, где мог бы без тесноты разместиться весь кордебалет Большого театра.

Изольда Викторовна зарделась до самой вуальки. Бонифаций в сумочке глухо зарычал, обнажив клыки-иголочки.

Мы поболтали ещё минут двадцать. Она обещала привести ко мне подругу, Аллочку, жену вице-губернатора, у которой «деньги просто лежат и «тухнут без дела». Я пообещал дать Аллочке особые условия. Затем поцеловал Изольде Викторовне руку, пахнувшую ароматной лавандой с чуть заметной сладковатой ноткой древней старушатины, расплатился за обед её же деньгами и вышел на летнюю Малую Бронную, чувствуя себя легко и вдохновенно, как пианист после бурных оваций поклонников.

На этой лирической ноте в кармане завибрировал второй телефон.

Номер этого аппарата не знал никто, кроме меня, майора Коростылёва и, подозреваю, Господа Бога. Господь, полагаю, звонить на него без крайней нужды не стал бы.

Майор Коростылёв служил в управлении «К», которое ловит преступников в сфере информационных технологий. За нескромное ежемесячное вознаграждение он следил, чтобы управление «К» не слишком интересовалось буквой «В», то есть мною.

— Влад, ты где? — Голос у майора был сиплый, на заднем плане что-то гудело и журчало. Судя по акустике, звонил он из служебного туалета, который в нашей правоохранительной системе испокон веков служит главным местом для конфиденциальных переговоров.

— Обедаю, - по привычке соврал я. Чтобы у майора не возникло соблазна долго компостировать мозг своими нудностями.

— Доедай быстрее. К шефу сегодня приехали двое. Солидные. Костюмы такие, что у шефа от зависти галстук ещё туже удавкой на шее завязался. Вызвали меня и ещё двух ребят из отдела. Консультировались: как накопать информацию и прищучить одного криптогения. Фамилию назвали твою. Ну, то есть не твою. Ну, ты понял.

— Чьи люди?

— Не говорят. Судя по часам и костюмам, такие мэны в метро не спускаются даже на экскурсию. Брезгуют.

Я помолчал. Июньское солнце светило по-прежнему, голуби на Патриарших продолжали увлечено клевать чей-то круассан, но мир вокруг меня неуловимо изменился. Так меняется вкус шампанского, когда узнаёшь, что за него будешь платить сам.

— Сколько у меня времени?

— Дня три. Может, два. Валил бы ты за бугор, Владик. И это… — майор понизил голос до интимного шёпота, — мою долю переведи заранее. На всякий случай.

— Твоя трогательная забота о моём здоровье, товарищ майор, не знает границ, — сказал я.

— Границы как раз знает, — буркнул Коростылёв. — Поэтому и говорю: вали. Бабки мне переведи и угребывай подальше.

И отключился.

* * *

Мой жёлтый «Порше-911», за которым гаишники на Садовом кольце, заворожено следили, как папуасы, впервые увидевшие стеклянные бусы, домчал меня до дома за двадцать минут, нарушив по дороге примерно столько же правил.

Сборы заняли час. За это время я собрал три паспорта на разные фамилии, флешку с ключами от криптокошельков, которую зашил в подкладку пиджака с ловкостью старой портнихи, рассовал пачки наличных: евро и доллары в сумку, рубли – на мелкие расходы и чаевые. Захватил с собой краску для волос цвета «благородный каштан» на случай, если придётся срочно менять внешность. Зубную щётку я забыл. Это была единственная ошибка, которую я допустил при сборах, и, как выяснилось, далеко не самая роковая.

На ночь я решил укрыться в Подмосковье, в загородном клуб-отеле «Берёзовая роща». Над кроватью там висела фотография берёзы, за окном росли исключительно ели. Портье, сонный юноша с серьгой в ухе и выражением вселенской скорби на лице, без единого вопроса записал меня Петровым Иваном Ивановичем, пересчитал наличные, вручил ключ от номера на четвёртом этаже.

Утром я собирался рвануть в аэропорт. Билет до Дубая, оттуда дальше, туда, где тепло, пальмы и нет договора об экстрадиции.

Около полуночи мне захотелось минеральной воды. В мини-баре стояли только виски, джин и шоколадка ценой в мой первый месячный оклад, полученный когда-то в далёкой честной юности. Я оделся, сунул в карман мелочь и вышел в коридор к автомату с напитками.

В холл заходили двое.

Один был размером со шкаф. Второй был размером со шкаф побольше, с антресолями. Оба в одинаковых тёмных костюмах, с одним выражением лица, какое бывает у людей, профессионально переносящих чужие тела из одного места в другое без согласия владельцев.

— Владислав Игоревич? — вежливо спросил шкаф с антресолями.

— Вы обознались, — так же вежливо ответил я. — Петров. Иван Иванович.

— Иван Иванович, — легко согласился он. — Эдуард Львович очень хочет с вами побеседовать. Об инвестициях.

— Передайте Эдуарду Львовичу, что приём заявок временно закрыт. Технический перерыв.

— Он настаивает, — сказал шкаф поменьше и шагнул вперёд, перекрыв мне собой половину коридора, автомат с напитками и свет ламп сзади. — И Изольда Викторовна тоже настаивает. Она со вчерашнего вечера плачет. Бонифаций нервничает. Ножку от кресла сгрыз.

Я с сочувствием покачал головой. Бонифация было жаль. Двухкилограммовый комок ненависти оказался единственным, кто с самого начала чувствовал подвох.

— Господа, — сказал я и сверкнул той самой неотразимой белоснежной улыбкой, завораживающей пожилых прелестниц с тугими кошельками и молодых юношей с платиновыми карточками «ВИЗА», — давайте решим вопрос как цивилизованные люди.

И полез во внутренний карман пиджака, словно за бумажником.

Шкафы, как и подавляющее большинство людей, при таких словах представляют себе исключительно деньги. Оба выжидательно и даже с некоторой симпатией подались ко мне. И оба получили в лицо полноценную струю из баллончика со слезоточивым газом, который я носил с собой в последнее время. Купил я его когда-то для защиты от бродячих собак в Хамовниках, где их не водилось с девяностых годов.

Коридор огласился дикими воплями. Так, наверно, ревели мамонты, обнаружив, что ледниковый период закончился, а их никто не предупредил.

Я рванул в номер, захлопнул дверь, повернул ключ, для надёжности подпёр её креслом. Через секунду дверь содрогнулась, будто в неё с разбегу врезался холодильник. Затем ещё раз. Шкафы плакали, кашляли, громко сморкались, выражали своё отношение ко мне словами, которые я, человек тонкой душевной организации, говорить бы вслух постеснялся.

Я схватил сумку, распахнул окно и выглянул наружу.

Пожарная лестница была на месте. Ржавая, железная, приваренная к стене здания ещё в те времена, когда «Берёзовая роща» называлась домом отдыха «Заветы Ильича». Покрашена она была, судя по всему, последний раз к Олимпиаде-80, и с тех пор местная администрация о её существовании вспоминала только при списании бюджета на капитальный ремонт.

Дверь за моей спиной жалобно хрустнула.

Я перекинул ногу через подоконник. Ступенька отозвалась под ботинком тоскливым скрипом. Вторая чуть прогнулась. Третья, проявив характер, хрустнула и ушла из-под ноги вниз, в темноту, захватив с собой мою сумку, деньги, паспорта, краску «благородный каштан» и, как через секунду выяснилось, меня самого.

Говорят, в такие мгновения перед глазами проносится вся жизнь. Это неправда. Перед моими глазами пронеслись банковские выписки, потому что вся моя жизнь состояла преимущественно из них.

Последней моей мыслью было: «Вознесенский — и вдруг вниз. Какая пошлая ирония».

Потом стало темно.

* * *

Первым вернулся запах.

Пахло мокрой землёй, гнилыми объедками, тополиным пухом и почему-то хозяйственным мылом. Где-то совсем рядом, из открытого окна, магнитофон, пробиваясь сквозь треск и шипение магнитной ленты, сообщал голосом Аллы Пугачёвой, что Арлекино, нужно быть смешным для всех.

Я пошевелился. Тело отозвалось ноющей болью во всех местах, о существовании которых я прежде не подозревал. Я лежал на спине, в чём-то мягком и рыхлом, и смотрел в огромное, усыпанное звёздами небо. Небо было неправильное. Слишком чёрное, слишком звёздное, без привычных огней рекламы и сияния ночного города, словно кто-то всё выключил.

В правой руке я что-то крепко сжимал. Я поднёс это к глазам.

Бутылка водки. «Столичная». С бумажной этикеткой, слегка отклеившейся с угла, пробкой-бескозыркой из фольги с хвостиком.

Бутылка была цела. Советское стекло, как я выяснил позднее, по прочности уступало только советской бюрократии.

«Так, — сказал я себе с тем хладнокровием, которое не раз выручало меня на допросах и в налоговой. — Спокойно. Ты упал с четвёртого этажа. Ты жив. Тебя нашли. Тебе почему-то дали водку. Возможно, это новая методика реанимации в подмосковных больницах».

Я перевёл взгляд выше. Над моей головой, вдоль кирпичной стены, уходила вверх и болталась на ветру бельевая верёвка, на которой ещё висела одинокая прищепка. Верёвка тянулась к окну третьего этажа. Окно было распахнуто, и в нём, освещённая жёлтым светом лампочки, виднелась пышная, как одуванчик после химической завивки, женская голова.

— Димка! — заорала голова на всю округу голосом, который мог бы созывать на обед бригаду лесорубов с соседней сопки. — Снегирь, паразит! Живой?! Водку не разбил?!

Я с уважением отметил порядок вопросов. Девушка явно умела расставлять приоритеты.

— Цела, — машинально ответил я и сам вздрогнул.

Голос был не мой. Ниже, грубее, с каким-то деревенским распевом на гласных, будто в горле у меня поселился гармонист.

Я поднёс к лицу свободную руку. Рука тоже была не моя. Широкая, жилистая, с крупными мозолистыми пальцами и чёрной каймой машинного масла под ногтями. Мои руки последние десять лет держали только смартфон, бокал и чужие деньги, и раз в две недели их полировала маникюрша Снежана. Эту руку не полировал никто и никогда. Ею, судя по всему, крутили гайки, таскали ящики и, вероятно, били кого-то по физиономии на танцах.

Я провёл ладонью по лицу, наткнулся под носом на что-то колючее.

Усы.

Никогда в жизни их не носил. Я считал усы пережитком, уделом налоговых инспекторов и певцов ртом из привокзальных ресторанов. Теперь у меня были усы. Густые. И, судя по тому, что попало в свет из окна, рыжие.

В голове что-то тихо щёлкнуло, как реле в старом приборе, сквозь туман проплыло чужое, но странно знакомое: «Снегирь… пивзавод… линия розлива… Верка-Жара… трёшку Баяну до получки…»

Мысль промелькнула и исчезла, рыбкой, на секунду появившейся на поверхности и снова нырнувшей в мутную воду.

Хлопнула входная дверь, и ко мне по газону, шлёпая тапками и придерживая полы халатов, высыпала стайка девчонок. Одна в бигуди, крупных, как гильзы гаубицы. У другой лицо было густо намазано сметаной, в темноте она напоминала привидение, сбежавшее с молочного комбината. Третья, маленькая, востроносая, деловито тащила зелёный эмалированный чайник и пузырёк с йодом.

— Девки, он живой! — закричала сметанная мордочка.

— Ой, Снегирёв, ну ты дурак, — ласково сказала обладательница бигуди, присаживаясь рядом на корточки. — С третьего этажа улетел! Скажи спасибо, комендантша клумбу вчера вскопала, а то бы лежал сейчас в морге с биркой на ноге.

— Спасибо, — честно сказал я, сам не зная кому: девушке, комендантше или клумбе.

Меня усадили. Дали воды из носика чайника, и я пил её жадно, как путник в пустыне. Востроносая, высунув от усердия кончик языка, нарисовала мне на лбу йодную сеточку, ровную, как тетрадь в клеточку. Я хотел возразить, что йодная сетка от сотрясения мозга помогает примерно так же, как гороскоп от налоговой проверки, но вовремя сообразил, сейчас не лучший момент для медицинских дискуссий.

— Девушки, — осторожно начал я, — А чего это вы так одеты, как в восьмидесятых? Артистки?

Девчонки переглянулись, прыснули. Сметанная рожица покрутила пальцем у виска:

— Здорово он башкой приложился.

- Ты, что совсем сбрендил? – фыркнула девчонка с бигудями. – Семьдесят шестой на дворе, Димочка. И если ты забыл, напомню: сейчас июнь, город Томск, ты – Снегирев Дима, на пивзаводе работаешь. А генсек у нас Брежнев, Леонид Ильич. Ещё чего напомнить?

— Нет, — сказал я. — Пока достаточно.

Я посмотрел через их головы на улицу. По булыжной мостовой, подпрыгивая и дребезжа, как старый буфет при переезде, проехал «Москвич» горчичного цвета. На стене соседнего здания в свете единственного фонаря белел плакат: «Решения XXV съезда КПСС — в жизнь!» Рядом с ним кто-то неразборчиво написал мелом короткое слово, но его до половины уже стёрли.

Первая моя мысль была: розыгрыш. Бремер нанял театральную труппу, построил декорации и теперь сводит меня с ума, чтобы я сам отдал ему пароли от кошельков. Я тут же отверг эту версию: даже у Бремера не хватило бы денег так убедительно состарить автомобиль «Москвич».

Вторая моя мысль была: я умер, и это ад. Но для ада здесь слишком хорошо пахло тополями и слишком румяные были у девушек щёки.

Третьей мысли не случилось, потому что из подъезда, цокоча каблуками туфелек, выбежала та самая голова-одуванчик. Целиком она оказалась крепкой фигуристой девицей в халате в цветочек, с ярко накрашенными губами и бровями, выщипанными в тонкую ниточку.

— Жара, — шепнули девчонки и почтительно расступились.

Вера Жаркова по прозвищу Жара подлетела ко мне, опустилась на колени прямо в клумбу и порывисто обняла. Бутылку. Потом, подумав, обняла и меня.

— Дурак ты, Снегирь, — сказала она, прижимая меня к пышному бюсту, в котором я утонул, как в пуховой перине. — Сколько раз говорила: по верёвке не лезь, она у меня под пододеяльники, а не под таких бугаёв! Я её вообще для Женьки Пальца скинула, так у него вес под пятьдесят кил, вместе с пальто, шляпой и авоськой с водкой. Приходи по-людски, через вахту. Мымра на три дня в отгулы ушла, сейчас там тетя Клава сидит, она добрая, шоколадку ей вручишь и заходи.

— Учту, — невнятно просипел я, сжатый между двумя здоровенными тугими полушариями.

— Ты чего какой-то… — Жара отстранилась и подозрительно сощурилась, вглядываясь мне в глаза. — Не такой.

— Головой ударился, — поспешно объяснили девчонки хором.

— А-а, — успокоилась Жара. — Ну, это у тебя бывает.

Это было первое, что я узнал о Дмитрии Снегирёве. Ударяться обо что-то головой ему было не впервой.

* * *

Домой меня повели всей делегацией. Жара под одну руку, бигудистая под другую, «сметанная» с уже вытертой полотенцем моськой впереди, а востроносая с чайником и йодом замыкала шествие.

Идти оказалось недалеко, через двор, мимо дощатого стола, на котором днём явно забивали козла, бельевых верёвок, увешанных сатиновыми трусами внушительных размеров, дровяного сарая и водоразборной колонки к соседнему кирпичному зданию. Над его крыльцом под тусклой лампочкой висела вывеска: «Общежитие Томского пивоваренного завода».

— Ключ-то не потерял? — спросила Жара.

Я похлопал себя по карманам. Брюки на мне были широкие, расклешённые, с пузырями на коленях. Рубашка клетчатая, с торчащими уголками воротника. Обувь — сандалии, надетые на носки. Мой стилист Арнольд, увидев бы это, трагически застонал и выбросился бы из окна без всякой пожарной лестницы.

В кармане брюк нашёлся ключ. На верёвочке, железный с деревянной биркой, на которой выжжено число «37».

«Третий этаж», — услужливо подсказала чужая память и тут же снова спряталась обратно в глубины сознания.

— Дальше сам, — сказала Жара у дверей и вдруг, оглянувшись на подруг, быстро чмокнула меня в щёку, оставив там яркий опечаток помады. — А водку я себе заберу. За моральный ущерб.

Возражать я не стал. Из всех претензий, которые мне предъявляли за последние сутки, эта была самая справедливая.

Вахтёр, усатый дед в телогрейке поверх майки, спал за столом у входа, уронив голову на газету «Красное знамя», обнимая рукой телефонный аппарат, словно боялся, что его украдут. Я прошёл мимо на цыпочках. Опыт передвижения мимо спящих охранников у меня был богатый, только раньше они обычно охраняли что-то дороже телефона.

Лестница пахла кислыми щами, табаком и мастикой. На третьем этаже по коридору тянулась ковровая дорожка, протёртая до такой степени, что узор на ней можно увидеть, только при очень сильно развитом воображении. Из-за одной двери доносился могучий храп, из-за другой — плеск и звон гранёного стекла: там кто-то, по-видимому, продолжал отмечать окончание смены. Над одной из дверей висела табличка «Красный уголок», а под ней чьей-то рукой было приписано карандашом: «водки и закуски».

Дверь номер тридцать семь была выкрашена той же бурой краской, что и все остальные, и отличалась от них только вмятиной на уровне колена, оставленной, судя по форме, чьим-то сапогом.

Я вставил ключ, повернул его, налёг плечом и открыл.

Лунный свет лился в комнату сквозь окно с занавеской в мелкий горошек. В этом свете я разглядел три железные кровати с панцирными сетками, прогнувшимися посередине, как гамаки. Стол, накрытый клеёнкой в выцветших подсолнухах. Четыре разномастных стула, один был явно позаимствован из того самого красного уголка. Три тумбочки. На столе стояли гранёные стаканы, банка из-под кильки с окурками, полбуханки чёрного хлеба и, бережно завёрнутый в газету «Правда», промасленный железный агрегат, похожий на узел непонятного механизма. На гвозде у окна висела гармонь. На стене над одной из кроватей красовался журнальный разворот с певицей Мирей Матьё, у которой кто-то красной шариковой ручкой пририсовал усы. Подозреваю, их срисовали с моих.

На двух кроватях из трёх лежали тела. Одно, широкое и коренастое раскинулось на спине, разбросав похожие на клешни волосатые руки, и выводило носом такие рулады, что в комнате гулял легкий сквозняк. Второе, длинное и тощее, свернулось калачиком, накрылось с головой одеялом, и что-то бормотало тихим голосом.

Я прислушался.

- С Люськой – завтра, с Галкой был прошлой ночью. Значит, Тамарка.

Одеяло с тушкой внутри, неожиданно затряслось мелкой дрожью, вместе с подушкой, покрывалом, кровать закачалась, заскрипела, заскрежетала железными пружинами. Тощая тушка под покрывалом, спазматически задергалась, дрожащий голосок надрывно взял верхние ноты:

- Ааааа, как же, сука, с тобой хорошо, моя ласточка.

Третья кровать, у двери, пустовала. Подушка на ней была смята, из-под матраса торчало горлышко пустой бутылки.

Видимо, моя.

Я стоял на пороге: человек, который ещё вчера обедал на Патриарших прудах, ездил на «Порше», перекидывал с острова на остров чужие миллионы. Стоял с йодной сеткой на лбу, отпечатком помады на щеке, рыжими усами под носом, в дырявых носках на потертых сандалиях, и у меня в голове звучал один единственный вопрос.

— Куда я, млять, попал? — спросил я вслух у темноты.

Темнота ответила мне басовитым храпом и чувственным протяжным стоном.

Примечания:

Сабо - модель туфелек, модная в семидесятых годах

Глава 1. Утро добрым не бывает, особенно в чужом теле

Я лежал, смотрел в потрескавшийся потолок, на котором лунный свет рисовал контуры Аравийского полуострова, и проводил мысленную инвентаризацию. Привычка эта осталась у меня ещё из прошлой жизни: прежде чем паниковать, пересчитай активы.

Активы были такие.

Наличными: один рубль двенадцать копеек, две из которых, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, были пуговицами.

Документы: пропуск на Томский пивоваренный завод в дерматиновой обложке, профсоюзный билет с отметкой об уплате взносов за май. Взносы, к моему удивлению, прежний Димка платил относительно регулярно. Видимо, это было единственное, на что его хватало.

Недвижимость: панцирная кровать, тумбочка с оторванной дверцей и пустая бутылка под матрасом.

Движимость: рыжие усы, крепкое тело двадцати четырёх лет и голова, в которой, как на чердаке у старьёвщика, были свалены в кучу обрывки чужих воспоминаний вперемешку с моими собственными.

Пассивы: неизвестны, но, судя по всему, значительны.

Для сравнения, ещё вчера на моих счетах лежало столько, что на эти деньги можно было купить весь этот город вместе с заводом, общежитием и Веркой Жарой в придачу. Правда, Жара, подозреваю, обошлась бы дороже всего остального.

«Ладно, — сказал себе. — Мы и не из таких ям выбирались. Утро вечера мудренее».

Я незаметно задремал, провалился в темную хмарь сна.

И утро наступило.

* * *

Ровно в шесть ноль-ноль чёрная пластмассовая радиоточка на стене, о существовании которой я даже не подозревал, без всякого предупреждения рявкнула во всю мощь гимн Советского Союза.

Я подскочил на сетке так, что она спружинила и подбросила меня вверх, как батут - олимпийского гимнаста. В голове мгновенно пронеслись три мысли: «Пожар!», «Облава!» и «Неужели опять Изольда Викторовна?». Ни одна из них не подтвердилась.

Коренастое тело на соседней кровати отреагировало на гимн совсем иначе. Не открывая глаз, оно медленно село, как Лазарь в склепе, нащупало на тумбочке гаечный ключ, переложило его под подушку, будто прятало сокровище, и только после этого разлепило один глаз.

Глаз был мутный, красный и посмотрел на меня с глубоким укором.

— Снегирь, — просипело тело. — Живой?

— Местами, — честно признался я.

— Я пару часов назад сбегал по маленькому, с Валькой пересекся, потом опять досыпать пошел. Так она сказывала, что ты вчера полез к Жаре в общагу наверх, а веревка оборвалась. Мне после этого приснилось, что мы тебя хороним, а Баян на гармони траурный марш играет. Так жутко было, что я чуть не обделался. Прихренел и проснулся, а ты тут рядом лежишь.

- Значит долго жить буду, – буркнул я и бросил быстрый взгляд на гвоздь у окна. Гармони там не было. Она лежала в объятьях тощего, нежно прильнувшего к инструменту, как к той самой ласточке.

Сарафанное радио в этом районе работало быстрее ТАСС и, в отличие от ТАСС, никогда не опаздывало с подробностями.

Коренастый тем временем, протер глаза и полностью проснулся. При утреннем свете он оказался парнем лет двадцати пяти, широким, как платяной шкаф, с короткой стрижкой «под бокс», круглым простодушным лицом и руками, на которых машинное масло въелось так глубоко, что, похоже, стало частью кожного покрова. Такие руки бывают у хирургов, оперирующих исключительно двигатели внутреннего сгорания.

В голове у меня что-то щёлкнуло, и из мути выплыло: «Колька. Шпунтик. Гараж».

Отлично. Одного опознал.

Колька Шпунтик потянулся с хрустом, от которого вздрогнула Мирей Матьё на стене, и сочувственно спросил:

— Поправиться хочешь? Там у меня в тумбочке полстакана осталось. Для тебя берёг.

В голосе его звучала такая искренняя забота, что я на мгновение растрогался. В прошлой жизни никто никогда не берёг для меня полстакана. Для меня хранили только повестки и судебные иски.

— Благодарю, Николай, — сказал я. — Не стоит. Будьте любезны, если вас не затруднит, передайте, пожалуйста, полотенце.

Шпунтик замер, выпучив глаза так, что ещё немного и они, казалось, выкатятся из орбит. Он смотрел с таким диким суеверным ужасом, будто на моем месте внезапно материализовался вождь мирового пролетариата, начал махать своей знаменитой кепкой и вдохновенно, с пафосным надрывом исполнять «Интернационал».

Потом медленно, не сводя с меня глаз, принял сидячее положение, вытащил из-под подушки гаечный ключ, задумчиво тряхнул его в руке, положил на колени, дернулся и уронил себе на ногу.

— Ай, — басом вскрикнул Шпунтик, не меняя выражения лица.

— Что-то не так? — встревожился я.

— Баян, — тихо позвал Шпунтик, боязливо отодвигаясь от меня на краешек кровати. — Баян, проснись. Тут Снегирь… того.

— Чего — того? — сонно отозвался сосед, продолжая обниматься с гармонью.

— Совсем гребанулся. «Будьте любезны» говорит, - ошарашено пробормотал здоровяк.

Гармонь протяжно простонала и съехала на пол. Из-под одеяла высунулась взлохмаченная голова, на журавлиной тощей шее, длинным острым носом, кончиком которого можно было заколоть противника вместо шпаги и тонкими кокетливыми усиками героя-любовника из провинциального театра. В очередной раз из глубин моей памяти всплыла информация:

«Серега Баян, гармонист, сердцеед, главный сплетник завода».

Тощий поставил на пол гармонь, выбрался из-под одеяла, подошёл ко мне, присел на корточки, с профессиональным видом пощупал мне лоб, на котором ещё красовалась вчерашняя йодная сетка.

— Это тебя Жарка так разрисовала? — спросил он. — В шахматы на твоей голове играла?

— В крестики-нолики, — сказал я. — Девушка простая, как старый чемодан с антресолей.

- Это как? – не понял Шпунтик.

- Внутри пусто, а пыли на целое заседание месткома, - ухмыльнулся я.

Парни заржали.

- Не, Димка ты не прав, - ухмыльнулся Колька. – И ничего у неё не внутри не пусто. Я щупал.

- Я о башке говорил, - пояснил я. – Деваха классная. И человек может хороший. Но сильно водку и мужиков любит. И, то водяру, наверно, больше.

— Не, Колька, — Баян обернулся к Шпунтику с видом профессора, наконец определившего болезнь пациента. — Снегирь не заболел – температуры нет. Но с головой явно непорядок. Он вчера головой вниз шёл, это ж всё сотрясение. Слышь, Снегирь, ты меня узнаёшь?

И тут в голове у меня опять щёлкнуло. Я ещё кое-что вспомнил.

Самое важное, судя по всему, с точки зрения прежнего Димки.

— Узнаю, Серёга, — сказал я. — Я тебе трёшку должен. С получки отдам.

Наступила тишина. Даже радиоточка, уже перешедшая к утренней гимнастике, резко замолкла.

Баян медленно поднялся. Лицо у него стало бледным и торжественным, как у человека, который только что лично узрел чудо Господне и не знает, бежать ли ему в церковь молиться или идти с покаянием в партком.

— Колька, — прошептал он. — Ты слышал? Он сам вспомнил. Сам! Без напоминания! Это ж первый раз за три года!

— Может, его в больничку? — с тревогой предложил Шпунтик, потирая ушибленную ногу.

— Подожди с больничкой. — В глазах Баяна вдруг зажёгся алчный огонёк. Он прищурился и вкрадчиво добавил:

— Слушай, Димыч… А ведь не трёшку. Пятёрку. Ты у меня ещё в апреле два рубля брал. На танцы. Не помнишь?

Вот тут он ошибся адресом.

Двадцать лет я сам проворачивал такие номера с людьми куда серьёзнее, чем гармонист из рабочей общаги. Попытку накрутить проценты на сотрясённом мозге я распознал бы и в коме, и под наркозом, и, как выяснилось, в чужом теле.

— Трёшку, Серёжа, — ласково сказал я. — Трёшку. Ты, наверно, что-то перепутал. Тебя же вчера Тамарка ублажала? Может ты ей, своей ласточке в экстазе пятерку сулил, она так старалась доставить тебе удовольствие. Бедняга до сих пор в белых разводах.

Уши Баяна пристыжено заалели, сравнявшись цветом с Красным знаменем. Он бросил быстрый взгляд на правую ладонь, зачем-то спрятал её за спину и опустил глаза.

— С чего ты взял? – пролепетал он.

- Да видел я всё, как ты со своей ласточкой под одеялом миловался, - добил его я. – Такую любовь я только в кино встречал. Ты так страстно стонал, будто с тобой одновременно лежали голые Светлана Светличная, Наталья Фатеева и Элина Быстицкая.

Шпунтик гулко захохотал, хлопнув себя ладонями по коленям так, что затряслась кровать. Баян, бормоча что-то про сквозняки и про то, что «это вообще не про то», поспешно схватил полотенце, мыльницу и умчался в коридор, забыв гармонь.

— Ну ты даёшь, Снегирь, — вытирая слёзы, сказал Шпунтик. — Головой стукнулся, а соображать начал. Может, тебе почаще падать?

— Подумаю, — сказал я. — Только этаж пониже выберу.

* * *

Умывальная комната на этаже была одна на сорок человек. Это обстоятельство превращало утренние процедуры в нечто среднее между очередью за дефицитом и штурмом Зимнего.

Двенадцать медных кранов торчали из стены над длинным жестяным жёлобом, крашенным когда-то в голубой цвет, а теперь в цвет, которому в природе не было названия. Из шести кранов текла холодная вода. Из четырёх — очень холодная. Один не открывался вовсе со времён Карибского кризиса, а последний, крайний, плевался рыжей ржавчиной с таким напором, что его использовали только новички и люди, проигравшие спор.

Голые по пояс мужики всех калибров плескались, фыркали, отхаркивались, брились, переругивались и обменивались новостями. Новостей, судя по обрывкам разговоров, было три: «Спартак» опять продул, в гастроном на Ленина завезли индийский чай, и Снегирь вчера полез к Жаре и навернулся с третьего этажа. Третья новость по популярности явно лидировала. При моём появлении разговоры моментально прекратились, будто кто-то невидимый нажал кнопку «выкл».

Сорок пар глаз уставились на меня с живым интересом, как на космонавта, вернувшегося с орбиты без ракеты.

— Здорово, Снегирь! — хохотнул кто-то. — Как полёт?

— Нормальный, — сухо ответил я. — Мягкая посадка. Клумбу только жалко.

Мужики заржали. Я занял место у свободного крана и наконец глянул в зеркало.

Зеркало было старое, мутное, с отбитым углом и чёрными пятнами облезшей амальгамы. Но разглядеть в нём можно было достаточно.

Из зеркала на меня смотрел незнакомый парень. Рыжий. Совершенно, безнадёжно, вызывающе рыжий, с густой копной волос, закрывающих уши, с которой ни одна расчёска, судя по всему, никогда не могла договориться миром. Под носом топорщились те самые рыжие усы, нахально растрепанные, как у кота, только что съевшего хозяйскую сметану и делающего вид, что её в доме никогда не было. Светлые глаза смотрели дерзко, с прищуром, будто прикидывали, что тут плохо лежит. Плечи широкие, руки жилистые, на скуле старый шрам.

Я подмигнул. Отражение подмигнуло в ответ. Получилось нагло и обаятельно одновременно, будто признали друг друга и подружились.

Ну что же, в прошлой жизни я тратил на внешность целое состояние: стилист, барбер, косметолог, абонемент в фитнес-клуб с бассейном и персональным тренером по имени Ахмед. А теперь мне это всё досталось даром, вместе с рыжими усами и долгами. Классический пакет, всё включено.

На полочке под зеркалом, в стакане с номером «37», выведенным масляной краской, обнаружилась моя зубная щётка.

Я вспомнил, что в прошлой жизни забыл щётку при побеге, и усмехнулся. Судьба вернула мне её. Правда, это была совсем не та щётка. Щетина у этой торчала во все стороны, как у ежа, пережившего взрыв на газовом заводе. Рядом лежала круглая картонная коробочка с надписью «Зубной порошок „Мятный“».

Зубной порошок, для человека, у которого в ванной стоял ультразвуковой ирригатор за сорок тысяч рублей.

Я чистил зубы мелом, смотрел на рыжего парня в зеркале и думал, что Пал Палыч, мой старый мастер, был прав. Жизнь — это театр. Только иногда тебе без предупреждения меняют декорации, костюм и даже лицо, а реплики не выдают вовсе.

* * *

На проходную Шпунтик ушёл раньше: у них в гараже смена начиналась в семь, и, по его словам, «начальник гаража Петрович опоздавших мажет солидолом и ставит в угол к старым покрышкам». Баян после утреннего позора объявил, что у него сегодня вторая смена, демонстративно отвернулся к стене и сделал вид, что спит. Хотя по тому, как подрагивала его спина, было понятно, что он мысленно приносит Тамаре извинения, успокаивает и обещает страстный секс в ближайшем будущем, когда они останутся вдвоем.

Я остался наедине со своими мыслями. И тут выяснилась неприятная подробность.

Я понятия не имел, где находится завод.

Чужая память, щедрая на долги и пикантные подробности, на этот раз упорно молчала. Видимо, прежний Димка ходил на работу на автопилоте, ногами, а не головой, и маршрут хранился у него где-то в коленях.

Ну что ж. Без навигатора я не оставался беспомощным и в прошлой жизни. Если не знаешь дороги, топай туда, куда идут все. Я надел робу, висевшую на спинке кровати, ботинки, тяжёлые, как совесть грешника, и вышел на улицу.

Утро было ясное, воздух - свежим. Над крышами деревянных двухэтажных домов с резными наличниками поднималось сибирское солнце. По булыжнику катили грузовики, громыхая пустыми бочками. Вдоль Московского тракта густым молчаливым потоком шли люди в робах, спецовках и кепках. Шли в одну сторону. Туда, где за домами поднимались красные кирпичные корпуса, а над ними — высокая труба.

Но главное было даже не это. Главное был запах.

Над всем районом стоял тёплый, густой, сладковато-хлебный дух варёного солода, такой плотный, что его, кажется, можно было резать ножом и мазать на хлеб. Все дороги в этом районе вели на пивзавод, как в Древнем мире — в Рим. Только римляне не догадались пустить по дорогам такой аромат, иначе их империя продержалась бы ещё лет пятьсот.

Я пошёл по запаху, как собака по следу. И почти сразу обнаружил, что маршрут прежнего Димки был заминирован.

— Снегирь! — На углу у колонки меня окликнул сутулый мужик в кепке. — А рупь?

— Какой рупь? — опешил я.

— Который ты мне на Первомай обещал! За сапоги!

— Отдам, — пообещал я, не имея ни малейшего представления, ни о каком Первомае, ни о каких сапогах. — С получки.

Через сто метров из окна высунулась бабка в платке.

— Димка! Ты мне когда кран починишь? Я третью неделю воду в тазик собираю!

— Починю, бабуля! — пообещал я. — Сегодня же вечером.

Ещё через сто метров дорогу мне перегородил небритый тип с удочками.

— Снегирь, а мормышки мои где?

К проходной я подошёл, накопив обязательств перед общественностью примерно на два месячных оклада и одну починку крана. Прежний Димка, похоже, жил по принципу «Кому я должен – всем прощаю, пообещаю – забываю». Это бы свело с ума бухгалтера, привыкшего сводить дебет с кредитом. Но я был человеком особой формации, всю жизнь занимался тем, что обещал и брал. Тут мы со Снегирем являлись родственными душами. Разница между мною и старым Димоном, была в масштабе.

* * *

Томский пивоваренный завод открылся мне во всём своём величии.

Красный кирпич, почерневший от времени. Узкие окна под полукруглыми арками. Чугунные решётки с витиеватыми узорами, в которых, если присмотреться, угадывались хмелевые шишки. Над входом поблёскивала полустёртая дата: 1876. Основал всё это прусский подданный Карл Крюгер, и, глядя на эти стены, я испытал к нему что-то вроде профессионального уважения. Человек приехал в Сибирь варить пиво, когда тут ещё медведи по улицам ходили, построил завод, который пережил двух царей, революцию, Гражданскую войну, коллективизацию и Хрущёва. Это был бизнес-план, достойный восхищения.

Но восхищаться мне пришлось недолго. Между мной и великим наследием Карла Крюгера стояла проходная. А в проходной стоял он.

Вахтёр Аристарх Фомич Кутейкин.

Я узнал его сразу, хотя никогда раньше не видел. Узнал не памятью, а позвоночником, той самой его частью, что отвечает за инстинкт самосохранения. Позвоночник сжался и тихо сообщил мне: «Беда».

Аристарх Фомич был маленький, жилистый, сухой, как вобла, которую забыли на солнце со времён Великой Отечественной. Синяя форменная тужурка висела на нём, словно на вешалке. Фуражка с околышем сидела на голове строго по уставу, с наклоном вперёд ровно на два пальца. Из-под фуражки сверлили мир маленькие чёрные глазки, глубоко посаженные, цепкие и немигающие. Такими глазками, должно быть, кот смотрит на мышь, которая пять лет подряд таскает у него из-под носа крошки и ни разу не попалась.

Мышью был я. Точнее, прежний Димка.

История их противостояния, которую мне позже со всеми подробностями пересказал Баян, достойна отдельного эпического полотна. Пять лет Аристарх Фомич охотился на Снегирёва. Пять лет он обыскивал его на выходе с завода, проверял карманы, сапоги, подкладку, кепку, шарил по швам и простукивал каблуки. Пять лет он не находил ничего, кроме фантиков от «Мишки на Севере» и мелочи. А тем временем со склада исчезали бронзовые вентили, мешки с солодом, канистры с пивом и пустые бутылки в таких количествах, что ими можно было выложить дорогу от Томска до Новосибирска.

Как именно Димка это проворачивал, не знал никто. Ни бригадир, ни мастер, ни сам Аристарх Фомич. Думаю, этого не знал даже сам Димка, потому что делал всё по пьяному наитию, а наитие, как известно, следов не оставляет.

За пять лет погони Аристарх Фомич изменился. От него ушла жена, сказав на прощание, что он «постоянно думает об этом рыжем, а не о ней». Фомич переехал жить в каморку при проходной, чтобы, не дай бог, не упустить ночную смену. Завёл толстую общую тетрадь в клеёнчатой обложке с надписью «ДЕЛО Д. СНЕГИРЁВА», записывал туда каждый день: «Прошёл в 7:02. Вёл себя подозрительно. Улыбался». Говорили, что по ночам он вскакивает с топчана, кричит «Стой! Вентиль!» и долго потом долго сидит в темноте, судорожно сжимая в руке фонарик.

Это была уже не служба. Это была любовь. Тяжёлая, мучительная и безответная, как в романах Достоевского.

Я подошёл к турникету, предъявил пропуск, приветливо кивнул.

— Доброе утро.

Аристарх Фомич не ответил. Он смотрел на меня, и в глазах его медленно разгоралось что-то нехорошее, древнее, как у вурдалака, почуявшего кровь. Ноздри его затрепетали. Руки сами собой потянулись вперёд.

И прежде, чем я успел понять, что происходит, они уже деловито хлопали меня по карманам, лезли за пазуху, ощупывали рукава робы, ныряли в нагрудный карман и пытались добраться до подкладки.

На входе.

Он обыскивал меня на входе на завод.

За моей спиной, в очереди, кто-то сдавленно хрюкнул. Кто-то ещё, кажется, уронил пропуск.

— Гражданин вахтёр, — сказал я очень вежливо и с размаху хлопнул его по рукам. Шлепок вышел звонкий, как удар по мячу на стадионе «Труд». — Будьте любезны, поясните. Вы меня обыскиваете на входе. Я правильно понимаю?

Аристарх Фомич отдёрнул руки, глянул на них с изумлением. Похоже, он и сам не понимал, как они оказались у меня в карманах. Руки его, видимо, действовали так же самостоятельно, как и мои в последние сутки. Нас с ним роднило больше, чем он мог подумать.

— Это… — выдавил он. — Это… профилактика!

— Профилактика, — повторил я задумчиво. — А что, позвольте узнать, я, по-вашему, проношу на пивоваренный завод? Пиво?

Очередь за моей спиной грохнула хохотом. Ржали все: работяги, девчонки из розлива, водители с заднего двора, даже усатый мастер в шляпе, вошедший последним. Хохот прокатился по проходной, отразился от стен и вылетел на улицу, где его, наверное, услышали в Татарской слободе.

Аристарх Фомич стоял посреди этого хохота, маленький, сухой и трагический, как последний защитник Брестской крепости.

— Или, может, мне с собой водку приносить? — участливо продолжил я. — Ящик. Чтоб вам вечером на выходе было что изымать. Для отчётности. А то нехорошо получается: человек старается, пять лет без выходных, а показателей нет. Обидно.

— Ты… — Вахтёр задохнулся. — Ты… Снегирёв…

— Я, — согласился я. — Хорошего вам дня, Аристарх Фомич. Берегите нервы.

И прошёл через турникет, не оглядываясь, с таким достоинством, будто входил не на пивзавод, а в Большой Кремлёвский дворец на приём в честь годовщины Октября.

Позже Баян рассказывал, что Аристарх Фомич после моего ухода просидел минут пять неподвижно, глядя в одну точку. Потом достал из ящика свою клеёнчатую тетрадь и дрожащей рукой вывел: «7:04. Прошёл. Был вежлив. Очень подозрительно».

И подчеркнул слово «вежлив» три раза.

* * *

В цех розлива я нашёл дорогу безошибочно. Не памятью, а ушами.

Звук, который доносился из-за высоких дверей, невозможно было спутать ни с чем. Тысячи бутылок звенели, лязгали, дребезжали и перестукивались, как будто где-то совсем рядом шёл концерт сумасшедшего ксилофониста, которого заперли на складе посуды и дали ему вместо молоточков два лома. К этому добавлялись свист пара, шипение пневматики, гудение моторов и крики людей, пытающихся перекричать весь этот оркестр.

Цех был огромный, с высоким потолком, залитым светом из узких окон. По нему, извиваясь, как гигантская змея, тянулась линия розлива. Ленты конвейеров, звёздочки, цепи, разливочный автомат, похожий на карусель из детского парка, укупорочная машина, которая со щелчком нахлобучивала на горлышки металлические кронен-пробки, и этикетировочный аппарат, с размаху шлёпающий на каждую бутылку бумажку «Жигулёвское».

А по лентам, звеня, покачиваясь и подпрыгивая, бежали бутылки. Тысячи бутылок. Коричневые, пузатые, с короткими горлышками, те самые «чебурашки», которых я до сих пор видел только в музеях и в ностальгических пабликах.

Вдоль линии стояли женщины в белых косынках и синих халатах. Они снимали бракованные бутылки, проверяли розлив и переговаривались, не отрывая глаз от ленты, со скоростью и громкостью, которой позавидовали бы торговки на базаре. Мужчины были в основном у машин и у погрузки.

— Снегирь! — пронзительно закричала мне от укупорки дородная тётка с румянцем во всю щёку. — Явился, не запылился! Живой, говорят?

— Живой, Шура!

Имя выскочило само. Я даже удивился. Видимо, чужая память, которая не знала дороги на завод, прекрасно помнила, как зовут каждую женщину в цеху. Это многое говорило о прежнем Димке.

— А мы тут уж поминать собирались! — закричала Шура. — Девки на венок скинулись. По двадцать копеек!

— Деньги не возвращайте, — крикнул я в ответ. — Пусть до следующего раза полежат!

Женщины захохотали, а я двинулся вглубь цеха, лихорадочно соображая, где моё рабочее место, кто мой начальник и что вообще делает слесарь-наладчик линии розлива. В прошлой жизни я был, конечно, наладчиком, но наладчиком чужих финансовых потоков в свой карман, и разница, подозреваю, была существенной.

Ответ на все три вопроса пришёл сам.

Где-то в середине линии раздался скрежет, лязг и такой звон бьющегося стекла, будто в посудной лавке одновременно чихнули три слона. Лента конвейера дёрнулась, остановилась, снова дёрнулась. Бутылки полезли друг на друга, как пассажиры в час пик в автобус, валились набок, катились, падали на бетонный пол и разлетались на сотни коричневых брызг.

— Заело! Опять заело! — завопили женщины. — Снегирь! Где Снегирь?! Димка, давай!

Ко мне, расталкивая людей, бежал коренастый мужик лет пятидесяти в серой робе и синем берете, с лицом, багровым от гнева и, кажется, от вчерашнего тоже. В руке у него был гаечный ключ.

Я понятия не имел, как его зовут. Чужая память на этот раз упрямо молчала. Видимо, имя начальника прежний Димка вытеснил из сознания, как вытесняют все неприятные воспоминания.

— Снегирь, ети твою налево! — заорал он, суя мне ключ. — Опять звёздочка на переходе! Делай, пока план не сорвали!

Я взял ключ. Он был тяжёлый, тёплый и пах машинным маслом. Я посмотрел на него, потом на линию, на ворох бутылок, на дёргающуюся ленту, на женщин, которые глядели на меня с надеждой, как жители осаждённого города на кавалерию союзника. И понял, что сейчас меня разоблачат.

В голове у меня сияла звенящая пустота. Ни одной мысли о том, что такое звёздочка на переходе, где она находится и что с ней нужно делать. Последний раз я держал в руках гаечный ключ лет в двенадцать, когда пытался починить велосипед «Кама», после чего велосипед пришлось выбросить, а мне — накладывать швы на палец.

И тут случилось странное.

Мои руки пошли работать без меня.

Они уверенно перехватили ключ поудобнее. Ноги сами понесли меня к стыку двух конвейерных лент, где громоздилась самая большая куча бутылок. Левая рука по-хозяйски нырнула куда-то под ленту, нащупала там что-то железное. Правая наложила ключ на гайку, крутанула. Раз, другой. Левая дёрнула какой-то рычаг. Правая со всей дури шарахнула ключом по корпусу так, что звон пошёл по всему цеху.

Я наблюдал за этим, со стороны, как зритель в первом ряду. Будто моими руками управляли два опытных специалиста, которых я нанял, даже не взглянув на их резюме, и теперь они вовсю работали, а я стоял рядом и делал вид, что всё под контролем.

«Так, — лихорадочно думал я, — главное — не мешать. Не трогай их. Они знают, что делают. Наверное».

Руки тем временем сбросили со звёздочки застрявшую бутылку, подтянули цепь, проверили натяжение, ещё раз постучали ключом по корпусу. Уже не сильно, а нежно, будто похлопывали лошадь по шее. Потом левая рука сама вскинулась вверх и сделала знак кому-то у пульта.

Линия дёрнулась. Заурчала. Звёздочка провернулась. Бутылки качнулись, выровнялись, встали в ряд, как солдаты по команде «Смирно!», и весело побежали дальше, звеня и подпрыгивая.

Цех взорвался аплодисментами.

Женщины хлопали, кричали «Молодец, Димка!» и «Золотые руки!». Шура от избытка чувств послала мне воздушный поцелуй, который по своей мощи мог бы опрокинуть лёгкий самолёт. Начальник в берете забрал ключ, посмотрел на линию, потом на меня, потом снова на линию и подозрительно прищурился.

— Ты чего трезвый? — спросил он.

— А надо быть пьяным? — уточнил я.

— Не надо, — подумав, сказал он. — Но непривычно.

И уходя, бросил через плечо: — Ты это… Если что — я в конторе.

Так я и не узнал, как его зовут. Зато понял, что у меня есть руки. И эти руки, в отличие от головы, знают своё дело.

Я посмотрел на свои ладони, широкие, мозолистые, в масле, и мысленно сказал им: «Спасибо, ребята. Дальше будем работать в паре. Вы крутите гайки, а я думаю. Договорились?»

Руки не ответили. Но, по-моему, были не против.

* * *

Следующие два часа я честно стоял у линии, делая вид, что наблюдаю за работой оборудования. На самом деле я наблюдал за людьми.

Это у меня профессиональное. Куда бы я ни попал — в ресторан, в банк, в министерство или на воровскую сходку, — первым делом смотрю, кто кому подчиняется, кто кого боится, кто на кого злится и где деньги. Деньги, как вода, всегда текут вниз, по пути наименьшего сопротивления. Нужно только найти, где у них щель для слива.

Шелей здесь было много.

Я видел, как бутылки, которые падали с линии, собирали в ящик с надписью «Бой» и уносили на склад, причём целых бутылок в этом «бою» было больше, чем битых. Я видел, как укупорщица Шура, оглянувшись, наливала полную банку пива из технологического крана и прятала её под халат с ловкостью иллюзиониста. Я видел, как мимо цеха, тяжело переваливаясь, прошёл мордатый мужик в чёрном сатиновом халате поверх костюма, с блокнотом в руке. Он что-то записывал, придирчиво пересчитывая ящики, и все разговоры при его появлении смолкали, как в лесу при появлении лисы.

— Гусак, — шепнула Шура, проследив мой взгляд. — Завскладом. Ты, Димка, с ним осторожнее. Он на тебя зуб имеет.

— За что?

— За то, что ты у него канистру в прошлом месяце из-под носа утащил. Он сам её у завода утащил, а ты у него. Он до сих пор не знает, на кого заявлять.

Я посмотрел вслед Гусаку с уважением, как шахматист на будущего противника. Это был мой первый местный конкурент. Пока он об этом не знал.

И всё это время я считал. Цифры складывались в голове сами, как пасьянс. Сколько бутылок проходит за смену. Сколько списывается. Сколько стоит залоговая бутылка, двенадцать копеек. Сколько стоит кружка в павильоне у проходной. Сколько пены можно налить в кружку, чтобы ни один ревизор не подкопался.

К обеду я понял главное. Этот завод был огромным, неповоротливым, ржавым, протекающим и бесконечно щедрым механизмом, из которого во все стороны сочилось пиво, деньги и возможности. Как дырявая бочка, из которой каждый тихонько подставлял кружку.

Только подставляли все кружки маленькие. Жестяные. Копеечные.

А я в прошлой жизни привык к бочкам.

* * *

Около полудня в цеху вдруг стало тише.

Не то чтобы остановилась линия. Бутылки бежали, машины стучали. Но что-то неуловимо изменилось в самом воздухе. Женщины у ленты подобрались и одёрнули халаты. Мужики у погрузки побросали недокуренные папиросы и вдруг вспомнили о своих обязанностях. Даже грузчик Палыч, человек размером с небольшой холодильник, который, по слухам, однажды выпил на спор бочку кваса и закусил её деревяшкой, вытянулся по стойке «смирно» и спрятал за спину бутылку.

— Бухгалтерия, — шепнула Шура, и в голосе её прозвучало что-то среднее между почтением и ужасом. — Машка Соколова. По бою пришла считать.

Я повернул голову к дверям.

И пропал.

В дверях цеха стояла девушка. Не стояла, а будто остановилась на секунду в кадре кинохроники, чтобы её успели как следует снять. Она была среднего роста, стройная, как молодая берёзка, только у берёзок не бывает такой осиной талии. Через плечо у неё была перекинута длинная тугая русая коса, толщиной, наверное, в мою руку, а у висков выбились мягкие светлые пряди. Светлая приталенная блузка в мелкий цветочек. Длинная терракотовая юбка, которая при каждом шаге вежливо намекала на то, что под ней скрываются ноги, ради которых в иные века объявляли войны. Маленькие часики на тонком ремешке.

И глаза. Ясные, голубые, как томское небо в июне. С таким лукавым, насмешливым прищуром, будто она заранее знала обо всех и каждом всё самое смешное и стыдное и пока раздумывала, кому из присутствующих сообщить об этом первым.

К высокой груди она прижимала толстую чёрную папку с тиснёным гербом и золотой надписью «Бухгалтерия». Притискивала как, прижимают щит - римские легионеры. Было в этом что-то защитное, и угрожающее одновременно. Я, Денис Волков, человек, который за двадцать лет карьеры очаровывал жён олигархов, дочерей сенаторов, телеведущих, светских львиц и одну княжну из Монако (правда, сомнительную), почувствовал, как у меня вспотели ладони. Мои новые рабочие ладони, которые полчаса назад безошибочно чинили конвейер, вдруг затряслись, как у школьника перед доской.

«Спокойно, — сказал я себе. — Это просто девушка. Ты таких сотни видел. Тысячи. Дыши ровно, улыбнись, сделай комплимент. Работаем по классической схеме».

Девушка медленно прошла вдоль линии, ни на кого не глядя, и остановилась у ящиков с надписью «Бой». Открыла папку, достала карандаш и начала пересчитывать бутылки. Целые она пересматривала особенно внимательно, и после каждой в её прищуренных глазах появлялся холодный блеск снайпера, наводящего прицел на жертву.

Я поправил усы, расправил плечи и направился к ней походкой, которую в прошлой жизни отрабатывал годами: неторопливой, уверенной, слегка ленивой поступью человека, знающего себе цену и никуда не торопящегося.

— Мария, если не ошибаюсь? — спросил я тем самым бархатным голосом, от которого у Изольды Викторовны начинала подрагивать вуалька. — Позвольте выразить восхищение. Признаться, я не ожидал встретить в нашем скромном цехе…

Она подняла на меня лучистые глаза цвета неба.

Это был взгляд, каким энтомолог смотрит на жука, который не только сам заполз в банку, но и начал рассказывать ему о своих чувствах. В нём не было ни раздражения, ни злости, ни смущения. Только секундное изумление и интерес исследователя.

— Снегирёв, — сказала она. Голос у неё был красивым и мелодичным грудным сопрано. — Если вы опять насчёт того, чтобы «выпить и завалиться в койку», как в прошлый вторник, то вынуждена вас огорчить. Коек у нас на заводе нет. А вот прелый солод есть. И я с огромным удовольствием позабочусь о том, чтобы вас туда направили. С нарядом на разгрузку и на всю следующую неделю.

Она лучезарно улыбнулась. Улыбка была ангельская, но от её вида мне нестерпимо захотелось проверить, на месте ли кошелёк.

— А теперь будьте любезны, отойдите от тары. Вы мне свет загораживаете.

Это «будьте любезны» ударило меня в самое сердце. Это было моё оружие. Мой фирменный приём. И она использовала его против меня с такой лёгкостью, будто это я у неё его украл.

Я отошёл от тары. Отошёл молча, что, вообще-то, за мной не водится. Маша Соколова дописала что-то в свою папку, захлопнула её, снова прижала к груди и пошла к выходу, не оглядываясь. Только у самых дверей, будто почувствовав мой взгляд, на секунду повернула голову, и я увидел, как уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке.

Дверь за ней закрылась.

В цеху снова стало шумно. Женщины захихикали. Шура сочувственно покачала головой.

— Койка, Димка? — простонала она. — Правда, что ли? Ты Машу приглашал завалиться в койку?!

— Это было давно, — сказал я. — Это был не я.

И ведь, что самое обидное, не соврал ни на грамм.

Я стоял посреди звенящего цеха, среди бегущих «чебурашек», и смотрел на закрытую дверь. В своей прошлой жизни я обманывал банки, вкладчиков, олигархов, налоговую и Интерпол. Я проходил через таможни трёх континентов с чужими паспортами, выходил сухим из таких историй, после которых другие уезжали на Колыму или в страну, где много диких обезьян.

Но в эту минуту я со всей отчётливостью понял одно:

Налоговая инспекция по сравнению с этой девушкой — детский сад. Интерпол — пионерский лагерь. А эта крепость с косой и чёрной папкой будет покрепче любого банковского сейфа.

И я её возьму.

Потому что, если красть, то миллион, если влюбляться — то в королеву.

Глава 2. Солод прелый , план - смелый

Маша Соколова слов на ветер не бросала. Она бросала их на выполнение своих обещаний.

В понедельник, ровно в семь ноль-ноль, едва я переступил порог цеха, коренастый начальник в синем берете молча сунул мне в руку бумажку. Бумажка была отпечатана на машинке через фиолетовую копирку, украшена двумя подписями и печатью и гласила, что слесарь-наладчик Д. Снегирёв с сего дня и до особого распоряжения направляется на уборку некондиционного солода на заднем дворе.

Внизу стояла подпись: «Мастер смены Ф. И. Подопригора».

Так я наконец узнал, как зовут моего начальника. Из официального документа о собственном наказании. Мир бюрократии всегда был щедр на информацию, просто выдавал её в самой неподходящей форме.

Чуть ниже, аккуратным округлым почерком отличницы, было приписано: «Согласовано. Бухг. М. С. Соколова». Буквы были такие ровные и красивые, что их хотелось вставить в рамочку и повесить над кроватью. Рядом с Мирей Матьё.

— Это за что? — спросил я Подопригору, хотя прекрасно знал за что.

— За койку, — коротко ответил Подопригора и, подумав, добавил с некоторым даже сочувствием: — Ты, Снегирь, с ней не связывайся. С ней Корзун-то ничего сделать не может, а он главный технолог. С высшим образованием.

* * *

Гора прелого солода была насыпана в самом дальнем углу заднего двора, там, куда не заглядывало ни начальство, ни солнце, ни, судя по всему, здравый смысл. Только иногда издалека мелькали фигуры рабочих, идущих в элеваторный цех.

Бескрайнее море солода было высыпано на землю. От него тянуло таким запахом, что у меня заслезились глаза ещё за двадцать шагов.

Описать этот аромат непросто. Представьте себе, что в погребе скончалась бочка квашеной капусты, на поминки собрались все дрожжи Томской области, перепились, передрались и уснули вповалку в тёплой мокрой соломе. А сверху на всё это три недели светило июньское солнце. Вот примерно так пах прелый солод.

Я тяжело вздохнул и шагнул вперед оказавшись внутри облака мошкары и пыли.

Солод слежался серо-бурыми пластами, покрылся сверху белёсым пушком плесени и местами даже пророс тонкими бледными ростками, как картошка в подвале. Видимо, в какой-то момент он решил, что из пива ему уже ничего не светит, и попытался начать жизнь заново, хотя бы в качестве огорода.

Рядом с бескрайним морем солода меня ждали тачка с колесом, которое смотрело в сторону, как глаз у пьяного, и куча мешков. Задача, как объяснил Подопригора, была простая: загрузить солод в мешки, мешки на тачку, тачку к забору, к мусорной площадке. Оттуда раз в неделю, если очень повезёт и если удастся задобрить диспетчера гаража, его увезут на свалку.

— А если не повезёт? — спросил я.

— Тогда будет лежать у забора, — пожал плечами Подопригора. — До осени. Пока не сгниёт окончательно. Или пока санэпидстанция не приедет.

— А когда санэпидстанция приедет?

— Тогда его будут грузить обратно. В машину. Чтоб увезти.

— Кто?

Подопригора посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который задаёт слишком много вопросов, откуда берутся дети.

— Ты, Снегирь. Кто ж ещё.

Я взял лопату и полез в вагон.

* * *

Через час я понял, что такое ад.

Ад — это не котлы, не черти и не вечный огонь. Ад — это море солода на солнцепёке, адская жара, мошкара и пыль, от которой першит в горле, и прелое пророщенное зерно, свалявшееся и слежавшееся, лопата застревает в нём, как ложка в застывшей манной каше. А снаружи, за дверью, щебечут воробьи и бесстыдно пахнет сиренью.

Мои руки, те самые, что так лихо чинили конвейер, работали честно, но без энтузиазма. Видимо, прежний Димка от разгрузки солода тоже отлынивал как мог, и мышечной памяти на этот счёт у него не сохранилось. Руки просто махали лопатой и ныли. Голова, предоставленная самой себе, тоже ныла. Но по другому поводу.

Меня раскусили.

Это было главное, что не давало мне покоя. Не жара, не мошкара и не вонь. Двадцать лет я проводил вокруг пальца людей, которые считались лучшими профессионалами страны. Банкиров, юристов, сотрудников налоговой и даже одного полковника ФСБ, который умел отличать ложь по частоте моргания. Меня никто не мог раскусить с первого взгляда. И вот пришла девчонка двадцати с лишним лет, с косой и папкой, посмотрела на меня ровно три секунды и отправила мучиться с вагоном прелого солода, даже не дослушав комплимент до конца.

Последний раз меня так быстро и так обидно раскусили…

Когда?

Я остановился, опёрся на лопату, вытер лоб рукавом и вдруг вспомнил когда.

* * *

Как я вообще дошёл до такой жизни? Да очень просто. Как и все великие карьеры, моя началась с позорного провала.

Было это в пятом классе, в обычный ноябрьский вторник, когда в школьном коридоре пахло хлоркой, мокрыми валенками и жареным минтаем из столовой. Минтай в нашей столовой жарили так, будто хотели отомстить рыбе за что-то личное.

Вторым уроком стояла контрольная по математике. А математику у нас вела Римма Аркадьевна по прозвищу Гильотина. Двойки она ставила с таким размахом, что ручка прорывала дневник насквозь, и оценка отпечатывалась ещё на нескольких страницах, как клеймо.

К контрольной я не готовился принципиально. У меня был план.

Он носил кодовое название «флюс». Утром я заложил за щёку комок жвачки «Турбо» и ватный тампон, позаимствованный из маминой аптечки. Щека раздулась, как у хомяка, который нашёл склад с семечками. Перед зеркалом я отрепетировал страдальческий взгляд, тихий стон и измученную рожицу раненого партизана, ползущего к своим через болото с важным донесением. По моим расчётам, медсестра, увидев такое, должна была зарыдать и лично отнести меня домой на руках.

Я не учёл одного обстоятельства.

Наша школьная медсестра, Зинаида Фёдоровна, до школы двадцать лет просидела на медкомиссии в районном военкомате. Симулянтов она повидала больше, чем генерал парадов. Перед ней косили от армии с плоскостопием, энурезом, шизофренией, аллергией на портянки и внезапной глухотой на оба уха. Её не смог бы удивить даже призывник с отрубленной головой под мышкой.

— Открой рот, — сказала она, не поднимая глаз от журнала.

— Ы-ы-ы, — простонал я, держась за щёку, как за последнюю надежду.

— Шире.

Я открыл шире. Зинаида Фёдоровна, не меняя выражения лица, взяла пинцет, сунула его мне в рот с ловкостью рыбака, вынимающего крючок из щучьей пасти, вытянула оттуда розовый комок жвачки с ватой. Секунду мы оба на него смотрели.

— «Турбо», — констатировала она. — Вкладыш хоть хороший был?

— «Феррари», — убито признался я.

— Хорошая машина, — кивнула Зинаида Фёдоровна. Потом окунула ватную палочку в зелёнку и щедро намазала мне щёку снаружи. — Для профилактики. А теперь шагом марш на математику. Маме я позвоню сама.

На контрольную я пришёл с зелёной щекой, как неудачно покрашенный забор. Гильотина посмотрела на меня поверх очков, всё поняла без слов и поставила мне двойку так сильно, что ручка сломалась. А вечером дома меня ждал разговор с отцом. Отец мой был человеком суровым, немногословным, и ремень использовал не только для поддержания брюк.

Сидеть было неудобно неделю. Зато за эту неделю я сделал вывод, который потом не раз кормил меня всю жизнь.

Враньё не работает, когда тебе нужно, чтобы поверили. Враньё работает, когда людям самим нужно в него поверить. А ещё лучше, когда врать вообще не приходится. Нужно просто создать ситуацию, а дальше люди всё сделают сами.

Через две недели снова подошла контрольная. Я пришёл в школу пораньше, с честным лицом и маленьким ключиком для кранов Маевского, найденным в отцовском ящике с инструментами. Для тех, кто не в курсе: кран Маевского — это такой маленький винтик на батарее, через который спускают воздух. Если открутить его на пару оборотов, батарея начинает шипеть, как разъярённая кобра, а потом плеваться горячей ржавой водой во все стороны.

В кабинет завуча Тамары Игнатьевны, пока уборщица мыла там пол и вышла сменить воду, я заглянул ровно на десять секунд. Ни одного лишнего движения. Потом спокойно ушёл в класс, достал учебник и даже начал что-то в нём подчёркивать, чем вызвал у соседа по парте серьёзное беспокойство за моё здоровье.

Через двадцать минут, перед самым вторым уроком, я с перекошенным лицом влетел в учительскую.

— Тамара Игнатьевна! Там у вас! В кабинете! Батарея!

Дальше, как я и рассчитывал, всё пошло само. Тамара Игнатьевна рванула в кабинет, как пожарная машина на вызов. За ней учительница биологии, за биологичкой трудовик Семёныч, за Семёнычем почему-то физрук со свистком, а за физруком половина пятых классов. В кабинете из батареи, шипя и плюясь, бил горячий фонтан. Он с удивительной точностью поливал стопку отчётов для районо, стенд «Наши медалисты» и герань на подоконнике, которой, честно говоря, давно было пора на свалку.

— Документы! — с перекошенным лицом вопила Тамара Игнатьевна, прижимая к груди мокрые папки. — Спасайте документы!

— Стояк перекрыть надо! — орал Семёныч. — А ключ от подвала у сантехника! А сантехник в ЖЭКе!

— Я сбегаю! — сказал я голосом юного пионера-героя, который знает, что может не вернуться.

Тамара Игнатьевна посмотрела на меня глазами, полными благодарности и ржавой воды.

— Беги, Денис! Беги, родной! Скажи — школа номер семь, срочно!

И я побежал. Честно добежал до ЖЭКа, честно нашёл сантехника дядю Колю, честно привёл его в школу. Правда, на всё это у меня ушло ровно два с половиной урока, включая математику. Дядя Коля сначала доедал обед, потом искал ключ, а потом мы шли через гаражи, по дороге он рассказывал мне про свою службу на Северном флоте. Слушал я его с огромным интересом. Минут сорок.

Дядя Коля осмотрел батарею, покачал головой и вынес вердикт: «Система старая, краны сами откручиваются». Под этим вердиктом подписался бы любой судмедэксперт.

На следующей линейке мне объявили благодарность за «проявленную сознательность и оперативность в чрезвычайной ситуации». Гильотина смотрела на меня долгим тяжёлым взглядом, но доказать ничего не могла. Я стоял перед всей школой с самым скромным лицом на свете и думал, что это лучший день в моей жизни.

Это была моя первая профессиональная операция. Пусть и не принесшая денег, но поднявшее чувство собственной значимости в стратосферу.

После школы я, как ни странно, попытался стать честным человеком и поступил в театральное училище. Логика была простая: раз уж я всё равно всю жизнь играю, пусть мне за это хотя бы платят официально и с аплодисментами.

Продержался я там ровно полтора года.

Мастером нашего курса был Павел Павлович Звягинцев, старый театральный волк в вечном вязаном кардигане с прожжённым рукавом. В своё время он играл Гамлета, короля Лира, дядю Ваню и Деда Мороза на ёлке в обкоме. Говорил Пал Палыч всегда так, будто его слушает галёрка в пятьсот человек, даже когда просил передать соль.

Однажды после этюда он отвёл меня за кулисы, усадил на ящик с реквизитом и сунул в руку пластиковый стаканчик с чаем, крепким и теплым, как его отношение к системе Станиславского.

— Слушай меня внимательно, артист, — сказал он без злости, по-отечески. — Актёр из тебя отличный. Только в театре ты со скуки помрёшь.

— Это почему ещё, Пал Палыч? — обиделся я. — Я ж текст ни разу не забыл!

— Да лучше б ты его забыл! — Мастер махнул рукой так, что кардиган всколыхнулся, как занавес. — Ты когда Островского играешь, у тебя в глазах бегущая строка горит: как бы этого купца первой гильдии развести ещё на триста рублей сверх пьесы. Островский бы тебя в соавторы взял! А мне вчера завхоз жаловался. Ты ему продал его же собственные списанные стулья. Под видом антиквариата из малого зала. Стулья, которые его предшественник отнес на склад двадцать лет назад и забыл о них. Агнесса Романовна ему всё рассказала.

— Так я ж на краску для декораций собирал, Пал Палыч! — честно возмутился я. — Он бы эту краску до зимы не выдал. А так и стулья при деле, и сцена покрашена, и завхоз счастлив. Был. Пока не узнал.

Мастер долго смотрел на меня, потом тяжело вздохнул и спрятал улыбку в седые усы, где она, судя по всему, пряталась уже лет сорок.

— Вот я и говорю: артист больших и малых театров. Иди-ка ты, парень, в свободную жизнь. Сцена для тебя мелковата. Только запомни: людей хороших не обижай. И голову под горячую руку не подставляй. Она у тебя одна, хоть и бедовая.

Совет Пал Палыча я запомнил крепко. Первую его половину, по крайней мере, я честно старался соблюдать. Со второй, как показали дальнейшие события и пожарная лестница в Подмосковье, вышло хуже.

Свободная жизнь пошла как по маслу. Я никогда не задерживался в одном городе дольше месяца, менял костюмы, визитки и легенды чаще, чем иные люди меняют носки, и превращал каждую сделку в маленький спектакль одного актёра. Зрители, правда, аплодировали только до антракта, после писали заявления в полицию. Но к тому времени я уже гастролировал в другом городе.

Годам к тридцати этот вечный праздник начал слегка горчить, как шампанское, которое слишком долго простояло открытым.

Нет, с деньгами всё было прекрасно. Деньги лежали в саквояжах, на счетах, в банковских ячейках трёх стран и, на всякий случай, в бачке унитаза приобретенной на подставное лицо квартиры в Сочи. Беда была в другом.

Когда всю жизнь крутишься среди аферистов, жадных дельцов и фальшивых улыбок, однажды утром просыпаешься в дорогом гостиничном номере и понимаешь, что тебе банально некому позвонить. Не по делу, не с предложением и не с угрозой, а просто так. Спросить: «Ну, как ты там?» В моём телефоне было четыреста контактов. Сто двадцать из них хотели меня посадить, двести хотели со мной заработать, а остальные были мной самим под разными фамилиями.

Иногда вечером я смотрел в окно на бесконечный поток машин и мокрый неон рекламных щитов, и меня накрывала такая глухая тоска, что хоть вой на луну.

Хотелось чего-то до смешного простого. Сидеть с нормальными, открытыми ребятами за обычным кухонным столом, пить крепкий чай из гранёных стаканов, уплетать бутерброды с докторской колбасой, отрезанной толщиной в палец. Пройтись по тихой зелёной улице, где из открытых форточек пахнет жареной картошкой и сиренью, а не выхлопными газами и чужими деньгами.

И встретить свою девчонку. Живую, настоящую, вредную, с острым языком. Такую, что пошлёт тебя, куда подальше вместе с твоими миллионами, часами и «Порше», потому что ей нужен ты сам, а не то, что у тебя в банковской ячейке.

* * *

Я стоял посреди вагона, опираясь на лопату, весь в пыли и мошкаре, и смеялся. Мошкара от неожиданности шарахнулась к потолку.

Судьба исполнила моё желание. С бюрократической точностью. Гранёные стаканы — пожалуйста. Докторская колбаса — по два двадцать в гастрономе на углу. Сирень за забором цветёт. Нормальные ребята храпят по соседству, один с гаечным ключом, другой с гармонью. И девчонка нашлась, живая, настоящая и вредная. Такая, что послала меня куда подальше даже без всяких миллионов.

И даже выписала на это наряд. Через копирку. С печатью.

Ладно, Мария Соколова. Счёт один ноль в твою пользу. Но игра только началась.

Я снова посмотрел на солод. Только теперь уже другими глазами. Глазами человека, вспомнившего свой первый профессиональный урок.

Не надо таскать этот солод. Надо сделать так, чтобы его захотели унести сами.

Кому может понадобиться полвагона гнилого, проросшего, вонючего ячменя?

Ответ пришёл не сразу. Сначала он оформился в виде тонкого, протяжного, полного вселенской тоски звука, который донёсся откуда-то из-за забора, со стороны частного сектора. Звук был такой, будто кто-то пытался сыграть на расстроенной виолончели «Плач Ярославны».

Это хрюкала свинья.

Я выглянул из вагона. За забором, в огороде старого деревянного дома, в загончике из досок стоял тощий пятнистый подсвинок и, задрав рыло, с огромной надеждой нюхал воздух со стороны моего вагона. Пятачок его ходил ходуном, как у сомелье, которому принесли редкое бургундское.

Мы посмотрели друг на друга. Он с надеждой, я - с благодарностью.

— Спасибо, коллега, — сказал я подсвинку. — С меня причитается.

* * *

В обед ко мне на задний двор заглянул Баян. Его вторая смена ещё не началась, и он слонялся по заводу в поисках новостей, как пчела в поисках цветов. Увидев меня, грязного, потного и улыбающегося, он остановился и с опаской посмотрел на меня издалека.

— Ты чего лыбишься, Снегирь? — спросил он. — Солнечный удар?

— Серёжа, — ласково сказал я. — У твоей Тамарки, где, говоришь, мама работает?

Баян насторожился. После утреннего разоблачения слово «Тамарка» в моих устах вызывало у него нервный тик.

— Тебе зачем?

— Для дела.

— В совхозе «Рассвет», — нехотя ответил он. — Свинаркой. За Белым озером, километров пятнадцать. А что?

— А как там у них со свиньями?

Баян оживился. Сплетни были его родной стихией, и тема свиней, как выяснилось, тоже была ему не чужда.

— Да хреново там у них со свиньями! — с удовольствием сообщил он. — Тамаркина мать говорит, свиньи тощие, как борзые. Комбикорм не дают, а план по привесу никто не отменял. Председателю ихнему, Хрякову, уже два раза на бюро райкома вставляли. Говорят, в третий раз порвут жопу на фашистский крест и снимут. Так он, говорят, ночами не спит, к свиньям ходит. Стоит, смотрит на них и плачет. А они на него смотрят и тоже плачут. Тамаркина мать говорит, картина такая, что хоть в Третьяковку вешай.

— Хряков, — повторил я с наслаждением. — Председатель совхоза Хряков. Серёжа, ты понимаешь, что это судьба?

— Чего?

— Ничего. — Я хлопнул его по плечу, оставив на рубашке отпечаток пятерни в солодовой пыли. — Трёшку тебе отдам в среду. С процентами.

Баян посмотрел на отпечаток, на меня, снова на отпечаток и, кажется, окончательно убедился, что с моей головой творится что-то серьёзное. Прежний Снегирь проценты не обещал никогда. Он и сам долг-то вспоминал раз в год, по большим праздникам и очень сильно пьяным.

* * *

Позвонить в совхоз можно было только из одного места на заводе, к которому у меня был доступ. Из проходной. Там на стене висел общий телефон, чёрный, тяжёлый, с диском, который проворачивался с таким хрустом, будто ломал кости.

А рядом с телефоном сидел Аристарх Фомич.

Увидев меня, он подобрался, как кот перед прыжком. Глаза его сузились, ноздри затрепетали. Рука сама собой потянулась к клеёнчатой тетради.

— Добрый день, Аристарх Фомич, — сказал я вежливо. — Позвольте воспользоваться телефоном. По служебной необходимости.

— Какой ещё необходимости? — прошипел он.

— Межхозяйственной кооперации, — объяснил я. — В рамках решений Двадцать пятого съезда.

Аристарх Фомич открыл рот. Закрыл. Против решений Двадцать пятого съезда у него аргументов не было. Против них в этой стране вообще ни у кого не было аргументов.

Я набрал номер, продиктованный Баяном. Телефонистка на районном коммутаторе соединяла меня минут десять, за это время Аристарх Фомич записал в тетрадь целый абзац и дважды выходил на крыльцо проверить, не стоит ли там подозрительная машина. Наконец в трубке что-то щёлкнуло, хрюкнуло (не то линия, не то атмосфера совхоза) и усталый мужской голос сказал:

— Хряков слушает.

— Кузьма Савельевич? — сказал я голосом, полным заботы и государственной ответственности. — Здравствуйте. Вас беспокоит Снегирёв, Томский пивоваренный завод. Мне сказали, у вас с кормами проблема.

Трубка помолчала. Потом осторожно уточнила:

— Кто сказал?

— Люди, — уклончиво ответил я. — Хорошие люди, которым не всё равно. Видите ли, Кузьма Савельевич, у нас на заводе образовались излишки сырья. Солод. Ячменный. С высоким содержанием белка и, если можно так выразиться, с некоторой естественной ферментацией.

Слово «ферментация» я произнёс с особенным уважением. В моём времени этим словом продавали всё, от комбучи до кимчи, причём втридорога.

— Прелый, что ли? — проницательно спросил Хряков.

— Предварительно обработанный, — поправил я. — Свиньям, Кузьма Савельевич, такой солод — как нам с вами коньяк. Природа уже сделала половину работы. Привес будет такой, что ваших свиней в райкоме за слонов примут.

Трубка задышала чаще. Я почти слышал, как на том конце провода у председателя совхоза «Рассвет» перед глазами проплывают упитанные хрюшки, похвальная грамота и бюро райкома, которое на этот раз аплодирует стоя.

— И сколько? — хрипло спросил он.

— Примерно несколько тонн будет, — сказал я. — Бесплатно. Самовывоз.

Тишина в трубке стала такой глубокой, что было слышно, как где-то на коммутаторе телефонистка размешивает сахар в стакане.

— Как это — бесплатно? — наконец спросил Хряков с подозрением человека, который двадцать лет проработал в советском сельском хозяйстве и твёрдо знал, что бесплатными в этой системе бывают только выговоры.

— В порядке шефской помощи, — сказал я. — Рабочий класс протягивает руку крестьянству. Смычка города и деревни, Кузьма Савельевич. Ленин завещал.

Ленин, конечно, ничего такого про прелый солод не завещал. Но проверить это по телефону было невозможно.

— А… — Хряков помялся. — А взамен-то что?

Вот он, главный вопрос. Человек сам его задал. Мне даже не пришлось ничего просить.

— Да что вы, Кузьма Савельевич, — обиделся я. — Какое «взамен»? Мы ж не торгаши. Ну разве что… Если ваши ребята при погрузке помогут. А то у нас на заводе рук не хватает. А уж если вы сами захотите отблагодарить рабочих по-человечески, ну, мяском там или сметанкой к столу, так мы отказываться не станем. Невежливо же.

— Завтра в девять буду, — решительно сказал Хряков. — Сам приеду. На «газоне». С мужиками.

Я повесил трубку. Аристарх Фомич смотрел на меня с ужасом, как на шпиона, который только что на его глазах передал в Центр секретные чертежи.

— Спасибо, Аристарх Фомич, — сказал я. — Вы нам очень помогли. Смычке города и деревни.

Позже Баян, который был у вахтёра в доверенных собеседниках, рассказал мне, что в клеёнчатой тетради в тот день появилась запись: «13:40. Звонил в совхоз. Говорил про Ленина. Очень, очень подозрительно».

* * *

Оставалась одна деталь. Самая сложная.

Солод с завода, даже прелый, просто так за ворота не вывезешь. На любой мешок, любую бутылку и любую гайку, покидающую территорию социалистического предприятия, нужна бумага. Без бумаги солод был солодом, а я — несуном. С бумагой солод становился «отходом производства», а я — передовиком межхозяйственной кооперации.

А все бумаги на этом заводе, касающиеся сырья, проходили через одни руки.

Бухгалтерия помещалась на втором этаже конторы, в длинной комнате с высокими окнами, где пахло чернилами, сургучом и духами «Красная Москва». Вдоль стен стояли шкафы с папками до потолка. За столами сидели женщины в нарукавниках и с невероятной скоростью щёлкали деревянными счётами. Звук стоял такой, будто в комнате шёл непрерывный град. В углу, как идол старинного языческого божества, на отдельном столе возвышался арифмометр «Феликс». Крутить его ручку разрешалось только главному бухгалтеру Ангелине Петровне, монументальной даме с причёской, похожей на Эйфелеву башню, и взглядом, от которого у ревизоров сами собой сходились балансы.

Маша сидела у окна. Солнце падало ей на волосы, коса сверкала золотистыми переливами. Она что-то писала в огромной амбарной книге, склонив голову набок, и даже не подняла глаз, когда я вошёл.

Щелканье счётов в комнате стихло. Пять пар женских глаз уставились на меня с хищным интересом. Я был грязный, пыльный, пахнущий прелым солодом и мошкарой, и, видимо, производил впечатление трубочиста, который по ошибке зашёл в оперу.

— Мария Сергеевна, — сказал я. — Разрешите обратиться. По служебному вопросу.

Маша подняла голову. Медленно. Посмотрела на меня. Её голубые глаза скользнули по моей пропылённой робе, по солодовой пыли на усах, по мошке, которая, как я только сейчас заметил, застряла у меня в волосах. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Только в уголках губ что-то едва заметно шевельнулось.

— Что, Снегирёв, — спросила она, — солод кончился?

— Почти, — сказал я. — Но не так, как вы думаете.

И положил перед ней на стол лист бумаги.

Акт я написал сам, в обеденный перерыв, на обороте старого графика ремонта оборудования, химическим карандашом, позаимствованным у Подопригоры. Писал я его старательно, со всеми нужными оборотами, которые в избытке видел за свою жизнь в протоколах, договорах и судебных решениях. «Акт о передаче некондиционного сырья (отходов производства), непригодного для использования в технологическом процессе, подсобному хозяйству совхоза «Рассвет» в порядке шефской помощи, безвозмездно, с вывозом силами и транспортом получателя». С подробным обоснованием. С расчётом экономии, которую завод получает, не тратя машину, бензин и рабочие руки на вывоз отходов на свалку. Экономия, по моим расчётам, выходила рублей сорок, плюс два дня работы грузовика, плюс одна сохранённая нервная система диспетчера гаража.

Маша читала акт долго. Сначала быстро, по диагонали, как читают кляузы. Затем медленно, строчку за строчкой. Потом вернулась к началу и перечитала ещё раз. Брови её постепенно поднимались, пока не исчезли под русыми прядками у лобика.

Я догадывался, что её удивило. Прежний Снегирёв писал с ошибками в каждом слове, включая сам «акт», которое у него, как мне позже рассказали, однажды получилось как «агт». А тут были запятые. Деепричастные обороты. И даже слово «безвозмездно», в котором, как известно, спотыкаются девять человек из десяти.

— Это кто вам написал? — спросила она наконец.

— Сам, — скромно сказал я. — Головой ударился. Говорят, помогает.

Где-то за соседним столом кто-то из бухгалтерш хихикнул и тут же замаскировал смешок под кашель.

Маша снова посмотрела в акт. Потом на меня. Взгляд у неё был такой, каким опытный сапёр смотрит на мину непонятной конструкции. Мина вроде бы обезврежена. Все проводки на месте. Но что-то в ней тикает.

— Здесь всё правильно, — медленно сказала она. Похоже, для неё это было самым подозрительным. — Завод экономит на вывозе. Совхоз получает корм. Солод уходит с территории. Документ оформлен верно. — Она чуть прищурилась. — Где подвох, Снегирёв?

— Никакого подвоха, Мария Сергеевна, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. – Только смычка города и деревни, экономия и взаимовыгодное сотрудничество.

Это была почти чистая правда. А почти чистую правду, как я давно убедился, распознать сложнее, чем откровенную ложь.

Маша помолчала. Потом взяла ручку, переписала акт на пустой бланк, дала подписать мне, аккуратно расписалась внизу своим круглым почерком отличницы и протянула бумагу.

— Отнесите на подпись главному инженеру, — сказала она. — И вот что, Снегирёв.

— Да?

— Если в этом документе есть подвох, я его найду. — Она лучезарно улыбнулась той самой ангельской улыбкой, от которой хочется проверить кошелёк. — И тогда вы будете разгружать солод до пенсии. Каждый вагон, который придёт на этот завод. Включая хороший.

— Буду ждать с нетерпением, — сказал я и поклонился. С достоинством, как кланялись мне когда-то в лучших ресторанах Европы метрдотели, которым только что оставил чаевые размером с их зарплату.

Выходя, я спиной почувствовал её взгляд. Он был внимательный и немного озадаченный.

Это был первый шаг к взятию крепости. Небольшой, но уверенный. Большинство из крепостей, как известно, берут не штурмом, а осадой.

* * *

Председатель совхоза «Рассвет» Кузьма Савельевич Хряков прибыл на следующее утро в девять ноль-ноль, как и обещал. Примчался на стареньком «газоне» с облупленным кузовом и надписью мелом на борту «Не обгоняй — свиней везу», которая, судя по всему, осталась от предыдущих рейсов и стирать её никто не собирался.

Хряков оказался человеком внушительным. Был он широк, краснолиц, с маленькими глазками и мощной шеей, которая плавно, без всяких промежуточных этапов, переходила в затылок. Фамилия подходила ему так точно, что я на мгновение заподозрил, будто он сменил её специально, чтобы больше походить на своих подопечных. На нём были пиджак поверх майки, кирзовые сапоги и шляпа, а в зубах торчала незажжённая папироса «Беломорканала».

С ним приехали четверо мужиков в ватниках, с вилами и лопатами. Работяги были похожи на сказочных богатырей, которых долго держали на голодном пайке.

Хряков подошёл к солоду, понюхал воздух и закатил глаза. Не от отвращения, как Подопригора, а от наслаждения, как гурман у дверей французского ресторана.

— Хорош! — выдохнул он. — Ох, хорош! Мои-то за такой солод душу продадут! Мужики, грузи!

Мужики полезли в вагон. Работали они так, будто солод был последним продовольственным пайком в осаждённом городе. Лопаты мелькали, мешки летели в кузов, вагон пустел на глазах. Через полтора часа в нём осталась одна пыль и задумчивая мошкара, которая не понимала, куда делся её дом.

Я стоял рядом, прислонившись к стене склада, и наблюдал за работой. Наряд на разгрузку был выполнен на сто процентов. Солод был разгружен. Просто не мной.

Это, если подумать, и есть главный принцип управления. В моём времени за него платили бешеные деньги на курсах для топ-менеджеров. Здесь он достался мне даром, вместе с вагоном прелого солода.

Когда кузов был загружен с горкой, Хряков отвёл меня в сторону, за угол склада, и, оглянувшись, сунул в руки увесистый свёрток в промасленной бумаге.

— Это тебе, — сказал он. — От совхоза. В порядке ответной шефской помощи.

В свёртке была свиная лопатка килограммов на пять. Следом из кабины появился трёхлитровый бидон сметаны, такой густой, что в ней стояла бы ложка, а если бы её поставили на стол, то и вилка. Потом лукошко яиц. А потом, оглянувшись ещё раз, Хряков достал из кармана пиджака две смятые десятки и сунул их мне в нагрудный карман робы.

— Это лично от меня, — шепнул он. — За то, что подумал и проявил инициативу. Не всякий бы такое сообразил. Я ж, понимаешь, в райком-то в пятницу еду. Так я им теперь скажу: изыскали резервы! Наладили связь с промышленностью! Пускай попробуют снять!

— Кузьма Савельевич, — растроганно сказал я, — да не стоило. Но раз от души…

— От души! — Хряков потряс мне руку так, что у меня клацнули зубы. — Ты, это. Если ещё будет, звони. Хоть прелый, хоть горелый, хоть какой. Мы всё возьмём. Свинья, она не привередливая.

И тут из-за угла склада вылетел Гусак.

Завскладом Пётр Фомич Гусев бежал так быстро, как только позволяли ему короткие ноги и круглый живот под чёрным сатиновым халатом. Лицо его, обычно просто мордатое, было багровым, как свёкла, которую варили три часа. Он увидел пустой вагон, загруженный «газон», Хрякова, меня, свёрток в моих руках, и остановился, хватая ртом воздух.

— Это… — прохрипел он. — Это что?! Куда?!

— Добрый день, Пётр Фомич, — поздоровался Хряков, с подозрением поглядывая на Гусака. — Так вот, солод забираем. Нам ваш завод отдал. В порядке шефской помощи. Бесплатно.

— Как — бесплатно?! — простонал Гусак.

— А так, — простодушно ответил Хряков. — Бумага есть. Всё по закону. — Он вдруг прищурился и наставил на Гусака незажжённую папиросу, как ствол. — А ты ж мне его в прошлом месяце за тридцатку предлагал! Под видом списанного! Без всякой бумаги! Я ж тебе ещё говорил: «Пётр Фомич, мне за тридцатку дорого». А тут, гляди-ка, бесплатно и по закону. Совести у тебя нет, Фомич.

Гусак открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня взглядом, в котором за одну секунду промелькнуло всё: понимание, ненависть, зависть и обещание медленной мести. Так смотрит волк на собаку, которая только что увела у него из-под носа целое стадо, да ещё и с пастушьей грамотой.

Я ответил ему самой вежливой улыбкой из своего арсенала.

Гусак развернулся и молча ушёл, переваливаясь на ходу. Спина его выражала больше, чем любые матерные слова.

Вот так, ещё ничего не украв, я нажил себе первого врага на этом заводе. Впрочем, в моей профессии это нормально. Враги – как морщины. Со временем они появляются у каждого. Морщин нет только у детей, ещё толком не начавших жить и не успевших ничего сделать.

* * *

«Газон» с солодом, мужиками и Хряковым, стоящим в кузове, как Ленин на броневике, уже выруливал к воротам, когда путь ему преградил высокий человек в тёмно-сером костюме.

Я видел его впервые, но узнал сразу. Не по памяти, а по рулону чертежей под мышкой, который тот держал так, как держат знамя полка.

Главный технолог Томского пивоваренного завода Глеб Сергеевич Корзун был статным, широкоплечим мужчиной лет тридцати с небольшим. У него была густая тёмная борода, тёмные волнистые волосы, хмурый, цепкий взгляд исподлобья, каким смотрят на мир люди, привыкшие считать всех вокруг либо дураками, либо вредителями, а чаще и тем и другим одновременно. Строгий шерстяной костюм сидел на нём безупречно, белая сорочка была ослепительна, а галстук с ромбовидным узором в коричнево-золотистых тонах завязан идеальным узлом. Посреди заднего двора пивзавода, среди бочек, ящиков и луж, он выглядел так же неуместно, как дирижёр симфонического оркестра на колхозной свадьбе. Только, в отличие от дирижёра, он явно собирался не играть музыку, а устроить разнос.

— Стоять! — скомандовал он шофёру голосом, от которого «газон» затормозил, кажется, сам, без участия водителя. — Что везём?

— Солод, Глеб Сергеевич! — бодро сообщил Хряков из кузова. — Прелый! Шефская помощь!

Корзун медленно повернулся и посмотрел на меня. Взгляд его прошёлся по моей пыльной робе, по свёртку с лопаткой, по бидону сметаны в моих руках и задержался на моём лице, как задерживается лупа на подозрительном пятне.

— Снегирёв, — сказал он. Слово прозвучало так, как звучит название болезни. — Опять вы.

— Добрый день, Глеб Сергеевич, — сказал я и протянул ему акт. — Всё по закону. Вот документ.

Корзун взял бумагу двумя пальцами, будто она была заразной, и пробежал её глазами. На подписи Маши взгляд его заметно задержался. В лице что-то дрогнуло. Бровь поползла вверх, губы сжались. Так меняется лицо человека, который узнал, что его любимую книгу дали почитать соседу.

— Мария Сергеевна подписала? — спросил он ровным голосом.

— Мария Сергеевна, — подтвердил я. — Лично. Очень внимательно прочитала. Три раза.

Он помолчал. Потом вернул мне акт.

— Документ в порядке, — сухо сказал он. — Пропустить.

«Газон» рванул к воротам, оставив нас в облаке сизого дыма и запахе прелого солода. Корзун не двинулся с места.

— Снегирёв, — сказал он, не глядя на меня. — Я пять лет работаю на этом заводе. И пять лет вижу таких, как вы. Сегодня вы вывозите солод с бумагой. Завтра оборудование. Послезавтра весь завод.

— Глеб Сергеевич, — сказал я с искренней обидой, — да на что мне весь завод? Мне бы бидон сметаны до общежития донести.

Корзун посмотрел на бидон. Потом на меня. В его глазах не было ни капли юмора, только глубокое, выстраданное убеждение.

— Вы вредитель, Снегирёв, — сказал он тихо и раздельно, как ставят диагноз. — Не знаю ещё, какой и в чём. Но обязательно узнаю.

Он развернулся и пошёл прочь, бережно прижимая к себе рулон чертежей. Я посмотрел ему вслед и подумал, что у этого человека, похоже, нет в жизни ничего, кроме этих чертежей, завода и, судя по тому, как дрогнуло его лицо при виде подписи, одной бухгалтерши с косой.

Значит, нас таких двое.

Я нажил второго врага за одно утро. Это был личный рекорд даже для меня. Но этот враг был куда опаснее Гусака. Гусак желал денег. Корзун хотел справедливости. С людьми, которым нужны деньги всегда можно договориться. С теми, которые требуют справедливости, договориться невозможно.

* * *

Вечером в комнате номер тридцать семь был пир.

Свиную лопатку Шпунтик зажарил на самодельной электроплитке из кирпича и спирали, которая официально в общежитии была запрещена, а неофициально стояла в каждой второй комнате. Жарил он её с таким вдохновением, с каким, вероятно, Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу. Переворачивал куски гаечным ключом, потому что вилки у нас в хозяйстве не нашлось, а ключ был под рукой и, по словам Шпунтика, «чистый, вчера только мыл». Сметану ели прямо из бидона столовыми ложками, по очереди, как трубку мира.

Запах жареного мяса поплыл по коридору, просочился под двери и поднял на ноги весь третий этаж. Через десять минут в комнате набилось человек пятнадцать. Каждый принёс что-то своё: один парень притащил буханку хлеба, второй – огурцы, третий – бутылку, четвертый – только виноватую робкую улыбку и пузырящиеся на губах слюни. В нашу комнату быстро притащили табуреты, стул из красного уголка. Поддатый сосед из комнаты рядом приволок фикус в горшке, хотя, так и не смог объяснить зачем.

Баян взялся за гармонь, и над общежитием пивзавода поплыла «Ой, мороз, мороз», песня знакомая, судя по всему, всем жителям Кировского района.

Я сидел на своей кровати с куском свинины в руке, слушал, как пятнадцать глоток выводят песню, и смотрел на этих людей. На Шпунтика с ключом. На Баяна с гармонью. На незнакомых парней, которые хлопали меня по плечу, называли Димычем и говорили, что «Снегирь — мужик». На фикус.

И думал, после двадцатилетних вояжей по элитным мировым курортам, лучшим ресторанам мира, трюфелей и мраморной говядины, эксклюзивных вин, стоивших дороже, чем вся эта общага вместе с фундаментом, мне никогда не было так хорошо, как сейчас, а кусок жареной совхозной свинины казался гораздо вкуснее самых дорогих сортов элитного хамона.

В разгар веселья я отозвал Баяна в сторону, достал из нагрудного кармана одну из хряковских десяток и вложил ему в ладонь.

— Трёшку, как обещал, — сказал я. — Остальное — проценты. И на духи Тамарке. А то нехорошо получается: человек обещал, а не выполнил.

Баян посмотрел на десятку. Потом на меня. Губы его задрожали. Он, кажется, хотел что-то сказать, но не смог, только обнял меня, всхлипнул и пошёл к гармони, вытирая глаза рукавом. Через минуту гармонь заиграла что-то такое пронзительное, душевное, даже фикус, по-моему, прослезился.

Поздно вечером, когда гости разошлись, Шпунтик храпел, а Баян, надушенный одеколоном «Шипр», ушёл к настоящей Тамарке с флаконом «Красной Москвы» в кармане, я вышел в коридор покурить у открытого окна. В прошлой жизни курить бросил, а прежний Димка не бросал никогда, и его тело настойчиво требовало папиросу каждый вечер.

В коридоре меня догнала Шура-укупорщица. Оказалось, она жила в нашей общаге, на втором этаже, в семейном крыле, с мужем, тремя детьми и тёщей.

— Слыхал, Димка? — Шура понизила голос до заговорщицкого шёпота, но шёпот у неё всё равно был такой, что его можно было услышать на первом этаже. — Машка-то Соколова твой акт сегодня после работы ещё раз перепроверяла. Я в бухгалтерии полы мыть помогаю, так видела. Сидела до семи. Внимательно перечитывала. Что-то с лупой рассматривала.

— С лупой? — переспросил я. – На фига?

— С лупой! — торжественно подтвердила Шура. — А потом позвонила в совхоз. Проверяла, довезли ли солод. И правда ли бесплатно.

— И что?

— А ничего! — Шура развела руками. — Всё правда. Сидела потом, в окно смотрела. Долго. А потом сказала Ангелине Петровне: «Странный он какой-то стал, этот Снегирёв». И ушла.

Шура подмигнула мне, как сообщница, и пошла вниз по лестнице, тяжело ступая и напевая что-то из Эдиты Пьехи.

Я остался у окна. Над Томском висела большая жёлтая луна, похожая на ломоть сыра, оставленный на чёрной скатерти. Внизу, во дворе, хлопала на верёвке чья-то простыня, лаяла собака, где-то в окне играл магнитофон.

«Странный он какой-то стал».

Это, конечно, ещё не взятие крепости. Но это первый пушечный выстрел, долетевший до её стен.

Если женщина проверяет твой акт с лупой до семи вечера и потом долго смотрит в окно, значит, она думает не об акте.

Я затушил папиросу о подоконник и улыбнулся луне. Луна, в отличие от той, что я когда-то продал, принадлежала теперь всем и никому. И почему-то это меня совсем не огорчало.

Глава 3. Королева пены, новые похождения пьяных патрульных или тяжелая ночь в Кировском вытрезвителе

Хряковские двадцать рублей растаяли за три дня, как эскимо на пляже.

Десятка ушла Баяну. Остальное разошлось по мелочи: рупь за сапоги сутулому мужику у колонки, полтинник за мормышки небритому рыбаку, трёшка ещё кому-то, кого я не помнил, но кто помнил меня. Каждое утро по дороге на завод из-за угла, из окна или из-под забора выныривал очередной кредитор прежнего Димки, и каждый раз с таким лицом, будто встретил родного брата, вернувшегося с войны с полным вещмешком.

Я завёл тетрадь. Обычную школьную тетрадку в клеточку за две копейки, на обложке которой было напечатано «Таблица умножения», что в моём положении выглядело издевательством. Записывал туда всё: кто, сколько, за что и когда. К среде в тетрадке было тридцать семь фамилий, четыре клички без фамилий («Косой», «Бабка с козой», «Мужик с удочками», «Этот, в шляпе») и общая сумма долга, от которой у меня зачесались усы.

Сто двенадцать рублей сорок копеек.

Зарплата слесаря-наладчика составляла сто сорок рублей в месяц, минус профсоюзные взносы, минус подоходный, минус налог на бездетность, который государство брало с холостяков за то, что они не выполняют план по рождаемости. Прежний Димка исправно платил налог на бездетность и не платил больше ничего. По-своему, это была стройная жизненная философия.

Для сравнения: в прошлой жизни я оставлял сто двенадцать рублей на чай официанту. И то если он мне не нравился.

Вывод был очевиден. Нужен был свободный капитал. Срочно. Желательно законный. В крайнем случае, такой, который при самом пристальном взгляде ОБХСС выглядел бы законным, а это, как я давно понял, в некоторых обстоятельствах даже надёжнее.

В шкафчике своей тумбочки я обнаружил записку. «Зинаида Палвна – 2.60 на пиво». Дальше шла надпись «Не отдавать пока не спросит», обведенная карандашом три раза. Ещё ниже, буквами, разбегающимися в разные стороны, было торопливо дописано. «Спросила, бежать».

Я закрыл тетрадку и пошёл к Зинаиде Павловне.

* * *

Пивной павильон у проходной пивзавода в народе называли «американкой». Почему, никто толком объяснить не мог. Одни говорили, что из-за высоких столиков, за которыми пили стоя, как в американских барах из кино. Другие — что из-за того, что пиво там было такое же далёкое от идеала, как Америка от Томска. Третьи уверяли, что сразу после войны там висел плакат с карикатурой на дядю Сэма, которого колотит по голове советская пивная кружка. Плакат провисел до шестьдесят первого года, пока его не сорвал ветер вместе с половиной крыши.

Павильон представлял собой деревянную будку, обшитую голубым крашеным тёсом, с жестяной крышей, с маленьким окошком раздачи и высокими столиками на одной ноге, расставленными вокруг на утоптанной земле. На столиках стояли пустые кружки, лежали рыбьи головы, газеты «Труд» и кучки соли, а под столиками лежали, сидели и местами спали постоянные клиенты. Над окошком висела табличка «Пиво есть», которую, судя по облезлой краске, не снимали со времён Хрущёва. Рядом с табличкой гвоздём была прибита вторая, поменьше, рукописная: «Пива нет». Её вешали поверх первой в те дни, когда пиво кончалось. В такие дни возле павильона собиралась толпа, по своей мрачности и молчаливой решимости напоминавшая толпу у Зимнего в октябре семнадцатого.

В окошке раздачи, как икона в окладе, сидела Зинаида Павловна.

Королева пены.

Зинаида Павловна Ступина была женщиной монументальной. Не толстой, а именно монументальной, в том смысле, в каком монументальны памятники героям труда на центральных площадях. Казалось, её не родили, а отлили из бронзы в натуральную величину, по ошибке оживили и посадили в павильон, потому что ни в один пьедестал она не помещалась. Белый халат на ней сидел, как парус на мачте при попутном ветре. Голову венчала высокая причёска, взбитая и залакированная так плотно, что в ней, по слухам, однажды застрял воробей и прожил там до осени. В ушах качались массивные золотые серьги размером с кольца для гимнастов. На пальцах сверкали три перстня, которые она снимала, только когда мыла кружки, и то не всегда.

Голос у Зинаиды Павловны был командный, поставленный, раскатистый, как у старшины на плацу. Говорили, что она начинала в войну регулировщицей на фронтовой дороге, и с тех пор ей не нужен был ни свисток, ни мегафон. Когда она кричала «Следующий!», в радиусе двухсот метров вздрагивали и выпрямлялись все мужчины, включая тех, кто спал под столиками.

Но главным её талантом был не голос.

Главным её талантом была пена.

Зинаида Павловна умела наливать пиво так, что кружка выглядела полной до краёв, с белоснежной пенной шапкой, пышной, как свадебная фата. Когда пена оседала, в кружке оказывалось ровно на два пальца меньше, чем положено. Ровно на два, ни на палец больше. Палец больше — это уже было хищение, за которое могли посадить. Два пальца — это было мастерство, которым можно было гордиться. Ни одна ревизия за двадцать лет не смогла поймать её за руку. Ни один контролёр не мог доказать недолив, потому что, пока он доставал мерный стакан, пена ещё не успевала осесть, и кружка была полной. Кружка была полной ровно столько, сколько нужно, чтобы контролёр расписался в акте.

Это было искусство. Высокое, тонкое, недооценённое искусство, которое в другой стране и в другую эпоху демонстрировали на пивных фестивалях или показывали как фокус в цирке. Здесь его мог увидеть любой посетитель.

Я подошёл к павильону около шести вечера, когда смена закончилась и у окошка уже стояла очередь человек в тридцать. Стояла молча, с суровыми лицами, сжимая в руках пустые бидоны и трёхлитровые банки, как солдаты перед атакой.

При виде меня очередь заметно оживилась.

— Снегирь пришёл! — радостно сказал кто-то. — Сейчас будет!

— Чего будет? — не понял я.

— Как чего? — удивился мужик в тельняшке. — Сейчас Зинка тебя убивать будет. Ты ж ей три месяца два шестьдесят не отдаёшь. Мы уж ставки делаем.

— На что?

— Кружкой или шваброй.

Я вежливо улыбнулся и пошёл прямо к окошку, мимо всей очереди. Очередь возмущённо загудела, но, увидев выражение лица Зинаиды Павловны, мгновенно затихла и даже немного попятилась. Так отступает прибрежная волна перед цунами.

Зинаида Павловна медленно поднялась со своего стула. Подниматься ей пришлось долго, потому что поднималось её много. Когда она встала полностью, в окошке осталась видна только белая грудь в халате, а голова исчезла где-то под самой крышей павильона.

— Снегирёв, — пророкотал сверху голос, от которого задребезжали кружки на полке. — Явился.

— Здравствуйте, Зинаида Павловна, — сказал я. — Я пришёл отдать долг.

Наверху наступила тишина. Очередь за моей спиной перестала дышать.

Голова Зинаиды Павловны опустилась обратно в окошко. Глаза её, маленькие, хитрые, подведённые синим карандашом до самых висков, смотрели на меня с недоверием опытного таможенника, который видит, как пассажир сам открывает чемодан, не дожидаясь досмотра.

— Деньги давай, — сказала она.

— Денег нет, — честно признался я.

Очередь за моей спиной радостно ахнула. Мужик в тельняшке звучно хлопнул себя по коленке:

— Шваброй! Я ж говорил — шваброй!

Рука Зинаиды Павловны медленно потянулась куда-то вниз, под прилавок.

— Денег нет, — быстро повторил я, — но есть предложение. Зинаида Павловна, я пришёл не отдать вам два рубля шестьдесят копеек. Я пришёл сделать так, чтобы вы зарабатывали в пять раз больше. Законно.

Рука замерла на полпути.

— В пять раз? — переспросила Зинаида Павловна.

— В пять. Без воды.

Последние два слова я произнёс шёпотом, только для неё. Но эффект был такой, будто я при всех вывернул наизнанку её профессиональную совесть.

Лицо Зинаиды Павловны дрогнуло. Брови подскочили, губы сжались в ниточку. Она быстро оглянулась на очередь, потом на меня, потом снова на очередь.

— Перерыв! — рявкнула она так, что с крыши павильона сорвалась стая воробьёв. — Пятнадцать минут! Санитарный час!

И с грохотом опустила деревянный ставень окошка прямо перед носом мужика в тельняшке.

Очередь застонала раненым зверем.

* * *

Внутри павильон оказался ещё теснее, чем снаружи. Там пахло пивом, мокрым деревом, сырыми тряпками и одеколоном «Красная Москва», которым Зинаида Павловна, судя по интенсивности аромата, пользовалась вёдрами. В углу стояли три пузатые металлические бочки, похожие на сонных бегемотов. От них к крану раздачи тянулись резиновые шланги. На стене висел календарь с портретом Муслима Магомаева, которому кто-то пририсовал серьги, подозрительно похожие на хозяйкины. На полке стояли кружки, банки, мерные стаканы и маленький стеклянный прибор, напоминающий градусник с поплавком.

Ареометр. Прибор, которым ОБХСС проверяет плотность пива. Если плотность падает, значит, пиво разбавили водой. И тогда начинаются протоколы, ревизии, суды и долгие поездки в казённом вагоне в те края, где пиво бывает только в мечтах.

Зинаида Павловна держала собственный ареометр. Как человек, который держит дома огнетушитель, потому что у него регулярно что-то горит.

— Ну, — сказала она, усаживаясь на табурет, который жалобно скрипнул и, кажется, на мгновение пожалел о своём появлении на свет. — Говори. Только быстро. У меня очередь. Порвут.

Я подошёл к бочкам и положил ладонь на ближайшую. Она была тёплой. Почти горячей. Июньское солнце нагревало жестяную крышу павильона так, что внутри стояла баня, и бочки грелись вместе с ней, как пенсионеры на завалинке.

— Зинаида Павловна, — начал я. — Сколько вы теряете с каждой бочки?

— Чего — теряю?

— Пива. На пену, на выдох, на пролив. Сколько из бочки не доходит до кружки и уходит в слив?

Она подозрительно прищурилась.

— Тебе зачем?

— Затем, что вы из-за этой потери разбавляете. Чтобы недостачи не было. А разбавлять — это риск. Ареометр, ОБХСС, ревизия. Вы двадцать лет ходите по краю, Зинаида Павловна. Как канатоходец без страховки. Только канатоходцу хотя бы аплодирует благодарная публика.

Зинаида Павловна побагровела. Потом побледнела. Потом снова побагровела. Цвета на её лице сменялись, как огни новогодней гирлянды.

— Ты меня что, учить пришёл? — тихо, страшно спросила она.

— Нет. Я пришёл предложить вам больше не разбавлять. Совсем. Никогда.

Я постучал костяшками пальцев по тёплой бочке. Она отозвалась глухим, недовольным гулом.

— Пиво у вас тёплое, — сказал я. — Тёплое пиво не держит углекислый газ. Газ рвётся наружу, пиво пенится, как бешеное, половина уходит на пену, которая потом оседает в никуда. Потом вы наливаете ещё, оно опять пенится, опять оседает. А давление в бочке у вас какое?

— Какое дали, — буркнула Зинаида Павловна.

— Вот именно. Какое дали. А дали, судя по звуку, как попало. Где-то выше, где-то ниже. Пиво то шипит, как змея, то еле капает. И вы теряете. Процентов пятнадцать, а то и двадцать с каждой бочки. Уходит в пену, в слив, в воздух. Просто так, в никуда.

Я подошёл к стене, где у неё висели старые накладные, и снял одну.

— А теперь смотрите. Государство, Зинаида Павловна, у нас мудрое. Оно знает, что пиво теряется. И поэтому у вас есть нормы естественной убыли. Сколько там?

— Ну… — Зинаида Павловна наморщила лоб. — Есть нормы. На пену. На усушку…

— Усушку пива, — уточнил я. — Прекрасно. Значит, государство заранее разрешило вам эти пятнадцать процентов потерять. Оно их списало. Простило. Они вам уже ничего не стоят. Они уже не числятся. А теперь представьте, что вы их больше не теряете.

Я сделал паузу. Такую, какую делал Пал Палыч в монологе Гамлета перед словами «Быть или не быть». Гробовое молчание висело в душном павильоне, как топор палача, перед тем как рухнуть на голову преступника.

— Если пиво холодное, — продолжил я, — и давление правильное, ровное, газ сидит внутри. Пена плотная, мелкая, держится долго, и её мало. Кружка наливается ровно, с первого раза, с аккуратной шапкой, без всяких переливов. Ничего не уходит в слив. Ничего. И те самые пятнадцать–двадцать процентов, которые государство разрешило вам потерять, вы не теряете. Они остаются в бочке. Это лишние кружки, Зинаида Павловна. Сверх плана. Законные, честные, без капли воды. Ни один ареометр в мире не найдёт в них ни грамма нарушения.

Зинаида Павловна молчала. Она смотрела на меня так, как, наверное, смотрел Колумб на берег, который вдруг выплыл из тумана, хотя он рассчитывал найти Индию, а нашёл нечто куда более интересное.

— Это… — медленно произнесла она. — Это что ж получается… Это ж не воровство.

— Это не хищение социалистической собственности, Зинаида Павловна, — торжественно сказал я. — Это перераспределение жидких активов. Вы просто не даёте пиву пропадать. Это даже хорошо. Бережливость. Таких торговцев даже на Доску почета повесить можно.

— А как? — Голос у неё стал хриплым. — Холодное-то как? Тут же жара, как в Ташкенте. Лёд, что ли, возить?

— Лёд возить не надо, — сказал я. — Есть способ проще.

* * *

Способ назывался «змеевик».

Медную трубку нужной длины и толщины мне достал Шпунтик. Где именно, он не сказал, а я не спрашивал. В заводском гараже, судя по всему, медных трубок было больше, чем гаечных ключей, и считали их ещё хуже. За трубку Шпунтик попросил «бутылочку, когда-нибудь», и я записал это в тетрадку с такой же аккуратностью, как и все прочие долги. В отличие от прежнего Димки, я собирался его отдать.

Шпунтик же и согнул трубку в спираль, вокруг полена, за двадцать минут, с такой ловкостью, с какой бабушки вяжут носки. При этом он сопел, высунув кончик языка, и бормотал что-то про «радиатор от «Победы», который тоже так гнули, только он был пошире.

Ледник на заводе имелся. Огромный подземный холодильный цех, где круглый год держали лёд для охлаждения лагерных танков. Лёд оттуда на законных основаниях списывался «на технологические нужды», а на незаконных растаскивался по всему району: на рыбалку, на свадьбы, на компрессы. Пронести ведро колотого льда через заднюю калитку стоило десять копеек или одну папиросу «Казбек» на выбор. Я заплатил «Казбеком». Это было дешевле и, как мне объяснили, «более уважительно».

Схема получилась простая, как всё гениальное. Пиво из бочки шло не прямо в кран, а через медный змеевик, утопленный в оцинкованном ведре со льдом и солью. Соль я насыпал по памяти о школьном уроке химии: лёд с солью тает медленнее и даёт температуру ниже нуля, это знает каждый ребёнок, который в детстве делал мороженое в морозилке. Пиво, пробежав по ледяной спирали, выходило из крана холодным, как январская Томь.

С давлением пришлось повозиться. Редуктор на баллоне с углекислотой у Зинаиды Павловны стоял с довоенных времён и, судя по всему, имел своё собственное мнение о том, какое давление нужно пиву. Мнение это менялось в зависимости от погоды, времени суток и, возможно, политической обстановки в мире. Но тут мне снова помогли руки. Мои руки, которые знали всё о звёздочках и цепях линии розлива, оказались знакомы и с газовыми редукторами. Они разобрали, продули, смазали, подтянули и выставили стрелку манометра так ровно и аккуратно, как выставляют стрелки часов перед боем курантов.

Я, как всегда, стоял рядом и делал вид, что руководил процессом.

Когда всё было готово, мы с Зинаидой Павловной стояли у крана, как два учёных перед запуском первого атомного реактора.

— Ну, — прошептала она. — С богом.

И открыла кран.

Пиво потекло в кружку ровной золотистой струёй. Не шипя, не плюясь, не взрываясь пеной. Спокойно, с достоинством, с тихим уютным журчанием, как ручей в весеннем лесу. Кружка наполнилась до краёв за четыре секунды. Сверху легла аккуратная пенная шапка, плотная, мелкая, белая, как снег на Эльбрусе, высотой ровно в палец. И осталась стоять. Не опала. Не растаяла. Стояла, как гвардеец на часах у Мавзолея.

Зинаида Павловна поднесла кружку к глазам и долго смотрела на неё на просвет. Потом осторожно, как сапёр, сунула туда свой ареометр.

Поплавок закачался, подумал и остановился на отметке, на которой и должен был остановиться. Ни делением выше. Ни делением ниже. Как в учебнике.

— Двадцать лет, — сказала Зинаида Павловна странным голосом. — Двадцать лет…

И заплакала.

Плакала она так же монументально, как делала всё остальное. Слёзы катились по её щекам крупные, как градины, падали на халат, оставляя на нём тёмные пятна. Синий карандаш у глаз потёк, и Зинаида Павловна стала похожа на очень расстроенную панду. Она плакала и не вытирала слёз, потому что в одной руке держала кружку, а в другой ареометр, и ни то ни другое не собиралась выпускать.

— Двадцать лет, — всхлипывала она. — Двадцать лет я воду в бочку лью, как дура последняя. Двадцать лет по ночам не сплю, ОБХСС во сне вижу. У меня от этого давление, язва и муж ушёл! А тут… Сынок… — Она посмотрела на меня мокрыми, полными нежности глазами. — Ты ж мне жизнь вернул, сынок. Ты ж меня, можно сказать, из тюрьмы вытащил. Заранее. До того, как посадили.

— Да что вы, Зинаида Павловна, — смутился я. — Это физика. Девятый класс.

— Да в каком же ты классе это проходил, обормот? — изумилась она. — Ты ж после восьмого из школы ушёл!

Я прикусил язык. Прежний Димка, судя по всему, физику в школе не проходил ни в каком классе. Он и школу-то проходил мимо.

— Самообразование, — нашёлся я. — Библиотека. Журнал «Знание — сила».

Зинаида Павловна посмотрела на меня с недоверием, но расспрашивать не стала. Человек, который только что избавил её от двадцатилетнего страха перед ОБХСС, мог читать хоть журнал «Знание — сила», хоть Бхагавадгиту на санскрите. Вопросов к нему больше не было.

Она поставила кружку, вытерла лицо рукавом халата, от чего синий карандаш размазался окончательно, и деловито спросила уже совершенно другим голосом. Голосом председателя правления, которому принесли выгодный контракт.

— Сколько?

— Чего — сколько?

— Не дури. Сколько тебе с этого?

Вот за это я её и полюбил. Сразу. Без сантиментов, без долгих вступлений. Деловая хватка у Зинаиды Павловны была такая же монументальная, как и всё остальное.

— Треть с излишков, — сказал я. — И два шестьдесят мне прощаете.

Она подумала секунды три.

— Четверть, — сказала она. — И два шестьдесят прощаю. И кружка в день бесплатно. Холодного.

— Треть, — сказал я. — И кружку оставьте себе. Я на работе не пью.

Зинаида Павловна посмотрела на меня так, будто я сказал, что на работе не дышу.

— Ты? — переспросила она. — Не пьёшь?

— С некоторых пор.

Она покачала головой, в которой, кажется, рушилась вся её картина мира.

— Головой стукнулся, — убеждённо сказала она.

— Говорят, помогает, — согласился я.

— Треть, — вздохнула Зинаида Павловна и протянула мне руку. Рука была мягкая, тёплая и тяжёлая, как каравай. — Но если что, Снегирёв…

— Если что, вы меня шваброй.

— Кружкой, — поправила она. — Шваброй — это для чужих.

Мы пожали руки. Где-то за ставнем раздался протяжный стон очереди, которая уже двадцать минут вместо пятнадцати ждала окончания санитарного часа.

— Открываю! — рявкнула Зинаида Павловна и подняла ставень. — Подходи по одному! Пиво холодное!

Очередь замерла. Слово «холодное» в применении к этому павильону звучало так же невероятно, как «бесплатное» в применении к ресторану «Павлин и трюфель».

Первым опять стоял мужик в тельняшке. Получил кружку, сделал глоток и застыл, как громом поражённый. Потом медленно, очень медленно, будто в трансе, допил её до дна, поставил на прилавок, сказал тихо и проникновенно, крякнув от удовольствия:

— Холодненькое и вкусное. Зина – ты волшебница!

* * *

Слух о холодном пиве в «американке» облетел район быстрее, чем слух о том, что в гастроном завезли финскую колбасу.

На следующий день очередь у павильона растянулась до трамвайной остановки. На третий день она загибалась за угол. На четвёртый к павильону приезжали люди с другого конца города, с Каштака, с Черемошников и даже, по слухам, из закрытого Томска-7, куда без пропуска не пускали, а оттуда, выходит, выпускали. Зинаида Павловна работала, как машина. Кружки летели из окошка, как снаряды из скорострельной пушки. Монеты падали в жестяную коробку из-под монпансье с непрерывным звоном, как в игровом автомате, который наконец выдал джекпот.

А к концу недели, впервые за двадцать лет, у Зинаиды Павловны осталось в бочке столько пива сверх нормы, что она дважды пересчитала, потом позвала меня, и мы пересчитали в третий раз.

Мою треть она отдала мне в субботу вечером, за павильоном, в газетном свёртке, как в лучших шпионских фильмах. Тридцать восемь рублей сорок копеек. Мелочью и рублями, мятыми, влажными, пахнущими пивом и одеколоном «Красная Москва».

Я держал этот свёрток в руке, и мне было странно.

В прошлой жизни я одним нажатием кнопки на смартфоне переводил сотни тысяч долларов. Держал в руках чемоданы наличных, от которых другие люди падали в обморок. Но ни одни деньги в той жизни не казались мне такими… настоящими. Эти тридцать восемь рублей сорок копеек были заработаны честно. Ну, почти честно. Ну, честнее, чем всё, что я заработал за последние двадцать лет. Никто от них не пострадал. Никто не плакал, кроме Зинаиды Павловны, но и та от счастья.

«Пал Палыч, — мысленно сказал я своему старому мастеру, — видишь? Хороших людей я не обидел. Ни одного. Даже государство не обидел. Оно само разрешило».

* * *

С долгами я рассчитался за неделю.

Будто Дед Мороз прохаживался по району со сложенной тетрадкой и ручкой в кармане пиджака и раздавал деньги, вычёркивая фамилии одну за другой. Люди смотрели на меня, как на привидение, которое не только вернулось с того света, но и привезло оттуда сувениры.

Сутулый мужик у колонки получил свой рупь за сапоги и от потрясения целый вечер ходил по улице, показывая его соседям, как реликвию. Бабка в платке, которой я обещал починить кран, получила починенный кран, после чего перекрестила меня три раза и пообещала молиться за меня в церкви, хотя церковь в её районе давно переделали в склад. Небритый рыбак получил полтинник за мормышки и, подумав, предложил мне сходить с ним на рыбалку в воскресенье, потому что «с таким честным человеком и рыба лучше клюёт». «Бабка с козой» оказалась не бабкой, а дедом с козой, и ему я был должен не деньги, а забор, который прежний Димка однажды снёс, возвращаясь с танцев. Забор я поправил в субботу, вместе со Шпунтиком. Коза наблюдала за работой с явным неодобрением и даже пожевала мою упавшую кепку.

К следующему понедельнику в тетрадке не осталось ни одной фамилии. Только одна непонятная запись, которую я так и не смог расшифровать: «Этот, в шляпе. 1 р. Или он мне? Выяснить».

Я решил не выяснять. Некоторые тайны прошлого лучше оставлять в покое. Особенно если они в шляпе.

По заводу тем временем поползли слухи.

Слухи ползли, как туман по низине, тихо, неотвратимо, проникая во все щели. Говорили, что Снегирь всем долги раздал. Шептались, что Димка не пьёт. Сообщали по секрету: Снегирь вчера в библиотеку ходил, сам, трезвый, взял там книгу «Экономика социалистического предприятия», и что библиотекарша от изумления уронила на него стремянку. Говорили, у Димки сотрясение мозга, что его в больнице облучили. Фантазии и сплетни лились рекой, что Снегиря подменили инопланетяне, что он сын засекреченного академика, которого скрывали в общежитии от американской разведки.

Последнюю версию, я подозреваю, запустил Баян. Слишком уж она была художественная.

Я не опровергал ни одной. Хорошая легенда, как прекрасное вино, должна дозреть сама. А чем больше разных версий ходит о человеке, тем меньше шансов, что кто-то докопается до правды. Правда, в моём случае, была настолько невероятнее всех этих версий, что даже инопланетяне на её фоне выглядели скучным бытовым объяснением.

* * *

Гусак заявился к павильону в четверг.

Я как раз зашёл к Зинаиде Павловне после смены проверить давление в баллоне и стоял внутри, за ставнем, когда снаружи послышался знакомый тяжёлый топот и сиплое дыхание человека, который всю жизнь носит на себе лишний пуд сала.

— Зина! — Голос у Гусака был злой и одновременно жалобный, как у кота, которому наступили на хвост, а потом не дали сметаны. — Зина, это что такое?! Неделю у меня ничего не берёшь! У меня три бочки стоят! Я их, понимаешь, для тебя придержал! Из-под самого носа у ревизии вынес!

Я прильнул к щели в ставне.

Гусак стоял у окошка, красный, потный, в своём неизменном чёрном сатиновом халате поверх костюма, тыкал в Зинаиду Павловну пухлым пальцем, как указкой. Зинаида Павловна смотрела на него сверху вниз с олимпийским спокойствием, как гора смотрит на козу, которая пытается её забодать.

— Не нужно больше, Пётр Фомич, — величественно сказала она. — У меня своё не кончается.

— Как — не кончается?! — опешил Гусак. — Как это — не кончается?! У тебя ж всегда кончалось! Я ж тебе всегда добавлял! Левое!

— Не кричи, — холодно сказала Зинаида Павловна. — Какое ещё левое? Не знаю никакого левого. У меня всё по накладным. До грамма. Хоть сейчас ОБХСС зови.

От слов «хоть сейчас ОБХСС зови» Гусак побледнел так, будто Зинаида Павловна предложила ему спрыгнуть с колокольни. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Глазки завскладом забегали по павильону, бочкам, ведру со льдом, медному змеевику, тускло поблёскивающему в полумраке.

И остановились на щели в ставне.

На мне.

Я не стал прятаться. Прятаться в таких ситуациях — признак слабости, а показывать слабость противнику — всё равно, что показывать акуле порез на пальце. Я спокойно открыл боковую дверь павильона и вышел наружу, вытирая руки тряпкой.

— Добрый вечер, Пётр Фомич, — сказал я. — Пиво холодное не желаете? Угощаю.

Гусак смотрел на меня долго. Потом на змеевик за моей спиной. Потом снова на меня. На его мордатом лице медленно, как проявляющаяся фотография, проступало понимание.

Это я перехватил у него солод для Хрякова. Это я перекрыл ему канал сбыта левого пива. Это я за две недели дважды залез в его карман и даже ничего оттуда не взял, просто сделал так, что туда больше ничего не попадёт.

— Ты… — прохрипел он. — Опять ты.

— Я, — согласился я. — Вы так говорите, Пётр Фомич, будто я в этом виноват. А я просто работаю. Помогаю торговле. Улучшаю качество обслуживания трудящихся.

— Ты мне ответишь, Снегирёв, — тихо сказал Гусак. Сказал без крика, без угроз, почти ласково. И от этой ласковости мне стало немного не по себе. — Ты мне ещё за всё ответишь. Я тебя, рыжего, знаю. Ты у меня пять лет вентили таскал, а теперь, значит, в передовики подался? Я тебя на чистую воду выведу. Ты у меня ещё сам на склад прибежишь прощения просить.

Он развернулся и ушёл, переваливаясь, как гусь, которому неожиданно сообщили, что на ужин будут подавать его самого.

Зинаида Павловна посмотрела ему вслед, потом на меня.

— Сынок, — сказала она. — Ты с ним поосторожнее. Он мелкий, но злой. Как клоп. Его не видно, а кусает больно.

— Я знаю, Зинаида Павловна, — сказал я. — Я таких повидал уже. Знаете, что я с ними делаю?

— Что?

— Жду, пока они сами себя сожрут.

Зинаида Павловна посмотрела на меня с уважением. Потом подумала и достала из-под прилавка две вяленые воблы, твёрдые, как совесть ветерана партии.

— На, — сказала она. — К пиву. Хотя ты ж не пьёшь, обормот.

— На работе не пью, — уточнил я. — А сегодня суббота. Почти.

* * *

Был у нас в общежитии обычай, освящённый годами и поколениями. Тот, кому в жизни подвалило счастье, должен был проставиться. Счастье могло быть любым: премия, повышение, путёвка в профилакторий, удачная рыбалка или окончание ремонта у тёщи. Но проставиться было святым делом. Не проставиться было хуже, чем не отдать долг. Долг, как показала практика прежнего Димки, можно было не отдавать годами. Не проставиться было нельзя ни дня.

Мне подвалило счастье в размере тридцати восьми рублей сорока копеек, двух вобл и нового делового партнёра. Шпунтик и Баян знали об этом во всех подробностях, потому что Баян знал обо всём. По их многозначительным взглядам, которые они кидали на меня весь вечер, было понятно, что обычай ждёт своего исполнения.

Пиво я, разумеется, покупать не стал. Работник пивзавода, приобретающий пиво в магазине, всё равно что рыбак, покупающий на рынке мороженую селёдку. Позор, после которого на тебя будут показывать пальцем ещё лет десять. Пиво у работника пивзавода берётся само собой, из того самого воздуха, о котором я когда-то рассказывал в своих роликах. Но у меня на этот счёт теперь были принципы. А принципы, как я выяснил, в этом теле стоили денег.

Значит, водка. Легальная, чистая как слеза, из магазина, с чеком.

До гастронома на углу Ленина было минут двадцать пешком. Я пошёл самым коротким путём, мимо сквера у Белого озера. Был тёплый июньский вечер, тополиный пух кружил в воздухе, как снег в стеклянном шарике, где-то играла гармонь, и жизнь казалась прекрасной и удивительной.

В сквере на скамейке под фонарём раздавались громкие голоса двух мужчин.

Первый был полный, солидный, в фетровой шляпе, сбитой на затылок, в шевиотовом костюме и галошах на босу ногу. Он раскачивался в такт собственному пению и выводил густым, сочным басом «Блоху» Мусоргского. Выводил с чувством, с толком и с таким количеством «ха-ха-ха», что, наверное, сам Шаляпин, если бы услышал, перевернулся бы в гробу от зависти и подпел бы. Второй, тощий, длинноволосый, в бархатной толстовке, стоял прямо на скамейке, обнимал фонарный столб, как родную мать после долгой разлуки, и громко, с завыванием декламировал стихи. По обрывкам строк я понял, что это поэма о строительстве БАМа, в которой «рельсы» рифмовались с «Карлом Марксом», а «шпалы» с «идеалами».

Я на минуту остановился, послушал концерт и про себя окрестил исполнителей «Шаляпиным» и «Маяковским». Шаляпин был неплох. Маяковский, честно говоря, до легендарного революционного барда не дотягивал, но на рельсах и идеалах держался уверенно.

Я усмехнулся и пошёл дальше. Если бы я тогда знал, что встречусь с этими двумя ещё раз, и очень скоро, наверно, взял бы у них автографы.

* * *

В винном отделе гастронома очередь была небольшая, человек десять. Это значило, что сегодня либо не день зарплаты, либо водку только что завезли, и основная волна жаждущих ещё не докатилась. Продавщица, дебелая блондинка с халой на голове и лицом, выражающим глубокое презрение к человечеству в целом и к покупателям винного отдела в частности, отпускала товар с такой медлительностью, будто каждая бутылка была последней на всём земном шаре и с ней было безумно жаль расставаться.

— «Столичную», — сказал я, когда подошла моя очередь. — Будьте любезны.

Продавщица подняла на меня глаза. Брови её медленно поползли вверх, к самой хале.

— Чего? — спросила она.

— «Столичную», — повторил я. — Ноль пять. И чек, если вас не затруднит.

Она смотрела на меня так, как, наверное, смотрела бы на медведя, который пришёл в гастроном в смокинге и попросил «Шато Марго» урожая сорок пятого года. Потом молча, не сводя с меня глаз, поставила на прилавок бутылку и выбила чек. Четыре рубля двенадцать копеек.

Четыре рубля двенадцать копеек. Ровно на три рубля больше, чем было у меня в карманах в первую ночь в этом теле. Я невольно усмехнулся. Судьба, похоже, любила круглые цифры. Или, по крайней мере, любила надо мной издеваться.

Я положил «Столичную» в авоську рядом с воблами и вышел на улицу, чувствуя себя честным советским гражданином, покупающим водку в установленном порядке по государственной цене в свободное время. Чувство было новое и необычное, как первая сигарета. Немного кружило голову.

Кружение, впрочем, продолжалось недолго.

* * *

В семьдесят шестом году советская милиция, как и вся страна, жила по планам.

Был план по раскрываемости, по протоколам, по штрафам за переход улицы в неположенном месте, по изъятым самогонным аппаратам, по задержанным тунеядцам, по сданным в медвытрезвитель гражданам.

Последний, в отличие от пятилетнего плана по выпуску тракторов, перевыполнялся всегда и с огромным запасом, ибо сырья для него в стране было с избытком, и добывалось оно без всякой техники, голыми руками, прямо с газонов и скамеек.

В моём времени это называли KPI. Здесь это называлось палочной системой. Суть одна: за каждую «палочку» начальство гладило по голове, за недостачу — больно било лишением премий и дисциплинарными взысканиями.

Вот в этот план я и угодил.

Я шёл по Московскому тракту в самом мирном расположении духа. В авоське у меня покачивалась бутылка «Столичной», купленная, прошу заметить, честно, за наличные, с выбитым чеком. Рядом с бутылкой лежали две воблы от Зинаиды Павловны. Тополиный пух кружился в воздухе, где-то играла гармонь, и я впервые за всё время в этом теле подумал, что жить, в общем-то, можно. Долгов нет. Деньги есть. Враги есть, но и друзья тоже имеются. А в бухгалтерии на втором этаже сидит девушка с косой, которая, по сведениям Шуры, проверяет мои акты с лупой.

Мысль эта прожила ровно две минуты.

Из-за поворота, треща, чихая и оставляя за собой сизое облако выхлопа, как подбитый «мессершмитт», выкатился жёлто-синий мотоцикл «Урал» с коляской. В мотоцикле сидели трое. Транспортное средство явно считало, что это на одного больше, чем положено по технической документации, и выражало протест всеми доступными ему средствами.

Мотоцикл чихнул ещё раз, дёрнулся и заглох прямо передо мной, перегородив тротуар. Я сразу понял, это судьба. В милицейском исполнении судьба всегда приезжает именно так: с треском, вонью и неисправным зажиганием.

Первым с седла слез старший сержант. Слезал он долго. Сперва оторвал от сиденья одно полупопие, с усилием заслуженного тяжелоатлета поднял бедро. Потом надувшись от напряжения, кряхтя и постреливая пуками из-под форменного галифе, героическим усилием перенес ногу по другую сторону седла.

Старший сержант Филимон Кузьмич Пузырёв служил в патрульно-постовой службе девятнадцать лет. Лычки старшего сержанта он получил ещё при Хрущёве и с тех пор трижды представлялся к званию старшины. В первый раз представление сорвалось, когда он утопил в Томи служебный мотоцикл, гоняясь за браконьером, оказавшимся впоследствии заместителем прокурора области. Во второй — когда задержал за переход улицы на красный свет председателя горисполкома, который возвращался с рыбалки в ватнике и без документов и пытался объяснить, кто он такой, за что и получил дубинкой по рыболовному ящику. В третий — когда уснул в почётном карауле у Вечного огня и подпалил полу шинели, отчего потом полгода ходил с выгоревшим пятном в форме Африки и уверял начальство, что это «боевое».

Живот у Пузырёва был отращён на пирожках с ливером по шесть копеек, в народе именуемых «собачьей радостью», и нависал над ремнём, как козырёк над подъездом. Фуражка, наоборот, была ему мала и сидела на макушке, как чайное блюдце на огромном астраханском арбузе. Лицо имело цвет варёной свёклы и выражение человека, который глубоко презирает всё человечество, кроме своего непосредственного начальника, а того боится до икоты.

Вторым выпрыгнул младший сержант Хлебушкин, молодой человек двадцати лет, худой, длинношеий и восторженный, как журавль, впервые увидевший болото. Хлебушкин только что пришёл из армии и пересмотрел все серии «Следствие ведут знатоки». С тех пор он ходил, слегка склонив голову набок, как майор Знаменский, щурился и с подозрением рассматривал прохожих, мысленно примеряя им статьи Уголовного кодекса. Подобрать подходящие пока ни разу не получилось, потому что кодекс Хлебушкин знал примерно так же, как китайскую грамоту, но рвение компенсировало пробелы в образовании.

Третий, водитель, рядовой Тютькин, из мотоцикла не вылез вовсе. Он спал в коляске, обняв запасное колесо, с таким безмятежным лицом, будто эту коляску ему выдали вместе с должностью как постоянное место жительства.

Я, кстати, отметил про себя, что кадры в томской милиции, похоже, подбирали по меню заводской столовой. Пузырь, Хлебушек, Тютька. Не хватало только Компота.

— Гражданин! — сказал Пузырёв таким тоном, будто я был лично виноват в том, что у него заглох мотоцикл, не задалась карьера и подгорела шинель. — Пройдёмте.

— Куда? — вежливо поинтересовался я.

— Куда надо.

— А куда надо?

— Там скажут.

Этот диалог, как я позже узнал, был отточен советской милицией за полвека до совершенства, как стихи Пушкина, и переписке не подлежал. Отвечать на него разумно не имело смысла, как не имеет смысла спорить с прогнозом погоды.

Тут Пузырёв пригляделся ко мне, и его свекольное лицо озарилось нехорошей радостью узнавания.

— Ба-а! Снегирёв! Опять ты!

В голове у меня что-то щёлкнуло, как реле, и из мутной глубины чужой памяти всплыло: жёсткая скамья, кафельные стены, запах хлорки и чей-то хоровой вой «Ой, моро-оз, моро-оз…». Картинка мелькнула и пропала, но смысл её был кристально ясен.

— Он у нас в мае ночевал, — радостно сообщил Пузырёв Хлебушкину, как экскурсовод, показывающий музейный экспонат. — Как сейчас помню. В вытрезвителе «Ой, мороз» затянул, и вся палата подхватила. Двенадцать человек. Фельдшер тоже подхватил. А потом дежурный капитан. Утром проверка из области приехала, а у них хор. В два голоса. С подголосками.

— Талант не пропьёшь, — скромно сказал я.

— А ты пробовал, — хмыкнул Пузырёв и кивнул на авоську. — Что несём?

— Водку, товарищ старший сержант. Пол-литра. Закрытую. С чеком. Домой, к товарищам.

— Хлебушкин! Освидетельствуй!

Хлебушкин просиял, как ребёнок, которому наконец доверили настоящее дело. Он подошёл ко мне вплотную, прищурился по-знаменски и скомандовал:

— Дыхните, гражданин.

Я дыхнул. Хлебушкин принюхался, долго и вдумчиво, как сомелье над бокалом бордо.

— Пахнет! — объявил он торжественно.

— Чем?

Хлебушкин принюхался ещё раз и растерянно заморгал.

— Рыбой…

— Это статья? — участливо спросил я.

Хлебушкин вопросительно посмотрел на Пузырёва. Пузырёв глянул на воблу. Вобла смотрела в вечность сухими мудрыми глазами. Статьи за перенос рыбы в авоське в кодексе не было, и все трое это понимали, включая воблу.

— А водка? — не сдавался Хлебушкин. — Водка в авоське! Распитие!

— Распитие чего? — поинтересовался я и поднял бутылку к свету фонаря, как поднимают на аукционе редкий лот. — Пробка не тронута. Бескозырка на месте. Хвостик цел. Чек вот. Четыре рубля двенадцать копеек, гастроном на Ленина, девятнадцать сорок семь. Если это распитие, товарищ младший сержант, то вся страна каждый вечер распивает по дороге из магазина.

Хлебушкин посмотрел на бутылку. Бескозырка блестела в свете фонаря так невинно, как только может блестеть фольга. Хвостик торчал вызывающе целым.

— Пройдите по прямой, гражданин! — нашёлся Хлебушкин. — Вот до этого столба!

Я прошёл до столба так, что позавидовала бы манекенщица на подиуме в Милане. Ровно, плавно, ставя ногу точно перед ногой, с авоськой на отлёте. У столба я развернулся, сделал «ласточку» на одной ноге, достал пальцем кончик носа с закрытыми глазами и на всякий случай прочёл вслух первую строфу «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», чтобы снять вопросы о связности речи.

Хлебушкин смотрел на меня с открытым ртом, будто перед ним исполнили сложный акробатический трюк.

— Теперь вы, товарищ старший сержант, — предложил я.

— Чего — я? — насторожился Пузырёв.

— Пройдите до столба. Для чистоты эксперимента.

Пузырёв, не подумав, сделал шаг. За ним второй. На третьем его повело влево, как баржу, потерявшую буксир, и он плавно, с достоинством, причалил головой к забору. Глухо стукнуло. В грязь полетела милицейская фуражка. На заборе образовалась вмятина, на лбу сержанта в районе красного пятна, поцелованного забором, вырос кокетливый маленький рожок, делая его похожим на забавного пузатого чертика.

Пузырев озадаченно выдохнул, почесав шишку. В воздухе отчётливо и густо запахло «сто граммами для сугреву», которые старший сержант, судя по амплитуде, принял в пельменной на углу, причём как минимум трижды.

— Это у меня от служебного рвения, — с достоинством объяснил Пузырёв, отчаливая от забора. — В ушах шумит. Давление.

— Сочувствую, — кивнул я. — Работа нервная.

Тут бы им и отпустить меня с миром. Но Хлебушкин, у которого от моего прямого хождения окончательно расстроились нервы, вдруг жалобно выдал главную военную тайну всего Кировского района:

— Товарищ старший сержант, ну давайте хоть этого! Нам до плана ещё двое, а смена через час кончается! Майор Кукушкин опять на разводе орать будет, что мы бездельники!

Пузырёв побледнел до цвета варёной свёклы второй свежести. Фамилия «Кукушкин» производила на него такой же эффект, как на Зинаиду Павловну ещё недавно действовало слово «ревизия».

И тут я понял, что передо мной не патруль. Передо мной клиенты. Испуганные, с горящим планом и начальником-самодуром за спиной. С такими людьми не спорят. Им помогают.

— Товарищи, — сказал я совершенно другим голосом, тихим, доверительным и чуть усталым, как говорят люди, привыкшие к ответственности. — Давайте не будем ломать комедию. Я, вообще-то, при исполнении.

И небрежно, на одну секунду, сверкнул перед носом Пузырёва красной «корочкой».

«Корочка» была профсоюзным билетом Дмитрия Снегирёва с отметками об уплате взносов. Но я давно заметил, что у такой корочки, как у красной тряпки для быка, замечают исключительно цвет. Содержание при этом вторично.

— Подрабатываю внештатным корреспондентом газеты «Красное знамя», — пояснил я. — Готовлю очерк для рубрики «Люди в серых шинелях». Рабочее название — «Ночной дозор». О лучших патрульных Томска. Редакция поручила мне пройти с образцовым нарядом по маршруту, инкогнито, так сказать, под видом простого рабочего. Даже водку для достоверности купил. С чеком, для бухгалтерии редакции. Теперь, к сожалению, моё прикрытие раскрыто.

Пауза длилась секунд десять. За эти секунды с Пузырёвым произошла метаморфоза, на которую бабочке требуется целое лето. Живот втянулся на два сантиметра. Фуражка сама собой выровнялась. Лицо из свекольного стало торжественно-малиновым, как переходящее красное знамя. Хлебушкин вытянулся так, что, кажется, подрос.

— Старший сержант Пузырёв! — гаркнул толстяк и отдал честь, едва не сбив с себя фуражку. — Девятнадцать лет беспорочной службы!

— Знаю, знаю, — покровительственно кивнул я. — Мы наводили справки. Особенно редакцию тронул эпизод у Вечного огня. Ваша стойкость заслуживает восхищения. До последнего не покинули пост, хотя шинель уже горела.

Пузырёв посмотрел на меня с такой искренней благодарностью, что я немного устыдился.

— Но вот беда, — вздохнул я. — Очерку нужна кульминация. Задержание. Читатель любит действие. А тут, — я обвёл рукой мирный тракт, — тишь да гладь.

— Так это… — Хлебушкин завертел головой со скоростью перископа подводной лодки, ищущего цели. — Это мы мигом!

— Я тут, кстати, проходил мимо сквера у Белого озера, — небрежно заметил я. — Там двое граждан на скамейке. Один в шляпе и галошах, поёт что-то из Шаляпина. Второй свои стихи вслух читает в обнимку с фонарем. Я, конечно, не специалист…

Я не успел договорить, как Пузырёв уже пинал мотоцикл. «Урал» с одного волшебного пинка завёлся, взревел разбуженным медведем, и выплюнул облако дыма. Тютькин в коляске даже не проснулся, только крепче обнял запасное колесо.

— Садитесь, товарищ корреспондент! — гаркнул Пузырёв. — Хлебушкин, вытряхивай Тютькина!

Тютькина вытряхнули прямо на газон, где он продолжил спать с тем же безмятежным выражением лица, поменяв запасное колесо на лопух. Я сел в коляску, бережно поставив авоську с бутылкой между колен, и мы с рёвом понеслись к Белому озеру, распугивая кошек, голубей и одну старушку, перекрестившую нас вслед, как нечистую силу.

* * *

В сквере всё было так, как я рассказал. «Шаляпин» допевал «Блоху» уже на третий круг, и в его «ха-ха-ха» появилась некоторая хрипотца, но энтузиазма не убавилось. «Маяковский» по-прежнему обнимал фонарь и как раз дошёл до строфы, в которой «магистраль» рифмовалась с «вдаль», а «вдаль», за неимением других вариантов, снова с «магистраль».

Задержание было проведено образцово. Пузырёв зашёл с фланга, Хлебушкин — с тыла. Поэта сняли с фонаря, как кота с дерева. Обладатель шляпы пытался что-то сказать про то, кто он такой, но кто ж его слушал. Все пьяные в этом городе были чьими-то очень важными знакомыми, и Пузырёв за девятнадцать лет слышал эту песню чаще, чем «Вологду» «Песняров», с начала апреля играющую на каждом углу с радиоприемников, магнитофонов, а дома – из телевизоров.

— Отлично! — комментировал я с коляски, делая вид, что строчу в блокноте. Блокнотом служила моя сложенная тетрадка с таблицей умножения на обложке, вынутая из кармана пиджака. — Очень динамично получилось! Фотограф подъедет завтра, сделаем постановочный кадр. Товарищ старший сержант, вы не могли бы чуть повернуть голову? Да, вот так, в профиль. Какое у вас мужественное лицо, идеально подходит для репортажа.

Пузырёв повернулся в профиль, гордо надулся и величаво застыл, как памятник себе нерукотворный с главою непокорной.

В вытрезвитель мы приехали с триумфом. Поэта сдали без приключений: он был там постоянным клиентом, и дежурный фельдшер, юная девица с косой и испуганными глазами, приветливо выдала ему персональное полотенце. С обладателем шляпы вышла заминка. Он стоял посреди приёмного покоя, покачиваясь, смотрел на кафельные стены, на скамьи, табличку «Медицинский вытрезвитель Кировского РОВД» и наливался тихой, нехорошей багровостью.

— Вы… — выдавил он наконец, тыча пальцем в Пузырёва. — Вы знаете, кто я?!

— Все вы тут кто-то, — устало ответил Пузырёв. — Фамилия?

— Расстегаев! — взревел человек в шляпе. — Майор Расстегаев! Три дня назад назначен на должность начальника этого… этого самого… вытрезвителя!

Шатаясь, как матрос во время шторма, он засунул дрожащую руку в карман брюк, затем полез в другой. Заветное удостоверение нашлось в заднем кармане, и было гордо продемонстрировано побледневшим слугам закона.

Повисла тишина. Такая тишина бывает в театре, когда у короля на сцене отваливается накладная борода.

Фельдшерица уронила полотенце. Хлебушкин сделал шаг назад и опрокинул стул. Пузырёв стоял неподвижно, и только по его лицу волнами проходили все оттенки цвета, от свекольного до бледно-зелёного, как на светофоре, который сломался и не может решить, что показывать.

Майор Расстегаев, как выяснилось позднее, возвращался с юбилея тёщи, где опрокинул в себя столько, сколько плескалось в желудках и мочевых пузырях бухариков, наловленных его подчиненными за сутки. В штатском, с лицом, отёкшим от юбилейного холодца, его не узнали бы и родные дети, не то что новенькая фельдшерица, которая работала вторую смену и видела назначенное три дня назад начальство только на фотографии в коридоре, где он был в фуражке и на десять лет моложе.

Я тихонько выбрался из вытрезвителя на свежий воздух, взял авоську с водкой и воблой из коляски. Бутылка, между прочим, не разбилась, хотя мы по дороге подпрыгивали на всех булыжниках Московского тракта. Советское стекло опять не подвело.

У дверей я на секунду обернулся. Изнутри доносился голос Расстегаева, набиравший обороты, как реактивный двигатель на взлёте, и робкий, жалобный голос Хлебушкина:

— А как же очерк, товарищ корреспондент?..

Но товарищ корреспондент уже растворился в сибирских сумерках, как и положено настоящему журналисту, — до выхода статьи.

* * *

Домой я вернулся в половине одиннадцатого.

Шпунтик и Баян сидели за столом, накрытым газетой «Правда», на которой были аккуратно разложены полбуханки хлеба, луковица, три варёных яйца и кусок сала, завёрнутый в тряпочку. Сидели молча, торжественно, как члены Политбюро на трибуне Мавзолея перед началом парада. Ждали.

Я поставил на стол «Столичную» и две воблы.

Шпунтик посмотрел на бутылку с нежностью, с какой обычно глядел только на карбюраторы.

— Магазинная, — благоговейно сказал он. — С бескозыркой.

— С чеком, — уточнил я и положил чек рядом с бутылкой.

Шпунтик и Баян посмотрели на чек так, будто это был не чек, а грамота Верховного Совета. В нашей комнате водку с чеком до этого не видели никогда. Видели самогон, спирт технический, одеколон «Тройной» в трудные времена. Водку с чеком здесь видели только в кино.

Баян открыл бутылку. Разлил по гранёным стаканам. Мы чокнулись. И тут Баян, который весь вечер сидел дома и при этом каким-то непостижимым образом знал всё, что творилось в городе, вдруг хлопнул себя по лбу.

— Мужики! Вы слышали?! Сегодня в вытрезвитель самого начальника вытрезвителя сдали! Майора Расстегаева! Свои же! С пьяным поэтом! Говорят, корреспондент газеты навёл!

Шпунтик поперхнулся водкой.

— Да ну?!

— Точно говорю! Мне Валька с вахты только что сказала, у неё закадычная подруга фельдшером там работает, они часами по телефону трещат о своем, о девичьем. Подруга всё в красках расписала. А сейчас говорит, майор там бухой в доску, спит вместе с другими алкоголиками.

Я молча откусил воблу. Вобла была солёная, твёрдая и пахла морем.

— Совсем журналисты обнаглели, — грустно заметил я. — Никакой управы на них нет.

* * *

Дальнейшая судьба участников этой истории сложилась на удивление по-разному.

Майор Расстегаев, проснувшись утром в собственном учреждении на скамье под своим портретом, проявил недюжинную мудрость. Чтобы происшествие не дошло до управления, объявил наряду Пузырёва благодарность «за бдительность и принципиальность, проявленные невзирая на лица». Старший сержант, к своему изумлению, через месяц получил наконец долгожданные лычки старшины и стал третьим человеком в Томске после Расстегаева и меня, которые знали истинную причину повышения. Так что, по большому счёту, я ему помог. Совесть моя была чиста, как бутылочное стекло «Столичной».

Хлебушкин весь следующий месяц покупал каждый номер «Красного знамени», внимательно изучал его от передовицы до прогноза погоды, ища очерк «Ночной дозор». Очерк так и не вышел. Зато Хлебушкин начал читать газеты, стал политически подкованным и через год поступил в школу милиции, где на первом же семинаре блестяще процитировал материалы XXV съезда КПСС.

Поэт написал о ночи в вытрезвителе поэму, которую потом напечатал в сборнике под названием «Утро над Томью», заменив вытрезвитель на пионерский лагерь, а майора Расстегаева на вожатого Растеряева.

Рядовой Тютькин проснулся на газоне в четыре утра, обнаружил, что мотоцикл исчез, решил, что его украли, и, не дожидаясь разбирательства, пешком отправился в райотдел писать рапорт. По дороге его задержал наряд соседнего участка, сочтя пьяного милиционера в форме перепачканной травой переодетым нарушителем, и доставил в вытрезвитель Кировского РОВД. Там Тютькин и встретил рассвет, на соседней скамье вместе с храпящими майором Расстегаевым и поэтом.

Но это уже совсем другая история.

Примечания:

Тёс – тонкие доски из разных пород древесины. Производятся продольной распилкой бревен.

Хала – модная прическа, копна волос, вздернутая холмом вверх. Была популярна в 70-ых годах.

Тютька, тютя – курица (одно из значений).