В тихом Омутске

Эпиграф

Николай Степанович Гумилёв

Русалка

На русалке горит ожерелье

И рубины греховно-красны,

Это странно-печальные сны

Мирового, больного похмелья.

На русалке горит ожерелье

И рубины греховно-красны.

У русалки мерцающий взгляд,

Умирающий взгляд полуночи,

Он блестит, то длинней, то короче,

Когда ветры морские кричат.

У русалки чарующий взгляд,

У русалки печальные очи.

Я люблю ее, деву-ундину,

Озаренную тайной ночной,

Я люблю ее взгляд заревой

И горящие негой рубины...

Потому что я сам из пучины,

Из бездонной пучины морской.

Глава 1

Дима вылез из пыльного старого как мир пазика на покосившейся остановке с надписью "Омутск". Покосившейся, как и большая часть этого поселка, судя по первому впечатлению. Пыль столбом стояла на проселочной дороге, уходящей вглубь поселка, мимо покосившихся заборов и палисадников, где гордо цвели флоксы, лилейники и запоздалые пионы. Пахло чем-то неуловимо деревенским, и словно бы родным: парным молоком, свежим сеном и дымом из печных труб, хотя на дворе стоял июнь. Дима зачесал пятерней налипшие на лоб темные волосы, забросил на плечо свой видавший виды рюкзак, окинул взглядом тихую улицу и улыбнулся.

Солнце, словно ленивый кот, вальяжно расположилось на крышах домов, окрашивая их в медовые тона. Каждый луч, казалось, просачивался сквозь листву деревьев, рисуя на земле причудливые узоры. "Здесь время течет иначе", — подумал Дима, вспоминая фразу из какой-то книги.

Он двинулся по дороге, словно пилигрим, ищущий святой Грааль. Каждый дом, каждый забор, каждый цветок – все кричало о своей уникальной истории. Вот резной наличник окна, словно кружево ручной работы, хранит секреты любовных свиданий. Вот покосившийся забор, свидетель жарких споров соседей. "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему", — вспомнилась цитата из Толстого. Интересно к чему бы это?

Дима достал фотоаппарат из чехла и принялся разглядывать окружающий его городок сквозь объектив. Это дарило ощущение защищенности, успокаивало

Первые кадры не заставили себя ждать. Бабушка, сидящая на лавочке у дома, словно древняя статуя, хранящая мудрость веков. Мальчишка, гоняющий мяч по дороге, словно маленький вихрь энергии и жизни. Омутск открывался Дмитрию, и он вдруг поймал себя на уверенности в том, что здесь, в этом тихом уголке, он найдет то, что искал.

Запах парного молока усилился, маня Диму вглубь поселка, словно голос сирены, обещающий откровения. Он свернул на узкую тропинку, утопающую в зелени, и оказался перед колодцем с журавлем. Вода искрилась на солнце, словно расплавленное серебро. "Не плюй в колодец – пригодится воды напиться", – всплыла в памяти народная мудрость, когда Дима наклонился, чтобы умыться. Вода обжигала холодом, прогоняя остатки городской суеты.

Он почувствовал себя частью этого мира, забытым богом в заброшенном храме. Дима глубоко вздохнул полной грудью воздух, наполненный сонным гудением шмелей в липовом цвете и прикрыл начинающие слезиться от яркого солнца серо-зеленые глаза. Конечно, можно было надеть солнечные очки, но они слишком меняли восприятие мира. Дима предпочитал смотреть на него только сквозь видоискатель фотоаппарата. Деревья шептали ему свои истории, ветер играл в его темных волосах, словно невидимый музыкант. "Природа никогда не обманывает нас; это мы сами обманываем себя", — процитировал он Руссо, глядя на бескрайние поля, простирающиеся за околицей.

Вдруг он услышал звонкий девичий смех. За покосившимся сараем он увидел девочку, плетущую венок из полевых цветов. Ее глаза сияли, словно два василька в море пшеницы. "Красота спасет мир", — вспомнилась фраза Достоевского. Дима поднял камеру, чтобы запечатлеть этот момент чистоты и невинности. Девочка обернулась, и на ее лице расцвела улыбка, озаряющая все вокруг, словно солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи. Дима Щелкнул затвором фотоаппарата, стремясь успеть запечатлеть волшебство момента: искренность и красоту девичьей улыбки, солнечные лучи, запутавшиеся в волосах цвета соломы, тонкий ситцевый, выцветший от солнца и стирок сарафан и недоплетенный венок в тонких руках. Дима опустил камеру. Девочка подошла ближе, и Дима разглядел веснушки, рассыпанные по ее лицу, словно звездная пыль. "Простота – высшая форма утонченности", — подумал он, вспоминая слова да Винчи.

— Берите, он от болезней, — сказала девочка весело, протягивая ему венок. Дима взял венок, и покрутил в руках, после чего непонимающе посмотрел на девчонку, требуя объяснений, однако та лишь звонко рассмеялась и убежала. "В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли", — вспомнились строки Чехова. Дима хмыкнул, повесил недоплетенный венок на ближайший частокол и побрел обратно к центру поселка. Нужно было найти жилье или успеть на последний автобус до райцентра.

— А ты чего это, милок, снимаешь? — окликнула его та самая бабушка, которую он сфотографировал первой. Ее лицо темное от солнца и ветра рассекали глубокие морщины. Седые волосы были аккуратно убраны под чистый светлый платок, а поверх цветастого платья был надет белый передник. И платье и передник явно были не покупные, а сшитые умелыми руками. Выцветшие от времени глаза внимательно разглядывали Дмитрия, фотоаппарат в его руках и рюкзак за спиной. — Ты из газеты что ли, али как?

Дима обернулся. Бабушка смотрела на него с хитрецой в глазах, словно умудренный жизнью сфинкс, готовый задать загадку путнику. "Все люди хотят жить долго, но никто не хочет быть старым", — промелькнула в голове цитата Свифта, но Дима лишь улыбнулся в ответ.

— Можно и так сказать, — ответил он, стараясь казаться максимально дружелюбным. — Сайт для Форума малых городов делаем, вот фотографии собираю. А не знаете, у кого на постой остановиться можно?

Бабушка прищурилась, словно оценивая его искренность.

— Сайт, говоришь? Форум? Эх, молодежь, — проворчала она, покачав головой. — Остановиться? Да у Егоровны попробуй, она всегда рада гостям, — бабушка махнула рукой в сторону посеревшей от времени, но еще крепкой избы с резными ставнями, утопающей в зарослях мальвы.

— Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного, — добавила она, словно вердикт вынесла. Дима поблагодарил ее, и направился к дому Егоровны. Та оказалась дородной женщиной с добрыми глазами и румянцем во всю щеку.

— Милости просим, коли не гордый, — провозгласила она, убирая с лица седую прядь, выбившуюся из пучка.

В избе пахло парным молоком, свежеиспеченным хлебом и сушеными травами. Солнце, просачиваясь сквозь кружевные кипенные занавески, рисовало на стенах танцующие блики, словно призраки давно ушедших лет. На лавке, укрытой домотканым половиком, дремал здоровый рыжий кот, свернувшись калачиком. Его мерное мурлыканье плело тихую мелодию, обволакивающую избу.

За окном, в саду, шептали свои тайны яблони. На столе, покрытом вышитой скатертью, стоял пузатый самовар, готовый в любой момент закипеть и разлить по чашкам ароматный чай с травами, собранными на лугах, словно солнечные зайчики. В этой избе, казалось, время замедляло свой бег, давая возможность забыть о мирской суете и погрузиться в атмосферу покоя и умиротворения.

— У нас тут просто, без затей, но зато от души, — сказала Егоровна, накрывая на стол.

— Вы меня как ждали, — улыбнулся Дима, опускаясь на лавку возле кота.

— Знамо дело, — ответила Егоровна, наливая ароматный чай в пузатенькую чашку с цветочками. — Как ты с автобуса сошел, так я уже и ждать начала. Владимировна тебя сразу заприметила и мне сказала.

“В маленьком городе каждый знает друг друга, и тайны тут долго не живут”, — мелькнуло в голове у Димы.

— Ты ешь, давай, а то вон какой бледный, чай, устал мотаться, — Егоровна подвинула поближе к гостю тарелку и нарезанный большими ломтями хлеб, мягкий и душистый, явно свежеиспеченный. Окинув взглядом накрытый стол, Егоровна достала из старого буфета банку с вареньем, выложила его в стеклянную вазочку и поставила ее рядом с самоваром. После этого она удовлетворенно кивнула и села напротив Дмитрия на табурет, наблюдая как гость уплетает нехитрую снедь с большим аппетитом.

— А вы сама? Поедите? — опомнившись спросил у хозяйки Дима.

— Да я токмо ела. Разве чаю с тобой попить, — улыбнулась Егоровна и, взяв еще одну чашку, открыла кран самовара, наливая в нее кипяток. — А под чай и поговорить не грех. Владимировна сказывала, ты как с автобуса сошел так фотографируешь все вокруг. Токмо ради карточек приехал, али еще чем интересуешься?

Дима отложил кусок хлеба, пропитанный ароматом меда и луговых трав. "Не хлебом единым жив человек", — всплыло в памяти. Он поднял взгляд на Егоровну, чье лицо, словно карта жизни, испещренная морщинами, отражала мудрость многих лет.

— Ищу, — признался он, — настоящность. В городе все как в кино, декорации картонные. А здесь… Здесь воздух пахнет вечностью. Хочу этот запах поймать, в фотографии заключить. Хочу, чтобы люди увидели красоту, которую разучились замечать. Чтобы вспомнили, что "главное — это видеть сердцем".

За окном солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в золотые и багряные тона. В избе стало тихо, лишь кот продолжал мурлыкать свою нехитрую песню. Дима допил свой чай, чувствуя, как тепло разливается по телу, как растворяется усталость и тревога в тишине вечера, в запахе свежего хлеба и в мурчании рыжего кота, продолжающего дремать на лавке.

Егоровна посмотрела на гостя, словно на внука, который давно не приезжал и вот теперь наконец-то порадовал бабку своим визитом.

— Настоящего тут в Омутске поболе, чем в городах, твоя правда, — проговорила она. — Но ты, я гляжу, совсем устал. Утром-то красоту искать оно сподручнее. А сейчас тебе в баньку надо, аккурат, она у меня растоплена. И спать. Завтра будешь свежий и бодрый, как никогда, уж поверь мне.

Слова Егоровны пролились бальзамом душу Димы.

После бани, словно заново рожденный, Дима рухнул на кровать, застеленную цветастым но изрядно полинявшим бельем, пахнувшим мылом и луговыми травами. Тихое урчание кота убаюкивало, а за окном, в темноте, стрекотали кузнечики и перешептывались деревья, рассказывая свои сказки звездам. "Спи, усни, и возрадуйся миру", — словно шептал ему вечерний ветер в открытое окно.

Утром, словно выкованный заново, он проснулся с ощущением внутренней гармонии. Солнце лилось в окно, словно жидкое золото, заливая комнату теплом и светом. Выйдя на крыльцо, он вдохнул полной грудью пряный воздух, напоенный запахом росы, цветущей сирени и лип. Омутск ждал его, словно нераскрытая книга, полная мудрости и красоты.

Дима взял в руки фотоаппарат, словно верный меч, готовый сразиться с серостью будней и равнодушием. Он знал, что здесь, в этом тихом уголке, он найдет то, что ищет. Ведь, как говорил Экзюпери, "самое главное – то, чего не увидишь глазами".

В огороде возле дома обнаружилась Егоровна, воюющая с сорняками на грядках. Возле ее ног терся рыжий кот, которого она пыталась ласково отпихнуть, чтобы не путался под ногами.

— Ой, ты проснулся ужо, с добрым утречком, — приветствовала она Диму, проводя ладонью по лбу и стирая мелкие капельки пота. — А я решила, пока не разогрело уж совсем, в огороде повозиться, да и дождь сегодня обещали. Там каша на печи, поди, дошла уже. Поешь на дорожку?

— Спасибо, — кивнул Дима.

За столом, под мерное тиканье старых, еще с советских времен, часов, Дима уплетал кашу, густую, как воспоминания детства, и душистую, как луговое разнотравье. Егоровна наложила каши от души, с горочкой, как для любимого внука, налила кружку чая, пахнущего смородиновым листом и липовым медом, положила ломоть серого с крупными дырочками хлеба с маслом и вернулась к своим грядкам, чтобы не смущать его.

“Мне мало надо!

Краюшку хлеба

И каплю молока.

Да это небо,

Да эти облака!” — вспомнилось стихотворение Велимира Хлебникова Диме.

Когда Дима уже допивал чай в избу вернулась Егоровна. На ее лице читалась озабоченность и словно какая-то неловкость.

— Что-то случилось? — спросил Дима свою гостеприимную хозяйку.

— Да забыла я, надо мне у нашего знахаря мазь забрать. Не болело мое колено, а тут повернулась неудачно и снова разболелось, — пояснила Егоровна. — Ты ж все равно по поселку гулять будешь, зайди к Ивану, забери мою мазь. А то мне совсем несподручно на другой конец тащиться. Поможешь, милок?

— Конечно, Тамара Егоровна, — с готовностью отозвался Дима. — Как мне найти этого вашего знахаря?

— Да он на другой стороне поселка живет, прям почитай в лесу его изба, спросишь, тебе любой подскажет.

Выйдя на улицу, он увидел Омутск в новом свете. Деревянные домики, словно корабли, плывущие по волнам времени, хранили в себе молчаливые истории поколений. Река, извивающаяся серебряной лентой, отражала в своих водах купола небольшой церкви и бездонную синеву неба. Странно, а вчера он даже не заметил реку.

Первым в его объектив попал старый колодец с журавлем, словно уставшим от долгой жизни. Вода в колодце, словно зеркало, отражала солнце и облака, небо и землю, прошлое и будущее. Затем он запечатлел мальчишек, гоняющих мяч по пыльной улице, их звонкие голоса, словно трели жаворонков, наполняли воздух радостью и жизнью. Он фотографировал бабушек, сидящих на лавочке у подъезда панельной трехэтажки, невесть как затесавшейся в частный сектор. Бабушки нахохлились и проводили Диму настороженными взглядами.

— Егоровны жилец, — донеслось до Димы, — второй день все подряд фотографирует.

“Уединение нужно искать в больших городах”, — вспомнился Диме Декарт и он усмехнулся. Нужно было найти этого местного знахаря, но Дима решил поискать более лояльных омутчан, чтобы узнать дорогу до его избы.

Он направился к реке, где у старой пристани, словно прикорнувшие чайки, сидели двое рыбаков, чинивших сети.

— Доброго дня, мужики, — поздоровался Дима. — Не подскажете, как знахаря Ивана найти?

Рыбаки переглянулись, словно взвешивая его намерения. Один, с густой седой бородой, напоминающей клочья тумана, кивнул в сторону леса.

— За той протокой тропа есть, — пробасил он хриплым голосом.

Лес встретил Диму запахом прелой листвы, тихим шепотом ветра в кронах деревьев и роем комаров. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на земле причудливые узоры, словно танцующие тени. Он шел по узкой тропинке, ощущая себя героем сказки, забредшим в заколдованный лес.

И вот, словно из самой земли, перед ним возникла небольшая крепкая избушка. Вокруг, словно верные стражи, теснились заросли трав и кустов. Запах трав, терпкий и пряный, кружил голову, пьянил и успокаивал одновременно. "Там русский дух… там Русью пахнет!" — словно сам Пушкин шепнул ему на ухо строки из своей поэмы.

Калитка была распахнута и Дима уверенно вошел внутрь. Дом утопал в разного рода растениях. Помимо привычных мальв и лилейников тут были и диковинные для этих мест растения, названий которых он не знал. Только узкая тропинка среди кустов вела к двери дома. Позади дома виднелись теплицы, в которых, очевидно, росли не только и не столько помидоры и огурцы.

Из открытой двери вышел пес и стал молча разглядывать гостя. Дима остановился. Зверь больше походил на волка, чем на собаку, но уверенности у Димы не было, так как волков он видел раньше только на картинках, а в породах собак разбирался весьма поверхностно.

— Кто там? — из глубины дома вышел молодой мужчина в видавших виды джинсах и простой хлопковой футболке. Светло-русые короткие волосы смешно топорщились в разные стороны. Увидев Диму, он положил ладонь на голову тут же усевшегося у его ног пса и спросил: — Что вы ищите?

— Вы Иван? — уточнил на всякий случай Дима. — Я за мазью для Тамары Егоровны.

— А! Так вы тот самый новый постоялец! То-то я думаю, никогда вас раньше не видел. Иван, — подтвердил мужчина, протягивая руку для пожатия. Ладонь у знахаря была крепкая и приятно теплая. — Проходите в дом, сейчас найду. Тумана не бойтесь, он теперь знает, что вы свой.

— Дима, — представился в ответ Дима, следуя за хозяином избы и разглядывая его с любопытством. Иван казался плюс-минус ровесником его самого, хотя утверждать это со стопроцентной уверенностью Дима не мог. Ему самому ни раз говорили, что он выглядит моложе, чем есть на самом деле.

Пес заворчал, отвернулся от гостя и улегся возле печки, словно не одобряя такое панибратство. Внутри избы было просторно. Возле окна стоял большой стол, на котором теснились разные баночки пустые и полные. На печи пыхтело сразу несколько котелков и кастрюль. От запаха трав щекотало в носу. Дима чихнул.

— Будьте здоровы, — проговорил Иван, копаясь на одной из многочисленных полок. — А, вот она где. Егоровна еще вчера должна была прийти, — непонятно зачем пояснил Иван, протягивая баночку с мазью Диме.

Дима пожал плечами и взял протянутую баночку.

— Я что-нибудь должен? Тамара Егоровна ничего не сказала на этот счет, — проговорил он.

— Должен? — Иван на секунду нахмурился. — А, деньги! Нет-нет. Так не принято, — пояснил знахарь, помотав головой, и с неподдельным интересом спросил: — А вы надолго в Омутск?

— Не знаю, как получится, — ответил Дима, пряча баночку в карман. Запах трав и старинных книг витал в избе, словно воспоминания о давно ушедших временах. — Приехал пофотографировать, а заодно отдохнуть от города.

Ему вдруг нестерпимо захотелось узнать историю этого молодого знахаря, живущего вдали от мирской суеты, словно отшельник в пещере.

— Вы давно здесь живете? — спросил Дима, не в силах сдержать любопытство. — Вы сказали, что так не принято. А как принято?

— Я тут родился, — ответил Иван с легкой улыбкой. — Вы присаживайтесь, я чайник поставлю, если не торопитесь. Признаться, мне тоже про вас интересно, к нам редко кто-то приезжает. Иногда, знаете, мне кажется, что весь остальной мир просто забыл про Омутск.

— Ну может оно и к лучшему, — улыбнулся Дима, присаживаясь и разглядывая убранство избы. Руки сами потянулись к фотоаппарату. — Вы не против? У вас просто волшебный дом. Жаль, что фотографии не передают запахи.

— Нет, не против, — выставляя на стол чашки, нарезая хлеб, откликнулся знахарь и не переставая говорить. — Этот дом мало изменился со времен моей прабабки. Разве что холодильник появился да кое-что еще из техники. Женщины моего рода много лет были здесь знахарками, а мне вот довелось родиться мальчиком. Но, что поделать, всем, и мне в том числе, пришлось смириться с этой шуткой судьбы.

Остановив свой рассказ, Иван полез в холодильник, доставая оттуда варенье. Пес у печки тут же поднял голову и глухо заворчал.

— Туман, имей совесть, ты только ел, — погрозил ему знахарь и поставил на стол вазочку с вареньем и еще одну с душистым медом. — Угощенье скромное, но я не ждал гостей. Чем богаты, как говорится.

Щелкнул затвор фотоаппарата и Дима улыбнулся.

— Да не стоило, я не так давно от стола, — ответил он, разглядывая на экранчике фотоаппарата только что сделанный снимок, где на фоне пробивающихся сквозь кружевные занавески лучей видны тонкие, почти женские запястья со шнурками оберегов и пиала с янтарным медом. — Значит, вы потомственный знахарь? Признаться, я даже не думал, что такие существуют.

— Да, знахарь, — вздохнул Иван, сосредоточено наливая кипяток сначала в чашку гостя, затем в свою. Дым тонкой струйкой поднимался вверх, словно открывая невидимую дверь в прошлое, наполняя комнату ароматами трав и свежезаваренного чая. — Я тоже думал, что все это ерунда. Ну какие знахари в двадцать первом веке? Даже уезжал из Омутска учиться, не думая, что когда-нибудь вернусь. А вы, почему выбрали именно наш поселок для своих фотографий?

— Мой прадед откуда-то из этих краев, — ответил Дима, откладывая фотоаппарат и прихлебывая чай. Крепкий, терпкий, темно-коричневый с кружочками пузырьков, прибившихся к стенке чашки, и тем особенным послевкусием, которое оставляет лишь иван-чай. — Кипрей? Сейчас уже и не узнать, из Омутска он был родом или нет. Деду и родителям это никогда не было интересно, а вот меня словно тянуло. Возможно сюда, в Омутск. Не знаю. А почему вы вернулись?

— Значит, ищете корни, — тоже делая глоток чая, скорее подытожил, чем задал вопрос, Иван. — А я вернулся, потому что в Омутске должен быть знахарь, а я, так уж вышло, единственный на данный момент, кто может им быть.

Иван ненадолго замолчал глядя куда-то за димино плечо, что тот даже обернулся посмотреть, что же так завладело вниманием знахаря. Но позади была только бревенчатая стена. Иван моргнул.

— Извините, задумался, — виновато улыбнулся он. — Я не очень люблю вспоминать о том, как уезжал и как пришлось вернуться. Да и люди не сразу приняли, что новый знахарь – мужчина. Но, как говорится, жить захочешь, пойдешь к кому угодно. Да и мне, как оказалось, нравится все это. Собирать травы, делать из них настойки, мази и зелья.

Дима едва не подавился чаем и закашлялся.

— Зелья? Вы сейчас серьезно? — спросил он. — Простите, мне в такое трудно поверить.

— Вы поживите здесь месяцок, еще не в то поверите, — рассмеялся Иван. — Я тоже много во что не верил. Несмотря на то, что вырос тут. Мои родители хотели, чтоб я держался подальше от бабушки, которая тут и жила, в этом доме, и была знахаркой до меня. А я бегал к ней тайком, когда был совсем ребенком. Из-за этого мама с бабушкой поругались и надолго мне было запрещено общаться с ней. Не знаю, какая кошка пробежала между ними с самого начала, но мама упорно делала вид, что ничего такого в Омутске нет. В общем, я рос обычным подростком, по примеру родителей закрывал глаза на все странности и искал им рациональное, как мне казалось, объяснение. Потом уехал, но бабушка настояла на моем возвращении. Объяснила мне, что иначе никак. И вот я здесь. Ветеринар, с высшим образованием, варю зелья и собираю травы, о которых профессора-академики и не слышали. Только в сказках, возможно.

— Вы так говорите, словно в Омутске одна сплошная чертовщина, — покачал головой Дима, улыбаясь. — Я в такое не верю, уж простите.

— В такое трудно поверить современному образованному человеку, — совершенно серьезно кивнул Иван. — Да я и не настаиваю. Если задержитесь в Омутске, сами сможете решить, сошел я с ума или тут действительно “чертовщина”. Но в лес в одиночку, я б на вашем месте все-таки не ходил. Если вдруг захотите, возьмите провожатого из местных.

— Иван, сколько вам лет, если не секрет? — спросил Дима, снова берясь за фотоаппарат.

— Двадцать пять, — отозвался Иван. — А вам?

— Двадцать шесть, почти ровесники, — ответил Дима. — Может на “ты”?

— Давай, — легко согласился Иван и кивнул на фотоаппарат. — Можно посмотреть твои снимки?

Дима достал телефон и зашел в приложение фотоаппарата.

— Здесь будет поудобнее, — сказал он, протягивая телефон Ивану. — Влево листай.

Иван принялся рассматривать фото. Знакомые дома и улицы в объективе Дмитрия выглядели совершенно иначе, чем привык Иван. Даже обычные панельки казалось сошли со страниц книги сказок. Кадры были живыми, волшебными. Свой собственный дом Иван едва узнал.

— Никогда не замечал, что живу в таком красивом месте. Даже не верится, что все эти снимки ты сделал в Омутске. У тебя несомненный талант. Даже, не побоюсь этого слова, дар, — проговорил Иван, возвращая телефон владельцу.

— Спасибо, — поблагодарил Дима. Он фотографировал лет с десяти. Сначала снимал на телефон одноклассников и одноклассниц, потом увлекся художественной съемкой и упросил родителей подарить ему зеркалку. Мать нехотя согласилась, но при условии, что Дима получит высшее образование. И он получил. Дима закончил филологический и считался дипломированным учителем русского и литературы, но по профессии не проработал ни дня.

— Заходи ещё как будет время, — проговорил Иван, когда Дима засобирался обратно к Егоровне. — Туман проводит тебя через лес до поселка.

Пес осуждающе посмотрел на хозяина, но поднялся на лапы и встал рядом с Дмитрием.

— Да я не заблужусь, — Дима пожал руку Ивану, прощаясь. — И обязательно зайду, ты ведь так и не рассказал, как с тобой расплачиваются за… зелья.

Дорога через лес встретила Дмитрия прохладным шепотом ветра и приятным полумраком и комариным писком. Туман рысил в двух шагах от Дмитрия, периодически оглядываясь, и вовсе перестал напоминать пса.

— Чувствую себя Красной шапочкой, — хмыкнул Дима, когда волк, теперь Дима не сомневался, что Туман ни кто иной как волк, обернулся в очередной раз.

На опушке Туман фыркнул и потрусил обратно в чащу, растворяясь в изумрудной мгле. Дима двинулся к дому Егоровны. Солнце обрушивалось огненным молотом, а кузнечики, будто безумные скрипачи, выводили свои неистовые трели. После лесной прохлады и сумрака, поселковая улица ослепляла, заставляя глаза Димы вновь заслезиться. А после пряного духа ивановой избы, он чувствовал себя словно захмелевшим. Да так, что едва нашел дом Егоровны с его зарослями малины, чуть не заблудившись в трех улицах, дважды был облаян собаками, а один раз и вовсе удирал от шипящих ему вслед серых гусей.

Егоровна хлопотала на кухне под бормочущий телевизор. Она кружилась между столом, раковиной и плитой, поглядывая на экран, где разворачивалась очередная трагедия в неизвестном Диме сериале.

— Как погулял, милок? — спросила она, едва Дима переступил порог комнаты. — Видел что-то интересное?

— Знахаря вашего, — хмыкнул Дима, доставая из кармана баночку с мазью. — Интересный парень.

— Ваня-то? — переспросила Егоровна, забирая баночку и приоткрывая крышку, словно сундук с сокровищами. — Знахарь он добрый. Понятливый. Бабка его была знатная ведунья. Иван, вестимо, не успел всему у нее научиться.

— А что же врача нормального в Омутске нет? — спросил Дима, усаживаясь напротив Егоровны.

Егоровна нахмурилась, словно увидела тень былой обиды.

— Врач-то есть, в райцентре, да душа у него – выжженная пустыня, а в глазах – лед арктический. Лечит он, как палач милует: по протоколу, сухо, без искры божьей. Иван же, хоть и "недоучка", зато в нем сердце поет, словно жаворонок весной. Чует он болезнь не разумом, а нутром, как зверь перед бурей, — она поставила перед Дмитрием запотевший графин с нежно-розовым компотом и стакан.

Дима наполнил стакан и сделал глоток. Аромат свежести и сладковато-терпкий вкус на мгновение словно перенесли его в детство. Дима жадно припал к стакану и пил до тех пор пока стакан не опустел.

Глава 2

Зной, сковавший землю с самого утра, начал отступать неохотно, словно не желая уступать место прохладе. Дима, переждав его натиск в прохладном полумраке дома, выбрался на берег Омути – местной реки, в честь которой, очевидно, и был назван поселок.

Река, словно расплавленное серебро, лениво несла свои воды, отражая ярко-голубое небо с шапками кипенных облаков, лениво проплывающих в нем. Легкий ветерок, наконец-то осмелившийся коснуться разгоряченной кожи, приносил ароматы скошенной травы, первых полевых цветов и зацветающих лип.

Дима достал фотоаппарат, предвкушая мгновения, которые предстояло запечатлеть. Солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая облака в нежные розовые и золотые тона. Лучи цеплялись за верхушки вековых елей и берез. Каждый звук, каждый оттенок заката, каждая травинка – все дышало покоем и умиротворением. Здесь, в самом сердце России, время, казалось, замедлило свой ход.

В поисках лучшего кадра Дима неспешно пошел по тропинке вдоль течения реки. По волнам прыгали солнечные зайчики, словно играя с ним на перегонки. Тропинка привела Диму на небольшую песчаную косу, которая, видимо, служила местным пляжем. Но, несмотря на жару, здесь было пусто, не считая двух купальщиц, чьи русые макушки виднелись над серебристой гладью да одной девушки на мостках. Она сидела, окунув в прохладную воду ноги. Ветер играл с ее волосами цвета соломы и белым тонким сарафаном. Девушка казалась нимфой, возникшей из самой реки, сотканной из солнечного света и шепота ветра. Дима замер, боясь спугнуть это видение, нарушить хрупкую гармонию момента. Он поднял камеру, но опустил, понимая, что ни один кадр не сможет передать ту непостижимую красоту, что раскрывалась перед ним. Это было нечто большее, чем просто пейзаж или портрет, это была сама душа России, воплощенная в девичьей грации.

"Красота приводит нас в отчаяние, она – вечность, длящаяся мгновение, а мы хотели бы продлить ее навсегда", — прошептал Дима цитату Камю почти беззвучно, словно боясь нарушить молчание, в котором купался берег реки. Девушка обернулась, и в ее глазах цвета васильков отразилось небо. В ее взгляде не было ни удивления, ни смущения, лишь спокойное любопытство.

Дима несмело улыбнулся и поднял фотоаппарат, надеясь запечатлеть незнакомку, чтобы появился повод поговорить. Но в видоискателе были видны лишь пустые мостки, девушки не было.

Дима скорее по привычке щелкнул затвором фотоаппарата и услышал плеск, словно кто-то бросил в воду камень или прыгнула крупная рыба. Опустив фотоаппарат Дима изумленно посмотрел на пустые мостки и уже было решил, что девушка ему привиделась, а после разговора с Иваном даже мелькнула мысль о какой-то чертовщине. Но спустя секунду над поверхностью воды снова показалась голова девушки, а рядом с ней еще одна. Блондинка барахталась, словно тонула, но затем девушка рядом с ней обняла ее, и обе скрылись под водой, оставляя только расходящиеся в к берегам круги. Дима дернулся было вперед. Замер. Он ждал, что девушки вот-вот вынырнут из воды. Вот светлая макушка снова мелькнула над водой, девушка рванулась вверх, жадно хватая ртом воздух, но снова ушла под воду.

Вода пошла рябью и быстро успокоилась, будто ничего и не было. Но Дима словно прирос ногами к земле — внутри его охватывал ужас, холодный и липкий, сжимавший грудь железным кольцом. Он ненавидел открытую воду, боялся её всей душой. Каждый раз плеск воды отзывался в нём эхом давно забытых кошмаров детства, когда однажды чуть не утонул, навсегда оставив этот день глубоко в подсознании.

Увидев, как голова девушки исчезает среди тёмных вод, Дима на мгновение оцепенел. Но затем сорвался с места и побежал навстречу реке.

— Эй! — крикнул он что есть мочи, надеясь привлечь внимание шутниц. — Совсем с ума сошли!?

Мысль о том, что он совсем не знает дна пришла в его голову только тогда, когда он ухнул под воду с головой едва успев набрать воздуха в легкие. и в этот момент он увидел их.

Две русалки тянули девушку на дно. В скудном свете, проникающем сквозь толщу воды их тела казались мертвенно-бледными, а волосы походили на болотную тину. Дима рванул вперед, вытянув руку, и схватил подол белого платья. Русалки подняли свои головы и зашипели. Дима дернул что есть силы на девушку на себя, а в следующий миг вынырнул сам и вытащил несчастную голову из воды. Дима крепко держал её, постепенно возвращаясь к берегу. Его тело ныло от напряжения, дыхание вырывалось хриплыми толчками, руки тряслись от усталости, но он из последних сил греб к берегу, опасаясь что в следующий миг почувствует нечеловеческую хватку ледяных пальцев на своей ноге.

Оказавшись на песке, Дима прислушался: девушка не дышала. Из цитат в голове остался только русский матерный. “Как там это искусственное дыхание делать?” — только и успел подумать он, а в следующее мгновение уже ритмично надавливал блондинке на грудную клетку и делал искусственное дыхание.

— Дыши давай, — шептал он, чувствуя затылком на себе тяжелый взгляд и ледяную иглу страха, колющую сердце.

Девушка не подавала признаков жизни, ее кожа была почти такого же синюшного оттенка, как у тех русалок в реке. Дима отогнал от себя непрошеные сравнения и выдохнул очередную порцию воздуха в ее легкие. Он потерял счет времени, в голове не осталось никаких мыслей, кроме повторяющегося “дыши, дыши” в такт движениям рук давящим на грудь девушки и надежды, что он все делает правильно. Когда он уже почти потерял надежду, изо рта девушки фонтаном плеснула вода и она закашлялась. Дима помог ей повернуться на бок, где ее тут же стошнило и она снова закашлялась.

Девушка слабо застонала, ее тело била дрожь.

— Тише, тише, все хорошо, — проговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, хотя сам чувствовал себя выжатым как лимон. Он оглянулся на реку, но там уже никого не было. Лишь круги расходились по водной глади, словно кто-то только что бросил в воду камень.

Вдали послышался шум двигателя и Дима не поверив в такую удачу, выпрямился в полный рост. По проселочной дороге, которая представляла собой две лысые колеи, ехал баклажановый жигуль. Дима замахал руками привлекая внимание водителя. Он боялся, что тот проедет мимо, не заметив или не придав значения его пантомиме, но и отходить от девушки даже на два десятка шагов не хотел.

Вопреки его страхам водитель притормозил и заехал прямо на пляж, на сколько была возможность. Из машины вышел немолодой уже мужик.

— Что у вас тут стряслось? — спросил он, замечая девушку так и лежащую на песке. — Поляш, я тебя не признал сразу.

— Привет, дядь Жень, — прохрипела девушка.

— Чуть не утонула она, — проговорил Дима. — В больницу бы нам.

— К Ване, — перебила девушка. — Дядь Жень, отвези к Ване.

Мужик кивнул и, достав из машины старую куртку, закутал в нее Полину и помог ей забраться на заднее сиденье. Дима подхватил свой фотоаппарат, который чудом не разбился, упав на песок, и сел рядом с ней.

— Тут до Ивана не далече, мигом довезу, — проговорил дядя Женя заводя машину. Дима хотел было спорить, что девушке нужен нормальный врач, но вспомнил, что ближайшая больница в райцентре, а уже поздний вечер, и прикусил язык. Не время лезть со своим уставом.

До Ивановой избушки ехали в молчании. Дядя Женя сосредоточенно вел свои жигули по местным ухабам, Полина куталась в куртку, кашляла и все пыталась нормально вдохнуть, а Дима крутил в руках фотоаппарат и размышлял все-таки не привиделись ли ему русалки в неверном вечернем свете.

Как только дядя Женя затормозил у открытой калитки, из дома вышел сам Иван, пытаясь разглядеть, кого же леший принес в этот закатный час.

— Что случилось, дядь Жень? — спросил он, узнав машину и выходящего из нее водителя.

— Я энто, утопленников привез, — проговорил дядь Женя, открывая заднюю дверцу жигулей. — Фотографа столичного и Полинку твою.

От такого заявления Иван на секунду обмер, наблюдая как из жигулей вылезает мокрый с головы до ног Дима, а из другой двери дядя Женя помогает выбраться Полине. Придя в себя, Иван подхватил под руки Полину.

— Ты сам дойдешь? — спросил он у Димы. Тот кивнул.

— Спасибо, дядь Жень. Дальше я тогда сам, — поблагодарил Иван неравнодушного омутчанина. Дядь Женя крякнул и махнул, рукой, мол, какие благодарности, как иначе-то, и уехал.

В доме Иван усадил Полину и Диму на лавку возле теплой печи и зажег свет поярче.

В избе пахло теплом и сушеными травами, этот запах, как мягкое одеяло, укутывал и успокаивал. Полина, дрожа всем телом, смотрела на Ивана, словно тонущий на спасательный круг.

— Со мной все нормально, — сказал Дима, предупреждая вопросы. — А она нахлебалась, еле откачал. Так что ее и лечи, или что ты там делаешь.

— Угу, — рассеяно отозвался Иван, заглядывая Полине в глаза и беря за тонкое запястье и, как показалось Дмитрию, проверяя пульс. Затем кивнул своим мыслям. — Вам переодеться надо в сухое и согреться обоим. Сейчас я придумаю, что-нибудь.

Иван вышел в неприметную дверь и вернулся оттуда со стопкой одежды. Отдав Полине длинную широкую футболку, которая вполне могла сойти ей за платье, он передал Дмитрию спортивные штаны и еще одну футболку.

— Вот, надеюсь пойдет, — проговорил он. — Дим, ты можешь переодеться там, — Иван указал на ту самую дверь, из которой только что вышел, — а я пока нужный Полине отвар найду.

Дима взял вещи и, пожав плечами, скрылся за дверью. Штаны Ивана оказались ему коротки, а футболка оказалась впору только потому, что Иван, видимо, любил носить балахоны на три размера больше. Но они были сухими и теплыми. После пережитого это было главным. Дима твердо решил держать увиденное в омуте при себе. В конце концов, что только не привидится со страху. А страха там было много.

Когда он вернулся в комнату, Полина уже сидела переодетая в сухое и закутанная поверх в плед, а на печке закипал чайник. Иван сосредоточенно смешивал какие-то капли в стеклянном пузырьке. Дима сел на лавку у печи, прижавшись спиной к ее теплому боку, наблюдая за знахарем. Тот бормотал под нос что-то ритмичное, но слов было не разобрать. Непонятные амулеты на шее Ивана причудливо отражали электрический свет и свет свечи, стоящей перед знахарем на столе. Все движения Ивана были плавными и четкими и, если бы Дима верил в такое, он бы решил, что Иван не просто смешивает настойки, а исполняет какой-то сложный, но по своему красивый ритуал. Удовлетворившись результатом, Иван разлил содержимое пузырька в две чашки и залил кипятком. По избе тут же поплыл ароматный душистый пар. Добавив в одну из чашек пару капель еще какого-то зелья, Иван подал ее Полине, а вторую Дмитрию. Полина не задавая вопросов, отхлебнула из чашки, явно полностью доверяя талантам Ивана.

— Не бойся, — в ответ на недоверчивый взгляд Димы, проговорил Иван, усаживаясь на табурет напротив. У его ног тут же улегся Туман, и знахарь запустил пальцы в густую шерсть на волчьем загривке. — Считай, что это просто травяной чай. Поможет не заболеть и быстрее восстановит потраченые силы. Пока пьете, расскажите, как вы в реке-то оказались?

— Она навернулась с мостков, — проговорил Дима пристально глядя на девушку и гадая, сколько та помнит. Он отхлебнул из чашки и кивнул, сочтя вкус приемлемым. — Надеюсь, там в составе нет ничего странного?

— Не буду разрушать твоих надежд, — улыбнулся Иван, которого, кажется немного забавляло димино недоверие к его знахарским талантам. И тут же снова посерьезнел, повернувшись к Полине. — Упала с мостков? Полин, ну я же просил до Купалы к реке вообще не ходить. А если б Димы рядом не оказалось?

— Да я ж не собиралась купаться! — запротестовала Полина, осторожно делая глоток отвара и почти сразу начиная дышать более ровно и глубоко. — Я к экзамену готовилась, голова, как котел, еще и жара такая. Решила, что, если я просто посижу у воды, ничего не случится. Я не помню, правда, как в воде-то оказалась.

— Я поначалу даже подумал, что ты просто не хочешь, чтобы я тебя фотографировал, — хмыкнул Дима и эта ложь далась очень легко. Образ русалок, ледяных дев вод, все еще стоял перед глазами, рисуя дьявольскую картину, когтями вцепившуюся в его разум. "Нельзя. Нельзя говорить," – билось в его голове.

Он отпил еще глоток травяного отвара, пытаясь прогнать остатки кошмара. Тепло разлилось по венам медленной патокой, успокаивая бурю чувств. Но страх — мерзкая змея — притаился где-то в глубине души, готовый в любой момент ужалить. Он чувствовал тяжелый взгляд реки, словно она продолжала наблюдать за ним.

— Не представляю как я так, — Полине с каждой минутой становилось лучше, видимо, отвар Ивана действительно помогал. Ее щеки потеряли мертвенную бледность, губы снова стали розовыми, а не синими, да и дрожать она перестала. — Спасибо, вам, Дима, что вытащили. Мне очень повезло, что вы рядом были, сама я бы не выбралась, очень уж там течением ко дну тянет.

— Не за что, — улыбнулся Дима в ответ, с интересом разглядывая девушку. Она была совсем юной и очень хорошенькой, и при этом Дмитрию казалось, что он ее уже где-то видел.

— Хорошо, что хорошо кончается, — подытожил Иван, а Туман подтвердил его слова согласным ворчанием. Иван явно переживал за Полину, хоть и, очевидно, все уже обошлось и с ней все в порядке и успокаивал сейчас скорее себя.

Дима включил фотоаппарат и принялся листать кадры, которые уже успел наснимать в Омутске. Листать пришлось долго, но вот он добрался до первых кадров и с одного из них на него смотрела маленькая копия Полины в выцветшем сарафане и с недоплетенным венком полевых цветов.

— Скажи, Полина, а это не твоя родственница? — спросил он, показывая ей кадр.

— Это сестренка моя, Ульянка, — заглянув в экран ответила Полина. — Красиво получилась, скинешь мне потом?

— То то смотрю на тебя и лицо знакомое, — хмыкнул Дима. — Скину конечно, напиши потом контакты. Жаль, тебя заснять не получилось.

— А ты что, уже уезжаешь? — с сожалением спросила Полина. — А то я бы тоже не отказалась от красивых фоток.

Иван поднялся со своего табурета и принялся наводить порядок на столе у окна, убирая бутыли с отварами на место в шкаф и громко звякая банками.

— Посмотрим, — неопределенно ответил Дима, наблюдая за действиями знахаря. — Побуду пару дней, пока Тамара Егоровна не выгонит.

— Тогда еще увидимся, у Егоровны сто лет жить можно, ей только в радость, — приободрилась Полина.

— Тебе домой пора, Полин, — прервал ее веселье Иван. — Родители небось с ума сходят. Особенно, если дядь Женя уже всему поселку рассказал, где и в каком состоянии тебя подобрал.

— Я провожу, — Дима одним глотком допил “иваново варево”, как про себя он окрестил жидкость в своей чашке, и поднялся.

— Неохото домой, Вань, может я еще у тебя посижу? Да и ноги еще подкашиваются, — попробовала надавить на жалость знахаря Полина.

— А потом мне твой отец голову снимет, — мотнул головой Иван. — Нет уж.

— Ну ладно, — вздохнула Полина, понимая, что переубедить Ивана не получится, тем более он явно был отчего-то не в духе. — Дима меня проводит, чай, не даст упасть.

— Доведи ее до самого дома, Дим, — попросил Иван у фотографа, хотя очевидно, слова Полины задели его.

— Не волнуйся, — ответил тот, дивясь переменам в настроении парня.

Выйдя из избы, они оказались в плену сумерек, густых, как черничное варенье. Воздух был напоен запахом липы, сирени и дымом топящихся печей, создавая ощущение уютной, почти сказочной отрезанности от мира. Полина шла, немного покачиваясь, словно осенний лист на ветру, и Дима бережно поддерживал ее под локоть. "Иваново варево" согрело кровь, и теперь он чувствовал себя не только защитником, но и невольным пленником чарующей атмосферы Омутска.

Дорога вилась узкой змейкой между частоколами, деревьями и избами, каждая из которых хранила свои тайны, словно старый сундук. Дима ловил себя на мысли, что хочет узнать эти истории, вдохнуть их пыль, почувствовать пульс этого места, где прошлое переплеталось с настоящим, как корни старого дерева.

Когда они подошли к калитке дома Полины, она остановилась, и лунный свет выхватил из темноты ее лицо. Глаза, еще недавно полные испуга, теперь искрились благодарностью.

— Спасибо, что не дал утонуть, – прошептала она, и в ее голосе звучала такая искренность, что заледеневший было страх в душе Димы начал таять, как сосулька на солнце.

Он смотрел на нее, очарованный хрупкостью и красотой этой девушки. "Не удивительно, что русалки захотели забрать ее к себе", — подумал Дима.

— Живи на здоровье и в речки не падай, — проговорил он, потрепав светлую макушку. — Пока.

Полина вдруг зарделась, как маков цвет, и отвернула лицо, пряча улыбку в тени. Легкое прикосновение обожгло сильнее пламени костра.

— Пока, — выдохнула она, словно молитву, и исчезла за калиткой. А Дима побрел обратно к избе Егоровны. Ему о многом предстояло подумать.

"Вызывайте ненависть на себя почаще,

Пусть кому-то нежному достанется счастье", — вспомнились ему строки Вознесенского. Интересно к чему бы?

В избе все спали крепким сном праведников. Только лунный свет проникал сквозь щели в ставнях, рисуя на стенах причудливые тени. Дима разделся, лег в кровать и закрыл глаза, но сон не шел. В голове роились образы: бледные русалки, тонущая Полина, мудрый Иван с его загадочными отварами. Он чувствовал себя героем сказки, угодившим в водоворот волшебства и зловещих сил. "Что будет дальше?" — спрашивал он себя, но ответ тонул в ночной тишине.

Наутро Дима проснулся с ощущением надвигающейся перемены. Омутск больше не казался ему тихой гаванью. Он чувствовал, как в его тихих водах затаилось нечто зловещее.

— Доброго здоровьечка, Михална! — услышал Дима голос Тамары Егоровны. — Кудай-то путь держишь?

— И тебе не хворать, Егоровна! — отозвался женский голос, сухой, как осенний лист. Дима выглянул в окно: к калитке подошла сухая низенькая старушка с сумкой наперевес, а с другой стороны по дорожке к ней спешила Егоровна. — Да вот купить надо кой-чего, да и новости узнать. Женька-то Михайлов, слыхала, не воротился вчера до дому-то.

— Как не воротился? — охнула Егоровна и схватилась за сердце.

— Так ехал вчера из района, да как в воду канул, — пояснила Михайловна.— Лариска, жена евоная уже с самого утра у Петра Павловича пороги обивает. Да ты ж знаешь участкового энтого, он лишний раз и не шевельнется.

— Беда-то какая, — приложив руки к груди покачала головой Егоровна.

— Отож, беда, — подтвердила Михайловна. — Пойду я, Егоровна.

— С Богом, Михална.

Дима вышел на крылечко и посмотрел вслед удаляющейся старухе.

— Что-то случилось? — спросил он у Егоровны.

— Да Женька пропал, — пояснила та, то, что Дима и так слышал. — Хороший мужик, работящий. Никогда никому в помощи не отказывал. Вчера, вишь, в район поехал и нет до сих пор. Горе-то какое. Жена у его, деток двое. Не мелкие ужо, но все равно, ежели случилось с ним что, как без отца-то им?

— Может помочь чем? — спросил Дима, не представляя, чем вообще тут можно помочь. В Москве для поиска пропавших существовали полиция и целые поисково-спасательные отряды, и при этом Дима не знал даже соседей по лестничной клетке. А здесь? Здесь все друг друга знали, а случись беда куда бежать не понятно.

Егоровна вздохнула тяжко, словно поднимала неподъемный камень.

— Чем тут поможешь? Разве что молитвой да добрым словом, – проговорила она, махнув рукой.

Дима собрался, подхватил фотоаппарат, вещи, которые одолжил ему Иван, и вышел. Нужно было съездить в райцентр, сдать в ремонт телефон или купить новый, но сегодня на это у Димы не было сил. Точнее, он подозревал, что если уедет из Омутска, то уже не сможет заставить себя вернуться, что страх навсегда поселится в его сердце. “Страху-то нет, а так, немножко…” — мелькнуло в голове из “Ревизора”, заставив Диму улыбнуться.

Дорогу до дома знахаря Дима уже хорошо запомнил и даже не вздрогнул, когда навстречу из кустов выскочил иванов волк.

Туман молча сверкнул глазами и потрусил по тропинке к дому Ивана, словно провожатый. Калитка, как и дверь в дом была открыта. Видимо, для местного знахаря это было обыкновенным делом. Ивана Дима застал за сосредоточенным помешиванием какого-то варева и счетом каждого оборота длинной деревянной ложки.

— Заходи… двадцать четыре… — Иван бросил короткий взгляд на вошедшего в дом Диму и снова уставился в кастрюлю. — Подожди пару… двадцать пять… минут. Присядь.

Досчитав до тридцати девяти, Иван накрыл варево крышкой и, вытерев руки полотенцем, подал руку Дмитрию, приветствуя.

— Привет, — пожал руку знахаря Дима. — Вещи твои возвращаю. Спасибо. Приворотное зелье варишь? Или средство от поноса?

— Нет, — усмехнулся Иван, забирая свои штаны и футболку. Его совершенно не обижал скептичный димин настрой. — Но если тебе нужно то или другое, обращайся, сделаю. Впрочем, для любовного зелья уже не время. Как себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил Дима, крутя в руках фотоаппарат. — А ты как?

— Что мне сделается? — пожал плечами Иван. — Не я же вчера в Омуть за Полиной нырял.

— Зато искупался и сделал красивой девушке искусственное дыхание, — хмыкнул Дима. — Где бы я еще так умудрился?

— Да, действительно, — как-то вымученно улыбнулся Иван и между ними повисла неловкая, напряженная пауза. Стало слышно как булькает на печи давешнее варево, а солнце за окном словно на секунду закрыло облаком.

— Чаю выпьешь? — нарушил звенящую словно излишне натянутая струна тишину Иван.

— Если не помешаю, — отозвался Дима, словно не замечая перемены в настроении знахаря. — Кстати, ты наверное ещё не в курсе на своем отшибе, у вас тут человек пропал. Какой-то Михайлов.

— Евгений? — переспросил Иван и, дождавшись утвердительного ответа и буквально уронив полный студеной колодезной воды чайник на печь, резко повернулся к Дмитрию. — Ты же не шутишь? Это ж дядь Женя, получается, пропал. Тот самый, что вчера вас с Полиной ко мне привез.

— Возможно, что мы последние его видели, — Дима задумчиво смотрел на Ивана, продолжая крутить в руках фотоаппарат. — И что теперь делать?

— Нужно будет сказать, что он уезжал отсюда на закате, — потер лоб Иван, размышляя. — Его же ищут. Отсюда, до дома дядь Жени езды минут пять от силы, да и дорога одна. Надо сказать, а то дорога из райцентра совсем с другой стороны.

— Ну пойдем, — пожал плечами Дима. Идти на самом деле никуда не хотелось. А еще он боялся, что его сделают первым подозреваемым в случае чего, и поди докажи, что не при чем. — Один я к вашему участковому не пойду.

— Пойдем, — согласился Иван. — Только погоди минуту.

Иван подошел к печи, убрал с нее чайник и передвинул свое варево, обулся и крепко зашнуровал кроссовки, прихватил с какой-то неприметной полки и пихнул в карман джинсов вполне современный смартфон, который очень странно выглядел в этой избе.

— Теперь можно идти, — проговорил он и тут же цыкнул на подорвавшегося следом волка. — Ты дома, Туман, я в поселок.

Участковый пункт полиции представлял собой длинный бревенчатый дом, серый от времени, где кроме полиции находился также медпункт, закрытый сейчас на большой амбарный навесной замок. Дверь, под сравнительно новой жестяной табличкой с надписью “ПОЛИЦИЯ”, была открыта и занавешена легкой тюлевой занавеской, видимо призванной впускать прохладу и не впускать комаров. Иван решительно отодвинул занавеску и вошел в маленькое помещение, видимо игравшее роль приемной: видавший виды стол, такой же стул, на столе ручка примотанная к ножке стола веревкой, на стене в файлах разные заявления с крупной красной надписью на каждой “образец”, сделанной от руки. Не задерживаясь в приемной Иван, а за ним Дима прошли в кабинет участкового, где за массивным Т-образным столом сидел, собственно сам страж порядка.

— Здравствуйте, Петр Павлович, — поздоровался с ним Иван. Судя по Петру Павловичу Омутск был очень спокойным поселком, потому как участковый, очевидно, покидал этот кабинет только ради того, чтобы пойти домой и лечь спать, а все остальное время он сидел вот здесь, грозно хмуря брови и изображая неотвратимость наказания для несуществующих преступников. Он тяжело дышал, было видно, что лишний вес никак не помогает замученному сидячей работой сердцу выполнять свою работу и справляться с жарой.

— И ты здравствуй, Иван, — кивнул участковый, внимательно рассматривая пришедших из-под густых кустистых бровей. — Что случилось, кто-то подрался и пришел к тебе, а не ко мне? Или у вас кто-то что-то стащил, товарищ фотограф? — посмотрел Петр Павлович на Диму.

— Нет, — пожал плечами Дима и посмотрел на Ивана. Говорить с этим человеком не хотелось, да и не знал Дима, как в таких маленьких поселках происходит общения со стражами порядка. В Москве, где ты никого не знаешь, это проще. Ты обращаешься к функции, а не к конкретному человеку. Здесь же на первом месте очевидно был человек, а уж потом его должность.

— Петр Павлович, мы по поводу дядь Жени, — начал было Иван.

— Да мало ли что Женьку в райцентре задержало! — перебил его участковый. — Может выпил человек и не стал за руль садится, а Лариска уже весь поселок на уши подняла. Приедет сегодня ваш Женька.

— Петр Павлович, вчера на закате дядь Женя ко мне приезжал, привез Полинку и вот Дмитрия и домой поехал, — сбить с панталыку Ивана участковому не удалось. — Так что он должен был вчера вернуться еще. Не мог он от моей избы до дому заблудится.

Дима кивнул, подтверждая слова Ивана. Участковый нахмурился.

— Вы ничего не путаете? — спросил он. Видимо ему, так же как и Ивану было тяжело поверить, что тот Женька не доехал до дома всего ничего.

— Нет, он привез ребят, помог, а затем уехал, — повторил Иван. — Вы ж знаете, Петр Павлович, не мог дядь Женя никуда больше поехать, кроме как домой.

— Ну знаешь, мог-не мог, — проворчал участковый. — Много ты знаешь, кто что мог! Я посмотрю по дороге к твоему дому, но уверен, что Женька просто кого-нибудь встретил еще и задержался. Тем более даже суток вот не прошло с тех пор как вы его видели. Так что спасибо за информацию, я проверю.

Иван несколько секунд пристально смотрел на участкового, от чего тот заерзал на своем стуле и сухо попрощавшись вышел из здания. На улице он остановился, вдохнул аромат трав, принесенный легким ветерком с полей, словно прочищая легкие от пыли казенного кабинета.

— Не будет он ничего искать, Дим, — печально подвел он итог их походу.

— Само воплощение деревенского равнодушия, — кивнул Дима. — Но мы сделали все, что могли.

— Даже не знаю, все ли, — Иван нахмурился и потеребил шнурок оберега на руке. Он, очевидно беспокоился, принимая эту историю близко к сердцу. — Не нравится мне это, Дим. Не могу понять, что именно, но почему-то тревожно очень, как будто что-то плохое случилось, хуже, чем пропажа человека, а мы не знаем.

— А ты только зелья варишь? — спросил Дима. — Всякими там гаданиями не? Заклинания там? Или во, давай у его жены вещь попросим и Туман твой по запаху поищет?

Дима лихорадочно вспоминал, как вообще проходят поиски человека, и все больше убеждался, что ничего об этом не знает.

Иван удивленно воззрился на Диму, успев привыкнуть, что тот скептично относится ко всем его способностям.

— Искать пропавших мне ещё не доводилось. Тем более с помощью, хм, магии, — подобрал Иван наиболее подходящее и понятное слово. — Надо будет посмотреть, что я могу. А Туман, думаю, сможет поискать. Зря я его дома оставил. Идем к Михайловым.

Дом дяди Жени оказался не далеко от дома Полины. Хорошая, добротная изба с резными кружевными наличниками, выкрашенными белой краской. В таком доме явно живут с толком с любовью. У калитки их лаем встретила маленькая рыжая собака.

— Давай я тебя здесь подожду, — предложил Дима. — Не думаю, что мое появление будет уместно.

— Хорошо, — не стал спорить Иван, тоже хорошо понимая, что появление совсем незнакомого человека заставит только больше нервничать и так переживающих домашних дяди Жени. Он махнул рукой и пошел к дому, по ходу дела наклонившись и потрепав по голове мигом радостно завилявшую хвостом собачонку.

— Ой, Дима, ты чего тут? — раздался за спиной у фотографа знакомый девичий голос. Он обернулся и увидел перед собой Полину, одетую в белую блузку и черную юбку-карандаш и совсем не похожую на ту нимфу, какой он вчера видел ее у реки.

— Ты откуда или куда? — спросил Дима, оглядывая девушку с головы до ног, и отмечая про себя, что такая Полина ему не нравится. Сейчас она была обычной, каких пруд пруди в любом крупном городе.

— В райцентр ездили экзамен сдавать, теперь вот домой иду. А ты меня никак ждешь? — хитро улыбнулась Полина.

— Не хочу тебя расстраивать, но я жду Ивана, — Дима кивнул на избу Михайловых. — Ваш дядь Женя пропал.

— Да ну, шутишь? — округлила и без того огромные васильковые глаза Полина. — А вы с Иваном теперь искать его будете? Я с вами. Только переоденусь.

— Иди учись, — осадил ее Дима.

На ступеньках избы показался Иван. Он выглядел очень озабоченным и вид болтающей с Дмитрием Полины его почему-то совсем не обрадовал.

— Ты чего домой не идешь? — вместо приветствия спросил Иван у Полины.

— Я с вами хочу, — Полина повисла на его руке. — Ванюш, возьмите меня с собой.

— Куда? — опешил Иван. — Дядь Женю искать? Глупости не говори, мы еще сами не знаем, куда выведет. Да и ты после вчерашнего еще не восстановилась, куда тебе по лесам скакать? Еще и экзамен сегодня сдавала. Полин, не выдумывай. Ты лучше мать спроси, может, тете Ларисе нужно что, так ты лучше поможешь.

Полина насупилась.

— Идем? — спросил Дима и знахаря, надеясь закончить этот бессмысленный диалог с Полиной.

— Идем, — кивнул Иван и повернувшись снова к Полине погрозил ей пальцем: — А ты домой иди и не вздумай даже впутываться.

Они пошли по дороге к избе Ивана, не оборачиваясь на разобиженную такой резкой отповедью Полину.

— Вот же, заноза! — буркнул Иван, когда они отошли на приличное расстояние от дома Михайловых. — Лишь бы влезть куда. Вчера еле жива осталась и все ей мало!

— Так она тебе нравится? — спросил Дима, ухмыляясь своей догадке.

— Что? — Ивана словно холодной водой из ушата обдали. Он вздрогнул, потом рассеяно и виновато улыбнулся: — Так заметно, да?

— Заметно, — кивнул Дима, посмеиваясь над реакцией Ивана. Уж слишком он был открытым и честным. “Хорошо, что ты в деревне живешь”, — подумал он, а вслух сказал: — У тебя все на лице написано.

— Полина была одной из первых, кто стал со мной без опаски общаться, когда я вернулся, — вздохнул Иван, и не думая отпираться от догадок Димы. — С ней, в отличие от всех остальных, оказалось легко. Она действительно очень мне нравится, но я прекрасно понимаю, что дальше заходить нет смысла.

— Ну не такая она уже и маленькая, — хмыкнул Дима. — Возраста согласия достигла.

Иван несколько секунд осмыслял димины слова.

— А, это да, я не о том, — поняв что к чему возразил он. — Она уедет осенью, поступит в какой-нибудь медвуз и уедет. И надеюсь, больше никогда не вернется в Омутск. Потому что… Ну посмотри на меня! Я живу мало что в глуши, еще и как отшельник и по другому не могу. И уехать отсюда не могу. Я ничего не смогу ей дать.

Дима шел рядом, глядя на него, и не знал, что ответить. В словах Ивана было слишком много обреченности и тоски. “Ну нельзя быть таким честным, — думал он. — Неужели я, пришлый чужак, единственный гожусь на роль твоей жилетки?”

— А ты фаталист, я смотрю, — вздохнул Дима.

— Реалист, — поправил его Иван. Он сам был удивлен, что так разговорился с Дмитрием. По сути именно поговорить в поселке, просто поговорить, ему было и не с кем. Ему и самому было тяжело с ними. Положение обязывало быть таинственным, мудрым и знающим. Поэтому простого доверительного общения у Ивана после возвращения ни с кем из деревенских не складывалось. А Дима, пришедший словно из другого мира, никаких предрассудков и ожиданий от Ивана не имел, вот и получалось, что с ним было намного проще, чем с теми, с кем он прожил всю жизнь.

Впереди показалась изба Ивана, из которой им навстречу выскочил Туман. Волк в один прыжок преодолел ступеньки и потрусил навстречу хозяину.

Дима остановился, заставив Ивана обернуться.

— Ты – архитектор своей судьбы, — наконец произнес он. — Не позволяй каким-то там предрассудкам быть твоими тюремщиками. Полина, может, и уедет, но это не значит, что ты должен остаться в своем самодельном склепе!

— Если бы все было так просто, я и не вернулся бы, не для того уезжал. Если захочешь, я как-нибудь попробую объяснить, — с печальной улыбкой ответил Иван и уселся на корточки, почесывая Тумана по загривку и доставая футболку, которую ему дала Лариса. — А сейчас, давай попробуем поискать дядь Женю.

Туман жадно втянул в себя запах ткани и, рванув с места, понесся по дороге, как стрела, выпущенная из лука. Иван и Дима поспешили за ним, чувствуя, как напряжение в них нарастает с каждым шагом. Предчувствие беды висело в воздухе, словно тяжелый, свинцовый занавес, готовый обрушиться на них в любой момент.

Они шли опушкой леса, путаясь ногами в высокой траве и цветах, но красоты вокруг не замечали. Дмитрием овладело нехорошее предчувствие. Словно неожиданный инсайд. Он вдруг почувствовал, что чем ближе они подходят к разгадке, тем страшнее будет правда. “Иногда лучше не знать”, — промелькнула мысль, но он тут же постарался отбросить ее, как ненужный хлам. “Достаточно и одного фаталиста на нашу маленькую компанию”, — сказал он себе.

Некоторое время Туман бежал по дороге к поселку, как и должен был, но затем резко повернул на почти неприметную дорогу, идущую напрямик к реке. Туман бежал почти не нюхая землю вперед, все быстрее и быстрее, пока наконец не остановился у стоящих на берегу баклажановых “Жигулей” дяди Жени.

— Молодец, Туман, — рассеяно похвалил волка Иван, глядя на машину, но опасаясь подходить к ней. Опасаясь узнать, что произошло на самом деле.

— Дядь Жень! — сложив руки рупором, позвал Дима. — Дядь Жень, отзовись!

Никто не отозвался. Дима медленно подошел к машине. Сердце его забилось, как пойманная в клетку птица, готовое вырваться на свободу от захлестнувшего адреналина. Он заглянул в салон. Пусто. На сиденье валялась смятая пачка "Явы".

— Звони участковому, — Дима обошел машину и остановился у кромки воды.

Река в этот момент казалась ему еще более зловещей и молчаливой, чем вчера, словно она стала соучастницей чудовищного злодеяния. На берегу виднелись свежие следы, ведущие в воду. Дима включил фотоаппарат и принялся снимать все, что видел.

Глава 3

Два дня водолазы, прибывшие из областного центра, старательно ощупывали илистое дно Омути, но все тщетно – дядь Женя словно растворился в омуте, оставив после себя лишь звенящую тишину и машину, одиноко стоящую у берега.

Омутск, обычно погруженный в мирную дрему, забурлил, словно потревоженный улей. В единственном на весь поселок магазине, пропахшем свежим хлебом и копченой рыбой, на лавочках у домов, с которых свисали герани, - всюду только и говорили об исчезновении дядь Жени. Догадки плелись одна невероятнее другой, словно узор на старинном платке.

Те, кто верил в неизведанные силы, шептались о водяном, утащившем дядю Женю в подводное царство, о русалках с волосами цвета тины, заманивших его в свои объятия, или о кикиморе, хитроумной хозяйке болот. "А может, Полуночница увлекла?" – суеверно крестились некоторые, поглядывая на темнеющие сумерки.

Но были и те, кто скептически относился к подобным фантазиям. Их взгляды, словно острые ножи, обращались в сторону Димы, недавно прибывшего в их тихий Омутск. "Не он ли всему виной? – недоверчиво перешептывались они. – Только он появился, и такое случилось!" Шепот становился громче, подозрения росли, как грибы после дождя. Вскоре уже поговаривали, что Дима вместе с Иваном утопили дядь Женю, а теперь пытаются свалить вину на нечисть.

Вечер опускался на Омутск. Зажигались теплые огоньки в окнах изб. От реки поднимался легкий туман, словно намекая на тайны, скрытые в ее глубинах.

Петр Павлович, грузный участковый, надеявшийся что за время его службы в Омутске не случится вообще ничего, запретил Диме покидать поселок, пока все обстоятельства не будут выяснены, словно почувствовал, что тот собрался уезжать. Диме не оставалось ничего, как подчинится представителю власти.

Омутск замер в ожидании, словно перед бурей, тихо молясь о том, чтобы правда, какая бы она ни была, вышла на свет. А Диме теперь оставалось разве что бродить по улицам в поисках удачного кадра, да торчать в избе у Ивана, с которым он успел подружиться. Дима все еще очень скептически относился к иванову роду занятий, но, кажется, им обоим это нисколько не мешало в общении.

Иван был только рад пообщаться с кем-то кроме Тумана. Тем более присутствие Димы совершенно не раздражало, несмотря на весь его скепсис. Иногда, погрузившись в приготовление очередного снадобья Иван даже забывал, что в избе есть кто-то еще и вспоминал только когда щелкал затвор фотоаппарата.

В избе у Ивана царил уютный хаос. В воздухе витали густые ароматы сушеных трав, земли и еще чего-то неуловимого и трудноописуемого. Иван, склонившись над очередной кастрюлькой, что-то бормотал себе под нос, похожий не то на древнего шамана, вызывающего духов, не то на сбрендившего на фильмах про Гарри Поттера подростка.

— Что варишь, колдун? — беззлобно спросил Дима, вглядываясь в кипящую жижу.

— Вера Семеновна просила средство от головной боли, — пояснил Иван, продолжая сосредоточенно помешивать деревянной ложкой из темного вишневого дерева в кастрюльке.

— Блин, никак не привыкну ко всему этому, — хмыкнул Дима, подпирая щеку кулаком и листая на фотоаппарате отснятое. Кадры сегодня выходили сплошь печальные, темные и угрюмые, как димино настроение.

— К чему? — уточнил Ваня, вытаскивая из кастрюльки ложку, кладя ее на подставку рядом с печью и поворачиваясь к Диме. — К зельям?

— К тому, что ты сейчас на полном серьезе, парень, — вздохнул Дима, отложил фотоаппарат и отхлебнул из стоящей перед ним кружки невесть когда появившийся там травяной чай. Видимо, он в очередной раз так увлекся фото, что даже не заметил, когда Иван сделал ему чай.

— Привыкнешь, — отозвался Иван и, еще раз заглянув в кастрюлю, сел напротив Димы за стол и внимательно посмотрел на него. — Что-то ты совсем приуныл.

— Да участковый ваш перестраховывается, — ответил Дима, помешивая чай ложкой. — Запретил даже в райцентр ездить, а мне нужен новый мобильник. Свой-то я утопил, когда за Полинкой нырял. Да и в архив хотел попасть, поискать, откуда все таки родом мой прапрадед был.

— Толку с того архива, — пожал плечами Иван. — Со времен твоего прадеда он горел не меньше трех раз. Так что из-за архива можешь не переживать. А с мобильником… попроси кого-нибудь, кто поедет в райцентр. Я всегда так делаю, если что-то там нужно.

— Да я ж кроме Егоровны, Полинки и тебя особо никого и не знаю, — развел руками Дима. — Видимо, придется зазнобу твою просить. Тьфу ты, пожил в вашей глухомани, понахватался архаизмов.

— Так уж мою, — хмыкнул Иван, отпивая из своей чашки. После чего улыбнулся: — Попроси Полину. Егоровна-то вряд ли, даже если в райцентр выберется, сможет смартфон тебе подобрать.

Дима кивнул принимая совет к сведению. Ваня помолчал прихлебывая чай и задумчиво глядя в окно.

— Почему тебя так интересует этот твой прадед? — нарушил молчание Иван снова повернувшись к Диме, отставив кружку и положив подбородок на сцепленные ладони.

— Да его жизнь – настоящая тайна, покрытая мраком, — ответил Дима. — Дед с ним вроде как повздорил и вообще не общался, отец считал его сумасшедшим. История мутная. Вроде как он всех застращал разными страшилками, а под конец жизни и вовсе утопился. Дед мой, кстати, тоже утонул. А я сам воды до одури боюсь с детства.

— Расследуешь семейную тайну, значит — кивнул Иван, обдумывая слова Дмитрия так и эдак. — Как же ты тогда за Полиной в реку полез, если так воды боишься?

— Я так и полез, — развел руками Дима. — Сначала окаменел, а потом сам чуть не утонул и телефон свой утопил. Вообще голова не соображала. Только такая злость взяла…

Дима вовремя прикусил язык. Говорить, что ему там на жаре, а потом и в омуте почудилось, было лишним. Иван, судя по его роду занятий, принял бы димины глюки всерьез. Сам же Дима все больше склонялся к шуткам подсознания и разыгравшейся фантазии на почве детских страхов.

— Злость? — удивился Иван. Он не мог взять в толк, что могло разозлить Диму в такой ситуации. — На Полинку, что ли, что она, дурная, с мостков свалилась?

— Не, — отмахнулся Дима. — На себя, что стою и боюсь чертовщины всякой, а там девка тонет.

В этот раз врать Ивану оказалось сложнее. Слова приходилось вымучивать, подбирать и силой выталкивать из себя.

От пристального взгляда Ивана и очередного вранья Диму спасла та самая Вера Семеновна, для которой Иван варил свое зелье.

— Ваня, — позвала она, поднимаясь по ступенькам. — Вань, ты дома? Готов там мой отвар? Нет мочи терпеть уже, — Вера Семеновна с тяжким вздохом ввалилась в избу и поставила на стол трехлитровую банку молока. На ней были скромное ситцевое платье, кипенно-белая косынка и шерстяная, несмотря на летнюю жару, кофта.

Иван поднялся из-за стола и взял с полки пустую банку:

— Готов ваш отвар, Вера Семёновна, погодите минуту, — проговорил он, направляясь к печи, чтобы наполнить отваром банку.

— Ладно, пойду я, — Дима поднялся с табуретки и кивнув бабульке, вышел из избы. Стоило действительно сходить к Полине, да попросить ее об услуге.

Выскользнув из душной избы, Дима вдохнул полной грудью, будто глоток студёной воды после долгой жажды. Солнце палило немилосердно, словно раскалённая сковорода, выжигая последние капли прохлады. Дорожка к дому Полины вилась змеей меж буйной зелени.

Полину он увидел сразу, девушка раскачивалась в гамаке в густой тени старых яблонь и читала. Её пшеничная коса лежала поверх груди, переливаясь золотистыми искрами. Взгляд был устремлён в книгу. Сердце Димы замерло на миг, когда её взгляд случайно скользнул мимо него.

— Полина, — позвал Дима девушку, останавливаясь напротив калитки. — Полина, привет.

Полина отвлеклась от своей книги, огляделась, увидела Диму и выпорхнула из своего гамака.

— Привет, — проговорила она, останавливаясь со своей стороны заборчика, снова похожая на ту нимфу, которую он встретил у реки.

— У меня к тебе вопрос жизни и смерти, — Дима, облокотился на калитку и она заскрипела, вынудив его резко выпрямится, а девушку рассмеяться. — Ты когда в райцентр поедешь? Сможешь мне телефон новый купить?

— Ну… — протянула Полина внимательно глядя на Диму. — Мы с девочками завтра собирались гулять ехать, могу купить. А чего сам не съездишь?

— Так я ж страшный и ужасный маньяк, нельзя мне в город, вдруг сбегу, — хмыкнул Дима. — Ну так что? Купишь?

— Надо подумать, — лукаво улыбнулась Полина. — А что мне за это будет?

— А что ты хочешь? — спросил Дима.

— Наделаешь мне красивых фотографий, — безапелляционно заявила Полина.

— Договорились, красавица, — согласился Дима. — Я тогда денежку вечером занесу.

Полина рассмеялась, и этот смех, словно россыпь колокольчиков, нежно коснулся слуха Димы. Он поймал себя на мысли, что готов слушать этот звук бесконечно, словно завороженный пением сирены. Такая Полина ему нравилась. “Русская красота не сводится к литературе и лесам, основной ее параметр – женщины”, — вспомнились ему слова Бегбедера, и, пожалуй, в этот самый момент Дима был с ним полностью согласен.

— Тогда я пошла дальше к экзамену готовиться, — проговорила Полина и перекинула косу через плечо. — До вечера.

Дима кивнул и пошел прочь. До самого вечера он слонялся по округе, делая то, что умел и любил больше всего – фотографируя. Затем занес Полине деньги на телефон, а заодно отдал и своего “утопленника”, чтобы Полина купила такой же или похожий.

Вернулся домой к Егоровне он уже ближе к закату. Видимо, хозяйка ушла в гости к соседке. В избе стояла неподвижная тишина, в которой звуки внешнего мира — крик иволги, редкий лай собаки, шелест листвы — казались приглушёнными, словно мир затаил дыхание. Он поставил фотоаппарат на стол и, не включая свет, опустился на табурет. Вечерний свет проникал сквозь занавески узкими полосами, разрезая полутьму, и в этих полосах медленно плыли пылинки, похожие на крошечные, лениво дрейфующие звёзды.

Дима достал карту памяти, вставил её в ноутбук. Экран мягко засветился голубым, осветив его лицо, и от этого света стены избы будто отодвинулись дальше, потемнели, сделались нереальными.

Он стал просматривать отснятое: облупленные заборы, покосившиеся избы, мутная вода Омути, над которой висел туман, — всё как всегда. Но чем дальше он листал, тем сильнее нарастало странное ощущение: будто что-то неуловимое, не вписывающееся в привычную логику, пряталось где-то на границе кадров.

На одном снимке — вода, тихая, неподвижная, словно зеркальная. А в отражении — силуэт, вытянутый, чуть расплывчатый, будто человек стоит по колено в воде. Только вот в тот момент у берега не было никого.

На другом — темнеющие камыши, а между ними, если приглядеться, слабое свечение. Не вспышка, не блик. Что-то мягкое, живое, будто светилось изнутри. Он приблизил изображение — и сердце кольнуло. Свет был не один: вокруг, прямо в толще воды, проступали крошечные огоньки. Они выстраивались в дугу, словно чей-то след. Или... взгляд.

Дима откинулся на спинку стула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Огоньки мерцали даже на тех кадрах, где их и быть не могло: на берегу, в траве, у машины дяди Жени. Как будто они преследовали объектив, осторожно следуя за ним из кадра в кадр.

Он щелкал дальше — и вдруг в одном снимке заметил нечто, от чего в груди похолодело. На зеркальной глади воды, там, где должен быть только туман, проступило неясное пятно. Очертания лица. Не резкое, не явное — скорее, намек, как отпечаток на стекле. И всё же достаточно, чтобы понять: кто-то смотрит прямо на него.

Дима замер, не в силах отвести взгляда от экрана. Казалось, изображение слегка дрогнуло, и глаза — если это вообще были глаза — на миг сверкнули тусклым светом.

Он моргнул, встряхнулся, быстро пролистал дальше. Пусто. Только трава, туман, речная гладь. Ни следа.

Но ощущение, что кто-то стоит за его спиной и внимательно наблюдает, не уходило.

В доме стало неуютно. Воздух, недавно теплый, сделался вязким, холодным. Дима провёл ладонью по лицу, выключил ноутбук. Экран потух, но на миг — совсем на короткий миг — ему почудилось, будто в отражении чёрного монитора позади него мелькнул слабый отсвет — тот самый, из воды.

Он резко обернулся.

Позади — только тень, качнувшаяся на стене.

“Невольным страхом поражен,

Идет он к ней; в светлицу входит:

Светлица тихая пуста”, — пронеслось в голове из Пушкина.

Словно в ответ на мысли Димы скрипнула входная дверь, раздались шаги и в комнате вспыхнул яркий электрический свет.

— Ох ты, батюшки, Дима! — воскликнула Тамара Егоровна, хватаясь за сердце. — Ты чего в темноте сидишь? Я уж думала нет тебя еще, али спишь.

Хозяйка дома вернулась бесшумно. На плечах у неё была серая шерстяная шаль, на волосах — платок, по краям отсыревший от ночной росы. От неё пахло полем, пирогами и чем-то ещё – старым, родным, земным.

— Фотки смотрел, — ответил Дима, стараясь скрыть в голосе дрожь. — Просто… не сплю.

— Напугал, окаянный, — махнула рукой Егоровна и тут же сменила тему. — Голодный небось? Сейчас соображу что-нибудь. Идикось пока воды из колодца принеси.

И она закрутилась у плитки, разогревая ужин, а Дима взял голубое эмалированное ведро и вышел на посвежевшую после дня улицу. Ведро, звякнув ручкой, отозвалось на его прикосновение холодом. Ночь обняла его, укрывая своим звездным одеялом. Воздух звенел хрустальной чистотой, пропитанный приторным ароматом лип и сирени. Луна, словно серебряный глаз, пристально наблюдала за ним из-за плеча старой яблони.

Дима опустил ведро в темную бездну колодца. Цепь пронзительно заскрипела, будто жалуясь на свою участь. Вода плеснула, словно недовольная тем, что ее потревожили. Поднимая полное ведро, Дима почувствовал, как напряглись мышцы. Вода колыхалась, отражая в себе лунный свет – зыбкое, неверное отражение мира.

Вернувшись в дом, Дима застал Тамару Егоровну хлопочущей у стола. На столе уже дымилась тарелка с жареной картошкой и солеными огурцами. Запах был умопомрачительным – квинтэссенция деревенского уюта. Он ел жадно, торопливо, словно наверстывая упущенное время. Картошка таяла во рту, как сладкая мечта. Огурцы приятно хрустели, отдавая кислинкой и свежестью.

После ужина Дима помог Егоровне помыть посуду. Вода в тазике была горячей и мыльной. Сквозь узкое окно виднелось звездное небо. Мир казался простым и понятным, лишенным городской суеты и тревог.

— Ну, вот и славно, — сказала Егоровна, вытирая руки полотенцем. — Теперь спать. Утро вечера мудренее.

Дима лежал в комнатке, которую ему выделила Егоровна, вдыхая запах старого дерева и сушеных трав, набивших матрас. "Спи, Дима, спи. Забудь", – шептал он себе, но сон не шел. В голове, как старая пластинка, заела одна и та же картина: мертвенная гладь Омути, и в ней – зловещий отблеск взгляда из самой бездны. Лунный свет, проникавший сквозь щели ставней, рисовал на стене причудливые тени, превращая привычные очертания в зловещие символы.

Он встал, словно сомнамбула, подошел к окну. Ночь глядела в ответ – бездонная, черная, с россыпью холодных звезд. Вдруг, где-то совсем рядом, раздался тихий шорох. Дима замер, как заяц, почуявший лису. Сердце бешено заколотилось, отбивая чечетку страха. Медленно повернувшись, он увидел на подоконнике рыжего здоровенного кота Егоровны с горящими в темноте желтыми глазищами. Он смотрел на него, не мигая, словно видел насквозь.

Кот спрыгнул на пол и, грациозно покачивая хвостом, направился к двери. Остановившись на пороге, он обернулся и издал тихий, но такой противный мяв, что Дима невольно поежился, затем истерически рассмеялся.

Испугаться кота, это уже ни в какие ворота не лезет, подумал Дима. Рыжий снова мявкнул. Дима отошел от окна и приоткрыл ему дверь.

— М-р-р? — кот мазнул по его ногам хвостом, но из комнаты не вышел.

— Иди, иди уже, — подтолкнул его к выходу Дима. — Все равно я тебя не понимаю.

Когда кот наконец-то вышел, Дима закрыл дверь еще раз нервно рассмеялся. Совсем он тут одичал, с котами разговаривает и своей тени боится. Решительно вернувшись в кровать Дима закрыл глаза, укрылся одеялом с головой и приказал себе заснуть.

Вера Семеновна еще час после ухода Димы пытала Ивана, расспрашивая про снадобье, рассказывая про свои болезни и ругая на чем свет стоит фельдшера из райцентра. Иван кивал, поддакивал, а когда сил слушать уже не осталось, выпроводил Веру Семеновну, сказавшись очень занятым.

Проводив старушку до калитки, Иван вернулся за стол и сел на табурет долго глядя на кружку с недопитым чаем, которую оставил Дима, размышляя о новом знакомом. Иван тяжело сближался с людьми. Даже до всей этой чертовщины, пока учился в институте. Конечно, как обычный студент, он ходил и на тусовки, и общался с одногруппникам, и вполне неплохо сосуществовал с соседями по общежитию, но близких, доверительных, дружеских отношений ни с кем так за пять лет и не завел. И не очень-то переживал за это.

Полина же поддержала его, когда он оказался тут, в Омутске, один на один с недоверием всего поселка и совершенно непонятной, даже, если подумать здраво, глупой ролью местного знахаря. Наверное, благодаря только этой ее поддержке он не сошел с ума в первые месяцы в этом богом забытом месте. А потом он сам не заметил, как влюбился в Полину. Но ей об этом, конечно, не говорил, да и себе долго не хотел признаваться. Потому что ничего хорошего из этих его чувств не выйдет, только сложности одни.

И вот в Омутске появляется Дима. Чужак, скептически настроенный ко всему сверхъестественному и к ивановой деятельности в первую очередь. Скорее всего принимает его, Ивана, то ли за сумасшедшего, то ли за ловкого мошенника. Но при всем при этом общаться с ним неожиданно легко, как будто с давним хорошим знакомым, которых у Ивана и не было никогда.

В ладонь Ивана ткнулся шершавый сухой нос Тумана, словно в тон его мыслям говоря: “А про меня, про меня забыл?”

— Конечно, я помню про тебя, Туман, — улыбнулся знахарь, гладя волка по морде. — Сейчас приберусь тут, в лес пойдем. Надо кое-какие травы обновить, почему бы не сейчас.

Волк согласно заворчал и улегся у выхода из избы, чтобы не мешать Ивану. Иван прибрал со стола и отправил банку с молоком в холодильник, не забыв сначала налить свежего в блюдечко для домового. Не то чтобы он верил в существование этой мелкой домовой нечисти, но бабушка крепко вбила в него, что все домашние ритуалы надо исполнять неукоснительно. Молока Ване было не жалко, он знал, что буквально к вечеру в блюдце ничего не останется. Правда подозревал он в исчезновении молока Тумана или приходящих к нему без спросу в избу кошек, но никак не домового.

Перелив остатки зелья Веры Семеновны в другую баночку и крепко ее закрыв и убрав, Иван помыл кастрюлю. Оставлять немытое тоже было нельзя, как бы ни устал, как бы ни было лень, обязательно убрать. На грязь по словам все той же бабушки прямо липла мелкая нечисть. А мелкая нечисть снижает эффективность настоем и зельев. Иван, неукоснительно следовал этому наставлению, впрочем уверенный, что настои портятся в первую очередь от бактерий и ненужных примесей.

Оглядевшись вокруг и удовлетворившись результатом, Иван взял холщовую сумку и маленький серп для трав и свистнул Туману.

Иван свернул к опушке, туда, где старая тропа терялась в высокой траве. Вечер еще не стянулся в тягучие сумерки, но над болотцем за перелеском клубился пар, похожий на дым от невидимого костра. Туман шёл впереди, молча, настороженно поводя ушами. В густом воздухе звуки будто вязли: не было слышно ни птиц, ни стрекота кузнечиков — только редкий треск сучьев под ногами.

В лесу пахло сыростью, гнилью и прелой листвой – тяжелым, почти болотным запахом, от которого в висках начинало стучать. Иван шёл привычно, знал каждый поворот этой тропы, каждый пень, но сегодня всё казалось чужим. Деревья стояли ближе друг к другу, тени будто сгущались нарочно, перекрывая путь.

Он наклонился, срезал пару стеблей мяты, пару — зверобоя. Когда выпрямился, свет исчез. Только теперь что-то шевельнулось у него за спиной. Медленно, будто не желая поверить, Иван обернулся, но никого не увидел.

Туман зарычал и сделал шаг вперед, заслоняя хозяина. Иван ощутил, как ледяной ком сжался в груди. Серп в его руке вдруг стал невыносимо тяжелым.

— Кто здесь? — выдавил он, чувствуя, как пересохло в горле.

Ответа не последовало. Только тихое движение воздуха, будто кто-то прошел совсем близко, и запах... сырой, речной, с примесью ила и водорослей. Запах Омути. Туман зарычал снова, продолжая напряженно стоять между Иваном и чем-то невидимым, но ощутимым, словно вязким. Несмотря на жару Ивана бросило в дрожь.

— Идем домой, Туман, — продолжая вглядываться в лесные сумерки, проговорил он, словно оповещая неведомое, что он уходит. Осторожно, словно боясь, что их кто-то услышит Иван и волк вернулись на тропу. Туман трусил за спиной хозяина то и дело оглядываясь и глухо ворча, словно отгоняя кого-то. Иван шел, стараясь не оглядываться, но краем глаза все равно замечал движение воздуха и словно бы легкое призрачное свечение. Вернувшись в избу, Иван впервые за все время, что жил в Омутске, запер дверь.

В избе было на удивление светло и тихо, словно лес, заколдованный страхом, выплюнул их обратно в обыденность. Но тревога, прокравшаяся под кожу, не отпускала. Иван чувствовал ее колючей змеей, свернувшейся в солнечном сплетении.

Он достал из сундука старую, потрепанную амбарную книгу в которой его бабка записывала рецепты и наговоры и принялся листать, выискивая нужную страницу. Страницы пахли пылью и сушеными травами, каждая буква казалась прожитой, впитанной опытом поколений. Но сегодня строчки расплывались перед глазами и лишь множили сумбур в голове. Наконец он нашел нужный наговор. Водя пальцем по строчкам он читал и перечитывал его слова, как будто давно знакомые, но забытые. Высекал их в своей голове заново.

На улице уже совсем стемнело, хоть глаз выколи, но слова наговора уже крепко сидели в ивановой памяти. Взяв в одну руку свечу, а в другую осиновый колышек, Иван пошел вокруг дома проводить обережную черту.

“Оборачиваю дом свой кругом нерушимым,

Ограждаю двор свой щитом небесным.

Огнём священным землю освящаю,

Водой живой углы окропляю.

Как круг солнечный не разорвать,

Как землю-матушку не истребить,

Так и дом мой нечисти не взять,

Злу и порче в него не попасть!

Запираю словами тайными,

Замыкаю печатью святою.

Ключ — в небе, замок — в земле,

Слово мое — крепче стали в огне!” — шептал он раз за разом, пока не обошел избу и не замкнул круг, очерченный на земле. От свечи в его руках остался совсем небольшой огарок, огонек на котором трепетал как живой, внушая чувство безопасности и спокойствия. Оторвав взгляд от свечи, он огляделся. Лес, казалось, подобрался к самому забору, темным частоколом окружив дом. Казалось из-за деревьев на него смотрят чьи-то недобрые глаза.

Отвернувшись от леса, Иван вернулся в избу и снова запер дверь, на этот раз проверив все обереги на наличниках. Где-то в голове какой-то скептичный голос пытался сказать, что все это ерунда, что ему чудится, что нет никакой нечести, что это разыгралось воображение. Мало ли что привидится в лесных сумерках. Но Туману не могло привидится. И Иван знал, что только что видел и чувствовал в лесу нечто, чему нет рационального объяснения. И от этого знания волосы шевелились на затылке и хотелось запираться на тридевять замков.

Иван поставил почти догоревшую свечу на стол и зажег яркую лампу. Электрический свет казался неуместным, а его собственное отражение в темном окне было пугающим. Стараясь не глядеть в окно Иван подвинул к себе бабкину книгу и погрузился в чтение, более внимательное чем когда бы то ни было. Он сам еще не знал, что хотел найти в ее строках, но внутри все больше крепла уверенность, что знания, заботливо собранные его предками скоро ему ой как пригодятся. И лучше будет, если он будет хотя бы немного понимать, что ему предстоит.

Глава 4

Утро у Димы началось поздно. Он проснулся в начале одиннадцатого от яркого слепящего света, бьющего в глаза. Дима потянулся и несколько минут просто лежал, прислушиваясь к себе. Вчерашний вечер казался страшным сном, очередным вывертом его буйной фантазии. Сейчас при свете дня и доносящихся из-за двери запахов свежего хлеба и жареного сала, Дима чувствовал себя полным придурком из-за того, что так переполошился вечером.

Яркое утро развеяло ночной морок, словно рассветный ветер сдувает паутину кошмара. Дима выскочил из постели, чувствуя себя новорожденным – словно не было ни зловещих огоньков, ни леденящего взгляда из омута. Он умылся ледяной колодезной водой, и свежесть брызг смыла последние остатки ночных теней. "Утро вечера мудренее", – вспомнились слова Егоровны, и Дима невольно улыбнулся, чувствуя, как к нему возвращается уверенность.

За столом его ждал сытный завтрак – хлеб с маслом, яичница из трех яиц, жареная на сале, и крутой чай из трав, пахнущий солнцем и полем. Тамара Егоровна, хлопотавшая у печи, казалась олицетворением деревенского уюта и спокойствия – живой оберег от любой нечисти.

— Ешь, ешь, милок, — приговаривала она, — а то вон какой худой! Одни глаза остались.

И Дима ел, с аппетитом уплетая незамысловатую, но такую вкусную еду, чувствуя, как жизнь возвращается в каждую клеточку тела.

После завтрака Дима решил вернуться к работе. Ноутбук лежал на столе, словно немой свидетель его ночных терзаний. Снимки Омути ждали его – безмолвные, но хранящие в себе какую-то зловещую тайну.

Экран засветился, и Дима, затаив дыхание, открыл вчерашние снимки. Вода, камыши, покосившиеся избы – все было на месте. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее крепло ощущение, что что-то изменилось. Словно вчерашний страх оставил на этих кадрах свой отпечаток – тонкую, едва уловимую тень, заставляющую сердце биться чаще. И Дима понял – он не сможет просто так отмахнуться от этого кошмара.

Выключив ноутбук, Дима собрался и вышел из дома Егоровны. Он вознамерился во что бы то ни стало сделать сегодня свой лучший кадр. Светлый, душевный, способный разогнать все мороки.

После всех событий последних дней Омутск уже не казался ему тихим уголком, где можно спрятаться от суеты. Он будто дышал чем-то тревожным, скрытым под налётом простоты и тишины. Но, может быть, камера снова вернет ощущение порядка, логики, реальности.

Солнце стояло высоко, приближаясь к зениту. Воздух был густой от запаха прогретой травы, нагретой древесины и пыли, взвивавшейся под каждым шагом. На улицах почти никого не было: редкий лай собаки, стук топора где-то за домами, звон посуды — звуки медленного, сонного быта.

Дима шел по тропинке, чувствуя, как вместе с каждым шагом груз ночных кошмаров становится легче. Диме даже вспомнился Тютчев:

"Какое лето, что за лето!

Да это просто колдовство..." — стих конечно был о другом, но вспомнились почему-то только эти строки.

Дима шел и снимал — в каждой детали находилось что-то особенное. Треснувшее зеркало на стене старого дома, в котором отражалось небо. Ветхий колодец с облупившейся краской, отбрасывающий тень, похожую на крест. Паутина на калитке, сверкающая под лучами солнца. Даже облупившийся фасад магазина с выцветшей вывеской "ХОЗТОВАРЫ" выглядел в кадре как часть какой-то странной, забытой эпохи.

Он бродил по окрестностям, словно художник, выбирающий лучший холст для своего шедевра. Тропа вела все дальше, минуя последние заборы и сады. За последними огородами начинался лес — настоящий, густой, с влажным воздухом и прохладой, которая сразу накатывала на кожу, как мягкая вода. Солнце пробивалось сквозь листву тонкими копьями света, и пыльца в воздухе казалась золотой. Где-то вдали гудел шмель, а над землей поднимался запах хвои и прелых листьев.

Дима шел долго, сам не зная зачем. Фотографировал — корни, похожие на переплетенные пальцы, мох на старых камнях, странно выгнутые деревья, будто в вечном поклонe. Иногда ему казалось, что лес живёт своей тайной жизнью и тихо наблюдает за ним. Где-то позади послышался тихий всплеск воды — он оглянулся, но никого не увидел.

Чем дальше он углублялся, тем меньше становилось звуков. Даже птицы будто стихли. Тропа постепенно превратилась в едва заметную полоску примятой травы, потом исчезла совсем. Он остановился, вслушался — только ветер шуршал в верхушках берёз.

И вдруг деревья расступились. Перед ним открылась небольшая прогалина, залитая косыми лучами солнца. По её центру протекала река — та самая Омуть, только здесь она была иной: тёмная, с зеркальной гладью, в которой отражались небо и тени ветвей. Русло делало плавный крюк, образуя тихую заводь, где вода, казалось, стояла. Берега были усыпаны мягкой травой.

“В небе тают облака,

И, лучистая на зное,

В искрах катится река,

Словно зеркало стальное…” — снова вспомнился Диме Тютчев.

Дима остановился, любуясь открывшимся ему видом. Секунда, другая, и тишину нарушил плеск воды. Дима повернулся на звук и заметил недалеко от берега купающуюся девушку. Солнце золотило ее светлую макушку. Дима поднял фотоаппарат и нажал затвор. Девушка словно услышала и, обернувшись, посмотрела не него, а затем нырнула. Дима усмехнулся и присел на траву, выискивая купальщицу в видоискатель.

Но девушка не появлялась. Лишь рябь на воде медленно гасла. Дима замер. "Неужели померещилось?" — засомневался он.

Он подошел к самой воде, вглядываясь в темную глубину. Ничего. Только отражение неба, да клочья облаков, плывущих в бездонной синеве. Вдруг, послышался тихий шелест за спиной. Дима обернулся и увидел ее.

Она стояла на опушке леса, босая, с распущенными волосами, мокрыми от воды.

Дима не мог отвести взгляд. Девушка медленно шагнула вперед, вступая в полосу солнечного света. Он сделал шаг ближе, прищурился. Вода колыхнулась, отразив солнце тысячью бликов.

— Привет, — неуверенно сказал Дима. —Не боишься одна купаться?

Она чуть улыбнулась, откинув с лица мокрую прядь. Голос прозвучал тихо, будто ветер шевельнул траву:

— Не боюсь. Здесь мелко.

Дима шагнул ближе, присматриваясь — обычная деревенская девушка, лет двадцати, может чуть меньше. Светлые волосы прилипли к плечам, сарафан тонкой тканью облепил фигуру, что стали видны соски. Всё в ней было естественно, будто сошло с одной из тех старых фотографий, что он любил — немного выцветших, но живых.

— Ты местная? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

— Местная, — ответила она, глядя прямо в глаза. Голос был спокойный, будто немного отстраненный, как у людей, привыкших к тишине. — А ты не похож.

— Фотограф, — улыбнулся Дима. — Приехал снимать поселок. Природу, людей. Тебя, может, тоже, если не против.

Она задумалась на секунду, потом кивнула.

— Фотографируй. Только не здесь.

— А где? — спросил Дима, оглядываясь и выискивая подходящее место.

Они пошли вдоль берега. Девушка ступала босиком, легко, почти бесшумно. Дима пытался завести разговор — спросить, как её зовут, где живёт, но она отвечала коротко, без охоты, будто слова ей давались с трудом. При этом в ней не было ни робости, ни таинственности — просто спокойствие, как у человека, привыкшего больше слушать, чем говорить.

Когда они дошли до берез, нависших над самой водой, Дима поднял камеру, поймал её в объектив — свет, вода, лицо, чуть повернутое к солнцу. Всё совпало. Щелкнул затвор. Девушка посмотрела на него и улыбнулась чуть шире:

— Получилось?

— Думаю, да, — ответил он, опуская камеру. — Хороший свет.

Она кивнула, будто довольная, и отошла к воде.

— Тогда прощай, — сказала она.

— Я найду тебя завтра? — спросил Дима. — Где ты живешь?

— Не ищи, — отозвалась она тихо, не оборачиваясь. — Уходи. Пойдешь по этой тропке и выйдешь прямиком к избушке знахаря.

Дима пожал плечами и пошел обратно по тропинке.

Когда оглянулся, она стояла всё там же, у самой воды, и казалось, будто улыбается.

Тропинка петляла между деревьев, то уходя в тень, то снова выбрасывая Диму на полоски солнечного света. Лес будто дышал вместе с ним — влажно, густо, тяжело. Где-то высоко щелкал дятел, но звуки казались глухими, будто приглушенными ватой.

Он шел, не особенно задумываясь куда, и вдруг понял, что немного кружится голова. Всё вокруг казалось странно мягким, как будто контуры деревьев расплывались, а воздух стал плотнее, тяжелее. В висках стучало, словно сердце билось не в груди, а прямо в голове.

"Черт, перегрелся," — подумал Дима, вытирая лоб. Но в глубине оставалось другое ощущение — лёгкое, почти приятное, как после вина. Хотелось улыбаться без причины и смеяться над собственными мыслями. Всё казалось нереальным, словно сон: солнечные блики плавали в воздухе, листья чуть дрожали, хотя ветра не было.

Он шагнул из-за кустов и вдруг увидел знакомый изгиб крыши. Изба Ивана стояла впереди, тихая, крепкая, будто выросла прямо из земли. Возле забора валялся старый веник, на жердях сушились травы, а у крыльца в тени дремал Туман, лениво прикрыв один глаз.

— Вот так встреча, — пробормотал Дима, чувствуя, как странная одурь отступает, но головная боль остаётся — глухая, тянущая, под черепом.

На стук двери Иван появился почти сразу — в рубахе, с закатанными рукавами, с запахом полыни и чего-то смолистого, густого.

— Дима? Ты чего это? — удивился он. — Вид-то у тебя, словно ты по болотам полдня шатался.

— Почти, — усмехнулся Дима, заходя в дом. — Голова раскалывается. Солнце, наверное. Или… — он запнулся, вспоминая — как она стояла у воды, как сказала "тогда прощай". — Или просто устал.

Иван кивнул, усадил его на лавку и налил из глиняного кувшина тёплого настоя.

— Пей. Поможет.

Дима с сомнением заглянул в кружку, затем посмотрел на Ивана, скептически изогнув бровь, и сделал глоток. Напиток оказался терпким, с чуть горьковатым вкусом. Голова немного прояснилась, но в теле осталась странная легкость, как будто мышцы не слушались до конца.

— Иван, — заговорил он, — ты, случайно, не знаешь девушку… ну, светловолосую, молодую. В сарафане, бледная такая, глаза голубые. Я у реки видел — купалась там, где русло делает изгиб. Сказала, живет вроде как здесь, неподалеку.

Иван поднял брови.

— Светловолосая, говоришь? Это, может, Лиза? У Петра Петровича внучка. Она как раз часто у реки сидит, книжки читает. Тихая, немного чудная, но безвредная. Это она, наверное.

Дима задумался. Имя никак не ложилось на ту девушку у воды. Та не выглядела чудной, скорее наоборот — будто слишком обычной, чтобы быть настоящей.

— Может, и Лиза, — сказал он наконец. — Хотя странная она. Говорила как-то… отрешенно. И сказала, чтобы я не искал ее.

Иван хмыкнул, наливая себе чай.

— Ну, мало ли что скажет девка, когда за ней незнакомый мужик с фотоаппаратом по берегу ходит, — усмехнулся он. — Ты, главное, на солнце теперь не сиди. Лес тут обманчивый — кажется прохладно, а потом, раз, и мозги сплавились.

Дима кивнул. Он допил травяной настой, чувствуя, как голова все еще слегка гудит.

Дима посидел еще немного, чувствуя, как тепло разливается по телу, а мысли становятся спокойнее, словно река после бури. Слова Ивана звучали разумно, приземленно, но образ девушки не отпускал.

Выйдя из избы, Дима вдохнул полной грудью — запахи леса, трав, нагретой солнцем земли кружили голову. Мир снова обретал четкость, цвета становились ярче. Он решил вернуться в поселок, Полина должна была уже вернуться из райцентра.

Когда Дима вышел из леса, солнце уже клонилось к закату. Воздух потеплел, запахи стали гуще, плотнее — пыльная трава, дым от чьей-то печки, влажная пряность нагретой земли – всё это казалось до странности привычным, почти домашним. Как будто городская жизнь, съёмки, тусовки и бесконечные попытки не отстать — остались где-то за границей этого пыльного поселка.

Он шел медленно, наслаждаясь редкой для себя тишиной. Где-то за изгородью мяукала кошка, в окнах мелькали занавески, издалека тянуло звоном ведра по колодцу. Простая, усталая жизнь — как кадр, застывший в янтаре.

Дом Полины стоял чуть в стороне от центральной улицы, за невысоким штакетником. Дима заметил её почти сразу — она как и в прошлый раз сидела в гамаке под яблонями, легонько раскачивая его загорелой расцарапанной ногой в ярко-голубом дырчатом кроксе.

— Ну наконец-то! — в голосе прозвучало облегчение. — Я уже думала, ты заблудился, и плакали мои фоточки.

— Какая ты бессердечная, — усмехнулся Дима.

— Всех в подряд жалеть – никакого сердца не хватит, — пожала плечами она.

— Тоже верно, — кивнул Дима, уверенный, что уж на знахаря ее жалости точно хватит.

Полина кивнула, смягчившись, и, подойдя к калитке, протянула Диме аккуратную коробку.

— Вот твой телефон. Как обещала. Симку из старого телефона продавец поставил, вроде работает.

Дима взял коробку, чувствуя благодарность и неловкость.

— Спасибо, Полин.

— В понедельник у меня экзамен, поэтому завтра я буду готовиться, но после экзамена я хочу фотосессию, — заявила Полина.

— Договорились, — кивнул Дима. — Но у меня условие – никакой косметики. Максимум ресницы.

— По рукам, — улыбнулась Полина. — Мне меньше мороки. Но в реку не полезу, — твердо проговорила она.

— Вот еще, — возмутился Дима. — Спасай тебя потом.

— Тогда до понедельника, — попрощалась девушка.

— До понедельника, — эхом откликнулся Дима и пошел к дому Егоровны.

Вечер опускался на Омутск мягко, но как-то вязко, будто не небо темнело, а тьма сочилась из земли, пропитывая каждый уголок этого богом забытого места. Иван сидел у окна, его силуэт едва различался в сгущающихся сумерках. В руках он перетирал сухие листья зверобоя, их терпкий аромат немного разгонял гнетущую атмосферу. За окном ветер сгонял в кучу сизые тучи, а в голове Ивана роились мрачные мысли, предчувствие недоброго висело в воздухе, как предчувствие грозы.

Скрип половиц под ногами был единственным звуком, нарушавшим тишину дома. Ивану казалось, что сам дом, словно живое существо, чувствует надвигающуюся беду и стонет от предчувствия. Время в Омустке текло медленно, как смола, обволакивая все вокруг своей унылой тягучестью. Сумерки становились все гуще и Иван зажег свечу. Тонкий язычок пламени едва мог разогнать подступающий мрак, но живой огонь словно давал защиту от того неведомого, что вместе с сумерками сгущалось за окном.

Краем глаза Иван заметил какое-то движение, как раз на том месте, где проходила обережная черта, которую он нарисовал вчера. Утром, при ярком солнце его вчерашняя пугливость выглядела глупо. Он уже было решил, что у страха глаза велики, и в кустах в лесу просто был какой-то зверь, а он-то перепугался, словно самому лешему дорогу перешел. Но с наступлением вечера все страхи вернулись обратно и Иван уже не чувствовал себя глупцом, который испугался собственной тени.

Туман глухо заворчал, подняв голову и навострив уши в сторону двери.

— Спокойно, Туман, — проговорил Иван, подходя к волку и кладя руку на взъерошенную холку. — В доме нам ничего не грозит.

Иван хотел чтоб его голос звучал уверенно, но волка было трудно обмануть. Туман ткнулся в ладонь Ивана носом, словно хотел сказать: “Не бойся, я же тут.” Иван улыбнулся, еще раз потрепал волка по загривку и все-таки включил электрический свет, словно отсек комнату от потустороннего, которое притаилось за окном.

Налив себе в кружку теплого травяного чая, Иван открыл бабкину амбарную книгу и принялся читать наговор за наговором, рецепт за рецептом. Чтение бабкиных записей успокаивало Ивана. Казалось, что здесь он может найти ответ на любую загадку, найти решение любой проблемы. А значит где-то здесь, среди ровных аккуратных букв, быстрых заметок на полях и обережных знаков он найдет разгадку того, что он видел в лесу.

Перевернув очередную страницу, Иван обнаружил вложенную в амбарную книгу тетрадь в клеточку. Бумага в ней пожелтела от времени, стала хрупкой, чернила кое-где расползлись, но было очевидно, что бабушка старалась во что бы то ни стало эти записи сохранить в целости и сохранности. Записи эти были сделаны совершенно другой рукой. Как он раньше не заметил эту тетрадь? Ведь столько раз листал книгу. Впрочем, до этого ничего кроме отваров и зелий его не интересовало.

“Изгнание водяного из этих мест задача не простая. Но стройка должна продолжаться, людям нужно жилье и работа”, — раскрыв тетрадь на середине, прочитал первые попавшиеся строчки Иван.

— Изгнание водяного? — пробормотал знахарь, открывая тетрадь на первой странице и внимательно вчитываясь. — Что за ерунда, какой водяной еще на нашу голову?

“Март 1946 года

Снег ещё не сошёл, но земля уже пахнет талым. Всё кругом — словно выдохлось после войны. С фронта вернулись не все, а кто вернулся — молчит.

Я хожу в госпиталь, лечу ребят травами: мятой, полынью, корнем одуванчика. Врачи смеются, но берут — от нервов помогает.

Деревня наша теперь совсем крошечная — три дома, если считать мой. Раньше было больше, но многие ушли в эвакуацию, кто не вернулся. Остались старики да вдовы.

По вечерам вода в реке темнеет раньше, чем небо. Всегда так было перед переменой погоды, но теперь темнота будто густеет.

Рыбаки говорят — тянет вниз, якобы течение изменилось, но я вижу: не течение, а что-то другое.

Иногда, когда умываюсь у колодца, слышу — вода будто дышит. Не плещется, а именно дышит.

Бабка моя Вера говорила: «Когда река тяжело дышит — она ждёт».

Чего она ждёт — не знаю.”

Дальше какие-то рецепты, заметки. “Отвар для Кузьминичны. Дягель” — словно для памяти запись. Иван пролистнул несколько страниц таких коротких памяток.

“Июль 1947 года

Сегодня приезжали из райкома. Сказали — Омутск будут расширять, делать поселок. Приедут строители, возведут бараки, потом завод. Будет свет, дорога, школа.

Народ слушал, кивая, но глаза у всех — настороженные. Смешно: обещают электричество, а у нас половина дворов без керосина.

Старики шепчут, что лес жалко. Болото осушать будут — а болото, говорят, кормит реку. Без него вода злой станет.

Пока все тихо. Только ночью опять слышала плеск — ровный, мерный, будто кто-то веслами гребеёт посреди реки. Вышла на берег, посмотрела — луна, как медная, отражается, а лодки нет.

Может, нервы. После войны у всех нервы.

А еще мальчишка Васька, сын Мишки Плешивого, пропал. Говорят, полез за поплавком и не вынырнул. Тело так и не нашли.

Писали, что «несчастный случай». Но старухи у колодца шепчут: «Старый хозяин недоволен. Мальчонку взял вместо курицы».

У нас испокон веков по весне курицу в воду бросали — чтоб река приняла. А в этот год никто не сделал.

Может, все это вздор. Но мне неспокойно.”

Про курицу по весне Иван знал. Но, как и большинство старых ритуалов, считал сказками и глупыми суевериями. Никто уже давно не делал ничего подобного. Снова памятки, заметки, рецепты сложных отваров. Вот еще большая запись. Иван снова стал читать внимательнее.

“Май 1948 года

Сегодня приехали первые инженеры и рабочие. С шумом, с матом, с песнями. Привезли дизельный генератор, доски, цемент. Взялись за плотину — хотят «загнать реку в русло».

Смешно: будто она зверь, которого можно в загон.

Вечером в клубе собрание. Приехал начальник стройки — молодой, лет двадцати восьми. Зовут Юрий.

Фронтовик, орден на груди, глаза усталые. Говорил красиво:

— Товарищи! Мы строим новую жизнь. Наш долг перед Родиной — превратить это захолустье в современный рабочий поселок. Как сказал товарищ Сталин: «Жизнь стала лучше, жизнь стала веселее»!

Люди хлопали.

А я смотрела — и чувствовала, что он чужой. Слишком правильный. И в то же время — будто здесь уже был.

Позже, когда все разошлись, он подошел. Спросил, почему я не хлопала.

Я ответила:

— Река не любит, когда над ней командуют.

Он улыбнулся:

— Суеверие. Мы таких рек сотни обуздали.

А я подумала: «Эту — не обуздаешь».

Плотины в поселке не было. Интересно, так и не построили или с ней потом что-то случилось? Иван снова перелистал несколько страниц. Имя Юрий попадалось на них часто.

“Ноябрь 1948 года

Стройка идет, как буря. Лес рубят, глина под ногами — как кровь. Сосны валят по десятку в день. С утра до ночи гудят пилы, ревет техника.

Река мутная, тяжелая, словно болеет. Рыба исчезла, в сетях только ил. Люди стали жаловаться — ночью слышат шаги у воды, будто кто-то бродит по отмели.

Собаки воют.

Юрий заходит часто. Говорит, что я ему нужна — как «советница по местным обычаям».

Смеется, но глаза — тревожные. Говорит, что техника ломается без причины, у строителей — срывы, один чуть не утонул, когда бревно сорвалось в воду.

Я предложила прекратить работы на неделю — пусть река «остынет». Он отказался.

— Партия не ждет, Нина.

А потом спросил:

— Вы правда верите, что вода может мстить?

Я ответила:

— Не мстит. Предупреждает.

Той же ночью разразилась гроза. Вода поднялась, смыла два вагончика.

Наутро нашли только каску, плавающую между коряг.

Юрий приехал весь в грязи, злой. Сказал:

— Еще одно «предупреждение» — и нас всех снимут с должностей. Делай, что хочешь, ведьма твоя душа. Только чтоб завтра никто не тонул.

Слово «ведьма» он сказал без злобы — будто констатацию.

А я, наверное, впервые не обиделась.”

По записям получалось, что у Ивановой прабабки попросил помощи главный строитель поселка, тот самый Юрий, чтобы остановить череду странных событий, которые начались с началом активной застройки.

“Пропали трое рабочих, последний раз их видели идущими в барак по берегу реки”, — прочитал очередную заметку Иван и почувствовал, как по спине побежали мурашки. Пропадали люди, размывало дороги, сильные дожди тормозили работы. Как будто сама природа была против изменений в поселке. Но Нина была уверена, это не обычные капризы природы.

“Может быть рябина?” — еще одна заметка, явно понятная только прабабке. Бабушка говорила Ивану, что у рябины сильные защитные свойства. Может быть Нина хотела защитить поселок с помощью рябиновых оберегов? Иван принялся читать дальше. Заметки были разрозненными и никак не получалось собрать из них общую картину. Недописанные наговоры и перечеркнутые рецепты зелий, рисунки оберегов и описания ритуалов чередовались с описанием происходящего, иногда подробными, иногда короткими.

“Юра просит поторопиться”, — гласила одна из таких коротких заметок. Иван сделал глоток чая не отрывая взгляда от строчек. Он пытался понять, что же произошло в те далекие годы, вчитываясь в заметки на полях, рассматривая рисунки и описания.

“Болотные огни в лесу вижу уже не только я. Ходят люди и рассказывают о странном свечении, о запахе болота, там где его отродясь не было. Пес охотника вернулся из лесу один, скулящий и с поджатым хвостом. Даже те, кто не верит в нежить, кто смеялся надо всем, что я делаю, начинают искать защиты в оберегах и травах”.

Иван вспомнил странное свечение в лесу. Болотные огни, значит. Иван снова посмотрел в окно, но там отражался только он сам и освещенная ярким электрическим светом комната. Свеча на подоконнике давным-давно догорела, а он и не заметил. Ваня тряхнул головой, разгоняя накатившую сонную муть, потер глаза, сделал еще глоток чая из почти опустевшей кружки и принялся читать дальше, решив во что бы то ни стало понять, как сладила его прабабка с водяным и чем дело кончилось.

“Январь 1949 года

Зима долгая, как боль.

Река подо льдом, но даже сквозь снег слышно, как она шевелится. Иногда лёд трещит сам по себе, будто кто-то снизу давит. Люди шепчут: «Дышит».

Юрий приходит часто. Сначала — по делам, потом просто так. Сидит у печи, пьет чай, слушает, как пес у двери сопит.

Иногда говорит — про фронт, про Берлин, про своих, кто не вернулся. Я не перебиваю.

Он пахнет табаком и железом.

Однажды сказал, что верит мне. Что устал от партийных докладов, от лозунгов. Что хочет просто жить.

Я ему сказала:

— Не связывайся со мной. У меня на роду — одиночество.

Он засмеялся. Сказал, что не верит в судьбу.

А я знала: судьба — это не вера. Это просто то, что есть”.

Иван тоже не верил в судьбу. Буквально до прошлого года, пока бабка не позвала его назад. Его мать пыталась преодолеть судьбу, но у нее ничего не вышло. Она пыталась уберечь его от его знахарского призвания, ругалась с бабкой. А та твердила, что все равно ничего не выйдет, что от судьбы не убежать. И была права. Оставалось только смириться, как вот Нина смирилась, судя по всему. Что же было дальше с ней и с Юрием?

“Апрель 1949 года

Лед сошел, и вместе с ним — все спокойствие.

Плотина, которую строили, треснула. Вода прорвала настил, смыла половину бараков. Троих унесло, еще двое пропали. Юра сказал, что это диверсия, но глаза его были пустые.

Потом пришел ко мне — поздно, под утро. Сел на лавку, положил голову мне на колени. Молчал долго. Потом прошептал:

— Помоги. Я не могу больше.

Я знала, о чем он. Спросила:

— Ты готов отдать, если попросят?

Он не понял.

Я открыла сундук — достала старую тетрадь прабабки Веры. Та самая, с закопченными страницами. Запах трав и времени.

На последнем листе — запись: «Когда вода просит, и нет иного пути — дай ей тело, но не душу. Душу удержи огнем».

Я сказала Юрию, что можно попробовать.

Нужен сосуд — человек, который примет злое в себя. Вода уляжется, но цена будет велика.

Он посмотрел прямо в меня:

— Если этим я спасу людей, я готов.

Я не ответила.

Снаружи, за окном, шелестел дождь, будто кто-то тихо смеялся в темноте.”

— Тетрадь прабабки Веры, — пробормотал Иван и глянул на сундук. Туман поднял голову и уставился на Ивана, словно удивляясь, что тому до сих пор не спится. — Поискать надо, может сохранилась. Но не сейчас, Туман, конечно, не сейчас.

Туман глухо заворчал, словно удивляясь человеческим причудам и снова положил голову на лапы и закрыл глаза, словно спит. Иван принялся читать дальше.

“Июль 1949 года

Сегодня полнолуние.

Днём жарко, как в аду, но к вечеру стянуло тучами. Воздух тяжелый, будто дышишь сквозь воду.

Я готовила все с утра.

Собрала мяту, мак, валерьяновый корень, золу из печи и каплю куриной крови. Смешала в миске, пока руки не начали дрожать.

Слова произносила шепотом — не заклинание, а молитву. Не Богу, а воде.

Юрий пришел без звука, как будто боялся потревожить воздух.

Белая рубаха, босиком, глаза усталые. Взял свечу, как я велела.

Мы пошли к реке.

Там темно, только редкие молнии выхватывали берег — обломки, бревна, черную воду.

Река была жива. Она ждала.

— Встань в воду, — сказала я. — По колено. Не смотри вниз.

Он шагнул.

Я подошла следом, бросила миску в самую глубину. Вода зашипела, словно кто-то кипятком плеснул.

Потом пошел гул — тихий, как далекий поезд, но от него дрожала земля.

Юрий сжал свечу, пламя металось.

Вдруг что-то схватило его за ноги. Он вскрикнул, но не от страха — от боли. Я увидела, как по воде побежала рябь, и в отражении — будто лицо, чужое, скользкое, смотрит снизу.

Я крикнула его имя. Он поднял голову — и я поняла, что все уже случилось.

Глаза его были не его.

Глубокие, темные, без дна.

Я не помню, как выбралась на берег. Только запах — болотный, густой, как кровь. И шепот, едва слышный:

«Все. Спит».

Юрий лежал на траве, бледный, но живой. Дышал ровно. Я прислонилась к нему и заплакала — тихо, без звука, как будто боялась разбудить реку.”

— Он пожертвовал собой? — прошептал Иван, еще и еще раз, перечитывая запись с описанием ритуала. — Что же она с ним сделала?

“Октябрь 1949 года

Прошло три месяца.

Стройка пошла — быстро, будто кто-то невидимый помогал. Вода тихая, рыба в сетях, люди смеются. Говорят, что повезло с погодой.

Юрий стал другим. Все такой же, но внутри — будто чужой. Иногда смотрит на реку, и в глазах — тоска, как у пленного.

Он редко улыбается. По ночам не спит.

Недавно сказал, что его переводят — в Москву, в управление.

Я спросила:

— Хочешь уехать?

Он ответил:

— Здесь я больше не свой.

Я понимаю.

Я тоже не своя.

Под сердцем шевелится дитя. Я знаю, чье оно, и знаю, какая в нем кровь.

Сегодня видела, как Юрий стоял у воды. Долго, неподвижно. Потом повернулся — и вдруг показалось, что лицо у него стало бледнее, чем обычно, а зрачки — как у рыбы.

Он сказал:

— Все спокойно. Река спит.

Я ничего не ответила.”

Что было дальше, узнать Ивану было не суждено. Последние две страницы тетради склеились, а чернила расползлись. Понять, что там было написано, не представлялось возможным. Иван разочарованно закрыл тетрадь и положил ее обратно в амбарную книгу. Очевидно Юрий все таки уехал, а Нина осталось. Не могло быть иначе. Тем более он знал, что его бабушка росла с матерью, без отца. Впрочем, не известно даже, доносила ли Нина того ребенка. Может Юрий его прадед, а может и нет.

Нина справилась с водяным дорогой ценой. Если она справилась даже с такой сильной нечистью, значит умела справляться и с мелкой. Вряд ли тут снова поселилось что-то крупное, семьдесят лет для нежити срок небольшой. Иван снова посмотрел в окно. Над лесом небо уже окрасилось в розовый встающим солнцем. Вот это он засиделся. Поднявшись из-за стола Иван побрел в комнату, что служила ему спальней и рухнул на кровать, где его тут же сморил сон.

Глава 5

Полина пришла вовремя. В белом сарафане до щиколоток – простом, льняном, с широкими лямками, отливающим голубоватым в солнечных бликах – с распущенными волосами и в тех же голубых кроксах, что неизменно придавали ей вид девчонки с характером. В руках бутылка воды, а за спиной легкая неловкость, будто она не знала, куда деть руки.

Дима уже ждал у калитки, с камерой на шее и в хорошем настроении. Солнце щедро лилось сверху, переливаясь в листве, в пыли, в волосах Полины.

— Ну что, готова стать музой? — усмехнулся он.

— Звучит подозрительно, — прищурилась Полина. — У тебя там, случайно, не сценарий для «Слова пацана» припасен?

— Тьфу на тебя, извращенка, — улыбнулся Дима. — Только свет, трава и хороший портрет.

Они пошли по тропинке, ведущей к лугу. Воздух дрожал от жары, стрекотали кузнечики, пахло полевыми травами и нагретой солнцем землей.

Полина шла вприпрыжку. В ее движениях было столько жизни, что Дима чувствовал, как смех подступает сам собой — без причины. Ему не хотелось ничего говорить, чтобы не спугнуть это простое, почти детское счастье.

Луг раскинулся под солнцем, как полотно — густой, разноцветный, с маковыми пятнами и легкой дымкой над травой. Трава доходила почти до колен, звенела кузнечиками, пахла медом и пылью. Вдали лениво гудели пчелы, а над горизонтом подрагивал прозрачный зной.

— Вот здесь, — сказал Дима. — Идеально.

— Тут жарко, — вздохнула Полина. — И мухи.

— Это не мухи, а атмосфера, — парировал он, снимая крышку с объектива. — Разуйся.

— В смысле? — Полина подняла бровь.

— Босиком. Так естественнее. У тебя сарафан — легкий, а кроксы выбиваются из кадра.

— Еще скажи, чтоб венок сплела, — фыркнула она, но все-таки скинула кроксы, вцепилась пальцами в траву. И вдруг засмеялась — звонко, по-летнему, запрокинув голову к небу.

— Отлично. Теперь вот — плечи.

Он достал из рюкзака цветастый платок — тот самый, что утром выпросил у Тамары Егоровны, под предлогом «для кадра». Платок был старый, с затертыми цветами, но под солнцем вспыхнул неожиданно живо.

— Накинь, — сказал Дима.

— Ты издеваешься, — закатила глаза Полина. — Я ж теперь как дурочка деревенская.

— Вот и замечательно, — улыбнулся он. — Ты просто не видишь, как это красиво.

Она хотела огрызнуться, но не стала.

Платок мягко лег на плечи, чуть сползая по белой ткани сарафана. Волосы выбились из-под него, обрамляя лицо. Дима осторожно поправил выбившуюся прядь у ее виска. Волосы были теплые, как само лето. Он задержал пальцы чуть дольше, чем нужно, и почувствовал, как у Полины сбилось дыхание. Дима поспешил убрать руку и отошел.

— Смотри на меня, — сказал он.

Полина посмотрела и залилась румянцем.

Щелчок затвора.

— Хорошо, — тихо произнес Дима.

Щелчок. Еще один.

Он снимал ее, не торопясь, ловя движение, улыбку, то, как ветер поднимает подол сарафана, как свет ложится на скулу.

Через некоторое время Полина перестала неловко позировать. Ее движения стали мягче, естественнее. Она засмеялась, откинув голову, и это был уже не кадр, а жизнь.

Она подняла взгляд, и между ними повисла та короткая, прозрачная пауза, из которых рождаются все важные разговоры. Дима почувствовал, как что-то внутри него шевельнулось — легкое, неуловимое чувство, как щекотка под ребрами.

Он почти не дышал, глядя в объектив, и вдруг понял, что давно не снимал так – с интересом, с теплом, без оглядки на проекты, клиентов, лайки. Просто хотел, чтобы этот миг не кончался. Он смотрел на то, как солнце пробивается сквозь пряди ее волос, подсвечивая каждую золотом. Как по коже вдоль шеи проходит тень от ремешка сарафана. Как она облизывает пересохшие губы, не замечая, что делает это, и как этот жест рождает внутри него самого вихрь непонятных эмоций.

— Все, устала, — сказала Полина, усаживаясь прямо в траву. — Теперь твоя очередь.

— В смысле?

— Ну я тебе позировала, теперь ты мне позируешь. Честно ведь?

— Я за кадром чувствую себя лучше.

— А я, может, гений скрытый, — ухмыльнулась она. — Подвинься, солнце с этой стороны лучше.

Он послушно сел, чувствуя себя глупо.

Полина взяла камеру, подражая его жестам: прищурилась, посмотрела через видоискатель.

— Так. Не двигайся.

— Смешно, да? — пробормотал он.

— Ага. Но красиво.

Щелчок.

— Готово.

Они смеялись, перекрикиваясь, а потом просто сидели молча. Над головой тянулись облака, в воздухе звенел гул насекомых.

Полина легла на спину, закрыв глаза. А Дима смотрел на нее и думал, что давно не чувствовал такого покоя. Ни в Москве, ни где бы то ни было. Все вокруг вдруг стало простым: солнце, девчонка, луг, камера.

— А ты ведь хороший, — тихо сказала Полина, не открывая глаз.

— С чего ты взяла?

— Просто знаю. У тебя глаза такие... спокойные. Не городские.

Он усмехнулся. Она не первая говорила про его глаза. Они и вправду выделялись не его лице, серо-зеленые, блеклые. Правда, чаще говорили, что глаза у него холодные или даже пугающие.

— Наверное, просто устал быть городским.

Она приоткрыла глаза, посмотрела на него.

— Ну и оставайся здесь.

— В Омутске?

— А что? Здесь тихо. Люди настоящие. Вода рядом.

Он хотел что-то ответить, но не смог. Слова застряли.

Может, потому что в этот момент Полина улыбнулась — по-настоящему, мягко, как улыбаются тем, кто тебе дорог.

Щелчок. Он поймал этот кадр, даже не задумываясь.

Наверное, лучший за все лето.

— И что я тут делать буду? На фотографиях природы много не заработаешь, — заметил Дима, любуясь своей собеседницей в объектив.

— Да надо ли тут много? — пожала плечами Полина. — Тут просто жить. Земля, река кормит. Оставайся.

— Ты сама в сентябре уедешь учиться, и ищи-свищи тебя, — хмыкнул Дима. — Может и не вернешься потом. А мне предлагаешь тут комаров кормить? К тому же я не умею ничего, кроме как фотографировать.

— Вернусь, — уверенно проговорила Полина. — Я по целевому поступать буду, а в районную больницу не хочу. А тут всех знаю и меня все знают.

— Будешь у Ивана хлеб отбирать? — поддел ее Дима, наблюдая за ее реакцией. Полина на мгновение смутилась, щеки ее порозовели.

— Нет, куда мне до знахаря, — рассмеялась она, затем посерьезнела. — Но Ваня сам говорил, что в поселке нужен хотя бы фельдшер. А чужак здесь не сможет. Не поймет.

Когда солнце скатилось за деревья, они спустились с луга к дороге. Воздух стал прозрачнее, посвежел, и по полям потянуло запахом вечерней росы. Полина шла босиком, сандалии держала в руках, лениво помахивая ими, будто не хотела, чтобы день кончался.

Дима нес камеру, но почти не смотрел в нее. В голове еще стояли ее движения, свет, тени на лице, дрожь ресниц, когда он к ней приблизился. Иногда он фотографировал просто ради снимков, но все больше перебирал в голове воспоминания о том, как она смеялась, как щурилась от солнца, как смущенно поправляла платок.

— Так у меня теперь, выходит, есть фотосессия? — сказала Полина, нарушая тишину.

— Есть. И, пожалуй, одна из лучших, — ответил он.

— Серьезно? — в ее голосе прозвучало недоверие и робкая гордость.

— Абсолютно.

Дима посмотрел на нее — и в груди что-то сжалось. Все было до невозможности просто. Ее слова, походка, этот вечер. И именно в этой простоте скрывалось то, чего так не хватало ему в Москве, где каждый кадр был выверен, где люди прятали себя за масками.

— Знаешь, — сказал он тихо, — ты совсем не похожа на тех, кого я обычно снимаю.

— И хорошо, — усмехнулась она. — Я не хочу быть "обычной".

Они дошли до дороги. Луг остался позади — плывущий, как во сне, с золотыми бликами и тихим шелестом травы. Внизу, за поворотом, уже загорались первые огни Омутска.

Позже, уже в комнате, он долго рассматривал фотографии. На экране ноутбука они выглядели немного иначе, чем в реальности, свет был немного иной, менее резкий, но все равно они выглядели живыми, настоящими, такими, каких никогда и не с кем у него не случалось. На каждом кадре — дыхание лета, легкий румянец, и огромные васильковые глаза.

Он увеличил одно фото, где она стоит в траве, чуть наклонив голову.

— В красоте ее лица выражается красота души, — процитировал Дима Аксакова в задумчивости.

Снаружи стрекотали кузнечики, кто-то вдалеке смеялся, а за окном густел вечер.

Дима выключил ноутбук, но изображение продолжало стоять перед глазами.

Он пил чай у окна и думал о Полине. Внутри поселилось странное, теплое беспокойство. Все, что вчера казалось случайностью, теперь напоминало о себе в каждой детали: в запахе липы, в дрожи света на стене, в том, как ветер колыхал занавеску.

Он знал, что должен работать, снимать, искать кадры для проекта, но мысли снова и снова возвращались к ней.

Возможно, впервые за долгое время Дима не хотел искать сюжет. Он хотел просто дождаться следующего дня и снова увидеть Полину.

День выдался томным и вязким, как мед. Омутск жил в своем ритме — тихо, не спеша, будто каждая минута здесь растягивалась и становилась гуще. Солнце с утра стояло в тумане, и только к полудню пробилось сквозь пелену облаков, разливаясь по крышам золотым, ленивым светом.

Дима проснулся поздно. Вчерашние кадры снились ему всю ночь — не в виде фотографий, а как живые картины: Полина смеется, поправляет платок, шагает по траве. Он проснулся с улыбкой и неожиданным ощущением благодарности. Все казалось таким простым, таким земным.

Он налил большую кружку чая, достал ноутбук и стал просматривать снимки снова.

Свет был действительно идеален. В каждом кадре — воздух, движение, живое дыхание. Полина выглядела иной, чем в жизни: чуть взрослее, увереннее, будто та, кто уже знает что-то, чего не знает он.

Он медленно листал фото, одно за другим, и вдруг взгляд зацепился. На одном из кадров — там, где Полина стоит боком, в высокой траве — на самой границе кадра, за ее плечом, темнело что-то неясное.

Дима приблизил изображение. Контуры расплывались, пиксели ложились мягко, но все же можно было различить — силуэт. Узкий, тонкий, с наклоненной головой. Казалось, будто кто-то стоит на краю луга, у самого оврага, и смотрит.

Он пролистал дальше. На следующем фото — ничего.

Дима нахмурился.

— Черт, — пробормотал он, — опять игра света.

Он откинулся на стуле, потер глаза. Легко же убедить себя, что видишь то, чего нет. Наверное, деревья. Или просто случайность.

Но внутри уже поселилось знакомое чувство. То самое, холодное, липкое, что он испытывал раньше.

Он выключил ноутбук.

К вечеру жара наконец начала спадать. Небо поблекло, стало матовым, как выгоревшая ткань, и с реки потянуло прохладой, влажной и чуть сладковатой, с запахом ила, мяты и старой воды. Иван, сменив домашнюю старую футболку на рубаху поприличнее, медленно шел по улице к магазину, за мукой и солью. За ним, чуть сбоку, трусил Туман. Волк не любил людных мест, обычно Иван оставлял его дома, но сегодня зверь заупрямился: не захотел оставаться один. Пришлось взять с собой.

Иван шел привычной дорогой и все его мысли были заняты дневником прабабки Нины. Проснувшись наутро, он перечитал его снова, убедившись, что та история ему не приснилась. Жаль, думал он, что спросить не у кого, как дело было, что в действительности происходило в те послевоенные годы. Не было в живых уж никого, кто бы застал то время. Он даже искал утром старые тетрадки прабабки Веры, о которых упоминала Нина, но в сундуке их не оказалось. Наверное, сгнили, рассыпались. Или… не хотели, чтобы их нашли.

Привыкший считать всю нечисть сказками, Иван впервые в жизни задумался о том, что его предки были не просто местными знахарками и повитухами, а самыми настоящими ведьмами, знающими, что делать с нечистью. И сейчас Ване казалось, что это знание было бы для него более важно, чем все зелья и настои вместе взятые.

Погруженный в свои мысли, Иван не сразу понял, что на единственной площади Омутска происходит что-то необычное. Обычно к этому часу тут было шумно: бабы с ведрами болтали у колонки, старики сидели на лавках, мужики у магазина спорили про цены, политику и обсуждали прочие темы мировых новостей, которые касались Омутска весьма опосредованно, дети гоняли мяч. А сейчас народ стоял кучно, плотным кольцом посреди площади, говорили громко, взволнованно, кто-то крестился, кто-то ругался.

Завидев Ивана, они замолчали и расступились. Выдернутый внезапной тишиной из своих мыслей, знахарь огляделся. Люди вокруг выглядели обеспокоенными и напряженными и, словно, чего-то ждали от него. Молчаливая, окружившая его толпа заставляла напрячься, но враждебной все же не выглядела. Иван дал насторожившемуся следом за хозяином Туману команду “сидеть!” и спросил ни к кому конкретно не обращаясь:

— Что происходит?

Из круга вышла Тамара Егоровна, встрепанная, в пестром халате и с ведром в руках.

— Ванюш, — заговорила она, — ты уж нечисть-то угомони. Куры пропадают. У меня три – как сквозь землю!

— Да не нечисть это! — рявкнул председатель Александр Семенович, грузный, краснолицый, с оттопыренными ушами. — Куница, хорек, да хоть лиса — вот тебе и разгадка.

— Сам ты хорек, Семеныч! — отозвался кто-то из мужиков. — У меня, вишь, сарай каменный, а следов никаких. Ни шерстинки!

Толпа зашевелилась, зашумела, запахло перегретыми телами, сеном, пылью и тревогой.

— Да чего вы, люди добрые, кипятитесь, — продолжал председатель, уже не так уверенно. — Всякое бывает. Лето жаркое, зверь с ума сходит.

К Ивану подошел Дима, наблюдавший до этого представление из-за забора Егоровны.

— Они тут уже час заседают, — тихо проговорил он. — Я так понял, почти в каждом дворе с пяток кур или пропало или передохло.

Иван кивнул Диме, показывая, что услышал, и лихорадочно соображая, что говорить.

— А кроме кур ничего необычного никто не видел? — спросил знахарь, оглядывая толпу.

— А рыба? — подал голос пожилой рыбак с загорелыми руками. — Я с сыном вчера сети проверял — пусто! Словно вымерла вся!

— Жара, — буркнул Семеныч, — рыба на дно уходит, кто ж не знает?

Иван стоял, слушал, и слова будто откуда-то издалека доносились. «Река мутная, тяжелая, словно болеет. Рыба исчезла, в сетях только ил…» — эти строки из дневника крутились в голове. У ног Туман негромко зарычал.

— А может, не зверь вовсе? — осторожно подала голос баба Михайловна. — Может, кто по старинке что-то не так сделал? Не угомонили вовремя кого-то?

— Говорю тебе, не верю я в ваши бабьи страхи! — вскинулся Семеныч. — Сколько лет живем — и все никак не научитесь думать головой!

— Головой он думает! — фыркнула Егоровна. — Пока курицы не кончатся!

Толпа зашумела, посыпались реплики, перебивая друг друга:

— У меня собака ночью выла, как будто чует!

— В колодце вода помутнела!

— А я огни видела в лесу!

— Да ну, опять байки!

— Что за огни? — спросил Иван, вскинув голову.

Из круга выступил высокий, плечистый мужик с седыми висками — Николаич.

— Сам видел, Ваня, — серьезно сказал он. — Между соснами, как загорится, так будто кто-то фонарем машет. А потом — тишина. Только вода плещет. Я думал, ребятишки балуются, а как пошел туда — нет никого. Только гул стоит, будто земля дышит.

— Ты пьян был, Николаич, — буркнул Семеныч, но глаза его уже бегали.

— Да вот те крест, трезв, — отозвался тот. — И дорогу после не мог найти. Как будто все перепуталось.

Иван молчал. Потом тихо произнес, почти себе под нос:

— Болотные огни…

— Что ты сказал? — насторожился Дима.

— Быть не может, — прошептал Иван. — Не сейчас…

Дима почувствовал, как капля пота скатилась по спине и передернул плечами, пытаясь отогнать это противное чувство, что с завидным постоянством посещало его после исчезновения дядь Жени.

— И что теперь делать будешь, шаман? — шепотом спросил он у Ивана, надеясь, что шутливый тон вернет ему его привычный настрой.

— Не знаю, — так же тихо ответил ему Иван, со всей серьезностью. — Надо подумать.

— Так,а ну прекратить! — вспылил тем временем Александр Семенович. — Развели тут, понимаешь, шум из-за пары пропавших курей! Следите лучше за курятниками и закрывайте их ночами, и дыры заделайте.

— Молодой ты и глупый, даром шо председатель, — не выдержала Егоровна и повернулась к Ивану: — ты, Ванюш, тетрадки-то бабкины почитай, да нечисть угомони, коли вернулась. А уж мы-то в долгу не останемся.

— Правильно Егоровна говорит, — закудахтали остальные бабки.

— Я посмотрю, что можно сделать, Тамара Егоровна, — проговорил Иван уже громче, хмуря светлые брови и рассеянно почесывая за ухом волка. — Но обещать ничего не могу. А сейчас, мне нужно идти.

Иван решительно пошел в сторону магазина, вынуждая толпу снова расступаться. Он оставил Тумана у входа, а сам скрылся за белыми дверями единственного магазина со старой еще девяностых годов вывеской “СУПЕРМАРКЕТ”. Когда он вышел, увидел что Туман по-прежнему сидит перед входом, а напротив него на корточках сидит Дима и упоенно фотографирует.

— Ты теперь фотомодель, Туман? — усмехнулся Иван, подходя к волку и затем обращаясь к Диме. — Надеюсь, он прилично себя вел?

— Совсем отказывается позировать, — посетовал Дима. Только что у него в голове родилась идея фотосессии, для которой непременно нужен был волк, бубен, много лент и Полина.

Дима поднялся на ноги и с интересом посмотрел на знахаря.

— Скажи, ты реально будешь как-то с этим разбираться? — спросил он. — Ну то есть, реально пойдешь, ну не знаю, в полночь на перекресток при полной луне заклинания читать?

…Ты готов отдать, если попросят?…

— Если придется, — пожал плечами Иван, чувствуя холодок, пробежавший вдоль позвоночника. — Пока я совсем не понимаю, что происходит. Может быть ты тоже видел что-то необычное? У местных глаз уже замылился, а ты, может, заметил что?

— Вань, ну откуда мне знать, что тут для вас необычное, а что в порядке вещей? — развел руками Дима. — Я вообще человек творческий, тонкой душевной организации. Так что меня о таком лучше вообще не спрашивай.

Иван улыбнулся и переложил сумку с покупками из одной руки в другую.

— Я же видел твои фотографии, — проговорил Иван, внимательно разглядывая лицо Димы. — Через объектив ты видишь так, как никто другой не видит. Так что, подумай, может, все таки, видел что-то?

Дима напрягся. Не для того он потратил кучу времени и денег на психотерапевтов, чтобы вот так взять и начать потворствовать своему “сумасшествию”.

— Это просто фотографии, — твердо сказал он. — Искусство. И оно не имеет ничего общего с реальностью.

— Как знаешь, — снова пожал плечами Иван и неторопливо пошел через площадь обратно в сторону леса. Следом за ним потрусил Туман, недовольно поворчав в сторону Димы. — Но если вдруг все-таки что-то заметишь, расскажи мне.

Дима догнал его и пошел рядом.

— Ты занят? Можно я у тебя посижу?

— Да, конечно, можно, — ответила Иван. — Можешь не спрашивать. Ко мне без спросу ходят.

— Ну то по делу, а я ж просто так, — Дима повесил фотоаппарат на шею и заложил руки за голову.

Они шли бок о бок по пыльной дороге. Солнце уже почти коснулось горизонта, и длинные тени тянулись им под ноги. Где-то за огородами перекликались коровы, а над рекой висела тонкая дымка, словно дыхание остывающего дня.

— Слушай, — сказал вдруг Дима, задумчиво глядя под ноги. — А вот если по-честному... ты правда веришь, что все это – не просто совпадение? Пропавшие куры, рыба, огни…

Они свернули к лесной дороге. Иван проследил взглядом за свернувшим куда-то с тропы в лес по своим волчьим делам Туманом, не торопясь отвечать.

— Это очень странно для совпадения, Дим, — проговорил, наконец, Иван. — Мне бы очень хотелось думать, что все это можно объяснить рационально, логически, но… Предчувствие говорит, что мы тут, в Омутске, на пороге большой беды.

— Ох не вовремя я в ваш Омутск приехал, ох не вовремя, — притворно вздохнул Дима. — И не уедешь теперь.

— И пропажа дядь Жени, мне кажется, тоже связана со всеми этими странными событиями, — пробормотал Иван, словно не слыша слов Димы. Впереди показался забор Иванова дома, а из под куста чуть не под ноги Диме выскочил Туман, держащий в пасти невезучего кролика.

— Не вздумай в дом тащить, — строго предупредил волка Иван. — А то знаю я тебя!

Они уже подошли к его избушке. Над крышей лениво поднимался дым — Иван с утра оставил печь тепловатой, чтоб сушились травы. Воздух у дома был густой, пах полынью и чем-то сладковатым, смоляным. Волк бросил тушку возле калитки и, подняв окровавленную морду, укоризненно посмотрел на Ивана. Мол, когда это я такое делал.

— Идем в дом, — сказал Иван Диме, отпирая калитку и оставляя Тумана наедине с его добычей.

Пока чай настаивался, Дима сел у окна, достал камеру и стал пролистывать снимки на экране. Иван бросил взгляд на него через плечо:

— Что, опять работаешь?

— Не могу иначе, — усмехнулся Дима. — Иногда кажется, что если я перестану смотреть через объектив — все исчезнет. Как будто реальность держится только потому, что я ее снимаю.

— Странное чувство, — заметил Иван, наливая чай в старенькие советские кружки в горошек. — Но, может, в этом и есть твоя магия.

— Да ну, — махнул рукой Дима. — Я человек науки, техники, искусства — но не магии.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло беспокойство. Иван поставил перед ним кружку, сел напротив. За окном темнело, воздух сгущался, пахло дождем и травами, над крышей лениво перекликались птицы. В доме было тихо — даже Туман, утомленный дневной жарой, растянулся на пороге, положив морду на лапы.

Дима обхватил кружку ладонями, вдохнул аромат трав.

— Полынь? Мята?

— Полынь, зверобой и немного медуницы, — ответил Иван. — От головной боли помогает.

— Да у меня не болит, — отмахнулся Дима. — Просто… странное состояние. Как будто воздух тут другой. Густой, плотный.

— Омутск на то и Омутск, — кивнул Иван и невпопад добавил: — не любит, когда про него забывают.

Разговор повис. Оба молчали, прислушиваясь к звукам — к редкому потрескиванию печи, к тихим вздохам леса за окном. Дима глотнул чаю, обжегся, поморщился и поставил кружку обратно.

— Слушай, а ты ведь не просто так все это говоришь, да? — спросил он после паузы. — Про нечисть, про воду. Ты же реально веришь.

— Верю, — спокойно ответил Иван. — И даже больше – знаю.

Дима нахмурился, не зная, как отреагировать. Хотелось пошутить, но слова застряли в горле. Он посмотрел в окно — за стеклом уже синело небо, и на фоне тьмы деревья казались неподвижными тенями.

— Иногда, — продолжал Иван, — лучше не знать. Но выбора, кажется, у меня нет.

Дима коротко рассмеялся, но смех прозвучал натянуто.

— Прямо философ, ей-богу. — Он поднялся. — Знаешь, я, пожалуй, пойду.

— Рано еще, — сказал Иван. — С темнотой ходить по лесу не стоит.

— Да я недалеко, — отмахнулся Дима, надевая через плечо ремень от фотоаппарата. — К тому же, я городской. Нас пугают маньяками и налогами, а не болотными огнями.

— Городских как раз первыми и тянет, — тихо заметил Иван, не поднимая взгляда.

— Что?

— Ничего, — отозвался он. — Просто будь осторожен.

Дима усмехнулся, но в глубине души что-то кольнуло. Он сделал пару шагов к двери, потом обернулся.

— Спасибо за чай. И за компанию.

— Всегда пожалуйста, — ответил Иван. — И помни: если что-то увидишь, не подходи близко. Лучше сфотографируй.

— Вот еще, — хмыкнул Дима. — Чтобы потом сказали, что я совсем с ума сошел?

— Главное, чтобы ты сам так не подумал, — спокойно сказал Иван.

Дима на секунду задержал взгляд — в полумраке лицо знахаря казалось старше, глаза отражали свет лампы, будто в них что-то мерцало. Он хотел что-то сказать, но передумал.

— Спокойной ночи, Вань.

— И тебе, Дим. Пусть ночь будет тихой.

Дима вышел на крыльцо. Воздух был влажным и прохладным, пах мхом и речной водой. Где-то вдалеке, со стороны леса, ухнула сова. В траве что-то шевельнулось, будто большая рыба прошла по воде. Туман поднял голову, посмотрел на него янтарными глазами и снова улегся.

Дима шагнул за калитку.

Пыльная дорога вела в сторону поселка, и над ней висел легкий туман. Шаги глухо отдавались в земле, и каждый звук казался громче обычного.

Он шел быстро, не оглядываясь, но когда за спиной послышался легкий треск ветки, непроизвольно ускорил шаг.

"Городской, — усмехнулся он про себя, — напугал себя же".

Сумерки уже окончательно легли на землю. Меж деревьев дрожали тонкие полосы тумана, будто кто-то невидимый растянул белые лоскуты по траве. Пахло сыростью, прелыми листьями и речной водой. Каждый шаг отзывался приглушенным эхом.

Он шел быстро, но с каждым поворотом тропа казалась все уже, все темнее. Где-то слева тихо капала вода, словно кто-то невидимый мерно отсчитывал секунды. Лес жил своей жизнью — тихой, настороженной, чужой.

Дима остановился. Где-то впереди мелькнуло что-то — крошечная искра, будто кто-то щелкнул зажигалкой. Потом вторая. Третья. И вот уже перед ним — десятки крошечных огоньков, плавающих между стволами.

Они двигались медленно, ровно, будто на невидимом ветру, и свет их был мягким, теплым, чуть зеленоватым. От этого света на деревьях заиграли отблески, будто кто-то развесил в чаще крошечные фонари.

— Что за черт... — выдохнул Дима, но звук собственного голоса показался чужим, глухим.

Огоньки не исчезли. Напротив — будто приблизились, окружая его. Секунда — и холод пробежал по коже. В груди что-то сжалось, дыхание перехватило.

"Болотные огни", — всплыли в памяти слова Ивана.

Все внутри сжалось, хотелось броситься бежать, но ноги будто приросли к земле.

Один из огоньков вспыхнул ярче остальных — почти ослепительно. И вдруг Дима понял, что не боится.

Словно сама тьма вокруг отступила, перестала быть враждебной. Свет этих крошечных сфер теперь казался не угрозой, а обещанием. В них было что-то... знакомое. Родное.

Он сделал шаг вперед — медленно, будто во сне.

Воздух вокруг стал плотнее, звонче, каждая травинка, каждая капля влаги отражала этот таинственный свет.

И чем ближе он подходил, тем сильнее ощущал странное чувство — как будто кто-то тихо звал его. Не словами, не звуком, а чем-то глубже, чем слух.

Страх окончательно растворился.

На смену пришло другое — восторг, тихое торжество, будто он стал свидетелем великой тайны. Как будто за тонкой завесой привычного мира начиналось что-то иное — древнее, могучее, истинное.

Дима стоял, затаив дыхание.

Огоньки теперь были совсем близко — можно было протянуть руку и коснуться. Один из них медленно поднялся, словно приветствуя его.

В груди расплескалось чувство, похожее на радость.

Он вдруг понял, что улыбается.

Никакого ужаса, никакой опасности — наоборот, как будто он всю жизнь искал именно это, и вот наконец нашел.

Дима поднял руку — и один из огоньков медленно опустился на ладонь.

Свет стал ярче, и на миг ему показалось, что в глубине сияния — глаза. Чьи-то древние, бездонные, смотрящие прямо в душу.

Все вокруг дрогнуло, как отражение в воде.

Дима закрыл глаза — и почувствовал, как в него входит этот свет, растекается по телу, наполняя спокойствием и странной, необъяснимой радостью.

Ни страха, ни сомнений. Только ощущение, что вот сейчас произойдет что-то важное.

Он стоял среди леса, окруженный сиянием, и впервые за все время пребывания в Омутске почувствовал, что не гость здесь, не чужой.

И когда он наконец открыл глаза, огоньки начали угасать один за другим, словно прощаясь.

Дима проводил взглядом последний — тот самый, что коснулся его руки, — и улыбнулся.

Тишина.

Лишь далекий плеск воды и ровный, почти торжественный стук сердца.

Он сделал шаг вперед, а в следующее мгновение оказался возле калитки Егоровны. Он не помнил, как оказался здесь, не помнил, как шел по лесу. Последнее, что он помнил – это то, как он вышел за калитку ивановой избы.

Глава 6

Утром Дима проснулся от шума. В окно бились крупные капли и потоками стекали по стеклу. Дождь принес с собой долгожданную свежесть и прохладу, напитывая землю так необходимой ей влагой, чтобы она приносила плоды. Дима не торопился вставать. Пребывая между сном и явью, он то смотрел на застилающую окно воду, то, прикрыв глаза, вслушивался в шум дождя, за которым ему чудился звонкий смех. А может просто снился.

В кухне Егоровна гремела посудой, а запах свежих пирогов заставил желудок урчать. Дима опустил ноги на вязаный половичок и снова посмотрел на улицу.

Сад за окном превратился в размытый акварельный пейзаж, где деревья и кусты склонили свои мокрые головы под натиском стихии. Дождь словно художник, смешивал краски, создавая новые, неповторимые оттенки серого и зеленого.

"Как весел грохот летних бурь,

Когда, взметая прах летучий,

Гроза, нахлынувшая тучей,

Смутит небесную лазурь", – подумал Дима, вспоминая слова Федора Ивановича.

На кухне его встретила Егоровна, воплощение домашнего тепла и уюта.

— Вставай, соня, – проворковала она, – пироги стынут.

Аромат пирогов заполнил всю кухню, словно обещание чего-то светлого и радостного. Дима подошел к столу, где уже дымился свежезаваренный чай в нарядной чашке с цветочками.

Первый кусок пирога оказался божественным. Сладковатая яично-луковая начинка согревала изнутри, а хрустящая корочка добавляла текстуре особую пикантность.

Егоровна уселась напротив и подставив чашечку, открыла краник самовара,наполняя ее душистым кипятком.

— Тамара Егоровна, — решился задать давно мучающий его вопрос Дима, — а как так получилось, что Иван стал местным знахарем?

— Дык, а как иначе-то? — проговорила Егоровна, закрывая краник самовара и подвигая к себе чашку. — Бабка его знахаркой была, прабабка и до них тоже. Куда ему-то деваться? Правда не хотел он, знамо дело. Мать егошняя, Людмила, против была. Все делала, чтоб Иван не связывался с бабкой. Хотела от судьбы уберечь.

— Он же уезжал, — припомнил Дима. — Выучился на ветеринара. Мог бы в том же райцентре работать по профессии.

— Отож выучился, — кивнула Егоровна, помешивая ложечкой в чашке, чтоб чай подостыл. — Токмо скандал был, весь поселок дрожал, как бабка его, Вера, на дочь свою ругалась. Иван, когда дитем был, часто к Вере в избу-то бегал, помогал, учился. Но потом Люда запретила. Не хотелось ей, чтоб сын тут оставался, да и не верила она во все это… Так о чем бишь я? Ага. Иван как уехал, Вера дочь то свою из поселка и выгнала. Не знаю, что с ней сталося.

— Страсти похлеще, чем в сериалах, — хмыкнул Дима. — Ну так а зачем Иван потом вернулся?

— Бабка позвала, — таинственно ответила Егоровна. — После того, как Иван уехал, Вера еще шесть лет прожила. А потом, по весне-то, и преставилась. Мы-то уж заволновались. Нельзя ж в Омутске без знахарки. Никак нельзя. Не знали уже как быть, то ли Людмилку искать, то ли что. А тут в июне Иван приезжает. Мы-то, грешным делом, плохо об нем тогда думали. Что приехал в наследство вступить, да бабкин дом продать. Кое-кто из местных уж и купить собирался. Но нет, глядь, Иван в избе то обживаться стал, уезжать не собирался. Но нелюдимый был, неразговорчивый. Волка вон пригрел, говорят, еле живого с лесу принес, выходил. А там и люди к нему потянулись. Первой Поляша была. Любопытная она, девчонка-то. Много она тогда с ним общалась, пока он людей иных сторонился. Так и живет тут теперь.

— Кстати, все спросить хотел, — вдруг вспомнил Дима. — А как у вас тут принято с ним расплачиваться? Денег за вашу мазь он с меня не взял, сказал, что так не принято.

— Да кто чем может, так и расплачиваются. Кто молоком, кто яйцами, — Егоровна прихлебнула чаю и взяла кусок пирога. — Иногда бывает что и деньгами, ежели ничего другого нету. Нельзя им, знахарям-то, цену выставлять, спокон веку так. А по-другому нельзя. Сразу, говорят, вся их сила пропадет.

Ничего цензурного на ум не приходило, только русский матерный.

— Дикость какая-то, — потрясенно проговорил он.

— Может и дикость, — вздохнула Егоровна. — Да токмо и бабка его и прабабка не раз от беды всех нас спасали. Вот, видно, и Ивану жребий такой выпал. А ежели он связь-то с местами здешними потеряет, кто будет между людьми и нечистью стоять?

— И вы в нечисть верите?

— А как же в нее не верить-то, коль она вон что вытворяет?— ответила Егоровна. — Что бы там Семеныч не говорил, никакая ласка или хорек так курей воровать не будет. Да и неспокойно стало. Женька, опять же, как в воду канул. Случилось что-то, помяни мое слово, ежели Иван не придумает чего, хуже станет.

Дима подумал, что жителям поселка нужен не знахарь, а хороший психолог. Причем, в первую очередь он нужен Ивану. Неглупый парень обрекает себя на прозябание в глуши из-за каких то деревенских суеверий, а остальные ему потворствуют.

— Твоя-то работа, как, спорится, Дима? — перевела тем временем разговор Егоровна. — Ничего не будет тебе, что застрял ты у нас?

— Необходимые снимки я уже отправил, — ответил Дима, — объяснил все, как есть. Но ситуация конечно, не очень приятная. Участковый ваш перестраховщик, если к концу недели не отпустит меня, придется, видимо, обращаться к адвокатам. Не имеет он права меня удерживать здесь. К тому же, я ж не скрываюсь. Все свои данные я предоставил.

— Ты на Петьку-то не серчай, — покачала головой Егоровна. — Не привык он к таким сложностям. А может статься, это сам Омутск не хочет тебя пускать. Куда Петьке спорить, вот он и делает как надо. Не со зла он.

— Тамара Егоровна, — простонал Дима, — ну я-то тут причем?

— Омутск никого просто так не зовет, — наставительно подняла палец Егоровна. — С твоим приездом все началось, а значит не просто так тебя судьба привела.

— Не впутывайте меня в ваши “байки из склепа”, — покачал головой Дима. — Я в такое не верю. Лучше скажите, нет ли у вас старинных нарядов и лент? Идея у меня для фотосета Полины, осталось наряд подходящий найти.

— Да можно в сундуках с мамкиным да бабкиным приданным-то посмотреть, — задумчиво прикинула Егоровна, а потом с хитрым прищуром посмотрела на Диму: — Понравилась, гляжу, тебе девчонка-то? Ты смотри, без серьезных намерений ее с пути не сбивай.

— Тамара Егоровна! — возмущенно воскликнул Дима. — Не собираюсь я ее с пути сбивать, не волнуйтесь.

— Смотри мне, — полушутя погрозила ему Егоровна и поднялась из-за стола, забирая свою чашку. — Сундуки вон там стоят, у стены, можешь поглядеть, авось подойдет что.

Дима, оставшись один, с сомнением посмотрел на сундуки.

"Клондайк древностей, не иначе", — подумал он, подходя к ним. Под крышками чудились тени прошлого, шепот бабушкиных сказок и запах нафталина, как портал в давно ушедшую эпоху. Открыв один из сундуков, он задохнулся от пыли и пожелтевших кружев — словно потревожил сон спящей красавицы.

В груде старья Дима отыскал выцветшее платье, когда-то, наверное, кипенно-белое, а теперь пожелтевшее, тронутое патиной времени. И атласную ленту, цвета утренней зари, с вышитыми незабудками. «Она как будто ждала своего часа», — пронеслось в голове. Дима представил Полину в этом наряде, словно сошедшую со страниц Тургеневских романов. Но все это было не то. В голове роились образы для фотосессии. Он задумал создать серию снимков, где Полина предстанет в роли хранительницы Омутска, этакой лесной шаманки, говорящей с духами и оберегающей покой этого забытого богом места. Он открыл следующий сундук и там, среди старинных подзоров и рушников, на самом дне он нашел то, что искал: потрясающей работы рубаху из беленого льна, расшитую красными узорами.

— Тамара Егоровна, можно это взять? — спросил он, показывая старухе свою находку.

Егоровна близоруко прищурилась, разглядывая рубаху.

— Невесты водяного наряд, — кивнула Егоровна, беря из рук Димы рубаху и гладя сморщенной рукой обережную вышивку. — Давно дело было, до войны еще. Мамка моя, Царствие ей Небесное, рассказывала, что Омуть наша в ту пору лютовать начала. Рассердилась видать на людишек, что по берегам ее поселились. И давай все под себя грести, подминать. Болотина, проклятая, так и перла со всех сторон, житья от нее не стало.И вот смекнули тогда старики наши, что не иначе как Водяной на людей осерчал. Зазнамо, решили его ублажить, жертву ему принести – девку красную отдать, чтоб гнев свой унял.

Дима слушал, не перебивая, и словно неприятный липкий, ледяной ком ворочался где-то внутри за солнечным сплетением.

— Жребий страшный кинули, — продолжала Егоровна тем временем. — Платье это соткали специально для той самой жертвы. Бабка моя, значит, должна была невестой Водяного стать. Ужас-то какой! Да видать, судьба милостивая оказалась. Знахарка тогда у нас была, вот она что-то там с Водяным поладила, уговорила, видать. Как уж она это провернула, неведомо мне, грешной, но только успокоила она речного хозяина. А бабка моя, слава Богу, жива осталась. Вот такие то дела.

— Охренеть, — потрясенно проговорил Дима.

Дождь стих внезапно. Солнце пробилось сквозь тучи, раскрашивая мир яркими красками.

— Бери, — вернула Егоровна платье Диме. — Удачливая рубаха, не понадобилось она тогда, глядишь, тебе пригодится. И задумку свою исполнишь.

Дима кивнул. Осталось только уговорить Полину и Тумана.

Рубаха села на Полину, словно была на нее сшита. Тонкую шею украшал яшмовый ожерелок, который Полина нашла среди украшений своей прабабушки. Егоровна еще где-то достала богато расшитое очелье подходящее к платью, и образ к фотосессии был завершен полностью. Иван ждал Диму и Полину на краю поселка. Диме пришлось изрядно постараться, чтобы уговорить знахаря и волка потратить время на фотосессию. Но в конце концов, настойчивость Димы победила.

Увидев Полину в старинном вышитом платье Иван на несколько секунд потерял дар речи. Даже Туман совершенно по-собачьи наклонил мохнатую голову и проворчал что-то одобрительное.

— Я вас заждался уже, — произнес Иван, снова обретя способность говорить и переводя взгляд с Полины на Диму.

— Прости прости, — улыбнулся Дима, наблюдая за реакцией знахаря.

Полина опустила глаза и покраснела под ивановым взглядом.

— Ладно, ерунда, — махнул рукой Иван. — Полин, тебе очень идет. Где вы такую красоту только нашли?

— У Егоровы в сундуке, — ответил Дима.

Солнце, словно крадущийся лис, облизывало лучами верхушки деревьев, прокладывая тропу сквозь лес. Иван повел их к одной живописной полянке, где Омуть разливалась, превращаясь в болото, где шепот камышей сливался с бормотанием темной воды. Топь дышала древностью, окутывая все вокруг флером таинственности. Полина, словно ожившая легенда, ступала по мшистым кочкам, и каждый ее шаг отзывался эхом в застывшем воздухе.

Полина в рубахе невесты Водяного, казалось, парила между мирами, словно призрачная лилия, выросшая из самой тины.

Полина стояла на кочке — легкая, как свет, и в то же время неестественно неподвижная. Дима поймал фоку: белая рубаха сияла в солнечных отблесках, словно соткана не из ткани, а из света и пыли.

Иван молча наблюдал, стоя чуть поодаль. Туман лежал у его ног, настороженно поводя ушами, будто слышал то, что людям было не дано услышать.

— Полин, чуть левее, — тихо сказал Дима, глядя в объектив. — Да, вот так… Смотри не прямо на камеру, а сквозь нее.

Она послушно повернулась, волосы рассыпались по плечам, отблескивая в солнечных бликах. Васильковые глаза казались сейчас совсем другими, будто в них отразилась глубина самой Омути.

— Улыбнись, — попросил он.

— Не получается, — прошептала она. — Слишком тихо тут…

Дима поднял голову. Действительно — вокруг повисла гнетущая, вязкая тишина. Только редкий всплеск где-то в камышах да стрекот далекого кузнечика. Воздух стоял неподвижный, теплый и влажный, как дыхание подземелья.

Иван нахмурился.

— Не отходи далеко, — тихо бросил он, будто больше себе. — Болото тут старое.

— Да я осторожно, — обернулась Полина, пытаясь улыбнуться. — Тут твердо.

Дима щелкнул затвором — кадр вышел удивительно живой: белое платье, зеленая зыбь камышей, солнце, пробивающееся сквозь листву.

— Еще один, — сказал он. — Только теперь руку подними, будто солнце ловишь.

Полина подняла руку, и тут же по воде, почти у самой линии кочек, промелькнуло что-то яркое.

— Ты видел? — спросила она.

— Что? — не понял Дима, глядя в объектив.

— Там... свет.

Он посмотрел туда, куда она кивнула. Из камышей медленно выплыла точка света, бледно-зеленая, как болотная гнильца. За ней — еще одна. Потом третья.

Огни колыхались, словно живые, то приближаясь, то исчезая.

— Вот черт, — выдохнул Иван. — Только не это…

Полина, завороженная, шагнула ближе.

— Какие красивые… — прошептала она. — Они будто зовут.

— Не смей! — резко сказал Иван. — Полина, стой!

Но она уже стояла по щиколотку в воде. Он не успел договорить. Под ногами у Полины будто исчезла почва — она взмахнула руками, вскрикнула и ушла под воду.

— Полина! — крикнул Дима, рванувшись за ней, но Иван оказался ближе. Он шагнул в воду, увяз по колено, потом по пояс.

— Держись! — крикнул он, протягивая руку туда, где только что мелькнули волосы девушки.

Вода вскипела пузырями, пошла кругами, как от невидимого вихря. Иван сделал еще шаг — и вдруг дернулся, будто его схватили снизу.

— Черт! — выдохнул он, но не успел вырваться. В следующее мгновение болото затянуло его, как живое, с глухим, чавкающим звуком. Мимо Димы к месту, где исчез Иван стрелой ринулся Туман.

Дима остолбенел. Камера рухнула в траву. Огни теперь кружили прямо над омутом — десятки их, мерцающих, танцующих, как на каком-то жутком, потустороннем празднике. Воздух вокруг дрожал, густел, будто наполнялся чужим дыханием. Дима стоял, не чувствуя ни ног, ни дыхания. Хотелось закричать — но горло будто сжали ледяные пальцы. В голове мелькнула мысль: все, как во сне. Все то, что он снимал, о чем шутил — ожило.

Дима собрал всю свою волю в кулак, а затем прыгнул в омут за Полиной. Вода сомкнулась над ним с чавкающим звуком, но вопреки ожиданиям здесь оказалось светло. Все было освещено тем самым мертвенным зеленоватым светом, что испускали болотные огни.

Ивану удалось вынырнуть. Воздух хлынул в легкие с жгучей болью — словно он вдохнул огонь. Мир перед глазами плыл, чернел, и только небо над болотом мелькало клочьями — багровое, пульсирующее. Он рванулся к берегу, но болото не отпускало. Что-то холодное, липкое, как водоросль, обвилось вокруг ноги и потянуло вниз.

— Полина! — выдохнул он хрипло, но голос утонул в плеске воды.

Он почувствовал, как кто-то — или что-то — касается его руки. Холод, как от мертвого льда, пробежал по коже. Иван вскинул голову — прямо перед ним, почти касаясь лица, из воды поднялось женское. Бледное, неестественно гладкое, с глазами цвета тины. Губы чуть приоткрыты, а по щекам стекала не вода — тьма, вязкая, как нефть.

Болотница.

Она улыбнулась. Медленно, с хрустом, будто ломалась изнутри, и протянула к нему руки.

— Пригожий, — прошелестела она. — Себе заберу.

— Отпусти… — прохрипел Иван, отбиваясь, чувствуя, как силы уходят, будто болотная трясина пьет его живьем.

В этот миг за плечо его больно ухватили зубами. Резкая боль прорезала затуманенное сознание — и Иван понял: Туман. Волк держал его изо всех сил, натягивая, будто веревку, цепляясь лапами за кочку. Иван дернулся, хрипло закричал:

— Туман, тяни!

Болотница зашипела, лицо ее исказилось, глаза налились мертвенным светом. Она рванула Ивана обратно, но волк, рыча, не отпускал. Между ними началась страшная, беззвучная борьба — человек против бездны, зверь против мрака.

Руки болотницы скользнули ему на шею, пальцы — холодные, как стекло. Она тянула его вниз, к себе, в темноту, где шевелились тени. Иван ударил её кулаком в грудь, потом — по лицу, чувствуя, как ладонь проваливается в жидкое, чужое тело. В ответ болотница взвыла — звук был не человеческий, похожий на вой ветра и скрип мертвых деревьев.

Волк рывком вытащил его наполовину из воды, но болотница вцепилась намертво. Иван, захлебываясь, нащупал на шее кожаный мешочек с веткой полыни внутри – бабкин оберег – и бросил в хозяйку болот.

Вода взорвалась брызгами.

Она исчезла. Или растворилась. Или ушла обратно вглубь. Иван, кашляя и выдыхая болотную жижу, повалился на кочку. Волк стоял рядом, дрожа всем телом, шерсть его слиплась и капала грязью. Иван поднял голову — болотные огни еще кружили, но дальше, будто наблюдали.

— Спасибо, Туман, — прохрипел Иван, гладя Тумана по шее. — Спасибо…

И тут до него дошло: Полины и Димы нигде не было. Ни звука, ни всплеска. Только круги на воде расходились все дальше и дальше.

Иван медленно поднялся на колени, чувствуя, как дрожат руки.

— Полина… — позвал он, едва слышно. — Полина! Дима!

Ответом было только эхо. И шепот камышей.

Дима не чувствовал, где вверх, где низ — только глухое давление, липкая тишина и холод, проникающий под кожу. Он распахнул глаза — мутная зеленая муть обволакивала, резала их, будто песком. Где-то впереди мелькнула рука, тонкая, белая. Он рванулся туда, не думая.

Пальцы встретились — холодные, безжизненные.

Полина.

Он притянул ее к себе, но в следующее мгновение все вокруг словно ожило. Что-то огромное, тяжелое, медленно поднялось из тьмы. Тьма дрогнула, и из нее вынырнуло лицо, если это вообще можно было назвать лицом.

Болотник.

Лоб его был широкий, заросший зеленой, мокрой бахромой, будто водоросли вместо волос. Глаза — круглые, как у рыбы, мутно-желтые, с горизонтальными зрачками. Кожа серо-зеленая, вспухшая, как у утопленника, местами покрытая илом и рваной чешуей. Изо рта тянулись тонкие, как пиявки, нитевидные усики, колыхавшиеся в воде. На плечах болтались лохмотья тины, а тело, широкое, массивное, дышало чем-то древним, болотным.

Дима застыл, прижимая к себе Полину. Сердце грохотало в груди, но страх вдруг отступил, будто кто-то невидимый оберегал его. Болотник наклонился ближе, так, что их разделяло меньше ладони. Из его рта вырвался низкий, хриплый звук, больше похожий на шорох и гул воды подо льдом:

— Чего ищешь, живой?..

Голос был не звуком, а вибрацией, проходящей прямо через кости черепа. Дима не знал, как ответить, да и рта открыть не мог — лёгкие горели.

Он просто держал Полину, не отпуская, глядя в эти нечеловеческие глаза.

И вдруг болотник подался ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись. Пузырь воздуха сорвался с губ Димы и всплыл вверх, исчезая во мраке.

— А-а-а... — протянул болотник, будто вспоминая. — Так вот кто ты…

Он медленно поднял руку, когтистую, как коряга, и коснулся груди Димы. От прикосновения тело пронзил ледяной ток, перед глазами на миг вспыхнуло белое –не боль, а осознание. Болотник будто смотрел внутрь, изучал. Его мутные глаза сузились, губы разошлись в подобии ухмылки.

— Не признал брата сразу, — пророкотал он гулко. — Тот же знак… та же глубина в сердце. Не из чужих ты, выходит.

Дима хотел отпрянуть, но не смог. Слова (или мысли?) болотника продолжали звучать в голове:

— Раз уж она тебе дорога… забирай. Пусть живет. Но помни, вода всегда берет свое.

Он отпустил. Все вокруг взорвалось светом, болотные огни рванулись вверх, вспыхнули, как стая свечей. Муть закружилась, поток подхватил Диму и вытолкнул вверх.

Он вылетел на поверхность с отчаянным вскриком, хватая воздух ртом. В руках Полина, бледная, как лунный свет, но живая. Ее волосы прилипли к лицу, грудь едва заметно поднималась.

Берег был совсем рядом. Туман метался вдоль воды, выл. Иван, мокрый, израненный, поднялся и кинулся к ним. Знахарь подхватил Диму и Полину под мышки и потянул на твердую землю.

— Давай, еще чуть-чуть, — проговорил Иван из последних сил помогая вытягивая обоих. Рядом бегал Туман, распугивая болотные огни и рыча в сторону болота.

Они уложили Полину на мягкий мох и Иван принялся щупать пульс и дыхание не обращая внимания на боль в разорванном плече.

— Ты в порядке? — бросил Иван взглянув на сидящего рядом и тяжело дышащего Диму, продолжая осматривать Полину.

— Норм, — отмахнулся Дима, стягивая мокрую футболку и отрывая от нее полоску ткани. — Как она?

Дима подошел к Ивану и, не обращая внимания на зарычавшего волка, затянул полоску ткани на окровавленном плече знахаря, та мгновенно пропиталась кровью. Иван дернулся и взглянул на Диму.

— Не понимаю почему она еще без сознания, — ответил он, продолжая держать Полину за запястье и считая пульс. — Она должна скоро очнуться. Спасибо, что не испугался и вытащил ее.

Дима склонился над Полиной и прислушался к ее дыханию, похлопал ее по щекам, приводя в чувство. Полина закашлялась, резко села и ее стошнило болотной водой. Дима обнял ее, принимаясь гладить по волосам и спине.

— Ты жива, все хорошо, — успокаивающее проговорил он.

— Что… что случилось? — проговорила она отплевываясь и тяжело дыша.

— Болотники, — коротко ответил Иван. — Дима вытащил тебя.

Дотронувшись до окровавленного плеча, он сквозь зубы выругался. Теперь, когда немного схлынул адреналин, боль вцепилась в плечо с новой силой. Но Иван был абсолютно не в претензии к Туману.

С болота вылетел бледный огонек и, сделав над ними круг, словно в насмешку, улетел в глубину леса.

— Спасибо, — прошептала Полина, утыкаясь лбом в холодное, мокрое плечо Димы.

— Надо уходить отсюда, — проговорил Иван, тяжело поднимаясь на ноги. Бледный и мокрый, измазанный болотной тиной он сам выглядел немногим краше утопленника.

Дима крепче обнял Полину, словно боясь, что болотная нечисть вновь потянется к ней из сырого чрева трясины. Воспоминания о лице болотника, его словах, прожгли память, как клеймо.

Все вокруг дышало влажным холодом, пропитывая одежду, кости, саму душу. Болото молчало, но в этой тишине ощущалась хищная настороженность, словно вековой зверь притаился в ожидании новой жертвы. Каждая кочка казалась замаскированной когтистой лапой, готовой схватить за ногу. Болото казалось бесконечным, словно не хотело отпускать. Но спустя время, показавшееся им очень долгим, они вышли на тропу ведущую к Ивановой избе.

Иван долго возился с ключом, отпирая дверь. Раненая рука не хотела слушаться, но в конце концов замок глухо щелкнул и они ввалились в душистое тепло знахарского дома. Внутри ощущение опасности сразу же отступило, словно заботливая мать укрыла их теплым одеялом и все монстры тут же исчезли, устрашившись ее заботливой руки.

Печь, как обычно, Иван оставил теплой и после такого страшного купания было очень приятно прислониться спиной к ее боку. Усадив Полину и Диму на лавку, Иван принялся кипятить чайник и искать сухую одежду для всех. Он понимал, что если сейчас сядет, его сморит слабость и он уже ничего ни для кого сделать не сможет.

Дима, поднялся и пошел следом за Иваном в комнатку, оттеснил от комода и сам достал вещи.

— Иди найди свои зелья, которыми тебя лечить, — сказал он, и крикнул в открытую дверь дрожащей у печки девушке: — Поль, иди переоденься.

Иван не стал спорить, вышел из комнаты и тут же забренчал какими-то бутылками и склянками. Найдя нужную, он принялся разматывать наложенную Димой еще на болоте повязку и снимать футболку.

— Мне нужна будет твоя помощь, — проговорил он, обращаясь к прикрывшему за Полиной дверь Диме и продолжая отдирать присохшую футболку от плеча и шипя от боли. — Плечо нужно промыть водой, потом вот этим и перевязать. Извини, что прошу, сам, наверное, не справлюсь.

— Не вопрос, — Дима подошел и, не морщась, хотя запах крови и болотной жижи ударил в нос, осторожно отодвинул Ивана ближе к свету. — Садись, не дергайся.

Он достал с полки таз, налил туда теплой воды из чайника, добавил несколько капель прозрачной настойки, пахнущей травой и спиртом. Вода окрасилась в янтарный, чуть мутный цвет. Иван сидел, опершись здоровой рукой о край стола, бледный, с тенью усталости под глазами. По шее стекала капля пота, смешиваясь с влагой и грязью.

— Вот черт… — тихо выдохнул Дима, разглядывая рваную рану. — Это Туман тебя так?

— Да, — ответил Иван и добавил: — Так лучше, чем в лапах болотницы.

— Это да, — согласился Дима, обмакивая чистую тряпку в настой и осторожно промывая плечо. — Потерпи.

— Теперь ты веришь в нечисть? — поинтересовался Иван, сжимая в пальцы здоровой руки в кулак до боли впиваясь ногтями в ладонь.

Дима не ответил, продолжая аккуратно очищать рану. Кожа вокруг покраснела и припухла.

— Вот, — проговорил Дима, выжимая тряпку, — смоем все, что осталось. Надеюсь, никакая зараза не прилипла. Тебе бы в больницу, укол от столбняка и курс антибиотиков.

— Мне нельзя уходить из Омутска, — напомнил Иван. — Если была какая-то зараза, зелье ее уберет. А там уж я знаю, что делать.

— Нельзя ему, — проворчал Дима, а потом все-таки не выдержал и закричал: — А умирать из-за гангрены можно?! Прости, Вань, но я не верю в эти твои припарки! Ты же дипломированный ветеринар и должен знать что в болотной жиже и волчьих слюнях может быть все, что угодно!

— Я знаю, — спокойно ответил Иван. — Ты и в нечисть не верил. Только Полину из лап болотника вырвать тебе твое неверие не помешало. Так и мне не помешает справится.

Полина тихо вышла из комнаты, закутанная в цветастое покрывало, и села на лавку у печи. Дима бросил взгляд на поджатые босые ноги, подхватил ее под мышки и усадил на лежанку, после чего вернулся к ране Ивана. Взяв бинт, он принялся аккуратно и туго забинтовывать его плечо.

Повисла тишина. В печи потрескивали поленья, и запах полыни с дымом наполнял комнату.

— Спасибо, — разрушил тишину Иван, когда Дима закончил, и спросил: — Почему ты продолжаешь отрицать очевидное?

Дима чуть усмехнулся, будто вопрос показался ему неуместным, или слишком личным. Он вымыл руки, плеснул себе в лицо холодной водой из рукомойника, и, не оборачиваясь, ответил:

— Потому что очевидное – не всегда правда.

— Ты упрям, как осел, — заметил Иван, осторожно надевая чистую футболку. — Что еще должно случиться, чтобы ты признал, что это все — реальность?

Дима облокотился на подоконник. За мутным стеклом дождь снова моросил, превращая двор в зыбкое отражение серого неба. Воздух в доме был густой, травяной, с примесью копоти и чего-то металлического.

— Вы тут в своем захолустье совсем ополоумели, — воскликнул он. Потом несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, и постарался говорить спокойно, размеренно: — Все что мы видели легко объяснить научно. Фосфин, метан, гниение органики. Газ воспламеняется — и получается иллюзия. Оптический обман, вот и все. И мозг дорисовывает остальное, особенно когда ты напуган.

Он говорил уверенно, почти сухо, но пальцы на подоконнике дрожали.

— Оптический обман, да? — тихо повторил Иван, начиная злиться. — Оптический обман, значит, меня за ноги хватал, да Полину в трясину затянул? Ну да. Знаешь что, Дим… — Иван явно хотел сказать что-то ругательное, но прикусил язык. — Думай как хочешь, твоя воля.

— Галлюцинация, — кивнул Дима своим мыслям. — Сильный стресс, гипоксия, углекислый газ. Там под водой же тьма, давит на голову. Мозг цепляется за знакомые образы, и вот тебе, пожалуйста человек, чудовище, брат по духу… Все укладывается.

Он говорил почти спокойно, но сам не замечал, как сжимает пальцами край подоконника до побелевших костяшек. Перед глазами все еще вспыхивала зеленая муть, мягкое давление воды и тот момент, когда существо коснулось его груди и заговорило внутри головы, не звуком, а мыслью.

Он почувствовал, как холод пробежал по спине, но заставил себя усмехнуться:

— В общем, если верить вам, выходит, мы встретили... Кого там? А если верить себе, я просто идиот, которому пора отдыхать и перестать снимать ужастики в реальности.

Полина сжала покрывало, глядя в него тревожно.

— Но я ведь тоже видела… — тихо сказала она.

Дима на мгновение встретился с ней взглядом — и отвел глаза.

— Ты была без сознания, Полин. Тебе, скорее всего, все это приснилось.

Иван разлил по чашкам травяной настой. Подал одну Полине, а вторую поставил перед Димой на подоконник и внимательно посмотрел на фотографа. От его взгляда не укрылись ни сжатые пальцы, ни напряженные плечи, ни общая нервозность.

— Если тебе так спокойнее, — проговорил Иван, садясь снова за стол и отпивая из своей чашки, — ты можешь продолжать думать, что это мы тут с ума сошли и галлюцинацию от реальности отличить не можем. Только сам умом не тронься, ища научное объяснение там, где его сроду не было. Пей настой, а то мало ли в болоте зараза какая.

Дима хотел ответить. Сказать, что уж за него не стоит волноваться. Но слова застряли. Перед внутренним взором снова всплыло лицо болотника: мутные, бесконечно древние глаза, в которых — ни злобы, ни милосердия, только осознание.

"Не признал брата..."

Он выдохнул, опустив голову, будто гнал от себя наваждение, и отвернулся к окну.

Дождь за окном усилился. Где-то вдалеке, за домом, вспыхнул огонек — крошечный, бледный, зеленоватый. Он вспыхнул и погас.

Дима увидел это отражение в стекле — и будто споткнулся внутренне.

Он моргнул.

Огня не было. Только капли на стекле и тянущаяся за ними серебристая дорожка.

— Иллюзия, — шепнул он сам себе, почти с облегчением. — Всего лишь иллюзия.

Но сердце, вопреки логике, все еще билось неровно.

Будто кто-то в глубине – под землей, под водой – тихо слушал.

Глава 7

Уже поздно вечером Иван закрыл дверь за Димой и Полиной. Полина, пока они с Димой препирались по поводу нечисти, задремала в тепле на печи, и ее пришлось долго будить. Она все отнекивалась, говорила, что останется у Ивана, и в полусне твердила, что только здесь, под этим низким потолком и запахом трав, чувствует себя в безопасности.

Дима смеялся, утверждая, что если она останется, Ване несдобровать — вряд ли удастся объяснить ее родителям, почему их дочь ночует у знахаря. Иван же хотел только одного — чтобы они ушли. Усталость разливалась по телу, как глина, налипала на каждую мысль. Он не хотел снова слушать Димины рассуждения про больницы и антибиотики, и поэтому упрямо делал вид, что все в порядке.

Но стоило засову глухо встать на место, как силы, державшие его весь день, покинули. Плечо будто раскалили добела, лоб покрылся холодной испариной, тошнота комком подступила к горлу, а во рту остался мерзкий, металлический привкус болотной тины.

Иван кое-как налил себе настой — терпкий, с привкусом полыни и валерианы, проглотил и опустился на постель. Тело тут же потянуло вниз, как будто земля сама решила прижать его к себе. Сон накрыл мгновенно, плотный, как черное болото, без сновидений.

Проснулся он среди ночи — от холода. Тело мелко трясло, зубы стучали, как старые ставни на ветру. Он попытался пошевелиться — и понял, что простыня под ним влажная. Пот или вода — не понять.

Открыл глаза. В избе было темно, черно, как в глубине омута. На миг ему показалось, что он ослеп — мир исчез, растворился. Но постепенно проступил бледный квадрат окна, чуть светлее остального мрака.

За окном шел дождь. Густой, тяжелый, будто капли падали не на землю, а в вязкую жижу.

Где-то далеко, у самой кромки леса, мелькнула зеленоватая искра — и тут же погасла.

Иван лежал, не в силах подняться. Руки и ноги налились свинцом, дыхание сбилось. Плечо горело, пульсировало, будто там билось второе сердце — глухо, мучительно.

Он застонал, перевернулся на бок, но легче не стало. Озноб ломал тело, мышцы сводило, словно кто-то скручивал его изнутри в узел.

Между приступами дрожи ему начинало казаться, что в окно кто-то смотрит — неподвижно, настойчиво. Блеск, как у рыбы, то ли глаза, то ли отражение дождя.

"Показалось", — подумал он, но внутри что-то хрустнуло.

Болото живет своей жизнью. Оно помнит. Оно зовет.

Казалось, что огни за окном кружат вокруг дома, будто ищут лазейку, трепещут у черты, где Иван провел обережную линию. Легкое шипение, будто сотни крошечных голосов спорят на языке дождя:

— Пригожий… — прошептал кто-то сквозь шум воды. — Заберу…

Иван зажмурился, но сквозь веки все равно видел — зыбкое свечение, мягкое, будто кто-то водит пальцем по воздуху.

Руки — тонкие, обманчиво хрупкие — коснулись плеч, потом шеи. Он захрипел, хватая ртом воздух, но вместо воздуха втягивал тину. Что-то холодное, живое тянуло его вниз, вглубь.

"Нет, — выдавил он сквозь сон. — Нет, не сегодня…"

Иван метался в жару. Тело ломило, будто кости налились камнем. Пот стекал по вискам, лоб горел, а изнутри поднималась тошнота — густая, болотная. Комната дышала духотой, травы в пучках над окном шуршали тихо, как будто между ними кто-то ползал.

Он попытался приподняться, но плечо вспыхнуло болью, и глаза сами собой закрылись.

Сквозь нарастающий гул в висках ему послышалось: будто кто-то сидит у кровати. Тяжелое дыхание, шелест юбки, тихий перестук ложки о глиняную кружку.

Он хотел заговорить, но язык прилип к небу.

И тогда — голос. Тихий, хрипловатый, до боли знакомый.

“С тела — боль, с крови — жар… — шептала баба Вера, —

С костей — ломота, с духа — тьма”.

Он знал эти слова, слышал их когда-то — ребенком, в бреду, после того как провалился под лед. Тогда бабка вытаскивала его, поила теплым настоем и бормотала это же, пока он не засыпал у печи.

“Ты, вода матушка, не кипи, не вари… — продолжал голос, —

Возьми жар лихой, утопи, усмири…”

Сквозь закрытые веки Иван увидел, как по стенам заскользили тени — будто руки, длинные, вязкие, тянулись к нему из углов.

Он попытался отмахнуться, но не мог. Воздух дрожал, пахло прелым сеном и сырой землей. Ветер бился в ставни, словно кто-то скребся снаружи, а в окне мелькнул слабый, зеленоватый отсвет – болотный огонь, упершийся в обережную линию.

“Куда вода течет – туда хворь уйдет, — шептала Вера. —

В тину гнилую, в Омуть холодную,

Где зверь не рыщет, где птица не кричит,

Где солнце не светит, где человек не стоит…”

Иван не знал, видит ли он сон, или действительно бабка вернулась. Голос становился все ближе, мягче, и боль понемногу уходила, оседая где-то глубоко, под полом. Он не понимал, жив ли, спит ли, но губы сами повторяли ее слова. В груди стало теплее, и будто на миг исчезла боль.

Он почувствовал, как чья-то ладонь легла ему на лоб, прохладная, чуть влажная, с запахом иван-чая.

“В тину болотную, в корень гнилой, — шептала она, —

Там ей лежать, не возвращаться…

Слово мое крепко,

Как железо в огне,

Как камень в воде…

Как сказала — так и будет”.

Последние слова прозвучали глухо, будто из-под земли. Пламя свечи мигнуло и погасло.

На миг воцарилась тишина, только дождь стучал по крыше.

Иван, не открывая глаз, прошептал:

— Спасибо, баб Верь…

Но когда открыл глаза — рядом никого не было.

Только пар поднимался от чашки, стоящей на столике. И в воздухе все еще витал аромат малинового листа.

Иван уснул снова. На этот раз тихо. Без страха.

Проснулся он утром. В избе было светло, но окно застилал плотный белый туман. Мир за стеклом растворился: ни деревьев, ни дороги, лишь молочная мгла.

Он сел, медленно, осторожно. Все мышцы болели, будто он таскал воду или рубил дрова всю ночь. Плечо больше не пульсировало, но тянуло глухо, изнутри.

И запах. Запах малинового листа, липы и чабреца все еще стоял в воздухе.

Иван застыл, глядя на чашку, стоящую у кровати. Она была наполовину пуста. Настой.

Он не помнил, как ставил ее туда.

Иван сжал кулаки. Нужно было топить баню, смыть с себя этот липкий дух болезни, и все пройдет.

Нужно только встать.

Но ноги не слушались.

Дима проводил Полину до самого дома.

Они шли молча, только под ногами тихо чавкала грязь. Воздух был густой, влажный, пах перегретыми травами и болотом. У калитки Полина обернулась. Глаза красные, губы бледные.

— Никому не говори, — тихо попросил Дима. — Скажем, оступилась.

Она кивнула, не глядя ему в глаза. На ресницах висели капли то ли тумана, то ли слез.

Когда за Полиной закрылась дверь, в избе пахло чем-то привычным и безопасным: хлебом, березовым дымом, чистыми простынями. Мать, конечно, всполошилась, увидев дочку в чужой одежде с мокрым, грязным платьем в руках.

— Да оступилась я, — выдохнула Полина, стараясь улыбнуться. — По колено в жиже, испачкалась вся.

— Смотри, чтоб простуды не было, — только и сказала мать, подавая полотенце.

Она долго стояла под душем, пока горячая вода смывала болотную тину, запах и липкость страха. Кожа все равно казалась чужой — будто к ней все еще прикасались холодные водяные пальцы.

Кровать встретила ее теплом. Она повернулась к стене, спряталась с головой под одеяло, и казалось, что вот сейчас все пройдет, стоит только заснуть. Но сон пришел не спасением, а ловушкой.

Сначала ей снилось болото. Густое, дышащее. Под ногами шевелилась вода, будто у нее была своя воля. Камыши невнятно шептались, будто на старом забытом языке. Полина стояла посреди этой зыбкой тишины, и на поверхности воды отражались два лица: бледный, с усталыми глазами Иван и Дима с тенью улыбки, но глаза у него были мутные, болотного цвета.

Она тянулась к одному, потом к другому, и всякий раз кто-то удерживал ее за запястье.

"Не туда", — шептал кто-то из темноты, и она не понимала, чей это голос: свой, Ивана, Димы, или того, кто жил под водой.

Ее дыхание становилось тяжелее. Она дернулась, распахнула глаза — и на миг ей показалось, что кто-то стоит у окна. Тень, человеческая, вытянутая, с чуть светящимися очертаниями лица.

Сердце гулко ударило в груди. Она моргнула — тень исчезла.

Только дождь барабанил по крыше.

Она выдохнула, обхватила себя руками и снова закрыла глаза.

Теперь сон был другой — мягкий, зыбкий. Иван сидел рядом, касался ее щеки ладонью, горячей, живой. Его пальцы пахли травами и дымом. А потом это лицо стало расплываться, черты — исчезать, и вместо него возник Дима. Он улыбался, тянулся к ней, а по его щекам текла вода.

Полина хотела крикнуть, но рот не слушался. Вокруг только черная гладь болота.

И вдруг всплеск. Из воды медленно поднялся кто-то. Мужская фигура, обросшая илом и ряской, глаза – два темных, блестящих провала. Кожа – цвета тины, волосы – водоросли, тяжелые, влажные. Он смотрел прямо на нее. Она отпрянула, но тело не слушалось. Что-то холодное коснулось ее щиколотки, обвилось, потянуло вниз. Она закричала, но крик был беззвучным.

Полина очнулась.Нет, она все еще лежит в кровати, подушка влажная от пота. Горло саднит. В избе темно, только из щели в ставне пробивается полоска лунного света. Тишина такая густая, что слышно, как бьется собственное сердце. А в комнате запах болота . Сладковатый, вязкий, как дыхание воды.

Она зажмурилась, прижала ладони к вискам.

— Это сон, — прошептала. — Просто сон.

Но стоило ей лечь обратно, как по коже прошел холодок, будто кто-то осторожно провел пальцем по шее.

Сон накрыл ее снова. Липкий, без формы. И где-то там, за гранью яви, кто-то шептал ее имя, протяжно, с лаской, с угрозой.

— Полинааа…

Полина проснулась от света, который мягко просачивался сквозь кружевную занавеску, и от ощущения, будто кто-то только что стоял рядом с ее кроватью.

Она резко села. Комната была пуста.

Солнечный луч падал на стену, играя бликами в вышитом полотенце над кроватью. Где-то за окном по двору прошла курица, загребая лапами гравий. Из кухни доносился привычный скрип половиц — мать, наверное, готовила завтрак. Все выглядело совершенно обыденно. Но тело ныло, как после болезни. Голова была тяжелой, во рту привкус железа и трав, будто она пила что-то горькое. В груди странное, вязкое ощущение тревоги, от которого не избавиться ни вдохом, ни выдохом.

Она села, обхватив колени, и медленно оглядела комнату. Все на своих местах: в соседней кровати спит сестра, ее золотистые волосы разметались по подушке, стол с зеркальцем, умывальник у стены, платье — то самое, выстиранное, висело на спинке стула. Только запах…

Запах был чужой. Тонкий, болотный, с примесью влажной земли и тины. Он будто просачивался сквозь доски пола.

Полина нахмурилась, подошла к окну, распахнула створку.

Хлынул утренний воздух, прохладный, влажный, пахнущий мокрой листвой, дымом из соседской трубы и прелым сеном. Все дышало нормальной, деревенской жизнью. Где-то кукарекнул петух, собака залаяла на проезжавшую машину.

Но в этой обычности было что-то фальшивое, будто весь мир чуть сдвинулся, как зеркало, висящее неровно.

"Это все сон, — подумала она. — Просто кошмар".

Она вспомнила обрывки: чьи-то руки, холодные, водяные; голос, зовущий из глубины; два лица, одно — живое, другое — мертвое.

И где-то на границе сна и яви — ее собственный голос, шепчущий слова, которых она не помнила.

Мать позвала из кухни:

— Девочки, вставайте, каша остывает!

Ульяна заворочалась под одеялом. Полина вздрогнула от внезапного возвращения к нормальности.

— Сейчас, мам, — ответила она, и голос ее прозвучал чужим, глухим.

На кухне пахло молоком, свежим хлебом, дымом. Этот запах был как спасение. Теплый, настоящий. Она села за стол, машинально взяла ложку. Мать суетилась у печи, говорила о чем-то обычном, а у Полины все плыло перед глазами, будто она смотрит сквозь воду.

— Ты чего такая сонная? — спросила мать, оборачиваясь.

Полина вздрогнула.

— Нет… просто плохо спала.

— Ты не заболела? — встревожилась мать. — Хватит тебе с этим фотографом-то по кушерям лазить. Еще не хватало, чтобы ты воспаление легких подхватила или, чего доброго, утопла.

В кухню вошла заспанная Ульяна. Она зевала, потирала глаза и выглядела не в пример лучше сестры. Полина огляделась по сторонам. Все было настоящим. Теплым. Знакомым. И чем дольше она смотрела, тем дальше отступали образы ночи: болотная тина, тяжелое дыхание, чьи-то руки из темноты. Все это стало зыбким, как туман над рекой.

"Сон, просто сон", — твердо сказала себе Полина и улыбнулась почти с вызовом.

Полина заплела косу, надела чистое платье и поймала в зеркале свое отражение. Лицо все еще бледное, под глазами тень, но глаза — живые. И вдруг от этого отражения у нее защемило в груди.

Перед внутренним взором всплыло усталое, сосредоточенное, чуть насмешливое лицо Димы. Вспомнилось, как он обнимал ее на болоте, как шептал, что все будет хорошо. Сердце предательски сжалось.

Она отвернулась, словно кто-то мог прочитать ее мысли.

Но почти сразу в сознание всплыл другой образ — Иван, тихий, замкнутый, с этой своей странной силой и тихим теплом в голосе.

И внутри все спуталось.

Полина глубоко вдохнула, поправила косу и направилась к двери.

Только, когда она вышла во двор и солнце коснулось ее плеча, ей вдруг показалось, будто издалека, со стороны реки, донесся тихий плеск воды.

Она посмотрела, но там был только парящий над травой туман.

Дима очнулся от странного ощущения — будто кто-то только что отодвинулся от кровати.

Он резко сел. Комната была пуста. Тусклое утро пробивалось сквозь занавеску, размывая углы, и от этого все казалось немного плоским, как на старой выцветшей фотографии.

Он моргнул, пытаясь собрать мысли.

Сердце колотилось. Голова будто ватная.

Он осмотрелся: потолок, вышитый рушник, столик у стены, Егоровнин цветок в глиняном горшке.

Здесь, у Егоровны. Опять.

Он попытался вспомнить вчерашний вечер. Помнил разговор с Иваном. Помнил, как перевязывал рану, как спорили, как Полина уснула на печке.

А потом… все.

Ни дороги домой, ни самого возвращения – ничего.

В груди неприятно кольнуло. Он машинально потрогал волосы. Они были влажные, будто он шел под дождем.

На локте — корка засохшей грязи. Под ногтями — темные следы, как будто копался в земле.

Он сжал пальцы.

— Бред, — выдохнул он. — Просто бред.

В голове то и дело вспыхивали отрывки: будто идет по дороге, где-то шумит вода, где-то мелькает свет — зеленоватый, живой.

Дима зажмурился и потер лоб ладонью.

“Это стресс. Переутомление. Посттравматическое расстройство. Все логично. Слишком много впечатлений, слишком мало сна”, — думал он.

Он заставил себя встать, подошел к окну.

Снаружи стояла плотная утренняя дымка, сад будто дышал. Каждое дерево, каждый куст выделял влажный пар. Трава блестела от росы, и где-то далеко куковала кукушка.

Но воздух был… странный. Неподвижный. Слишком густой, будто вязкий.

И в этом молчании что-то пряталось.

Он отдернул занавеску. В ту же секунду по коже пробежал холодок.

Из кухни послышался голос Егоровны — бодрый, обычный:

— Проснулся? Завтрак стынет!

— Уже иду, — крикнул он, но голос вышел хриплым.

Он умылся ледяной водой из умывальника, но странное оцепенение не проходило. В отражении тусклого зеркала он увидел свое лицо — серое, осунувшееся, серо-зеленые глаза воспаленные и мутные, словно болотная вода.

И на миг ему показалось, что отражение моргнуло чуть раньше, чем он сам.

Егоровна суетилась у стола, расставляя тарелки и чашки, а когда посмотрела на Диму всплеснула руками.

— Ты в экран свой что ли всю ночь глядел, милок? — проговорила она. — Бледный, аки смерть. Садись за стол. Вчерась к ужину не вернулся, небось голодный.

— Небось, — слабо улыбнулся Дима и вдруг понял, что действительно безумно голоден.

Дима еще раз посмотрел на себя пристально в зеркало.

“Психика. Это все психика. Галлюцинации при недосыпе – явление известное. Вернусь в Москву, месяц буду ходить к психотерапевту. Все объяснимо”, — дал он себе зарок, садясь на лавку и погладив кота. Егоровна суетилась у печки, а на столе уже стояла миска с рисовой кашей, чайник, мед, ржаной хлеб. Все казалось нормальным, даже чересчур: будто нарочно слишком уютным.

— Так ешь, — поторопила его Егоровна, подвигая ему тарелку с горкой полную каши, сверху которой таял кусочек желтого масла, и садясь напротив. — Как фотографии-то вчера, наделал с Полиной?

— Пару всего успел, — вздохнул Дима. — Потом Полина провалилась в болото. Тамара Егоровна, извините, мы вашу рубаху прекрасную испачкали. Полина обещала постирать. Надеюсь, мы ее не испортили окончательно.

— Батюшки, — охнула Егоровна, приложив ладони к груди. — Главное что с Поляшей хорошо все, а рубаха-то, ерунда. Что ей сделается.

Дима кивнул, принимаясь за еду. Он вдруг почувствовал сильную усталость.

Поев, он машинально убрал за собой посуду, поблагодарил Егоровну и прошел в комнату, где стоял его рюкзак и ноутбук.

Движения казались вязкими, будто воздух вокруг стал гуще, а тело отставало от мыслей. Кожа липла к рубашке, голова гудела.

Он включил ноутбук — тихий щелчок клавиши прозвучал неожиданно громко. В полумраке экран вспыхнул, выхватив из тишины его собственное отражение — бледное, с красными прожилками глаз.

Файлы открылись медленно, будто неохотно. Папка с фотографиями. Курсор дрогнул, а где-то под окном лениво стукнула створка, как будто дом вздохнул.

Первый снимок: Полина у кромки камышей, солнечные блики на рубахе, глаза полузакрыты.

Второй – тот же кадр, но чуть смещен: отражение в воде не совпадает с ее позой, будто там стоит кто-то другой.

Он наклонился ближе, щурясь.

Третий – вспышка, белый туман, как ожог на сетчатке.

Четвертый – Иван, сзади тень, похожая на человеческую фигуру.

Пятый…

Он не успел вдохнуть.

На фото – он сам, стоящий у излучины.

Снимок сделан не им.

Дима захлопнул крышку.

Комната вздрогнула от хлопка, где-то в углу тихо покатился гвоздь.

Он провел ладонью по лицу – кожа холодная, влажная. Глаза жгло.

“Недосып. Переутомление. Классика ПТСР. Ничего мистического”, — уговаривал он себя.

Он поднялся, будто во сне.

Не помнил, как встал.

Не помнил, пил ли чай.

Сначала думал, что просто встал размяться, потом понял, что стоит уже у двери, босиком. Обернулся.

В окне серое утро, затянутое дымкой.

Сад за окном будто дышал. Трава поблескивала росой, листья дрожали под невидимыми каплями.

Запах был густой, мокрая земля, прелые яблоки, немного железа.

Он вдруг понял, что слышит собственное дыхание, слишком отчетливо.

Снаружи ни птиц, ни ветра. Только негромкий, ровный звон в ушах, будто тонкая проволока натянулась сквозь все пространство.

Он моргнул — и стоял уже снаружи.

Как вышел — не помнил.

Под ногами мягко чавкала глина, на коже оседала мелкая влага. Мир вокруг выглядел нереально четким: каждая капля, каждый след, будто кто-то вырезал его из прозрачного стекла.

Лес встретил его густым запахом прели, влажной коры, старого мха. Воздух был неподвижен, тяжел, как теплая смола.

Звон в голове усилился, превратился в гул, похожий на далекое пение.

Листья шептались, хотя ветра не было.

Он шел, не глядя под ноги. Тело двигалось само. Плавно, без усилий.

Где-то треснул сучок, эхом прокатившись по лесу. Ветки цеплялись за рукава, как будто хотели удержать.

Когда он вышел к излучине, все стихло.

Река лежала, как стекло, ни одной ряби.

Из-под воды поднимался туман — густой, холодный, с запахом болотных трав. И в нем фигура.

Та самая девушка.

Стояла босиком в воде, платье прилипло к телу, волосы темнели от сырости.

Она медленно повернула голову. Улыбнулась.

Глаза — как влажный янтарь, в них плескался свет.

— Ты вернулся, — сказала она. Голос был тихий, словно подслушанный в раковине.

— Я… — Дима хотел спросить, кто она, но слова рассыпались, будто не из чего было их сложить.

Звон стал сильнее, заполнил все пространство между ними.

Он чувствовал — запах воды, прелых листьев, и что-то сладковатое, неуловимо гнилое.

Сердце билось где-то в горле.

— Ты тогда не попрощался, — прошептала она.

— Мне показалось, ты просила не искать тебя, — выдавил он.

Она тихо усмехнулась.

— Тогда зачем ты пришел? — она подошла ближе, так, что между ними остался лишь влажный воздух.

Ее пальцы скользнули по его щеке. Прохладные, как камень.

Дима почувствовал, как дрогнула кожа.

Мир за ее спиной расплылся, стал зыбким, как в воде.

Деревья наклонились, отражения дрогнули.

— Ты ведь не должен был сюда приходить, — шепнула она, касаясь губами его щеки.

— Я не... — начал он, но в висках будто лопнула нить. Звон стал оглушительным.

Она дотронулась до его губ.

Их разделяла секунда.

Капля воды с ее ресницы упала ему на губы — солоноватая, холодная.

Она поцеловала его.

И все исчезло.

Мир растворился, звуки смолкли, остался только глухой гул крови и странное чувство невесомости.

Тело исчезло, дыхание исчезло.

Остался только холод, запах воды и ощущение, будто кто-то медленно открывает дверь — не снаружи, а внутри него.

А потом — темнота, густая, как болотная жижа.

Дима очнулся от странного ощущения, будто кто-то стоял у кровати и только что тихо отошел.

Он резко сел. Сердце гулко ударило в груди, в висках отозвался тупой звон. Комната была пуста. Тусклое утро просачивалось сквозь занавеску, оставляя на стенах сероватые разводы света. Все выглядело плоским, выцветшим — словно он проснулся внутри старой фотографии, на которой краски успели потечь от времени.

Он провел ладонью по лицу. Кожа была липкой, на висках — влажные волосы.

Под ногтями темная грязь. На локтях — застывшие пятна, будто он где-то ползал.

От одеяла пахло сыростью, болотом и чем-то чужим, приторно-сладким.

Он осмотрел комнату — низкий потолок, вышитый рушник над иконой, полка с банками варенья. Все на месте. Все так же.

Он у Егоровны.

Опять.

— Что за... — прошептал он и вжал ладонь в глаза.

Перед внутренним взором вспыхивали клочки воспоминаний:

Иван — бледный, у печи.

Полина — на мху, безжизненная.

Зеленый свет под водой.

Холод.

И — тишина.

Он с силой выдохнул.

«Стресс. Просто стресс. Это ПТСР, переутомление, реакция на шок. Все логично. Все объяснимо», — почти вслух проговорил он, будто убеждая кого-то, кто внутри не верил.

Он поднялся. Половицы под босыми ногами холодные, неровные. Воздух в комнате стоял неподвижный, ни сквозняка, ни запаха дыма, только слабая пряность сушеных трав, и под ней еле уловимое дыхание влаги, будто из земли.

Дима подошел к окну, отдернул занавеску.

Сад утопал в белесой дымке. Каждая ветка блестела каплями росы, как мелким бисером. Где-то далеко куковала кукушка, и звук казался странно приглушенным, будто шел не извне, а изнутри.

Он стоял так, пока дыхание не стало ровнее.

Потом повернулся — и замер.

На столе мигал экран ноутбука.

Сон? Нет. Реальность.

Ноутбук был включен, камера подключена, а на экране — фотография.

Она.

Та самая девушка. Стоит на фоне реки, глядит прямо в объектив.

На губах след влаги, на виске прядь прилипших волос. Глаза — золотисто-зеленые, будто отражают воду.

Он не помнил, чтобы нажимал затвор.

Не помнил, чтобы вообще доставал камеру.

Файл датирован сегодняшним утром.

Дима застыл, чувствуя, как холод изнутри поднимается по позвоночнику.

Он шагнул к столу, закрыл крышку ноутбука. Щелк.

Комната будто выдохнула.

В ту же секунду из кухни донесся голос Егоровны — теплый, родной, будто из другого, нормального мира:

— Дмитрий, обед стынет!

Он дернулся, словно из транса.

— Сейчас… иду, — ответил, но голос прозвучал хрипло, будто не его.

Он умылся ледяной водой из умывальника. На миг даже показалось, что вместе с водой по коже пробежали крошечные иголки, будто чьи-то пальцы. Он выдохнул, облокотился о край, глядя в мутное зеркало.

Отражение казалось немного чужим: бледное лицо, красные глаза, легкий серо-зеленый оттенок кожи. И в какой-то момент ему показалось, что отражение моргнуло чуть раньше, чем он сам.

Он замер.

А потом усмехнулся.

— Сон, — прошептал он. — Просто сны, вот и все.

В кухне было тепло и уютно, густой запах хлеба, жареного лука и свежезаваренного чая заполнил воздух. В печи потрескивали поленья. Егоровна хлопотала у стола, в цветастом переднике, с прибранными под белоснежную косынку седыми волосами. От нее веяло надежностью, простым человеческим покоем.

— Ты в экран свой что ли всю ночь глядел? — проворчала она, повернувшись. — Бледный, аки смерть. Садись, ешь пока горячее.

— Спасибо, — выдохнул Дима и сел.

Деревянная лавка приятно теплая от печного тепла, кружка с чаем обжигала ладони. Он чувствовал запах меда, сладковатый, солнечный, и чуть пряный аромат мяты. Все было слишком живым, слишком настоящим.

Он вдруг поймал себя на том, что это тепло почти больно, будто тело, замерзшее на морозе, внезапно сунули в кипяток.

— Так как фотографии-то с Полиной, получились? — спросила Егоровна, ставя перед ним миску с кашей.

— Пару кадров сделал, — ответил он рассеянно. — Потом... она... упала в болото.

Он чуть запнулся.

— Мы вытащили ее. Слава богу, все обошлось.

— Батюшки, — ахнула Егоровна, но быстро оправилась. — Главное, что цела. А рубаха, поди, грязная теперь?

— Да. Простите, — сказал он. — Полина обещала постирать.

— Ну и ладно, — махнула рукой. — Главное — живы. А то болото-то место лихое.

Дима кивнул. Ложка дрожала в пальцах, хотя он старался этого не замечать.

Он ел, чувствуя, как густая, сладковатая каша скользит по горлу, но не утоляет голода, а будто наполняет чем-то тяжелым.

Дом был слишком теплый. Слишком добрый. Слишком настоящий, чтобы быть правдой.

За окном сад дышал паром, с ветвей капала вода, и где-то, кажется, звучала песня. Тихая, еле слышная, похожая на журчание.

Дима машинально обернулся.

За мутным стеклом мелькнула тень — тонкая, подолом касаясь травы.

Он моргнул — никого.

Только капли на стекле, блестящие, словно глаза.

Он выдохнул, провел ладонью по лицу.

"Это просто стресс, — мысленно повторил он. — Вернусь в Москву. Месяц психотерапии. И все это исчезнет".

Но запах сырой глины и речной воды все еще стоял в воздухе.

И на губах оставался легкий, солоноватый вкус. Как от поцелуя.

Глава 8

Над чашкой с противовоспалительным отваром поднимался душистый, горьковато-травяной пар — такой густой, что казалось, можно зачерпнуть его рукой. Точно такой же пар стоял над землей за окном после ночного дождя: тяжелый, влажный, пропитанный запахом прогретой земли и мокрого сена.

Иван сидел за столом, привалившись спиной к теплой деревянной стене, и чувствовал, как силы уходят из него тонкой струйкой. Даже не больно — просто тело опустело. Дерево было живое — дышало, пахло дымом и старым воском, от него шло мягкое, чуть вибрирующее тепло. Он ловил себя на том, что слушает, как доски под пальцами тихо поскрипывают, будто откликаясь на биение его пульса.

На то, чтобы затопить печь, приготовить простую кашу, натаскать воды и перебрать сушеные травы, у него ушли все силы. Каждое движение отзывалось ломотой, будто мышцы наполнились песком. В голове стоял звон — не шум, не гул, а ровная, монотонная вибрация, как если бы где-то внутри черепа натянули тонкую струну.

Он не ел — просто смотрел на чашку, наблюдая, как из нее тонко струится пар, и думал, что ему бы сейчас лечь, прямо тут, не доходя до кровати, и уснуть. Наверное, надолго. Но он знал: нельзя.

После дождя нужно обновить обережную черту — землю размыло, и если это действительно не был жаркий бред, значит, ночью нечисть уже подходила к самой избе. Он до сих пор ощущал на коже холод тех пальцев — мокрых, прозрачных, как стекло. Иногда даже чудилось, будто в комнате пахнет болотной водой.

И даже если все это был лихорадочный бред, Иван знал: без обновленной черты он не уснет спокойно.

Голос тоже не отпускал. Шепот в голове: “Пригожий… Заберу…”

Он вздрогнул. Уперся ладонями в стол, поднялся, взял свечу и вышел во двор. Воздух стоял густой, тяжелый, с запахом мокрого сена и перегретой земли. Полуденное солнце обрушивалось сверху, и пар, поднимавшийся от почвы, лип к коже, будто живая ткань. В голове гудело, и все же Иван зажег свечу, подхватил осиновый колышек и, опираясь на него, принялся чертить линию.

Голос звучал глухо, будто изнутри груди:

“Оборачиваю дом свой кругом нерушимым,

Ограждаю двор свой щитом небесным.

Огнем священным землю освящаю,

Водой живой углы окропляю…”

Солнце стояло прямо над головой, раскаляя воздух до марева. От земли поднимался пар, теплый, пахнущий глиной и прелью. В уши лезло стрекотание кузнечиков, но все равно казалось, что мир стал тихим, выжженным, пустым.

“Ключ — в небе, замок — в земле,

Слово мое — крепче стали в огне!” — на последнем слове у него дрогнули колени, и он сел прямо на землю в тени яблони. Сквозь листву сочился свет, и казалось, что солнце пульсирует вместе с болью в его плече.

Свеча догорела до половины, воск потек по пальцам, но Иван не шелохнулся. Только дышал. Долго.

Он долго сидел, прислушиваясь к себе и к миру. Все было слишком громко: звенели кузнечики, ухал где-то в чаще голубь, а в голове будто гудел колокол. Вдруг издалека донесся короткий всплеск воды — тот самый, что он слышал ночью. Иван вздрогнул, оглянулся. Туман уже стоял рядом, настороженный, прижав уши, шерсть на загривке встала дыбом.

— Ну-ну, не дрожи, — сипло сказал Иван, хотя больше уговаривал себя, чем волка.

Он поднялся, оперевшись на колышек, и побрел к бане.

Банный пар вернул его к жизни лишь частично. Горячий, душистый, с примесью чабреца и липового цвета, он будто вытягивал из тела болезнь, но и силы вместе с ней уходили. После бани Иван промыл и перевязал рану на плече — ткань рубахи сразу пропиталась настоем и запахла травами, железом и дымом. Все тело ныло, но в этой боли было что-то правильное, привычное.

Он немного посидел на крыльце, приходя в себя после банного жара. Мир вокруг был неподвижен. Сумерки сгущались стремительно — здесь, у леса, солнце не садилось, а словно падало в чащу. Из-за речки тянуло прохладой и влагой. Белые клочья тумана стелились по земле, цепляясь за траву и корни, как застарелая вата. Вдалеке прокричала выпь — глухо, низко, будто зов из-под земли.

Туман подошел ближе, сел рядом, положил голову ему на колени. Иван машинально коснулся его шерсти — сухой, теплой, будто пепел после костра. Волк вздохнул, как человек.

Можно было бы попросить помощи. В деревне не отказали бы: Егоровна накормила, мужики воды принесли бы. Но тогда пришлось бы объяснять. А он не хотел. Не умел лгать — и не хотел пугать. Знахарь не должен сеять страх.

Да и просить о помощи Иван не умел. Это всегда казалось слабостью. Даже вчера, когда пришлось просить Диму перевязать рану, внутри все противилось.

Туман, словно почувствовав ход его мыслей, поднял голову и тихо зарычал.

— Ну ты еще на меня поворчи, — пробормотал Иван. Голос прозвучал хрипло, будто принадлежал кому-то другому.

“Река предупреждает…” — вспомнил он чьи-то старые слова.

Но о чем предупреждает на этот раз?

Никаких работ нет, плотины давно сгнили, завод мертв. Откуда же теперь беда?

Он потер плечо — горячее, пульсирующее.

Где-то за деревьями протянулся туман, белыми клочьями сползал с холма, словно живой. Ветер стих. Даже птицы умолкли. На миг показалось, что в глубине леса вспыхнул слабый зеленый огонек. Маленький, колышущийся, будто живой. Иван замер. По спине прошел холодок — резкий, как прикосновение мокрой травы.

Он вспомнил дядю Женю, курей, странные следы у воды. Все сходилось — но ничего не складывалось. Картинка, которую он пытался собрать, каждый раз распадалась, будто кто-то перетасовывал куски в его голове.

Иван поднял взгляд — и только тогда заметил крошечный свет у края обережной линии.

Огнек крутился, словно щупал невидимую преграду. Он поднимался выше, а потом падал почти к самой земле, пытаясь найти брешь, лазейку в созданном Иваном круге.

По спине пробежал холод.

Иван поднялся и пошел в избу. Слабость накатила снова. Иван с трудом бросил взгляд на сундук с бабкиными тетрадями и, не решаясь открыть, отвернулся. Еще немного — и разум начнет путать явь с наваждением.

Он допил остывший настой — горький, с металлическим привкусом, — и пошел к постели.

Из окна уже тянуло влажным воздухом, в котором будто стоял легкий запах гнили и болотной мяты.

— Завтра, — прошептал он. — Все завтра.

А поселок? Там ведь обереги не обновлены…

Глупец.

Сил больше не было. Ни на обереги, ни на мысли.

Только сон.

Тяжелый, вязкий, как омут.

Он уже почти заснул, когда где-то за окном — совсем рядом, под стеной — послышалось тихое чвак, будто кто-то ступил босой ногой в лужу. Потом еще раз — чуть дальше, ближе к колодцу.

Туман поднял голову, тихо зарычал, но тут же опустил морду обратно на лапы, словно не решаясь тревожить хозяина.

Иван замер, прислушиваясь.

За стеной снова стало тихо. Только редкие капли дождя с яблони падали на землю, и в этом ритме слышалось странное — будто дыхание.

Он уже хотел было встать, выглянуть, но внезапно ощутил, как усталость накрывает его волной. Тело словно налилось свинцом.

Потом. Утром.

Мысли тонули в тепле, как листья в воде.

А за окном что-то шевельнулось еще раз — едва слышно, почти ласково, как мокрая ладонь, скользнувшая по бревну.

И воздух в избе стал чуть прохладнее, будто кто-то открыл невидимую дверь.

Иван не видел — но Туман приподнял морду и долго смотрел в темноту, где белел туман и блестела под луной тонкая нитка воды, тянувшаяся от порога к самой реке.

Дима сидел у стола, облокотившись локтями на шершавую столешницу. Пальцы лениво чертили по дереву невидимые линии — то ли карту Омутска, то ли следы на воде, не имеющие начала и конца. Воздух в избе стоял тяжелый, нагретый, пахнущий сушеной мятой и древесной смолой. С улицы в дом лился мягкий, чуть пыльный вечерний свет. Дождь закончился, ветер стих, и над поселком повисла вязкая тишина, из которой будто выжали звуки. На улицах Омутска началась натуральная баня. Солнце палило, а напитанная дождем земля охотно принялась отдавать влагу. Почуявшие сырость комары озверели и осаждали Диму не только вечером. Воздух был неподвижен, густой от июльской жары и запаха нагретой влажной земли, просачивающегося через распахнутое окно. Где-то за домом лениво стрекотали кузнечики, перекликались коровы.

Тишина, обволакивающая, вязкая накрыла Омутск. Дима провел ладонью по лицу. Кожа липла от пота. Хотелось лечь, закрыть глаза и просто забыть, но в голове зудело: нужно разобраться. Хоть в чем-то. Хоть в этих снимках.

Дима включил ноутбук. Тонкий, почти не слышный шум кулера нарушил эту тишину, будто в спокойную воду бросили камешек. Экран вспыхнул, и мир сжался до прямоугольника света. На экране появилась папка с фотографиями.

Первый снимок: Полина на кочке, залитая солнцем, рубаха из сундука Егоровны, свет на воде, лес за спиной. Все так, как он помнил.

Второй кадр: Полина чуть повернулась, и над ее плечом в воде дрожит отражение неба. Только вот…

Он замер.

Отражение выглядело неправдоподобно глубоким, будто небо там не над, а под водой. И сам свет не дневной, а какой-то мутный, болотный, с зеленоватым оттенком, которого не было в тот день. Он моргнул, но ощущение липкости, странной тяжести не уходило.

— Ну да… объектив переэкспонировал, — пробормотал он. — Или автофокус с ума сошел.

Он открыл следующий снимок: вода та же, тот же берег. Но в отражении, если присмотреться, угадывались черты лица.

Пятно света, бликов, ряби. но глазу хватило доли секунды, чтобы сложить их в облик.

Женский. Бледный.

Он наклонился ближе, разглядывая. Пиксели, шум, водная рябь. Ничего сверхъестественного.

“Мозг дорисовывает. Нормально”.

С каждым новым фото реальность рассыпалась, как ткань, подточенная влагой. Камыши наклонялись иначе, тень дерева ложилась под другим углом, как будто мелкие детали менялись местами.

А на одном из снимков, между бликами и рябью, проступило лицо. Его собственное. Не четкое, а словно снято сквозь толщу стекла или воды.

Он не помнил, чтобы когда-то попадал в кадр.

Сердце глухо кольнуло.

Он быстро проверил свойства файлов, тайм-коды. Все идеально: съемка, объектив, настройки. Никаких следов редактирования. Только свет — слишком живой. Будто солнце между кадрами успевало уйти за горизонт и снова подняться.

Дима почувствовал, как сзади скользнула тень – просто от листвы за окном, но он все равно обернулся.

Сад был неподвижен. Воздух застывший, золотистый, пахнущий мокрой землей, речной водой и чем-то терпким, прелым.

Он снова посмотрел на экран.

Фотографии казались чуть другими, чем минуту назад. Неуловимо, но все будто сместилось, стало менее живым.

Он провел пальцем по тачпаду, пролистывая.

Полина, свет, вода. Все так. Все нормально.

Он даже усмехнулся.

— Просто устал. И жара.

От экрана исходило ровное тепло. Дима вдруг осознал, что в избе душно. Воздух стоял, не шелохнувшись. Из-за жары и влажности по стеклу окна бежали тонкие струйки конденсата, как будто за ним кто-то дышал.

Он поднялся, подошел к окну. За стеклом все выглядело правильно. Сад дышал густым золотом вечернего света. Над травой стоял пар, за сараем мяукнула кошка, вдалеке звякнула ведром соседка. Мир был ровный, устойчивый, понятный. И все равно внутри было ощущение, будто где-то рядом, за видимым, начинается другой слой реальности, тихий, густой, как омут.

Он облокотился на подоконник, чувствуя, как голова тяжелеет. Пот на висках стекал солеными дорожками.

“Все нормализуется. Просто перегрелся. Просто устал”.

Он вернется в Москву, выспится, выдохнет, разложит все по полочкам.

ПТСР, стресс, тревожное расстройство — диагнозы понятные, рациональные.

А сейчас просто вечер. Просто жара. Просто фотографии.

Но когда он, почти машинально, снова открыл ноутбук, чтобы выключить, экран на секунду показал отражение воды — дрожащей, будто живой.

И его сердце отозвалось легким толчком, будто узнало что-то раньше, чем разум.

— Все хорошо, — тихо сказал он сам себе.

Снаружи запел одинокий кузнечик.

И мир снова стал обманчиво нормальным.

Он закрыл ноутбук. Плечи ломило, глаза саднило. Хотелось выйти, вдохнуть воздух.

Дима прошел в сени, накинул рубашку. Воздух снаружи ударил в лицо густым, парным теплом. От земли поднимался запах мокрой глины и полыни, смешанный с чем-то водянистым, болотным – будто дышала сама река.

Он спустился с крыльца. Мир вокруг был будто перенасыщен цветом — травы чересчур зеленые, небо чересчур синее. Пыль в воздухе блестела, как взвесь под водой.

Солнце садилось за дальний бор, его лучи пробивались сквозь листву широкими полосами света. Где-то за забором лениво мяукнула кошка, и все было так буднично, что Дима на секунду успокоился.

Он просто выйдет к реке, немного пройдется, вдохнет воздух, продумает завтрашний план съемок — и все станет на место.

“Просто усталость”.

Тропа за садом начиналась, как всегда, узкой просекой, усыпанной опавшими иглами. Но стоило ему ступить под сень деревьев, как звуки стихли. Не совсем. Где-то вдали все еще жужжали насекомые, но само пространство стало будто плотным, вязким, как вода.

Тишина давила не отсутствием звука, а излишним вниманием к каждому его шагу.

Он шел, стараясь не смотреть по сторонам. Солнце уже клонилось, свет стал мягче, и все казалось приподнятым, как в фотографиях с пересвеченным фильтром — слишком яркие блики, слишком глубокие тени.

“Просто устал. Просто вечер”.

Почти у реки тропа расширялась, и тут он остановился. Берег выглядел не так, как вчера. То ли ив стало больше, то ли камыши вымахали за ночь, то ли сама линия берега сдвинулась: вместо привычного отмеля виднелась небольшая излучина, гладкая, как зеркало. У воды воздух сделался прохладнее. Слышалось тихое шуршание камышей, будто кто-то пробирался между ними. Он шагнул ближе.

Воздух над водой дрожал от тепла, пахло мокрой землей и прелью. Дима достал камеру, поднял ее к глазам – привычное движение, от которого обычно становилось спокойнее. В объективе все выглядело… правильно. Но стоило опустить камеру, как глазу будто меняли декорации. В отражении между камышей мелькнула фигура. Женская фигура. Тонкая, стоящая в воде, с волосами, прилипающими к лицу.

Сердце ухнуло. Он моргнул — никого. Только рябь.

“Просто оптический обман. Просто свет”.

Дима развернулся, но дорога казалась чуть другой — поворот дальше, куст сирени, которого он не помнил. Может, просто шел другой тропой? ли свет изменился. Он заставил себя идти дальше, ровно, не торопясь.

На границе леса, где тропа снова выходила к поселку, пахло хлебом и дымом — Егоровна, наверное, печку растопила. Запах был домашний, теплый, нормальный. И все же не отпускало чувство, будто он долго бродил где-то совсем не там, где начинал.

Когда он подошел к калитке, солнце уже село.

Сад погрузился в янтарную тень. Где-то позади, со стороны леса, прошелестела ветка — тихо, почти ласково.

Он оглянулся, но там никого не было.

Дима провел рукой по лицу, глубоко вдохнул и пошел к дому. Он все еще чувствовал, как от земли тянет сыростью, как будто за ним тянется длинный след болотного воздуха.

Ночь опустилась на Омутск неторопливо, словно бархатный саван, напитанный могильным холодом.

Ещё мгновение назад западный край неба пылал багряным костром заката, а теперь мир съёжился до размеров затхлого сумрака. Звуки угасали один за другим, словно свечи на поминках. Сначала замолкли кузнечики, чей стрекот был еще недавно гимном уходящему дню. Потом притихли псы, чьи голоса казались нитями, связывающими людей с нормальным, реальным миром. Даже коровы в сараях прекратили ворочаться, словно окаменели в ожидании чего-то недоброго.

Омутск затаил дыхание, словно перед прыжком в бездну.

Этой ночью тьма в деревне обрела плоть. Не просто отсутствие света, но густая, осязаемая субстанция, будто сотканная из кошмаров. Она струилась с крыш, подобно смоле, заползала во дворы, точно змея, сгущалась между деревьями, словно липкий морок. Воздух сделался вязким, как болотная жижа, прохладным, как дыхание склепа, и пропитался запахом тлена — болотной сырости, перегнивших листьев, ржавчины, словно кровь старого железа.

Поселок погрузился в сонное оцепенение. Старые дома, скособочившиеся под тяжестью лет, казались окаменевшими свидетелями минувших эпох. В их темных глазницах окон отражались звезды – холодные и далекие. Тишина стояла густая, как кисель, пропитанная запахом прели и пыли. Казалось, сама луна, застрявшая в клочьях облаков, затаила дыхание, боясь нарушить эту сомнабулическую идиллию.

На небе мерцали звезды и с земли им отвечал холодный зеленый свет болотных огней. Они скользили по лесным тропам, по дорожкам, заглядывали в щели ставень, заставляя сомневаться в собственном разуме тех, кто их видел.

У Егоровны тихо похрапывал кот, свернувшись клубком в её ногах. За тонкой стеной мерно дышал Дима, казалось, на грани сна и яви, «между двух миров».

В избе Ивана царила тишина, нарушаемая лишь сонным потрескиванием половиц и скрежетом мыши под потолком. Иван спал, его придавило усталостью, как чугунной плитой. Но сон не приносил облегчения. Ему чудилось, будто кто-то крадется вокруг избы, словно хищник, выслеживающий добычу. Медленно, по кругу. Не касаясь стен, не оставляя следов, но ощутимое, зловещее присутствие. Казалось, кто-то касался оконных рам. Не стучал, не скреб, а дышал. Тихим, влажным выдохом, словно сама тьма шептала ему что-то на ухо.

Потом всё исчезало.

И появлялось у другого окна.

Лес за рекой шумел не по-летнему. Не шелестом листвы, а низким, утробным гулом, словно в чреве земли рождался новый кошмар. Иногда казалось, будто кто-то зовёт — тихо, протяжно, без слов. От этого звука хотелось зажать уши, но в то же время, с ужасом, слушать дальше.

Над лесом, в сторону болота, поднимался зеленоватый туман. Он не шевелился от ветра — просто сочился из земли, как дыхание чего-то огромного и спящего. Местами в нем вспыхивали бледные точки — болотные огни. Они не двигались. Просто стояли, ровные, как свечи у старого алтаря.

В одной из изб старуха перевернулась на другой бок и пробормотала во сне:

— Не выйду… Не выйду…

И затихла, словно навеки.

Дети спали тревожно — кто-то вскрикивал, кто-то плакал, но быстро умолкали: матери не просыпались, лишь крепче прижимали их к себе, защищая от невидимой угрозы.

На улице что-то шевельнулось.

Не ветер, его не было.

Тихий шелест, словно шаг по мокрой траве. За ним — второй, третий, крадущийся.

Потом всё стихло.

Полина металась по кровати. Ей в полусне чудилось холодное, обрамленное тиной лицо болотника. Снова чувствовала, как за шиворот льется ледяная вода и она увязает в болотной жиже все сильнее и сильнее. А мертвенный зеленоватый свет болотных огней заполняет все вокруг.

Полина резко проснулась, как будто от того, что перестало хватать воздуха. Словно кто-то тяжелый и мокрый словно илистое дно уселся ей на грудь и не дает вдохнуть. Вдохнув, наконец, полной грудью она повернулась на бок и ей показалось, что она видит за окном зеленоватые отсветы. Такие же, как только что видела во сне. По спине бежали мурашки и, казалось, что чья-то ледяная рука шевелит ее волосы.

Плотно сомкнув веки, она накрылась одеялом с головой, отгораживаясь от всех страхов. Она замерла, словно боялась, что пошевелившись выдаст себя тьме, разливающейся по улицам и садам Омутска. Впав в оцепенение, она заснула, забывая о том кошмаре, что видела до этого.

У Егоровны защемило старое сердце, предчувствуя беду. Она проснулась, не понимая отчего, и села на кровати. В избе было темно, но в окне дрожал слабый отсвет — то ли луна выглянула из-за туч, то ли в конце улицы вспыхнул давно позабытый фонарь.

Ей почудилось, что за стеной притаился кто-то. Не двигается. Слушает.

Холод пробежал по спине. Дыхание стало таким громким, что казалось, его услышит существо за стеной. Страх сковал тело ледяной хваткой, превращая кровь в стылую жижу.

Старуха перекрестилась, прошептала молитву и стараясь не скрипеть половицами, легла обратно, закутавшись в одеяло до подбородка.

Сон не приходил. Казалось, стоит только встать — и тьма обернется к ней лицом.

Далеко, у реки, кто-то тихо засмеялся.

Не по-человечески.

Звонко, как ледяное журчание воды.

Дима, не открывая глаз, услышал этот смех во сне. Или просто почудилось?

Сон и явь переплелись, «словно корни старых деревьев». В отражении — он сам, но не такой, как обычно: лицо бледнее, глаза темнее. Он тянет руку — и отражение отвечает тем же.

Он вздрогнул, проснулся.

В комнате было тихо.

Но что-то светилось за окном.

Он приподнялся и, заглянув, не понял сразу, где сон, где явь.

Над садом плыли крошечные светлячки, словно невидимая паутина из огней опутала деревню. Только они не светили, а поглощали свет вокруг, окутывая мир ещё большим мраком.

Дима моргнул.

Огоньки исчезли.

Он повернулся на бок.

Слышно было, как за стеной скрипнула половица у Егоровны — значит, и её не берет сон.

Потом снова — тишина.

Ночь сгущалась.

Туман поднимался все выше, пока не окутал поселок.

Казалось, воздух стал плотнее, тяжелее. Люди во сне задыхались, метались, стонали. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Может, от сквозняка. А может, кто-то всё-таки решился выйти в ночь, и не вернулся.

Над болотом что-то дрогнуло.

Земля глухо вздохнула, будто перевернулась в глубине.

Огни мигнули, вспыхнули сильнее, потом один за другим погасли.

Тишина расползлась обратно, но в ней остался след — как от когтя на мокром стекле.

До самого рассвета Омутск спал неправильно — не в покое, а в оцепенении.

И только когда серело, петухи прокричали хрипло, словно выдираясь из чьего-то кошмара, возвещая конец ночи и начало нового дня.

Глава 9

Воздух в доме Ивана с утра стоял плотный, с примесью старого дерева, сухих трав и чуть заметного запаха прелой бумаги, как будто кто-то когда-то пролил отвар, и он за долгие годы впитался в половицы. Иван с трудом поднялся с постели. После ночи, полной туманных снов и дурных предчувствий, в теле ощущалась вязкая усталость, будто каждая кость налита свинцом. Он пил воду мелкими глотками и все равно не мог прогнать сухость во рту.

Плечо саднило, будто внутри кто-то поставил свечу и она медленно догорала.

Он прошелся по избе, машинально поправляя вещи. Полотенце на гвозде, старый медный умывальник, ступка с травами, ложка на краю стола — все как всегда. Уютный беспорядок, в котором он вырос и который знал наизусть. И все же сегодня в нем было что-то неправильное. Как будто мебель чуть сдвинули, угол света изменился, а в воздухе остался легкий след чужого дыхания.

Чтобы прогнать это ощущение, Иван решил заняться чем-то простым. Например, разобрать сундук прабабки Нины. Сто раз собирался. Еще весной говорил себе: «Доберусь до записей, разложу все по местам». Сундук стоял под окном, рядом с печью, на старом, рассохшемся коврике. Никто к нему не подходил, кроме разве что Тумана, который любил спать возле, свернувшись серым калачиком.

Когда Иван потянул за крышку, дерево отозвалось тихим стоном, будто долго спало и не хотело просыпаться. В лицо пахнуло тяжелым запахом времени, смесью сухих трав, нафталина, старого воска и бумаги. Под крышкой лежали знакомые вещи: платки, мотки ниток, потрепанные книги, коробка с пуговицами, старое фото в овальной рамке. Все это он видел сотни раз.

И все же. Под стопкой полотенец что-то мягко хрустнуло. Иван поднял их и увидел потемневшую от времени и влаги тетрадь, перевязанную бечевкой. Края страниц чуть разошлись веером, как у старой рыбацкой сети. Но стоило коснуться обложки, как по коже пробежал легкий холод.

Он вынул тетрадь. На бечевке висела выцветшая сургучная печать, давно треснувшая. Иван поднес тетрадь к лицу, надеясь рассмотреть штамп отправителя, машинально провел по печати пальцем, стирая пыль, но от прикосновения сургуч осыпался, как засохшая смола.

Иван замер. Сколько лет он жил в этом доме? Сколько раз убирался, перебирал травы, книги, переворачивал этот сундук? Однако ни разу не видел этой тетради. Как будто она все это время пряталась от него.

Он сел прямо на пол, вытянув ноги. Пыль легла тонким серым облаком на колени. Через открытое окно тянуло влажным теплом — после дождя трава снова пошла паром, пахло землей, липовым цветом и чем-то горьковато-болотным.

Пальцы липли от старого воска. Иван медленно развязал бечевку и открыл тетрадь. Бумага была тонкая, как высохшая кожа, и хрустела от каждого прикосновения. Между страниц нашлась засохшая трава — веточка зверобоя и пучок болотной мяты. От них тянуло легким, странно свежим запахом, будто от реки после грозы. На полях — отметки, даты, короткие строчки:

"Седьмое июля. Обряд завершен. Дух в сосуде. Остальное — позже".

Так значит, та тетрадь, которую он находил недавно не единственная? Зачем же прабабка вела две тетради?

Иван провел пальцем по чернильной строке. Чернила не поблекли, будто их писали вчера. Сердце стукнуло чуть сильнее.

Он встал, положил тетрадь на стол, открыл ставни, впуская свет. На белом дереве стола страницы казались почти живыми.

— И где ты была все это время, старая ведьма? — пробормотал он, но без злости.

Он листал страницы медленно, боясь повредить. Между ними лежали старые почтовые конверты. На одном печать Новгорода, но почти на всех остальных штамп был московский. Иван оставлял конверты между страниц, не торопясь читать лежащие в них письма.

Эта тетрадь была больше похожа на дневник, а не на рабочие заметки, как предыдущая. Она была толстая, основательная, записи длинные, судя по всему очень подробные. Почти не было рабочих заметок, рецептов. У Ивана было такое ощущение, что именно здесь он найдет разгадки всем таинственным событиям, что происходят сейчас в Омутске. Но вместо ощущения предвкушения был только страх. Липкий, как болотная жижа и такой же холодный.

Туман толкнул Ивана под локоть, словно пытаясь узнать, что же он так пристально разглядывает.

— Еще один дневник прабабки, — пояснил Иван, словно Туман задал вопрос, и почесал волка за ухом не отрывая взгляд от тетради. — Не уверен, что хочу знать, что там написано. Но придется, да, Туман? Никто не спросит, чего я хочу.

Туман заворчал. Не поймешь, то ли одобрительно, то ли нет. Иван усмехнулся, отодвинул волчью морду и раскрыл записи на первой странице. Когда-то, наверное, он и не захотел бы ничего читать. Жил бы себе — лечил людей, собирал травы, варил отвары, ругался на погоду. Но теперь...

Теперь, после той ночи, после болотницы, после этого глухого чувства, что что-то сдвинулось. Нельзя было не читать.

Он чувствовал: именно здесь ответ. Или начало ответа.

Иван читал долго. Сначала осторожно, как тот, кто заглядывает в чужую тайну, потом все быстрее, будто пытается не упустить ту нитку, что ведет к разгадке. Страницы тянулись одна за другой: плотный слог, аккуратные перечеркнутые строки, полные деталей, дат и имен. То длинный рассказ, то заметки, то вырезки писем, воткнутые как закладки. Кажется, прабабка Нина завела этот дневник, будучи еще совсем юной, и, очевидно, этот дневник помогал ей переживать тяжелое время.

"Ноябрь 1942 года

Мороз ударил ранний, ветер со стороны болота — сырой, злой.

Почти все мужики ушли на фронт. Остались бабы да старики. С утра по деревне слышно: пилят, колют, возят дрова, чтоб хоть как-то зиму пережить.

Мама ушла тоже, с санинструктором, медсестрой при госпитале. Сказала: "Не бойся, Ниношка, ты у меня сильная. За дом гляди. За людей — тоже". И ушла.

Теперь в избе тихо. Печь потрескивает, а за окном темень, снег хрустит, будто кто-то ходит. Соседка Клавдия приходит вечерами, просит травы, говорит, дети кашляют.

Хожу к людям, делаю, что умею. Бабка Вера перед смертью сказала: "Тебе теперь лечить. Дар ведь не спрашивая дают". А я не просила.

Иногда кажется, что мама вернется. Дверь откроется, и голос ее: "Ну как ты тут?" А потом понимаю: она где-то под Курском или дальше, и вряд ли уж воротится. Пишу, чтоб не молчать.

Деревня притихла, будто слушает, что делается в мире.

А по ночам река шумит, как будто зовет.

Бабка раньше говорила: "Когда война — вода злится, кровь помнит".

Может, и правда".

Дальше шла сухая запись о совещании стариков и треугольник фронтового письма. Дата на нем сильно раньше даты записи. Несколько коротких строк от матери Нины, что жива. “Я знаю, Нина, что тебе сейчас тяжело. Но ты справишься, я знаю”. Короткие строки, в которых нет надежды на возвращение. Иван долго держал в руках это письмо, пожелтелое, едва уловимо пахнущие гарью, затем сложил его обратно и перевернул страницу.

"Апрель 1943 года

Зиму пережили.

Холодная была, как смерть, но не без конца же ей быть. Весна пришла. Вон по крышам капает, воробьи вернулись, а в воздухе пахнет землей, будто сама жизнь оттаивает.

В деревне людей все меньше. Старуха Пелагея на прошлой неделе померла, говорила, что дождется сына, да не дождалась. По сыну пришла похоронка в тот же день, как ее хоронили.

У Клавдии сыновья оба на фронте. Младший, Петруха, писал, что жив-здоров, да вот уж месяц тишина.

Ходим как во сне. Дома стоят закрытые, в окнах пустота, занавески не шевелятся.

Только старики да бабы. Молодых раз, два и обчелся.

Приходил соседский мальчонка Прошка, лет десяти. Стоит у ворот, руки за спину прячет, красный весь.

"Нина, — говорит, — а я вырасту и на тебе женюсь!"

Я засмеялась. Он обиделся, губу надул. Серьезно ведь сказал.

А мне и не до смеха стало. Ребенок, а других-то и нет. Кого война не убила, того в город увезли.

Мир будто сжался. Даже река тише течет, как будто тоже ждет.

По ночам слышу, как под берегом лед ломается, стонет. Бабка Вера говорила, весенняя вода живых считает.

А я думаю, может, и мертвых тоже.

Иногда снятся мне люди, идущие по реке в шинелях, в сапогах, с котомками. И тени у них длинные, а лиц нет. Просыпаюсь, и тишина такая, будто сама смерть у порога дышит".

Каждое слово пробирало до самых костей. Страх, боль, неизвестность. Иван читал ровные прабабкины строки и все больше погружался в то время. Словно не лето за окном, а страшная зима сорок третьего года. После записи шла вырезка из газеты, не разобрать уже, что там было. Фото какое-то и заметка. Все время стерло. Иван поднялся из-за стола, налил отвар, поставил на стол рядом, глянул в окно, удивляясь зелени и чистому небу, сделал глоток и принялся читать дальше.

"Июль 1943 года

Жара стоит нестерпимая. Воздух гудит, как улей, все дрожит, плывет.

Трава по пояс, комары роятся тучами, даже герань и пижма не помогают.

С утра до вечера слышно, как кукушка кукует, будто отсчитывает что-то.

Фронт, говорят, под Курском, там бои великие. Люди шепчут, что наши держатся. Но даже если и держатся... Сколько их там полегло?

Старики сидят на завалинках, слушают радио. Шипит, трещит, слова еле разбираются, зато лица у всех будто просветлели.

А у меня сердце все равно не на месте.

Иногда ночью слышу: земля будто гудит. Не гром, не поезд. Именно гудит, как под кожей.

Река не спит. Вода мутная, тяжелая, запах болотом тянет. Надо Водяного батюшку задобрить, а чем, ума ни приложу. Сами в селе с хлеба на воду перебиваемся.

Сегодня снова приходил Прошка.

Весь обгоревший, босой, принес мне пригоршню клубники, сказал: "Это тебе, невеста". Смеялся.

А я смотрела на него, и вдруг подумалось: вот вырастет ли? Вырастет ли хоть кто-нибудь из них?

Ночами не сплю. Все кажется, что кто-то идет вдоль избы, ступает тихо, в сапогах. Смотрю в окно — никого. Только пар от реки стелется, белый, как простыня. Иногда в том пару будто мелькнет кто. плечи. Может, думаю, это души возвращаются домой.

А может, это просто туман.

Только ведь и туман нынче какой-то не наш".

Омутск всегда был на отшибе, даже Война, казалось, стороной обошла. То ли защищал кто, то ли не было дела никому до захолустья на десяток домов в глухом лесу. Но людей война не обошла. И река все помнит. Иван вздрогнул. По спине пробежал холодок. Что-то было не так. Как же это все связано с нынешними странностями? Дальше, надо читать дальше.

"Октябрь 1943 года

Сегодня пришла похоронка.

На маму.

Писали, что погибла при исполнении долга, санитарка.

Я знала.

Еще неделю назад вода в колодце потемнела, а когда я умывалась, на ладонях остались следы, будто кровь развела в воде.

Теперь я одна.

Знахарка.

И будто старуха, хоть мне всего шестнадцать".

Шестнадцать. Иван смотрел на запись, рядом с которой была вложена похоронка. Нине было всего шестнадцать, когда на ее плечи свалилась ответственность за целую деревню. И время пострашнее нынешнего. На мгновение стало стыдно за себя. За то, что сам пытался увильнуть. Рядом снова заворчал-зарычал Туман, о котором Иван успел подзабыть.

— Тоже верно, — произнес Иван, словно поняв по-волчьи, — нет смысла себя корить. Давай дальше смотреть, что там было.

"Май 1945 года

Война кончилась. Сказали по радио. Голос дрожал, будто сам не верил в то, что говорит. Люди плачут, смеются, обнимаются, колокол звонил до ночи.

А у меня тишина… Смотрю на реку. Вода мутная, высокая, несет ветки и мусор. Пахнет сыростью и гарью. Казалось бы, радость, а на сердце пусто. Не верится, что все. Не верится, что можно просто жить.

Из деревни почти никого не осталось.

Домов меньше половины. Молодые не вернулись, старики осунулись.

По радио говорят, теперь начнется новая жизнь. Только не понимаю, как. Кто строить-то будет? Кто землю пахать?

Мама не вернулась. Прошло два года, а все ловлю себя на том, что жду: вот-вот войдет в дверь уставшая, но живая.

Но дверь открывается только от ветра, да когда кто-то приходит за отварами.

Река шумит по-весеннему, и все равно в этом шуме есть что-то чужое, тревожное. Как будто и она не знает, что делать дальше".

Иван отложил дневник и посмотрел в окно. Легкий пар над садом тянулся к небу, и где-то там, в самом низу, будто шевельнулась темная полоса реки. Он снова взял тетрадь. Иван сидел за столом, глядя в тетрадь и подперев щеку ладонью. Пальцы пахли пылью, старой бумагой и зверобоем. Та самая веточка, засохшая между страниц, крошилась от малейшего прикосновения. Он перечитывал короткие строчки, выведенные аккуратным, твердым почерком: “Война кончилась. А у меня тишина”.

От слов будто веяло тем временем: холодом, пустыми домами, сыростью, гарью.

Он чувствовал, как будто сам побывал в тех годах, слышал треск радио, хриплый голос диктора, виден был тот самый серый дым над деревней, по которому возвращались, если возвращались.

Он думал о своей прабабке, как о живом человеке, а не как о предке. Молодая, одна в опустевшем селе, с травами, с книгами, с болью, которую некому рассказать.

Он представил ее в выцветшем платке, с руками, вечно пахнущими полынью и смолой.

Сидит у окна, слушает реку и не знает, как жить дальше.

И то, что потом она взялась за знахарское дело по-настоящему, стало понятно. Когда кругом мертвые и потерянные, только природа еще дышит. Вот к ней и пошла, не к людям.

"Мама не вернулась…” — Иван провел пальцем по этой строчке.

У него перехватило горло. Так просто, без пафоса, без жалоб, будто написано не про смерть, а про что-то вечное, естественное.

Он вдруг понял, что никогда по-настоящему не задумывался, какой ценой Нина жила. Для него она всегда была просто именем в череде искусных прародительниц. А вот она. Человек. Девчонка, выросшая на руинах войны.

Может, из-за этого она и решилась тогда на то, что любой назвал бы безумием. Когда вокруг все рушилось, она попыталась хоть что-то удержать. Хоть кого-то спасти.

Иван откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

Ветер шевелил занавеску, в окне шумели деревья. И в этом звуке было что-то то же самое, что и в тех записях: тихая, упрямая жизнь после конца.

— Жила, как могла, — тихо сказал он. — А я тут сижу, не понимаю, во что вляпался.

Он провел пальцем по дате: "Май 1945 года".

Иван сидел у стола, согнувшись, будто под тяжестью не только усталости, но и времени. Тетрадь лежала перед ним, распахнутая на середине, страницы дышали пылью и теплом его рук. Снаружи солнце уже клонилось к закату, вытягивая длинные, вязкие тени по полу. В избе стояла вязкая духота, пахло липовым цветом, засохшими травами и старыми чернилами.

Туман лежал у двери, тихо вздыхал. Иногда волк поднимал голову, будто прислушиваясь к шороху страниц или к чему-то, что звучало глубже, чем слова.

Иван перевернул несколько страниц, склеенных не то временем, не то влагой.

"Июль 1947 года

Сегодня приезжали из райкома. Говорили громко, уверенно. Будто слова сами по себе могут строить мосты и плотины. Сказали, что наш Омутск будет не деревня, а поселок, с заводом, бараками, светом и школой. Говорили "новая жизнь", "великое будущее", а у меня в груди пусто. Мы только-только научились не вздрагивать по ночам от любого шума, только начали спать, а теперь снова копошатся, землю роют, корни выворачивают.

Народ слушал, стояли кучкой у клуба. Кто-то рад, кто-то молчит. А старики потом в стороне переговаривались: болото-то тронут. Осушать будут. А ведь болото кормит реку. Оно как жила у человека, грязная, но нужная. Без него вода обмелеет, злой станет. У нас еще деды говорили: тронешь тину, потопнешь в своей же жадности.

А я ночью не спала. Все думала о тех словах: "будет свет, дорога, школа". Будет. Но какой ценой?

Слышала за окном плеск. Не резкий, не рыбий, а мерный, будто кто-то плывет, неторопливо, с силой. Я вышла, а река тихая, гладкая, как зеркало. Луна висит низко, круглая, медная. Тени от камышей длинные, будто руки. Стояла долго.

Плеск повторился, будто под самой водой кто-то глубоко вздохнул.

Может, нервы. После войны у всех нервы.

Только тревога не уходит. Она не от страха, а от памяти.

Еще мальчонка пропал. Васька, сын Мишки Плешивого. Рыбачил у старого моста, поплавок застрял, полез – и нет его. Искали всем селом, лодку пустили, только сачок нашли. Сказали, утонул, но тело так и не нашли. Старухи у колодца шепчут, что река взяла. Не накормили весной, вот и взяла, чтобы не голодать.

Раньше ведь бросали в воду курицу, как подношение. Не жертву, а дань, чтобы река приняла весну. А сейчас в деревне каждая курица на счету. Никто не бросил. А у меня откуда? С войны мяса не видела. Дают за снадобья мало, оно и понятно. Время нынче тяжелое.

Только вот я с детства знала, что вода живая. Она не терпит забвения.

Сегодня, когда умывалась у колодца, мне почудилось: вода дышит. Не плещется, а будто дышит. Тяжело, ровно, как старик во сне. Сонно, устало.

И мне стало не по себе.

Я не знаю, чего ждет река. Но чувствую, что ждет".

Будто вторя словам из дневника за окном послышался плеск. Иван вздрогнул, потер саднящее плечо. Похожая запись была там, в тетради. И про мальчишку, и про курицу. Словно то был черновик, словно Нина делала заметки днем, на ходу, а потом вечером, садилась за стол и переписывала начисто. Иван представил ее, молодую, за этим самым столом при свете керосинки делавшую свои записи. Сердце сжалось. То ли от жалости, то ли от невозможности что-то изменить. Страшно вот так погружаться в жизнь, которая уже прошла и не иметь возможности из будущего подсказать, утешить. Но Иван был уверен. Нина справилась. С самым страшным, и невозможным.

— Ты справилась, — прошептал он, водя кончиками пальцев по строчкам, будто Нина могла его услышать. Будто ему обязательно нужно было это сказать.

"Сентябрь 1948 года

Поселок будто выдохнул. Зазвучал, зашумел. Еще весной было тихо, только куры да собаки, а теперь кругом люди. Приехали рабочие. Кто с Урала, кто из-под Ленинграда, кто и вовсе с Белоруссии. Говорят громко, смеются, пьют. В бараках свет не гаснет до полуночи. По вечерам клуб гудит, будто улей. Аккордеон ревет, сапоги стучат, девки визжат.

Наши, местные, оживились. Молодые вдовы наряжаются, как на праздник: платки шелковые, юбки глаженные, щеки румяные, глаза блестят. Ходят на танцы, кто по молодости, кто по тоске. Смеются, будто и не было всех тех лет, когда смех считался грехом.

Меня тоже зазывали. Раза три звали Марфа, Тоня да Анна. Смеялись: "Пошли, Нинка, хоть на людей посмотришь. Вон, парни какие – загляденье!". Я отговорилась, что дел полно, зерно перебрать надо, да отвары варить. А на деле идти мне не в чем. Все старое, перешитое, вылинявшее. Даже если бы пошла, стояла бы у стены.

Слышу иногда вечером, как музыка доносится до самой реки. Тянет гармонь, хлопают двери, а потом гул голосов, визг, смех. Смешно и горько: Омутск оживает, а я будто все больше становлюсь как тень".

Иван вздрогнул. Иногда ему казалось, что он тоже все дальше уходит от нормальной, обычной жизни. Что Омутск прорастает в него, словно корнями, и высасывает все, что когда-то было важным.

“Ноябрь 1948 года

Юрий сегодня снова приходил. Весь в грязи, сапоги глиной облеплены, лицо серое от усталости. Сел у печи, снял фуражку, потер глаза ладонью, будто хотел стереть с себя весь этот день. Сказал, что техника опять встала: генератор захлебнулся, пилы не режут, будто зубья тупеют за ночь.

Я налила ему кипрею с мятой, он пил молча. Только плечи у него дрожали, хоть в избе тепло.

Спросила: “Неужто снова на реке?”

Кивнул.

А потом добавил тихо, не поднимая глаз: "Там... шумит. Но не вода. Будто кто-то под ней".

Я не ответила."

Иван провел ладонью по странице, словно хотел нащупать отпечаток руки, писавшей эти слова.

“Ноябрь 1948 года

Днем Юрий приходил с бригадиром. Молодой, веснушчатый, все время крестился. Попросили трав, чтоб у мужиков страх отлег. Говорят, ночью сторожа слышали, как кто-то зовет с воды. Голос знакомый, да каждому свой.

Я дала им зверобой, мяту, каплю полынного настоя. Сказала: пить по глотку, прежде чем к реке идти.

Юрий остался после бригадира. Сидел, глядел на огонь.

— Вы, Нина, — говорит, — будто все заранее знаете.

— Не заранее, — отвечаю. — Просто слушаю.

Он усмехнулся:

— А я разучился. Там, на фронте, нас отучили слушать. Приказ есть, значит, иди”.

Он ушел, а в сенях пахло металлом и холодом. Как бывает после грозы".

Сумерки прокрались в избу незаметно. Иван понял, что с трудом различает буквы. День промелькнул, словно его и не было. Иван поднялся из-за стола, прошелся по комнате, разгоняя кровь в мышцах и включил свет. Ему необходимо было знать, что случилось. Туман наблюдал за ним сверкающими желтыми глазами, затем навострил уши и повернулся к двери. На улице что-то хлюпнуло. Словно солдатский сапог ступил в мокрую глину. Иван вернулся за стол, не взглянув в окно.

“Ноябрь 1948 года

Ночью не спала. Слышала, как кто-то постучал в окно не сильно, будто пальцем. Подумала, ветер. Но собака зарычала, и стало ясно, что не ветер.

Утром Юрий снова был у порога. Глаза воспаленные, будто не спал. Сказал, что у реки видели свет, зеленоватый, как болотный.

Спросил, что это может быть.

Я сказала, что знаки. Что вода не принимает стройку. Он сжал кулаки, сказал: “Мы не можем все бросить. Нам дали приказ”.

А мне так жалко его стало в этот момент. Нет у него сил с землей-матушкой бодаться, да выбора ему не оставили”.

Не было смысла бороться. С чем? С тем что вечно? Что было до и будет после? Что же ты наделала, Нина? Ей нравился Юрий, нравился, как никто. Неужели не было другого выхода?

“Февраль 1949 года

Мороз стоит, как в старые годы, злой, сухой, звенящий. Окна цветут таким узором, что жалко стирать: ветки, травы, будто сама зима рисует память. Дыхание в избе стелется паром, сплю на печи, а по избе хожу в валенках. Половицы стынут, как камень.

Колодец схватился, но все равно дышит. Вода внутри живая, не хочет застывать до конца. Ночью слышу, будто кто-то подо льдом стучит. Не гулко, не часто, а размеренно, будто молотком по крышке гробовой. Тук… тук… тук…

Я зажимаю уши под подушкой, но звук проходит сквозь все. Иной раз кажется, что не в ушах, а в груди гремит.

Сон видела сегодня. Будто стою у реки, снег до колен, воздух белый, без звука. Лед растрескался, и в трещине глаз. Рыбий, но живой. Смотрит прямо на меня. Не зло, а будто с жалостью. А я не могу отвести взгляд, не могу двинуться. Вода подо льдом будто дышит, и дыхание тянет к себе.

Проснулась, сердце гремит, как ведро под дождем. На подушке иней от дыхания. В избе тихо, только стены потрескивают, и за стеной, где-то внизу, под землей, будто кто-то медленно ворочается.

Старики говорят: если лед дышит, весна будет тяжелая. Я боюсь, что не только весна.

Юрий писал из района. Говорит, что проверка прошла, вернется скоро. Пишет бодро, ровно, как в докладе: "Работы возобновим. Комиссия одобрила план".

Будто вода по приказу течет”.

Иван пытался вспомнить, какой была весна. Ледостав, солнце, блины, горящее чучело. Все, как должно быть. Что было с рекой? Он не помнил. Не заметил, значит, ничего необычного. Не было, или он не придал значения, упиваясь своим неверием и страданием от того, что навсегда теперь заперт в Омутске? Кто теперь подскажет. Но все же… Он не видел причин реке просыпаться. Не видел даже знаков до недавнего времени. Или просто отмахивался?

“Апрель 1949 года

Снег сошел, и вместе с ним будто открылась земля, тяжелая и мокрая.

Юра заходит все чаще. Иногда просто молчит. Садится у печи, слушает, как капает с крыши. Я ставлю самовар, наливаю ему чай.

Он говорит, что вода уходит не туда, что река будто живет по своим законам. Конечно, по своим. Она река, ей людские законы чужды, приказы, партии.

Хоть и инженер, а что дите малое, неразумное.

Иногда он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но не может.

А потом вдруг коснется пальцами моей ладони, будто случайно — и от этого тепла мне становится страшно.

Я не должна так чувствовать. Но поздно.

Ночью снилось, что мы стоим у воды, а между нами пар, как дым. Он тянет руку, а я не могу дотянуться”.

— Не должна так чувствовать, — прошептал Иван. Не должна чувствовать. Как запретить себе чувствовать? Он тоже не должен. Но что ж они, не люди? И он, и Нина. А сердцу не прикажешь. Получалось ли у кого-то из его предков так? От этого “не должна”, столько боли. Столько загубленных и разрушенных жизней. Даже мать его, хоть и не стала знахаркой, отреклась от всего этого, но в любви счастлива не была. Одиночество на роду, так писала Нина.

“Май 1949 года

Дождь идет с ночи. Вся земля напиталась водой, будто губка. Воздух в доме влажный, пахнет дымом и липой.

Юра пришел весь в грязи, мокрый до нитки. Я хотела поругать, мол, зачем в такую непогоду по лесу шляться, но, увидев его глаза, только молча протянула полотенце.

Он снял китель, сел у печи, и пар шел с него, будто с бревна после дождя.

Я заварила липовый чай с медом. Он пил молча, а потом вдруг сказал: "Когда я у тебя, мне будто легче дышать".

Я не нашла, что ответить. Слова были не нужны. Мы просто сидели и слушали, как дождь гремит по крыше, как если бы время остановилось.

Он остался ночевать. Я постелила ему на лавке.

Но под утро проснулась, я Юра спит рядом. И дышит так тихо, ровно. Я не прогнала.

Не смогла”.

Записи стали чаще. В них было все больше чувств. Сквозь строки было видно, как дороги Нине эти минуты проведенные с Юрием.

"Июнь 1949 года

Сегодня жара невыносимая. В избе будто воздух застыл.

Я мяла сушеные травы – пустырник, зверобой – и все время думала о нем. О его руках, о том, как он морщит лоб, когда думает, как чуть улыбается, когда я сержусь.

Не знаю, что со мной. Раньше я умела держать себя в руках. А теперь все будто растворилось: границы, страхи, осторожность.

Соседки зовут вечером в клуб на танцы. А я сижу у окна и жду, когда стемнеет. Может, он зайдет”.

Ивану было даже немного неловко, словно он подглядывает за чем-то интимным, очень личным. Но не мог он пропустить ни одной записи. Во всех этих чувствах, в этой, с одной стороны сложной и трудной, а с другой такой простой и понятной, послевоенной жизни была разгадка того, что происходит сейчас. И Иван читал, не пропуская ни строчки.

“Июнь 1949 года

С утра солнце палило, трава пахла горячей пылью.

Юра приехал с работы уставший, но с яблоками в карманах. Смеялся: "Вот, трофей".

Мы ели прямо на крыльце, сок тек по пальцам, мухи садились, а нам было все равно.

Он рассказал, как мечтал после войны просто жить: дом, сад, жена, дети. Говорил просто, без притворства.

А потом вдруг замолчал, посмотрел на меня так, что у меня все внутри оборвалось. Я не отводила взгляда.

Он взял мою руку и долго держал, как будто что-то решал.

Когда ушел, я долго не могла стереть с ладони его тепло”.

Иван почувствовал, как горят его щеки. История любви подробно записанная Ниной была достойна экранизации. Но в тоже время оставалась очень личной. Иван отодвинул от себя дневник, поднялся из-за стола и встал у окна, глядя на свое отражение и стремительно темнеющее небо. Хотелось поторопить Нину, чтоб она уже переходила к делу. Хотелось перестать быть немым свидетелем трагедии. Но кто-то, должен был узнать всю правду. А кто, если не он? Прямой потомок Нины и, вероятно, Юры.

Иван вернулся к столу и перелистнул страницу, читая дальше.

"Июль 1949 года

Сегодня полнолуние. Воздух стоит, как вода перед бурей. Дышать трудно, будто каждая туча придавила грудь.

С утра я не нахожу себе места. Все приготовил: травы, золу, свечу. Руки дрожали не от страха, а от того, что каждое движение будто последнее. Обряд этот страшный, не всяк сдюжит. Да выбора у нас не осталось. Река бунтует, стройку да людей губит. А как им объяснить, что Водяной батюшка свое обороняет и неведомо ему, какая такая советская власть в стране наступила? Пришлые. Да вот только Юра мой… Нету у меня выбора.

Юра пришел к вечеру. Молча. В белой рубахе, босиком, лицо усталое, но решительное. Я смотрела на него и понимала: все уже решено. Он идет не потому, что я сказала, а потому, что иначе не может.

Он сильный. Я знала это с того самого дня, как он впервые вошел в избу, промокший, с запахом дыма и реки. Тогда он тоже молчал, только глаза у него были такие, будто за ними вся война стоит.

Когда мы спустились к реке, она была не своя. Темная, живая, будто дышала в такт его шагам. Я шептала слова, как молитву, не для себя, для него. Чтобы вода отпустила, а не забрала.

Когда вода взвилась, когда пошел тот гул, я едва не крикнула. Но знала: нельзя. Если сорвусь, все зря.

Он вскрикнул. Я видела, как боль прошла по его лицу, но он не отступил. Я знала, он выдержит.

А потом все стихло. Только запах — болотный, густой, липкий. И тишина.

Я не знаю, что теперь будет. Но я буду рядом. Пока он дышит, буду рядом.

Он сильный. Он справится. Мы справимся. Река должна успокоиться".

Река успокоилась. Но какой ценой? Иван снова перечитал запись. Сколько силы духа было в том Юрии. Он ведь всю войну прошел, всякое видал, конечно. Но ведь надо было поверить деревенской знахарке, что не обычная природа мешает стройке, а Водяной. Поверить и пойти на обряд, спасать не себя, но людей. У Ивана даже голова закружилась. Гвозди делать из этих людей, сносу не будет.

Но, если тогда получилось от Водяного избавится, что же происходит теперь? Но это еще не конец истории. Что дальше? Иван снова уткнулся в дневник, забыв про саднящее плечо, Тумана у печи, да и вообще про реальность. Сейчас он был там, в далеком сорок девятом году.

"Сентябрь 1949 года

С утра пахнет сыростью, осень подбирается. Туман стелется по реке, будто кто-то укрыл ее простыней.

На стройке шум стоит с самого рассвета:пилы, крики, машины. Все идет будто само собой, быстро, без помех. Словно кто-то невидимый помогает. Люди улыбаются, говорят, что повезло с погодой. Рыбаки хвалятся, что рыба снова пошла, сети полны.

Все будто ожили. Только я не могу радоваться.

Юра… с виду тот же. Работает, ходит по поселку, разговаривает с людьми, даже шутит иногда. Но в этих шутках как будто пустота.

Я смотрю на него и ловлю себя на том, что ищу прежнего, горячего, живого. А в глазах теперь тишина. Не мертвая, нет. Тишина, как у воды подо льдом.

По ночам он не спит. Думает, что я не замечаю, но я чувствую, как он встает, выходит на крыльцо, долго стоит там, слушает. А утром молчит. Говорю с ним, а он словно откуда-то издалека отвечает, будто сквозь толщу воды.

Я стараюсь не показывать, как тревожно мне. Все вокруг говорит, что все хорошо. Работы идут, никто не тонет, не пропадает, даже дети снова бегают к реке, кидают камешки, смеются. А внутри у меня будто камень.

На днях свадьбу справляли. Антонина, вдова, та, что все в черном ходила после войны, и прораб, молодой парень, что крестился, когда я на стройке заговор отшептала. Танцевали до поздней ночи, гармошка, смех, девки цветы в волосы вплетали.

Я стояла у ворот, слушала и думала, может, и правда жизнь возвращается. Только почему тогда холод по спине?

Юра вечером вернулся, присел на лавку, слушал, как музыка доносится с другой стороны поселка. Потом сказал тихо: "Пусть веселятся. Пока можно".

Я спросила, что он имеет в виду. Он только улыбнулся.

С тех пор я ловлю себя на мысли, что когда он смотрит на реку, она будто отвечает.

И все равно я с ним. Что бы там ни было, я не оставлю. Только страшно, что стройка так спорится. Юра уже дважды заговаривал об отъезде, с собой звал, замуж. Да и дите у нас будет. Только вот не могу я уехать, на роду мне написано знахаркой при деревне быть".

Что значит, “пока можно”? То есть с того времени до сих пор можно было? А теперь, что же? Или не так Иван все понял? Надо дальше читать.

“Октябрь 1949 года

Юру отзывают. Приказ пришел. Назначают в Москву, в управление, на новую стройку.

Он сказал, что это повышение, доверие партии, что там начнется все заново: без грязи, без болот, без страхов. Говорил, что возьмет меня с собой, что там будет легче, чище, светлее.

Я улыбнулась. Сказала, что не могу.

Как объяснить, что не из упрямства, а просто не могу? Здесь моя земля, моя вода, мой долг. Уехать – значит весь свой род предать. И его держать подле себя не могу. Вот и не теперь не сказала про ребенка. Не хочу ему жизнь портить, любовью своей душить да костью поперек горла становиться. Только боюсь я, как бы дух водный его не одолел.

Он долго смотрел на меня, потом кивнул. Без упрека. Только в глазах печаль, тихая, как осенний дождь”.

Вот и Иван никому объяснить не мог, почему он здесь. И поэтому чувствовать нельзя ничего. А уж проявлять чувства и подавно. Иван подумал о Полине и о том, что никогда ничего ей не скажет. Даже если Дима прав, что у него на лице все написано. Ни к чему Полине с такой ношей жить.

Иван тряхнул головой, изгоняя образ Полины и принялся читать дальше.

“Ноябрь 1949 года

Юра уехал.

Поезд уходил ранним утром, в сером тумане, когда еще петухи не кричали. Сказал: "Как только смогу, вернусь. Обещаю". Я кивнула, не нашла слов. Все внутри будто застыло, как земля перед первым снегом.

Проводила. Вечером затопила печь, заварила травы, а слезы все равно текли. Ревела, как девчонка.

Туман за окном густой, будто мир спрятался от меня. Казалось, сама река стонет.

Слушала и не могла понять: ветер ли это в камышах али вода плачет.

Наверное, мы обе по нему плакали”.

Вернется? Очевидно, нет. На страницу упала капля. Чернила расплылись. Иван вздрогнул, смахнул еще одну слезу с щеки и скорее перевернул страницу.

"Март 1950 года

Письма от Юры приходят редко. Иногда раз в месяц, а то и реже. Пишет коротко, будто чужой рукой.

Раньше в каждом слове была теплота, а теперь ровно, сухо, как в рапорте. Может, утомился. Может, просто забыл запах здешней земли, сырой и живой.

Не нахожу себе места. Со дня на день должна родить. По ночам не спится, слушаю реку. Она тихая, будто затаилась.

Пару раз снилось, как воду речную тиной затягивает.

Перечитывала тетрадь бабки Веры. Ту самую, с ритуалом. И каждый раз будто все понимаю по-новому.

Она ведь писала "отдай тело, но не душу". И я тогда подумала, что человек должен сильным духом быть. А по всему выходит, что должен быть не живым.

Что же я наделала?"

—Что же ты наделала, Нина? — прошептал Иван. Значит, мертвый должен был быть вместилищем Водяного. Мертвый, не живой. Зачем же нужен такой ритуал? Без Водяного река Болотнику достанется, это Иван понимал. Если Болотник до сих пор Омутью не завладел, значит Водяной где-то есть. Связанный человеческим телом и родной рекой. Как это? Неужели Юрий до сих пор жив? Разве может быть такое? Иван постучал пальцами по столешнице, обдумывая эту запись. Может, дальше что-то прояснится?

“Август 1950 года

Верочке скоро полгодика. Время бежит, будто весенний ручей после дождей. Девчушка растет шустрая, улыбчивая. Волосы у нее, как у Юры, светлые, мягкие, а глаза внимательные, серьезные, будто понимает больше, чем положено ребенку. Иногда глянет на меня, и сердце будто останавливается. В ее взгляде есть что-то… не детское. Тихое, глубокое, как вода у берега, когда ветер стихает.

Деревенские помогают, кто чем может. Степановна принесла пеленки, Егоровна отдала старые распашонки. Смеются, гласят, что Веруша моя особенная. Глядит и будто насквозь видит.

Я улыбаюсь, киваю, а внутри тревожно. Особенная… Может, и правда. Ведь кровь в ней и его, и моя. И, может, не только человеческая.

Юра пишет редко. Письма короткие, деловые, но каждое я храню под подушкой. Пишет, что теперь командует стройкой в столице, работы невпроворот, домой выбраться не может.

“Как все закончится, приеду”, — пишет. А потом приписка: “Не сплю. Слышу по ночам, как вода шумит”.

Я читаю, и руки леденеют. Вода и там нашла его. Не отпустила.

Вечерами, когда Веруша засыпает, я снова перечитываю бабкины записи. Все, до последнего клочка. Прочла и то, что раньше боялась трогать.

Выходит, бабка Вера знала, что если вода разбушуется и договор не сработает, водяного можно запереть в мертвом теле. Но это крайняя мера. Последняя. Когда уж все потеряно.

А пока лучше не торопиться. Дать реке отдохнуть, успокоиться, принести дары: мед, молоко, куриную кровь, прядь волос.

Ведь раньше, сто лет назад, когда вода восстала, водяному по жребию отдали невесту — и с тех пор все было тихо. Сто лет тишины.

При бабке Вере обряд тот не совершали. Она пообещала водяному каждый год по весне жертву куриную, и договор соблюдался неукоснительно. До войны. А потом все нарушилось.

Я думаю об этом ночами. Река в этом году тихая. Не к добру. Я боюсь”.

Иван перечитал запись ещё раз и ещё. Вера, дочка Нины. Его бабка.

— Кровь в ней и его, и моя. И, может, не только человеческая, — прочел он вслух и по спине побежали мурашки, руки похолодели. Все-таки Юра его прадед. Мысли уже путались. За окном над лесом небо уж светлеть начало. Иван закрыл тетрадь и побрел в постель. А в голове только одна мысль. Что это из-за него, потомка Юры, все это в поселке происходит.

Но было в этой мысли что-то не так. Как будто снова не вязалось что-то. Но что? Утомленный мозг не мог уловить.

Иван упал на кровать, даже повязку на плече сменить забыл, и провалился в сон. Глубокий, холодный и темный, словно омут в реке.

Глава 10

Дима с утра был раздражен и молчалив.

Проснулся рано, еще до будильника. Воздух в комнате стоял душный и какой-то неправильный. Казалось, ночью кто-то дышал рядом, но когда он открыл глаза, все было по-прежнему: стол, стул, рубашка, брошенная на спинку. Только зеркало у окна было запотевшее, будто он спал не в доме, а в бане.

Он умылся ледяной водой из таза, но легче не стало. В голове — пусто, как в бочке. Все, что произошло за последние дни, всплывало обрывками, как сон: речка, Полина, крик, блеск мокрых волос, дрожь в руках и взгляд Ивана, тяжелый, изучающий. Дима вздрогнул, отогнал это воспоминание.

— Все. Хватит, — сказал он вслух, будто убеждая не кого-то, а себя.

Он собрал свои вещи и оставил на столе деньги за заботы для Егоровны.

На улице было тихо. Солнце уже поднялось, но свет стоял какой-то мутный, как будто над деревней натянули тонкую пленку. Воздух теплый, пахло травой и чем-то сладким, болотным. Когда он шел к остановке, пыль липла к обуви, а дорога казалась длиннее, чем обычно.

Автобус подошел с гулом, вздымая пыль. Старый ПАЗик, с облупленной краской и желтым табличным номером. Водитель хмуро посмотрел, взял деньги, выдал билет.

Дима сел у окна, кинул рюкзак на соседнее сиденье.

Автобус тяжело вздохнул, будто не хотел сдвигаться с места, и медленно тронулся. Из распахнутого окна потянуло теплым, липким воздухом — смесью пыли, горячего асфальта и молодой травы, которую недавно косили у обочины.

Омутск остался позади: дома, заросшие крапивой дворы, облупленный забор возле магазина с выцветшей вывеской, черные лужи под окнами. Все вдруг снова стало чужим. Дима выдохнул с облегчением. Надо было уехать уже давно.

Автобус гудел, дрожал, но через несколько минут Дима поймал себя на том, что не слышит мотора. Только ровный, гипнотический шум похожий на плеск воды. Он встряхнул головой, провел ладонями по лицу. Кожа была влажной, будто от испарины.

За окном мелькали березы, тонкие, дрожащие от жары, проселок тянулся полосой серой пыли. Вдалеке на солнце поблескивала вода. Воздух пах выгоревшей травой и чем-то темным, болотным, что всегда прячется под корнями.

Он хотел уснуть, но не смог. Тело будто не слушалось, каждая мышца гудела, как натянутая струна. В какой-то момент автобус дернулся, и Дима заметил: окно запотело изнутри, словно в салоне стало холоднее. Он провел пальцем по стеклу, и на нем осталась неровная линия, похожая на след волны.

Салон был наполнен теплым пыльным светом. Пахло резиной, бензином и чем-то кисловатым, как прелая листва. Водитель включил радио, но вместо музыки из динамика раздался сухой треск. Сквозь помехи проскакивали редкие слова, будто выныривающие из глубины: "…вода… уровень… неясно…"

Диму начинало клонить в сон. Голова тяжело опустилась к окну, и стекло встретило лоб прохладой, неуместной для июльского дня.

Он смотрел на дорогу, но взгляд то и дело уплывал, будто пейзаж сам смещался. Березы у обочины колыхались не от ветра, а как бы изнутри, точно стояли в воде, и солнечные блики на их стволах дрожали, как на поверхности реки.

Мотор гудел ровно, но этот гул становился все ниже, мягче, будто автобус ехал не по земле, а по воде.

В висках стучало медленно, в такт движению глухо, размеренно, как удары весла по глади.

Он моргнул, и ему показалось, что из-за деревьев справа мелькнула река. Но слишком близко. Так близко, что в окне на мгновение блеснуло отражение… неба?

Дима резко выпрямился.

Автобус ехал все тем же путем, пыль вставала за ним белым облаком. Люди молчали, кто-то спал, кто-то просто смотрел в никуда. И все же было чувство, что он один, будто все остальные сидят слишком тихо, не дышат.

Он закрыл глаза, чтобы прогнать липкую дрожь.

“Просто жара… просто дорога…”

Но сквозь закрытые веки все равно проступала зеленая, мутная рябь, как будто где-то совсем рядом под поверхностью ждала вода.

Дима закрыл глаза. А когда открыл, автобус стоял. Пусто. Ни водителя, ни пассажиров. Только он один, и тишина, в которой звенело уши.

Дима очнулся от теплого, слепящего света. Голова гудела, виски ломило, будто он долго пил — но он не пил. Под ладонями шершавые, влажные доски. Он поднял глаза, а перед ним была река. Та самая. Мостки, где он когда-то вытаскивал Полину из воды.

Все вокруг казалось слишком ярким: трава, солнце, даже небо будто выцвело от жара. Воздух стоял, густой, неподвижный, пах тиной и перегретой водой. Комары лениво кружили над водой, где-то в камышах булькнуло.

Он сел, провел рукой по лицу. Когда? Как он сюда пришел? Последнее, что помнил, автобус, окно, дорога, лес… Потом ничего.

Только эта тишина, липкая и звенящая.

Дима с трудом поднялся, выпрямился. В голове все еще звенело.

— Опять, — прошептал он. — Опять это.

Пыль прилипала к обуви, солнце било в глаза. Он пошел прочь от воды, по знакомой тропинке, стараясь не оглядываться.

Деревня встречала его вязким запахом пыли, молока и чего-то сладковато-гнилого.

У магазина, у старого крыльца, сидели три женщины, среди них, в неизменной белой косынке и цветастом халате Егоровна. Рядом две женщины лет сорока. Разговор шел вполголоса, но, как всегда в Омутске, все было слышно.

— Куры совсем перестали нестись, — говорила одна, — не то чтоб по жаре, а прямо вовсе ни одного яйца.

— И козы блеют ночами, — подхватила другая, — как будто волка чуят. А волков тут отродясь не видали.

— Оно, может, на погоду, — тихо добавила Егоровна, но голос ее был глухой. — Сыростью от земли тянет, хоть надворье сухо. У Михайловых, говорят, под полом хлюпает, будто вода подходит.

Дима замер, не решаясь подойти ближе.

— Рыбаки тоже жаловались, — продолжала первая. — Нашли плотвичку в поле, посреди дороги, вся сухая, будто ее ветром занесло. А Колька, перепелятник, говорит, ловил перепелов, а в силке рыба оказалась. Рыба, в поле! Ты скажи на милость.

Женщины перекрестились.

Егоровна первой заметила его.

— Дима? — позвала, не веря глазам. — А ты чего не уехал? Я ж сама видела, как ты в автобус садился!

Он остановился, глянул на нее, устало, как сквозь туман.

— Уехал… — сказал тихо. — Да вот… вернулся.

Слова давались трудно, губы будто не слушались.

Он попытался улыбнуться, но вышло плохо.

Егоровна смерила его внимательным взглядом.

— Вернулся, говоришь… — пробормотала. — А лицо-то у тебя, как у покойника. Пойдем-ка, сынок, в дом, посидишь в тени, водички дам. Солнце тебя, поди, прихватило.

Она пошла впереди, ступая медленно, будто боялась спугнуть что-то невидимое. Дима шел следом, чувствуя, как земля под ногами пружинит — мягко, влажно, будто под тонким слоем пыли прячется грязь.

Двор Егоровны пах мятой и печным дымом, но сквозь эти запахи пробивалось что-то другое — тяжелое, тянущее, как прелая трава у воды.

— Садись, — сказала она, открывая калитку и кивая на лавку у стены. — Сразу видно — не в себе ты. Глаза… не твои какие-то.

Дима молча опустился на лавку. Ладони дрожали.

Он хотел что-то сказать, но перед глазами снова мелькнуло: мутная вода, лицо под поверхностью и холодная, липкая волна по коже.

— Все нормально, — сказал он глухо. — Просто… дорога, жара. Голова кружится.

Егоровна вздохнула, покачала головой.

— Да уж, жара, — тихо ответила она, наливая из кувшина воду в стакан. — Вон, опять дурное в воздухе стоит. Скотина мается, птица бестолку орет ночами… Не к добру это все.

Дима взял стакан, отпил. Вода была прохладной, но во рту остался привкус ила.

Он посмотрел в окно, оттуда виднелся край леса, и на миг ему показалось, что между деревьев блеснуло нечто водянистое, будто солнечный блик по глади.

Он моргнул — и видение исчезло.

— Да, — прошептал он, не глядя на Егоровну.

— Сходил бы ты к Ивану, — проговорила Егоровна, качая головой.

— Полина! Полина!

— Что, мам? — отозвалась девушка, не поднимая головы от книги.

Голос матери донесся будто издалека — сквозь жару, густую и неподвижную, как прозрачный мед. Воздух стоял — сладкий от яблоневого цвета и горьковатый от полыни, что росла у забора. Где-то за огородом глухо перекликались коровы, а на реке лениво плескалась вода.

Полина лежала в гамаке, натянутом между старой яблоней и облезлым забором. Гамак тихо поскрипывал при каждом ее движении. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, ложились на кожу теплыми пятнами. Книга медленно скользнула к животу, читать не получалось. Время было сонное, послеобеденное, то самое, когда даже птицы замирают в листве, а весь мир будто делает короткий вдох перед вечерней прохладой.

Из дому тянуло жаром и запахом тушеных овощей. На стеклах кухни еще держался пар после готовки, поэтому Полина и ушла в сад, надеясь на легкий ветерок. Но даже здесь воздух казался влажным и тяжелым. С реки тянуло сыростью и чем-то болотным — тонкий запах прелой травы, как будто где-то рядом начиналась тина.

— Вот ты где, — мать появилась на крыльце и, увидев дочь, облегченно выдохнула. — Потеряла я тебя. Ничего, отдыхай. Ты документы на поступление все собрала?

— Почти, — отозвалась Полина, лениво переворачивая страницу. — Завтра надо еще кое-что из школы забрать.

— А, ну отдыхай, — повторила мать, и звук ее шагов растворился за занавеской в тени дома.

Полина пожала плечами и снова уткнулась в книгу, но буквы плыли перед глазами. Мысли не удерживались, ускользали, как песок между пальцами. Ее клонило в дрему, но сна не было.

Она отложила книгу, подложила руки под голову и уставилась в небо — бледно-голубое, выцветшее, словно затянутое легкой дымкой. Над садом висел гул: стрекот кузнечиков, редкое жужжание пчелы, далекий лай собаки. Все вокруг было спокойно, даже слишком спокойно, и от этой неподвижности в груди почему-то стало тревожно.

Она думала о том, что скоро придется уехать и как оно будет там, в мире, который совершенно забыл об Омутске? В мире, в котором все совсем иначе. Даже райцентр казался Полине шумным и торопливым, что уж говорить о большом городе. Было немного страшно, но сердце трепетало от нетерпения.

В то же время оставлять родной Омутск совсем не хотелось.

Полина всем сердцем любила свой поселок с его кривыми улочками, запахом сырой земли после дождя, туманами, что по утрам стелются от реки к домам, и тихими, будто задумчивыми вечерами, когда даже ветер шепчет приглушенно, как бы боясь потревожить воду. Здесь все было знакомо до мельчайших подробностей: каждая тропинка, каждая старуха у колодца, даже крик соседского рыжего петуха по утрам казался родным.

Перед мысленным взором всплыло лицо Ивана. Он хмурился, потом устало и скупо улыбался.

Он никогда не говорил о своей симпатии к ней, но Полина знала.

Невозможно было не знать. По нему все было видно сразу.

Тихий, сдержанный, будто из другого времени, он вызывал в ней странное чувство – смесь уважения, нежности и чего-то необъяснимого, почти детского.

Иван нравился ей.

Тот самый знахарь, о котором шептались все в Омутске, "чудной, но добрый".

Он был человеком, рядом с которым становилось спокойно. Даже его изба с запахом трав, воска и теплого дерева будто хранила внутренний покой, которого не хватало всему остальному миру.

Она часто сидела у него, наблюдая, как он перетирает в ступке сухие травы с какой-то почти священной сосредоточенностью. В окно лился свет, и пыльца от сухоцветов висела в воздухе, как золотистый туман.

Тогда ей казалось, что так может длиться вечно.

Пока она не сказала с улыбкой, что вот отучится и вернется к нему в Омутск.

Иван тогда лишь покачал головой и тихо, почти с болью произнес: "Не надо".

Больше она ничего не сказала. Слова застряли где-то между сердцем и горлом.

После того разговора они стали видеться реже. Полина готовилась к экзаменам, уткнувшись в учебники, а Иван словно закрыл перед ней дверь. Не грубо, нет. Мягко, как человек, который хочет уберечь не только себя, но и другого.

А потом появился Дима.

Блестящий столичный фотограф со своей саркастичной улыбкой, усталым взглядом и руками, которые умели поймать свет. В нем было что-то одновременно опасное и притягательное. Он был чужой по манерам, по голосу, по всему, но при этом казалось, что он всегда тут жил, просто никто раньше не замечал.

Он дважды спас ее, и с тех пор поселился где-то внутри, как тревожная тень. Он был взрослым, сильным и, чего уж греха таить, красивым.

При одной только мысли о нем по коже побежал жар. А потом, словно кто-то открыл окно, Полину вдруг обдало прохладой. Она подняла голову. Ни ветерка, ни шороха. Только сад стоял неподвижный, тяжелый от жары, и над яблоней лениво звенела оса.

Дима нравился ей тоже, но по-другому.

Он был как зеркало, в котором отражался сам Омутск с его тайнами, с его живой рекой, с тревожной тишиной по ночам.

Его фотографии казались ожившими снами: в них вода всегда смотрела на человека, а человек будто не замечал.

Но понять, что чувствовал Дима к ней, было невозможно. Он улыбался легко, почти рассеянно. Его глаза оставались непроницаемыми, и только иногда в них мелькало что-то темное. И это что-то тянуло ее как магнитом. Полина облизала пересохшие губы.

Она тяжело вздохнула, тряхнула головой, будто стряхивая наваждение.

Гамак мягко качнулся, заскрипел. Полина спрыгнула на землю, босыми ступнями ощутив жар от прогретой солнцем земли.

— Мам, я прогуляюсь до Светки, — крикнула Полина, заглянув в дом и бросив книгу на стол.

— Хорошо. Будь осторожна!

— Конечно, — уже спускаясь с крыльца крикнула Полина и пошла по дорожке от дома. На самом деле, ни с кем разговаривать ей не хотелось. про Светку она сказала только чтоб мама не волновалась. Может она и заглянет к подружке, но сейчас она шла, куда ноги несли, не особо задумываясь. В голове то и дело мелькали образы Ивана и Димы. И Болотника. С его ледяными руками, пахнущими застоялой водой, илом и мхом. Дима вытащил ее. Иван не дал заболеть. Не за чем теперь вспоминать. Больше она к болоту не пойдет.

Ноги несли ее вперед и вперед. Земля мягко пружинила. В воздухе звенело комарье, в траве трещали кузнечики, из лесу доносился птичий крик. Полина сама не заметила как вышла на берег реки.

На берегу было тихо. Река дышала ровно и густо, как живое существо, уставшее после долгого жаркого дня.

Солнце едва начинало клониться к закату, и вода отражала лучи, сияя и сверкая, в ней отражались ветви, медленно шевелящиеся от легкого, теплого ветра. Воздух пах нагретой тиной, ряской и чем-то сладковато-прелым – знакомым с детства запахом, в котором было столько же уюта, сколько и тревоги.

Полина шагнула ближе. И только тогда заметила стоящего на мостках Диму. Щеки предательски заалели.

Он стоял, как вкопанный, чуть наклонившись вперед, и смотрел в воду.

Не моргал. Не шевелился.

Только его футболка, чуть выгоревшая на солнце, едва колыхалась от ветра.

Полина замерла, не решившись подойти ближе.

Все вокруг словно притихло, даже комары не звенели.

Лишь вода тихо шевелилась у опор мостков, и это шевеление, то ли от течения, то ли от дыхания, казалось странно одушевленным.

Полина остановилась у самой кромки тропинки.

Дима стоял на мостках, не шелохнувшись. Силуэт его казался вырезанным из черной бумаги на фоне ярко-голубого неба и бликующей на солнце воды — высокий, чуть согнутый, с руками в карманах. Он смотрел в воду так, будто там было что-то, чего никто другой не мог увидеть.

Полина уже раскрыла рот, чтобы позвать его, но слова застряли.

Она вдруг ясно ощутила — если сейчас окликнет, он обернется. И, встретившись с ней взглядом, сразу поймет все, что она так старалась не выдать: как часто думает о нем, как волнуется, как ждет, что он заговорит с ней. От этой мысли ей стало жарко и не по себе, словно ее поймали на чем-то запретном.

Она постояла еще немного, прислушиваясь к тихому плеску воды, к стрекоту кузнечиков в осоке.

Там, у реки, будто воздух был гуще и темнее, и от него слегка кружилась голова.

Дима не двигался. Только ветер чуть трепал край его футболки, а в воде отражался слепящий, колеблющийся свет.

Полина сжала руки и тихо, почти неслышно, отступила назад. Потом еще шаг. И еще.

Когда тропинка повернула, она оглянулась в последний раз. Дима все еще стоял на мостках.

Полина быстро пошла прочь, чувствуя, как сердце стучит в горле.

Только оказавшись среди домов, она осмелилась выдохнуть, будто весь путь до этого держала дыхание.

«Вот глупая, — подумала она, — чего испугалась?»

Но ответить себе не смогла.

Полина не сразу повернула к дому.

Полуденная жара даже и не думала отступать, воздух стоял густой, тяжелый, словно им можно было мазать по коже. От земли тянуло горячим паром, пыль липла к ногам. Где-то за огородами стрекотали кузнечики, а на реке, видно, все еще дрожал воздух от жары, от тишины.

Дом был совсем близко, но идти туда не хотелось. Там ее ждали заботы, разговоры, запах жареного лука и парного молока. Все это вдруг показалось Полине невыносимо обыденным, словно чужим после того, что она только что видела на мостках.

Она замедлила шаг и, вместо того чтобы свернуть к саду, пошла прямо по улице, туда, где в конце, за черемухой и покосившимся колодцем, стоял дом Светки.

«Вот и схожу, действительно», — подумала она, словно оправдываясь перед собой.

Дорога тянулась вдоль заборов, между которых вылезала крапива и лопухи. Воздух был неподвижен, даже птицы притихли, спасаясь от жары. Из открытых окон доносились звуки: где-то играло радио, где-то звенела посуда. Пахло разогретой древесиной, речной сыростью и чем-то приторным. Может, липа, что уже отцветала, а может, чубушник, росший почти у каждых ворот.

Полина шла медленно, прислушиваясь, как нагретые камешки шуршат под подошвами запылившихся кроксов. Иногда ветер чуть шевелил край ее юбки, но не приносил прохлады, только запах пыли и цветов и скотных дворов.

Она прислушивалась, будто за каждым углом кто-то дышал, ждал. Но улица была пуста, вымершая в жаре.

Дом Светки виднелся впереди, с облупленной синей калиткой и черемухой, чьи листья казались серыми от пыли.

Полина вздохнула и подумала, что, может быть, чашка сладкого чая и болтовня про ерунду помогут ей хоть немного отвлечься.

Светкин дом стоял чуть в стороне от дороги, в низинке, где всегда пахло прелыми листьями и речной влагой. Около калитки, как всегда, валялись какие-то резиновые сапоги, а на натянутой между забором и домом веревке сушились выстиранные белые наволочки. Они лениво колыхались, как паруса корабля в штиль. Из открытого настежь окна доносился смех и звон кастрюль.

Полина постояла у ворот, собираясь с духом, потом толкнула калитку, которая скрипнула протяжно, будто возмущаясь, что ее тревожат в жару.

— Свет! Ты дома? — позвала она, заглядывая во двор.

Из-за угла показалась Светка, босая, с полотенцем на шее и с намыленной рукой, видно, мыла полы.

— О, Полька! Заходи, я сейчас, только вылью воду!

Она скрылась обратно в избе, и через минуту раздался плеск, потом скрип половиц. Полина вошла во двор, присела на лавку под облезлой яблоней. Вокруг гудели пчелы, пахло мятой и чем-то жареным из кухни.

Светка выскочила уже сухая, с растрепанной медной косой, уселась рядом с Полиной.

— Ты как в воду опущенная, — проговорила она, разглядывая Полину. Светка была болтливой и любопытной, но не злобной. Она могла и посочувствовать и посоветовать. Могла и посплетничать, но тоже беззлобно. — Случилось что или так, от жары?

— Да все вместе, — махнула рукой Полина. — Поступление это, жара. Натуральная баня, скажи? Экзамены, выпускной позади, я все равно как на иголках.

— Ага, аж дышать трудно, — согласилась Светка. — Да ты поступишь, точно. Сейчас-то уже экзамены позади, ничего уж не изменишь, можно расслабиться. Да и везет тебе, уедешь в сентябре. А то тут последнее время как-то… не по себе.

Полина вздохнула. В девятом классе, как только определилась с призванием, она грезила тем, что поступит в мед и уедет из Омутска навсегда. Потом появился Иван, и Полина немного скорректировала свою мечту, решив, что после учебы вернется в Омутск и станет здесь фельдшером и выйдет замуж, ведь он непременно ее дождется. Но, кажется, Ваня не разделил ее мечту, хоть и был в нее влюблен. А теперь появился Дима, и иногда Полина ловила себя на том, что представляет себя в Москве. Но ничего такого Дима ей не предлагал, да и вообще не понятно, как к ней относился.

— Да, — сказала она, — дышать трудно.

— И ерунда какая-то творится, — продолжила Светка, покачивая ногой. — У нас коза пропала. И у соседей тоже. В избе болотом пахнет, как ни мой. Надеюсь, что и моих баллов хватит уехать отсюда.

— Здесь везде пахнет болотом, — хмыкнула Полина. — Мы же в Омутске.

— Да ну, не, — возразила Светка. — Раньше не было так. Недавно стало. Аж кажется под полом хлюпает. Отец смотрел, боялись водопровод или канализация течет. Но нет, в порядке все. В общем, ерунда какая-то. Ты лучше скажи, а фотограф-то тебе фотографии отдал? Чего не показываешь? В соцсетях пусто. Уж я жду-жду. Очень посмотреть хочется, что вы там наснимали.

Полина почувствовала, как при упоминании Димы ее щеки начали гореть.

— Он обещал скинуть на почту, а я не проверяла еще, — ответила Полина. — Видела только пару кадров в процессе.

— Весь поселок говорит, что фотограф за тобой увивается, — Светка подалась вперед, замечая румянец на щеках Полины. — И что он тебя в Москву заберет. Это правда? Или болтовня?

— Скажешь тоже, — отмахнулась Полина, улыбаясь. — Чемодан я что ли, забирать меня куда и кому вздумается? И вообще…

Что вообще, Полина не сказала. Ей вдруг послышалось, что рядом плеснула вода, словно рыба хвостом ударила. Полина резко обернулась, но ничего, кроме угла избы не увидела.

— Слышала? — спросила она.

Светка тоже оглянулась, затем снова посмотрела на Полину.

—Нет там ничего, — сказала она. — А вообще, это ты про Ивана, да? Дима, перспективнее, мне кажется. Эх, Полька, везет тебе вечно!

В голосе Светки сплетались восхищение и легкая зависть. Она бы тоже хотела, чтобы ей вдохновлялся московский фотограф и за нее переживал знахарь. Но Светка была не такой как Полина. И, не то чтобы расстраивалась, а так, иногда слегка завидовала.

От необходимости что-то отвечать на это Полину избавила Светкина мама, Наталья Васильевна, выглянувшая из дома и позвавшая девочек пить чай.

Наталья Васильевна, поставила на стол пузатый заварник, от которого шел густой, терпкий аромат, и глубокую тарелку с вареньем из черной смородины. Пар от чашек лениво тянулся к потолку, и в воздухе смешались запахи мяты, горячего чая и печного тепла.

— Ешьте, девчонки, — сказала она, присаживаясь рядом и отмахиваясь от мухи. — Чай сегодня прямо как лекарство, все суставы ломит от этой духоты.

Полина послушно налила себе, поднесла чашку ко рту. Чай был обжигающе горячий, сладкий, густой.

— Вот ведь, — вздохнула Наталья Васильевна, отодвигая варенье. — Коза опять не пришла. Как в воду канула. И не только у нас, у Кулигиных тоже. Странно все это. Ты, Полин, у себя глянь, как там, куры не пропадали?

— Нет вроде, — ответила Полина, неуверенно пожав плечами. — У нас только мыши да комары водятся.

— Комары — это ладно, — отмахнулась женщина. — А вот куры, говорят, во многих дворах будто взбесились. Ночью кудахчут, бьются. Может, зверь какой завелся? Или... — она замолчала, заметив, как Светка скептически выгнула бровь, — ...ну, может, не зверь.

— Мам, опять ты про свою нечисть, — вздохнула Светка.

— А ты что знаешь? — всплеснула руками Наталья Васильевна. — Старики еще при царе говорили: если скотина бесится, значит, вода тревожная пошла. Болото сдвинулось или реку гневит кто. Раньше такого не было!

Полина слушала, опустив глаза. Слова женщины почему-то отзывались внутри гулким, тревожным эхом. Она вспомнила влажный запах в избе, тянущий холодом из подпола, и то, как вчера ночью ей чудилось плескание у окна.

С улицы донесся тяжелый шаг — по двору шел Светкин отец, Григорий Данилович. В руках у него был холщовый мешок, из которого торчал рыбный хвост. Он опустил мешок у крыльца, снял кепку и вытер лоб.

— Ну что, добыл? — оживилась Наталья Васильевна.

— Добыл, — хмуро сказал он. — Только не перепела.

Он опустил мешок, развернул — и на солнце блеснула рыба, крупная, серебристая, с мутным глазом.

— Карась, — изумилась Светка. — Но откуда? Ты ж в поле был.

— А вот и не скажешь, — буркнул Григорий Данилович. — Между рожью валялся. Вся в пыли, будто ее туда ветром занесло. Ни речки, ни ручья рядом — только сухая земля.

Он помолчал, посмотрел на Полину, потом на жену.

— А еще странно, — добавил он тише. — В воздухе там пахло... как у воды. Прямо тиной тянет.

Полина сжала чашку в ладонях. По спине пробежал ледяной мурашечный холодок.

— Может обронил кто, а ты и повелся, — улыбнулась Светка.

— Действительно, Гриш, может подшутили ребятишки? — с сомнением проговорила Наталья Васильевна. — Перепелятник же. На него в поле многие выходят.

Григорий Данилович пожал плечами, стянул сапоги и плюхнулся на скамейку. Наталья Васильевна поставила перед ним чашку и налила в нее чай, а Полина почему то очень сомневалась, что карась в поле оказался из-за шалости мальчишек. Надо бы завтра к Ивану сходить рассказать все. Он-то должен знать, что творится в поселке и почему.

— Спасибо, теть Наташ, — проговорила Полина, отставляя чашку и поднимаясь из-за стола. — Мамка волнуется уже, наверное, засиделась я.

— Может проводить тебя? — хлебнув из чашки спросил Григорий Данилович.

— Не, спасибо, мне ж не далеко, — отмахнулась Полина, хотя на секунду засомневалась, что, может и правда. Да ну, ерунда, день на дворе, да и путь, действительно, близкий, что может случиться?

Полина вышла из избы и пошла по тропинке к своему дому. Жара и духота прижимали к земле словно влажное ватное одеяло. Полина старалась не смотреть по сторонам, но то и дело казалось, что за ней следуют болотные огни. Они то терялись в высокой траве по обочине, то поднимались высоко в воздух, заглядывая за заборы окрестных домов. Полина прибавила шагу, уже жалея, что отказалась от предложений Светкиного отца.

Только оказавшись за калиткой своей избы, Полина выдохнула и оглянулась. Огней не было. Видно, просто воображение разыгралось, от всех переживаний последних дней.

Глава 11

Ночь выдалась душной, словно воздух встал на месте и не хотел двигаться.

Полина долго не могла уснуть. Сквозь занавеску пробивался редкий свет. Где-то за лесом глухо ворочалась гроза. Сначала сквозь забранное старым тюлем окно слышался просто глухой гул за лесом, потом небо разрезал первый зигзаг молнии, бело-голубой, ослепительный.

Воздух дрогнул. Потом грохнул протяжный, тяжелый гром, будто земля под домом содрогнулась. И почти сразу пошел дождь.

Сначала крупными, редкими каплями, а потом хлесткой, вязкой стеной, будто кто-то вылил на крышу целую реку. Полина вскочила, закрывая окно. Стекла покрылись бегущими струйками, пахло сыростью, глиной и чем-то болотным, густым, тянущим из-под земли.

Полина забралась на кровать и укрылась простыней, чувствуя, как с каждым ударом грома у нее по спине пробегает дрожь.

За окном что-то мелькнуло. Сначала ей показалось, что это просто отблеск молнии. Но потом снова. В потоках воды по стеклу Полина разглядела движение, плавное, скользящее, как будто кто-то прошел.

На соседней кровати крепко спала Ульяна, разметав светлые волосы по подушке. Полина не выдержала и подошла к окну.

Все вокруг было залито дождем. Вспышки молний на мгновение озаряли двор, сад, дорогу, а внизу, у реки, блестела вода.

И вдруг среди ряби и бликов Полина увидела фигуры.

Женские.

Длинные волосы, тяжелые от воды, прилипают к плечам. Лица смазаны светом, будто глиной залеплены. Они стояли у кромки берега, по пояс в воде, и медленно двигались, будто раскачиваясь в такт дождю.

И тогда послышалось:

— Полина…

Голос тихий, будто его принесло из глубины. Потом чуть громче, с другой стороны.

— Полина… иди…

Она отступила от окна, но не могла отвести глаз. Казалось, что эти голоса не зовут, а дышат рядом. С каждым вдохом они проникали в грудь, в кровь, заполняли голову вязким туманом.

Молния снова ударила, и на миг показалось, что женские силуэты подошли ближе. Вода за их спинами вздувалась, как будто кто-то в ней шевелился.

Полина отвернулась и бросилась к кровати, она хотела забраться на нее, накрыться простыней с головой, но сама не поняла как оказалась в сенях. Повернув ключ, она толкнула дверь и вышла босиком на крыльцо.

Дождь ударил в лицо, остудил кожу, но не отрезвил.

Где-то вдалеке хлестала река, в саду гремела бочка, по крыше стекали потоки.

Голос снова позвал:

— Иди…

И она пошла.

Не торопясь, почти спокойно, будто давно знала дорогу.

Вышла за калитку, спустилась по тропинке, где трава липла к ступням, а под ногами хлюпала вода.

И все время ей казалось, что в шуме дождя звучат шаги. Не ее, чужие, чуть позади.

Когда сверкнула очередная молния, на мостках никого не было.

Только река вздутая, тяжелая, с мутным, серым течением.

Полина подошла ближе, и мир будто на мгновение стих.

Тишина. Ни грома, ни ветра, только гул воды, похожий на дыхание.

— Полина…

Голос теперь был прямо рядом, за плечом.

Она повернула голову и шагнула вперед.

Телефон звонил настойчиво, проигрывая стандартную мелодию раз за разом. Иван не сразу услышал, занятый растопкой печи, чтобы хоть немного просушить избу. После ночного ливня, казалось, что дерево стен, да и все что было внутри стало влажным, тяжелым и несло на себе запах реки.

— Алло? — произнес Иван, даже не взглянув на экран, чтобы узнать, кто звонит. Звонили ему в основном старики вроде той же Егоровны, которые не умели пользоваться мессенджерами. Да и звонить он их сам приучил. Не дело это, ходить через весь поселок и пол леса, чтобы сказать, что нужен тот или иной отвар. Так было быстрее.

— Иван, Полина у тебя? — произнес голос на том конце трубки и в нем слышались едва сдерживаемые истеричные нотки. Иван узнал Наталью Васильевну, мать Полины.

— Нет, — слегка растерялся Иван и даже огляделся вокруг, словно мог не заметить ее у себя дома. — У меня ее нет. Что случилось, Наталья Васильевна?

Женщина в ответ разрыдалась. Видимо, пока звонила Ивану у нее еще была надежда, что Полина найдется у него, а теперь она растаяла, как утренний туман.

— Полина… ушла… ночью… пропала, — сквозь рыдания ответила она.

— Я сейчас приду, Наталья Васильевна, — проговорил Иван, и звонок прервался. Иван сунул в карман телефон, прихватил успокоительного и, свистнув Туману, пошел к дому, где жила Полина.

К его приходу, там уже собрались все соседи. Наталья Васильевна плакала. Рядом с ней сидела Ульянка и держала мать за руку. Женщины хлопотали вокруг Натальи Васильевны, а мужики во главе с отцом Полины, собирались на поиски.

— Я проснулась, а Полинки нет, — рассказала Ивану Ульяна, после того как знахарь напоил Наталью Васильевну успокоительным и отозвал девчонку в сторонку, чтобы узнать подробнее, что случилось. — А я рано проснулась, дождь еще шел. И в избе ее не оказалось. Постель она не заправила, а обувь вся ее на месте и одежда тоже. Как испарилась. Вань, найди ее, — умоляюще заглянула в глаза знахарю девочка.

— Я постараюсь, — ободряюще кивнул он. — А ты пока пригляди за матерью, договорились?

Ульянка кивнула и вернулась к Наталье Васильевне. А Иван вышел из избы, присоединяясь к мужчинам. Те договаривались обойти поселок. Поспрашивать у людей, в первую очередь у подружек Полины.

Ничего они не найдут, понимал Иван и сердце сжималось от ощущения большой беды.

— У тебя номер фотографа этого есть? — обратился к нему полинин отец. — Может у него она?

Иван отрицательно покачал головой. Номера Димы у него не было, как-то не пришло в голову узнавать. Да и, несмотря на очевидную симпатию Полины к Диме, вряд ли она пошла бы к нему среди ночи в грозу. Но Дима мог помочь в поисках Полины и должен узнать о ее пропаже.

— Я дойду до Егоровны, — сказал Иван, — узнаю. И у других в том конце поспрашиваю.

Не откладывая в долгий ящик, Иван вышел за калитку и пошел к дому Егоровны. Он шел так быстро, насколько позволяла превратившееся за ночь в грязное месиво тропинка. Позади трусил Туман. В этот раз, волк ничем не мог помочь. Ночной ливень смыл все следы, которые могла бы оставить Полина.

Иван почти бежал, подгоняемый дурными предчувствиями и мыслями. Ему казалась, что это он как-то виноват в том, что Полина исчезла. Но эти мысли никак не могли помочь в поисках, а потому были задвинуты подальше. Вот найдется Полина, тогда и будут разбираться, кто виноват.

Добравшись до избы Тамары Егоровны, Иван зашел в калитку, поднялся по ступенькам на крыльцо и постучал в закрытую дверь.

Егоровна распахнула дверь и заохала:

— Ой, батюшки, Иван, что за вид! Словно сам леший тебя из болота вытащил. Что случилось-то?

Морщинистое лицо Егоровны, обычно приветливое и румяное, сейчас было полно тревоги. В глазах плескалось искреннее участие, словно она уже знала о беде, нависшей над деревней. Из-за ее плеча выглядывал любопытный кот, который увидев волка вздыбил шерсть и зашипел.

— Тамара Егоровна, Дима здесь? — проигнорировав замечание о своем внешнем виде спросил Иван, положив руку на голову Тумана. — Там Полина пропала, может он знает что-то?

Егоровна охнула еще громче, прикрыв рот ладонью. Кот, словно почувствовав напряжение момента, юркнул обратно в избу.

— Вот те на! – запричитала Егоровна, покачав головой. – Девка-то какая хорошая, тихая. Да что ж это делается! А где ж ее искать-то теперь? Дим, Дима!

Из комнаты показался взлохмаченный заспанный Дима.

— Что такое, Тамара Егоровна, — спросил он, зевая в кулак.

— Дима, Полина пропала, — вместо Егоровны ответил Иван, тревожно глядя на фотографа. — Сегодня ночью.

Дима несколько раз моргнул, пытаясь уложить в голове сказанное.

— Тут ее нет, — ответил он. — Я ее, признаться, уже дня три не видел.

— Да ты в дом зайди, что на крыльце стоишь, — проговорила Егоровна, отходя в сторону от прохода и пропуская Ивана в дом.

— Поможешь найти? — спросил Иван, проходя внутрь и останавливаясь в одном шаге от Димы. — Там мужики сейчас по всему поселку спрашивают. Да мне кажется, не там ищут. Боюсь, как бы она на болото снова не пошла.

— Дура она по-твоему, на болото идти? — упрекнул Дима, надевая футболку и пытаясь разогнать сонную муть. — Ну пойдем, раз кажется. Ты колдун, тебе виднее.

Дима плеснул в лицо воды из рукомойника и обул кроссовки.

— Да не в дурости дело, — качнул головой Иван, когда они вышли за калитку дома Егоровны. — Думаешь, она сама, в грозу, босая из дому решила уйти?

— К болоту идем? — спросил Дима.

— Давай к реке, потом вдоль к болоту, — секунду подумав, предложил Иван.

Они шли вдоль реки, и с каждым шагом путь становился тяжелее.

После ночного ливня земля напиталась водой, превратив тропинку в вязкую жижу. Трава, высокая, по колено, прилипала к штанам и хлюпала под ногами. С ветвей капало, комары, будто обезумев, липли к лицу и рукам. Воздух был густым, влажным, пахло мокрой землей, осокой и чем-то гнилым, будто сама река выдыхала сырость.

Туман шел рядом, понурив голову, уши его были прижаты.

— Не нравится ему, — сказал Иван, глядя, как волк останавливается и принюхивается к ветру. — Тут что-то не так.

Дима не ответил. Он смотрел по сторонам, пытаясь различить хоть какой-то след: обрывок ткани, отпечаток босой ноги, хоть что-то. Но трава была смята повсюду, будто здесь прошли десятки ног, или сама река выходила из берегов.

У мостков Дима вдруг остановился.

Река, вздутая после дождей, текла неспокойно – темная, мутная, в тяжелых бликах серого света. В воде колыхались обрывки травы, коряги, мусор, принесенный течением.

И вдруг между отражений мелькнуло движение.

Дима прищурился. В воде купались девушки, те самые, которых Дима видел в первый раз. "И не холодно им", — пронеслось у него в голове.

Девушки тоже заметили его. Одна подняла руку и махнула ему.

— Видишь? — спросил Дима, делая шаг к краю. — Девушки какие-то. Пойдем у них спросим.

— Что? — Иван не сразу понял, о чем говорит Дима, а когда увидел, было уже поздно.

— Ищешь что-то? — спросила одна из девушек у Димы, подплывая ближе к берегу. Ее голос был звенящим, словно весенний ручей. Иван замер за спиной фотографа, не веря своим глазам. Туман вздыбил шерсть и глухо зарычал. Девушки, казалось, не видели ни волка, ни знахаря, все их внимание было сосредоточено на Диме.

— Эй! — позвал Дима. — Вы Полину не видели? Девушку, светловолосую?

Ответом ему был смех. Мягкий, сладкий, как песня.

— Видели, — пропел кто-то из воды. — Скажем, если войдешь. Только шагни ближе, нас плохо слышно…

Голоса звенели, как тонкие колокольчики.

Дима замер на краю, глядя в темную воду.

Он не замечал, как доски под ногами покрываются тонкой рябью, как от поверхности к нему тянутся тени, будто руки, колышущиеся в глубине.

Глаза его застилала странная дымка. Он чувствовал, как паника накрывает его с головой, словно он уже ухнулся под воду и теперь не может вздохнуть. Сделав над собой усилие он кивнул и уже почти сделал шаг.

Но чьи-то сильные пальцы схватили его повыше локтя и дернули от реки.

— Стой! Русалки это, — голос Ивана вернул его в реальность. Знахарь встал между рекой и Димой сжимая в руке оберег. Горько запахло полынью, развеивая наваждение. Девушки в воде зашипели, как кошки.

— Говорите, где Полину видели? — потребовал у них ответа Иван. Туман зарычал громче, показывая клыки. Русалки в ответ только серебристо рассмеялись.

— Не скажем, — пропела одна и нырнула под воду, затем снова вынырнула, уже ближе к берегу и указала на Диму. — Ему, может, тебе – нет.

Дима разулся и шагнул вперед.

— Ты что творишь? — снова удержал его Иван, не давая ступить в реку.

— А ты? — спросил Дима. — Тут жизнь Полины на кону!

— Я не готов рисковать еще тобой! — ответил Иван на секунду оскаливаясь не хуже Тумана. Русалки смеялись в реке, наблюдая за ними. — Да и не скажут они правды! Только утянут тебя в омут.

— Не слушай его, — пропела русалка, — иди сюда, мы все тебе расскажем, только подойди.

— Не верю я в русалок, — твердо сказал Дима, убеждая не столько знахаря, сколько себя и шагнул в воду. В первое мгновение аж душа зашлась, но уже через секунду вода показалась Диме теплой как парное молоко. Иван выругался, проклиная твердолобость фотографа, и скинув свои кроссовки встал рядом, раз уж переубедить не удалось, так хоть может получится защитить.

— Иди ближе, — хихикнули русалки, отплывая от берега и маня Диму к себе, нарочито не обращая внимания на знахаря.

— Даже не вздумай, — проговорил Иван вполголоса. — Там в паре шагов дно обрывается и омут, не выплывешь.

— Ну уж нет, — хмыкнул Дима. — Хватит играть, ты обещала.

Дима сделал еще пару шагов, заходя в воду до колен. Девушки подплыли ближе и поднялись из воды почти вплотную к Диме. Мокрая ткань облепила стройные тела, но Дима смотрел на их красивые бледные лица.

Одна из девушек шагнула к Диме и прильнув к его груди, зашептала на ухо:

— Найдешь свою зазнобу в реке за излучиной, — прошептала она.

Вторая хищно оскалилась, посмотрев на Ивана, а затем исчезла и появилась за спиной Димы, обнимая и прижимаясь к нему.

— Сестрица позвала, она и пошла, — прошелестела она.

Иван во все глаза наблюдал за происходящим, совершенно ничего не понимая. Русалки шипели, стоило им оказаться рядом со знахарем и тут же льнули к Диме. Иван решительно ничего не понимал. Но при этом было какое-то ощущение, словно он должен знать, словно знает, почему так. Но это знание ускользало.

— Нужно идти, Дима, — позвал он, делая шаг к фотографу и облепившим его русалкам.

— Найдешь свою девицу, возвращайся, — пропела русалка, скользя ледяной ладонью по диминой груди.

— Спасибо, девчат, — улыбнулся Дима, беря ее руку и целуя. — С меня причитается.

Русалки рассмеялись нежным переливчатым смехом и нырнули в воду. А Дима выскочил на берег и с огромным трудом натянул кроссовки на мокрые замерзшие ноги.

— У меня нет слов, — прокомментировал Иван, тоже обуваясь. — Что они сказали?

— Сказали за излучиной в реке искать, — ответил Дима.

— В реке? — Иван остановился наполовину не завязав кроссовок, уставившись на Диму. Сердце пропустило удар, а внутри все похолодело. Показалось, что снова в воде кто-то смеется. Иван посмотрел на реку, но ее набухшие после ночной грозы свинцовые воды были спокойны. Никого не было.

— Пошли скорее, — поторопил Дима. — Где это хоть?

— Туда, — Иван поднялся и указал вверх по течению. — Река выходит из болота и почти сразу делает петлю. Так что за излучиной это почти у болот. Неужели Болотник все-таки решил забрать?

Последнюю фразу Иван договаривал уже на ходу. Туман стрелой пустился вперед по тропе вдоль реки, словно ему указали дорогу. Иван и Дима поспешили следом.

Берег становился все хуже с каждым метром. Вязкий, скользкий, будто сама река потянулась к ним корнями. Тропа то пропадала под густыми зарослями, то вновь выходила к открытому месту, где трава была сбита и лежала мокрым слоем, хлюпая под ногами. После ливня земля не держала, ступни проваливались, кроссовки чавкали, отрываясь с усилием.

Над рекой тянуло сыростью и чем-то болотным, густым, почти ощутимым на языке. Воздух стоял неподвижный, душный, пахло крапивой, мокрой корой и илом.

Иван шел первым, высокий, вцепившись в ветви кустов, чтобы не поскользнуться, и отмахиваясь от крапивы, которая хлестала по рукам, оставляя жгучие следы.

Дима шел за ним, глядя под ноги, где сквозь осоку мелькали черные ямки, заполненные водой. Крапива и пижма били по одежде, цеплялись за рукава. Лопухи, огромные, с жирными листьями, липли к штанам, осока путалась под ногами, мешая идти.

Где-то рядом, совсем близко, с тихим всплеском обрушилась ветка в воду. От этого звука оба вздрогнули.

— Черт, — прошептал Дима, не оборачиваясь. — Слышал?

— Слышал, — подтвердил Иван не останавливаясь. — Мы почти пришли.

Земля под ногами стала расползаться сильнее, берег становился все более болотистым. Река становилась уже и, казалось, мельче, но это было обманчивое впечатление. Омуть недаром носила свое название, и глубокие омуты были на всем ее протяжении даже у самого устья.

Небо на западе снова тяжело нависало, словно не отдохнуло от ночной грозы. Между деревьями, чуть дальше по течению, туман снова легкими клочьями полз к воде.

Тропа стала совсем вязкой, приходилось идти боком, держась за кусты, чтобы не съехать вниз.

— Осталось недалеко, — сказал Иван. — Вон там будет излучина.

Дима молча кивнул. В горле стоял привкус железа, от усталости руки дрожали, но он не останавливался.

С каждой минутой оба все сильнее боялись, что за поворотом реки найдут не живую Полину, а лишь воду и тишину.

Когда они полностью миновали излучину, Иван свернул с тропы ближе к берегу и огляделся.

— Смотри, — проговорил он, указывая куда-то в заросли рогоза, — кажется там что-то есть.

Дима подошел ближе, раздвигая сырые, тяжелые от дождя стебли.

Трава чавкала под ногами, липла к штанам, лопухи били по лицу.

В тени камышей действительно что-то белело. Клок ткани, прилипший к земле. Сердце у Димы ухнуло.

Он сделал еще шаг, и ком земли под ногой провалился в жидкую грязь. Иван успел ухватить его за плечо.

— Осторожно, — тихо сказал он. — Не спеши.

Оба молчали, вслушиваясь.

Река рядом шумела чуть громче обычного, будто смеялась или дышала.

Дима нагнулся, трясущимися руками отодвинул рогоз, и воздух вокруг сразу стал пахнуть гнилой тиной.

Под листьями лежало нечто белое и маленькое. Сначала он решил, что это рука тонкая, женская.

— Полина… — выдохнул он.

Но Иван уже опускался на колено рядом.

— Подожди, — сказал он глухо. — Это не она. Смотри.

Дима пригляделся и вдруг понял. Это был ребенок лет десяти с посиневшими губами и водорослями, запутавшимися в волосах. Лицо бледное, как у глиняной куклы, глаза закрыты. Тело казалось почти прозрачным, как будто его только что вынули из воды.

— Господи… — Дима отшатнулся, чувствуя, как поднимается волна тошноты. — Что это?

— Мальчишка, — ответил Иван, внимательно разглядывая утопленника. — Не знаю его. Странно.

Что именно ему показалось странным Иван не объяснил. Вместо этого достал из кармана мобильный и набрал номер участкового.

— Петр Павлович? Да, я, — проговорил Иван спустя несколько секунд напряженного вслушивания в гудки. — Тут у излучины труп… нет-нет… мальчишка лет десять, утонул. Нет, не знаю кто это, не видел никогда. Приезжайте. Да.

Иван повернулся к Диме и убрал телефон обратно в карман.

— Никто не говорил о том, что пропал ребенок, — пояснил Иван. — А он уже несколько дней как утонул. Потому и странно. Весь поселок был бы на ушах, если б у кого ребенок исчез.

— Что делать будем? — спросил Дима. Он понимал, что лучше всего им было разделиться, чтобы не тратить драгоценное время, но в то же время совершенно не хотел оставаться наедине с детским трупом.

— Зачем русалки отправили нас сюда? — пробормотал Иван, разглядывая мальчика. — Обманули они тебя. Привели к утопленнику. Не к Полине. И где теперь ее искать, не понятно.

Дима вздохнул.

— Опять ты за свое? — спросил он, начиная злиться. — Да девкам просто покоя не дает, видимо, что я только Полину снимаю. Вот и решили на себя загадочности нагнать. Ладно, иди искать дальше, а я дождусь участкового. Надеюсь, он не решит на меня этот труп повесить.

Дима бросил взгляд на тело и поежился. Сидящий у ног Ивана Туман заворчал. Гулко, неодобрительно, словно предупреждая о чем-то.

— Мертвый ребенок, — произнес Иван тоже глядя на труп, затем сделал шаг к Диме и схватил того за футболку. — Это. Мертвый. Ребенок. Это похоже на шутку?! На желание нагнать загадочности?! Те девки – русалки! Русальная неделя на дворе, потому мы их видим! Леший знает, что им нужно, но точно не фотографии! Очнись ты уже!

— Я не для того оставил психологам полмиллиона, чтобы верить в твои сказки! — Дима сжал запястья Ивана, вынуждая выпустить свою футболку. — Хватит! Иди уже искать Полину. Оставь меня!

— Одного? У реки?! И не подумаю! — уперся Иван. — Какие психологи?! Дима, от того, сколько ты потратил на психолога, реальность не меняется. А тут в Омутске она такая! И русалки реальны и Болотник. Ты с ума сходишь, отрицая это! И Полина не просто так ушла из дома, пойми ты уже!

Вдали послышался шум мотора, а спустя полминуты из-за деревьев показался белый с синей полосой уазик, избавив Диму от необходимости что-то отвечать. Иван отошел от Димы и поздоровался с участковым.

— Значит, случайно обнаружили? — тяжело дыша спросил Петр Павлович, переводя взгляд с одного на другого.

— Полину искали, — честно ответил Иван, — а нашли его. Нам бы продолжить поиски, Петр Павлович.

Участковый посопел, но кивнул.

— Завтра зайдите в отделение протокол составить, — проговорил он.

Дима кивнул и пошел прочь. Иван догнал его спустя недолгое время.

— Давай вернемся к мосткам, — предложил знахарь. — Теперь очевидно, что Полины тут нет. Начнем сначала.

— Хорошо, — ответил Дима. Говорить не хотелось. Да и что он, такой рациональный и проработанный мог сказать деревенскому знахарю? Они с Иваном из разных миров и, очевидно, каждый из них останется при своем мнении. Сейчас важно было отыскать Полину.

— Позвони ее матери, может нашлась уже.

Иван не стал спорить и набрал номер Натальи Васильевны. Но трубку сняла Ульяна.

— Ульяна? А Наталья Васильевна? Спит?... Понял. Не вернулась Полина?.. Ищем, Ульян, найдем, обязательно. Пока.

Иван убрал телефон и тяжело вздохнул.

— Нет, не нашлась Полина, — проговорил он. — Ее мать под успокоительными.

Они шли вдоль берега молча. Пахло мокрой травой, осокой и речной тиной. Крапива хлестала по рукам, а пижма и донник сбивали дыхание приторным, густым запахом.

И чем дальше они шли, тем сильнее сгущался сумрак, будто над рекой снова собирались тучи, хотя дождь уже давно кончился.

Они миновали заросли крапивы, обогнули поваленную иву. За поворотом тропа стала шире, почва чуть тверже. Дима вдруг остановился, вцепившись в рукав Ивана.

— Смотри…

Впереди, у самой воды, в зарослях осоки, что-то белело. Сначала Дима подумал, что это снова тряпка, клочок ткани или бумага. Но Иван уже шел туда, не колеблясь, пригибаясь, чтобы не шуметь. Туман бежал впереди, залаял глухо, коротко, словно предупреждая.

— Подожди! — окликнул его Дима, но Иван уже ступил в камыши.

Через мгновение послышался его голос, тихий, хриплый:

— Дима… иди сюда. Только… осторожно.

Дима подошел, стараясь не смотреть на воду. Камыши вокруг были примяты, будто здесь кто-то недавно лежал или боролся.

Иван стоял на коленях, держа на руках Полину. Ее волосы прилипли к лицу, ночная рубашка промокла и потемнела от воды. Губы посинели, кожа казалась белее ткани.

Но, в отличие от мальчика, она дышала.

— Жива, — выдохнул Иван, прижимая ее к себе. — Слава Богу, жива.

Дима опустился рядом, не зная, что делать. Помочь, коснуться, позвать? Руки дрожали, язык словно прирос к небу. Он смотрел на Полину и не мог поверить, что это она. Не видение, не отражение, а настоящая, мокрая, холодная, но живая.

— Подержи ее, — попросил Иван Диму, скидывая с плеч олимпийку и укутывая девушку.

— Полина, — позвал Иван, убирая мокрые волосы с ее лица и проводя теплой ладонью по щеке. Ее кожа была холодной, но дышала она ровно, словно спала. Он снова позвал ее, проговаривая ее имя, словно заклинал очнуться и в какой-то момент Полина открыла глаза.

— Что?.. — проговорила она, переводя взгляд с одного парня на другого. — Что вы тут… Где я?

— Мы на берегу реки, — ответил Иван, беря ее за руку и заглядывая в глаза. — Ты ушла из дома сегодня ночью, в грозу. Мы нашли тебя здесь. Ты что-нибудь помнишь?

Полина нахмурилась и зябко поежилась. Дима инстинктивно прижал ее к себе крепче, так и не выпустив из объятий.

— Помню как начался дождь, — проговорила Полина, — помню легла спать, кто-то звал. Я пошла. Думала сон. Дальше ничего не помню. Помню голоса, смех. Кажется, весело было.

— Весело? — переспросил внимательно ловящий каждое слово Иван.

— Да, — снова нахмурилась Полина. — Они смеялись и говорили, что я люба водяному и скоро стану сестрицей. Ничего больше не помню.

Дима нахмурился и еще крепче прижал холодную девушку к себе. Где-то в груди ворочались разные чувства, но разбираться в них сейчас было некогда. Дима поднялся, продолжая держать девушку на руках.

— Вань, звони, — напомнил он и зашагал к поселку.

Иван, чуть не выронив смартфон, выбрал номер отца Полины. Дождавшись ответа он сказал в трубку, что они нашли Полину и сейчас направляются от излучины к поселку. Переждав вспышку радостных восклицаний и благодарностей, Иван сказал, что они приведут Полину домой. Следом, он позвонил участковому сообщить о том, что Полина нашлась. Тот сдержанно порадовался.

— Удалось узнать, кто тот мальчик? — спросил участкового Иван.

— Нет, — коротко ответил Петр Павлович. — Едем в поселок, может кто узнает.

— Ясно, — вздохнул Иван и повесил трубку.

— Ты меня так до дома понесешь? — тем временем спросила у Димы Полина, крепко обнимая его за шею.

— Ты босиком и холодная, как лягушка, — ответил Дима.

— Тогда вариантов нет, — притворно вздохнув, проговорила Полина и положила мокрую голову ему на плечо. Иван обернулся на них и прибавил шаг. Как там писала бабка Нина? Он не должен так чувствовать. Не его это дело.

Дима тоже прибавил шагу, догоняя Ивана. Так они и дошли до дома Полины. У калитки крутилась Ульянка, а на крыльце стояла мать Полины.

— Нам папа позвонил, что вы идите, — радостно пояснила Ульянка.

— Заходите скорее, — поторопила Диму Наталья Васильевна и засуетилась. — Слава Богу! Кладите сюда, к печи. Я сейчас баню затоплю.

Дима не разуваясь прошел в дома, аккуратно опустил Полину на диван и сразу же вышел, даже не взглянув на нее. Там на реке, он дал волю эмоциям, на которые не имел права. Он не имел права испытывать к этой девочке то, что испытывал, и не имел права вставать между ней и Иваном, поэтому он распахнул калитку и пошел прочь. Кажется, он задолжал купание двум загадочным девицам.

Иван, оставшись вдвоем с Полиной, снял оберег с шеи и надел на Полину.

— Это убережет тебя от подобных приключений, — проговорил он. Оберег горько пах полынью, нагретой ярким летним солнцем. — Пообещай, что он всегда будет с тобой.

Полина улыбнулась.

— Обещаю, — прошептала она, встречаясь с Иваном взглядом, и на ее бледных щеках проступил румянец.

Иван кивнул и улыбнулся в ответ. Он хотел еще что-то сказать, но в комнату ворвалась Ульяна.

— Сейчас отдыхай, — проговорил Иван, поднимаясь с дивана. На освобожденное место тут же плюхнулась Ульяна. Он вышел из комнаты, напоследок оглянувшись и заметив, как Полина сжимает в кулаке его оберег. Теперь, он мог не беспокоится, что русалки снова смогут утянуть ее к себе. В этот раз-то удивительно, что вернули.

Иван вышел из дома и возле калитки едва не столкнулся с отцом Полины. Тот торопился увидеть дочь, но несколько слов благодарности сказать успел и скрылся в избе. Иван огляделся, Димы нигде не было.

Глава 12

Весть о страшной находке на излучине разлетелась по поселку, как это умеют делать новости только в небольших деревеньках, где все друг друга знают. Участковый Петр Павлович, сумрачный и усталый, привез тело, а сам отправился по дворам спрашивать, не потерялся ли у кого ребенок.

Но все либо лишь недоуменно качали головой, либо, пугаясь собственных мыслей, начинали креститься – как же так, чтобы мальчишка пропал, а никто не заметил? А по всему выходило, что этот мальчик не числился ни по одному адресу.

Иван и Дима с утра пораньше уже сидели в кабинете участкового, заполняя необходимые бумаги о том, как оказались в том месте на реке и как нашли мальчика. И, конечно, Иван не мог не спросить, удалось ли участковому узнать, кто это. Но ничего определенного участковый рассказать не мог.

— Словно из воздуха взялся, — проворчал Петр Павлович, подперев подбородок кулаком. — Не может такого быть. Черт бы побрал этот Омутск… что ж здесь творится…

Иван промолчал, сосредоточенно заполняя лист протокола. Он описал все, как было и некоторое время просто смотрел на исписанный лист, размышляя о том, что ему тоже очень хотелось бы понимать, что происходит в Омутске. А еще лучше, что с этим делать. Иван взглянул на Диму. Тот просто смотрел в свой лист, написав пару строк. Дима выглядел неважно и был словно не здесь. Интересно, куда он пошел вчера от Полины? И почему русалки именно ему рассказали, как ее найти? Сплошные вопросы. И ни на один из них у Ивана не было ответа. Толку от него, одно название, что знахарь.

— Не может быть, что вообще никто ничего не знает, Петр Павлович, — проговорил Иван, передавая участковому свой лист.

— Может, не может, говорю, как есть, — буркнул участковый, убирая лист в папку.

— Прибежали в избу дети

Второпях зовут отца:

“Тятя! тятя! наши сети

Притащили мертвеца”, — пробубнил Дима и склонился над листом, взял ручку, но так и не написал ни слова, и снова отложил. Он нерешительно поднял глаза на участкового.

— Это наверное странным покажется, — проговорил он неуверенно. — Но я скажу, а вы уж сами решайте, надо ли это упоминать. У этого мальчика лицо такое необычное… не современное. Не знаю, как объяснить. Сейчас почти нет таких лиц.

— Чем это поможет опознать его? — не понял участковый.

— Погоди, — Иван внимательно посмотрел на Диму, словно пытаясь уловить ускользающую мысль. — Ты хочешь сказать, что мальчик утонул давно?

— Я не знаю. Откуда мне знать, когда он утонул? — в голосе Димы зазвучали истерические нотки. — Я просто говорю, что выглядит он так, как будто из советского черно-белого фильма! Рубаха еще эта на нем. Такие никто сейчас не носит. Это же косоворотка! Она словно ровесница той рубахе, в которой я Полину снимал. Не знаю. Поэтому и говорю это, а не пишу. Я не знаю, важно ли это.

— Петр Павлович, а можно еще раз взглянуть на … тело? — спросил Иван.

— Сегодня его заберут в райцентр, — ответил участковый. — Он в подвале, под фельдшерским пунктом. Не знаю, что ты там еще не разглядел.

Иван поднялся из-за стола.

— Мне кажется, что мы не заметили что-то важное, — проговорил он и посмотрел на Диму: — Пойдешь со мной?

— Ну если, ты без меня боишься, — слабо улыбнулся Дима, дернув плечом. Смотреть на мертвеца ему не хотелось. Все, чего ему хотелось, это убраться из Омутска и никогда больше не слышать и не вспоминать про это место.

Петр Павлович бросил на стол перед Иваном ключи от фельдшерского пункта и подвала.

— Я уже насмотрелся, — проговорил он.

Иван кивнул, сгреб ключ и вышел из полицейского участка. Несмотря на раннее утро, солнце уже успело раскочегарится и, казалось, что от земли поднимается пар. Ощущения были, словно в бане. Иван подошел к двери в подвал и несколько минут воевал со старым замком, который никак не хотел открываться. В какой-то момент, когда Иван уже был готов сдаться, пружина оглушительно лязгнула и замок остался у Ивана в руках.

Иван поискал выключатель и нашел его возле дверного проема на высоте своего роста.Внизу загорелся свет. Он долго моргал, разгораясь, а затем засветился ровно с низким жужжанием, похожим на шмелиное. Вниз вела старая крутая лестница Ее ступени были отполированы сотнями ног и приходилось держаться за влажную стену, чтобы не упасть.

Помещение было захламленное, с низким нависающим над головой потолком. Тепло летнего дня совсем не проникало внутрь, здесь было сыро и промозгло словно в склепе. Тело мальчика лежало то ли на столе то ли на козлах, накрытое с головой белой простынью. Иван остановился и в нерешительности замер. Вопреки ожиданиям, мертвечиной в подвале не пахло. Пахло рекой, илом, немного гнилой травой. Но жуткого трупного запаха разложения не было. Иван откинул простынь. Лицо мальчика было таким же бледным, даже голубоватым, губы синими, но никаких иных признаков разложения не было.

— Ты прав, — глухо проговорил Иван. — Он действительно как из старого кино.

Дима нехотя подошел ближе и кивнул, стараясь лишний раз не смотреть в сторону покойника. В нем было что-то жуткое, заставляющее скручиваться и шевелиться нутро.

— Убедился? — спросил Дима, продолжая держаться в отдалении и сверля взглядом затылок знахаря.

— Странно все это, — Иван откинул простынь разглядывая покойника внимательнее. Аккуратно взял пальцами холодную ладонь, заставив Диму вздрогнуть. — Если бы мы не нашли его сами в реке, я бы даже не смог сказать от чего он умер.

Иван наклонился ближе, разглядывая что-то на руках покойника, затем отпустил ладонь. Она легла обратно на стол мягко, словно мальчик просто спал.

— Штаны, кажется, перешиты, обувь на пару размеров больше, — продолжал бормотать Иван, обходя тело и все меньше доверяя самому себе. — Такое ощущение, что пацан к нам сюда попал из конца сороковых…

Иван резко замолчал и снова посмотрел на мальчика.

“…Еще мальчонка пропал. Васька, сын Мишки Плешивого. Рыбачил у старого моста, поплавок застрял, полез – и нет его... Сказали, утонул, но тело так и не нашли…” — В голове помимо воли всплыли строчки из прабабкиного дневника.

— Это покажется странным, но знаю я о мальчишке, что утонул в конце сороковых, а тело и не нашли, — медленно проговорил Иван, не отрывая взгляда от мальчика. — И, сдается мне, это он.

— Стой, — перебил его Дима, подходя ближе и все таки переводя взгляд на покойника. — Я, конечно, не эксперт, но разве труп, пробывший полвека в воде может выглядеть так?

Желудок скрутило в тугой узел, а по телу прошла волна омерзения, словно под кожей зашевелились черви. Дима поспешил отвернуться и уставился в глаза Ивану, ожидая ответа.

— Нет, не может. Но и пролежавший несколько часов в воде, выглядел бы иначе, — качнул головой Иван, затем отвернулся от Димы и накрыл мальчишку простынью. — Идем на улицу, дышать тяжело.

— Ты разбираешься в трупах? — спросил Дима, надеясь, что это прозвучит, как шутка, и хоть немного избавит от нависшего напряжения. У дверей он не зная зачем обернулся и несколько мгновений смотрел на простыню, а после пулей вылетел из подвала едва не поскользнувшись на верхней ступеньке и не скатившись кубарем вниз.

Отдернув замусоленную тюлевую занавеску, Дима выскочил на улицу и жадно хватил свежий воздух, надеясь, что его не вырвет. Только что он очень сильно испугался, казалось, вся жизнь промелькнула перед глазами. Чертов Омутск. Умереть в этом Богом забытом поселке не входило в димины планы, но почему-то именно здесь он уже несколько раз столкнулся со смертью.

— Ты в порядке? — заперев замок, Иван подошел к Диме и положил ладонь ему на плечо.

Дима вздрогнул.

— Нет, Вань, я не в порядке, — ответил Дима, стараясь дышать через нос и выдыхать через рот. — Мне ваш поселок уже вот где! — он провел ладонью по своему горлу и принялся ходить туда-сюда, пытаясь успокоиться.

Иван остался стоять, следя за Димой и ожидая не скажет ли он что-то еще.

— Я так и понял, — спокойно проговорил знахарь, когда стало очевидно, что продолжать Дима не собирается. — Расскажешь мне, что происходит?

— Да без понятия! — воскликнул Дима, на миг останавливаясь, и снова глубоко задышал.

— Если тебя все это так достало, почему не уедешь? — спросил Иван. — Ничего тебе Петр Павлович не сможет сделать.

— Я пробовал, — тихо проговорил Дима и уселся на траву, опуская голову. — Ваш проклятый поселок словно заколдованный.

Дима дернул травинку, но та не пожелала отрываться. Дима зашипел от боли и уставился на сгиб мизинца, откуда закапала кровь.

— Твою мать, — выругался он, облизывая рану.

— Не выпускает, — проговорил Иван сразу же поверивший Диминым словам. — Пойдем ко мне, расскажешь все? Может быть вместе разберемся все-таки, что творится?

Дима поднялся на ноги и с сомнением посмотрел сначала на Ивана, затем на участковый пункт, где их ждал Петр Павлович и недописанные показания.

— Если я вернусь туда, — Дима кивнул на строение, — меня точно вывернет.

— Если подождешь тут, я отдам ключи и все улажу с участковым, — проговорил Иван и заглянул в глаза Диме. — Подождешь?

Дима кивнул. Иван, не мешкая, скрылся в полицейском участке и вышел оттуда спустя пять минут.

— Петр Павлович не возражает, если ты не будешь дописывать протокол, — проговорил Иван, подходя к Диме. — Идем.

Они дошли до Ивановой избы в молчании, словно каждый из них боялся начинать говорить о чем-либо на улице, словно их могли услышать.

— Садись, — указал Иван на лавку, когда они вошли в дом, а сам налил воды в чайник и поставил его на печь.

В избе пахло медом, полынью и чем-то еще, что Дима не смог бы узнать. Запахи трав смешивались друг с другом и щекотали в носу, вызывая непреодолимое желание чихнуть. Он потер переносицу, но все равно не удержался и чихнул несколько раз подряд, а после сел на лавку и привалился спиной к стене. Противное ощущение, что у него под кожей копошатся черви, наконец начало отступать.

— Можно мне самый успокаивающий сбор из всех? — спросил он устало.

— От самого успокаивающего ты уснешь, — улыбнулся Иван и открыл шкаф, где хранил готовые сборы. Перебрав несколько банок, он достал одну, поставил на стол и добавил: — Но это поможет прийти в себя.

— Хочу заснуть и проснуться дома, в Москве, — проговорил Дима.

Иван насыпал пару ложек сбора в красный в белый горошек заварочный чайник.

— Прости, но отправить тебя в Москву я не могу, — немного виновато развел руками Иван, словно он был причастен к происходящим странностям, которые мешали Диме вернуться домой. — Все-таки ты не просто так сюда попал. Понять бы еще, что тебя тут держит.

Чайник на печи засвистел и Иван налил кипятка в подготовленный сбор. Над заварочным чайником заклубился ароматный пар. Аромат трав ударил в лицо Диме, словно волна воспоминаний, накатившая из забытого детства. Он закрыл глаза, пытаясь удержать ускользающее ощущение покоя, словно ловил бабочку сачком. Чайная церемония в избе Ивана казалась ему сейчас спасительным ритуалом, якорем, брошенным в бушующем море его растерянности.

— Держит, говоришь? — переспросил Дима, горько усмехнувшись. Пар поднимался от чая, как призрачные нити, оплетая лицо Димы, словно пытаясь запутать его в своих объятиях. Дима сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь по телу теплом. Вкус был терпким и горьким и дима закашлялся. — На вкус так себе, — проговорил он, когда смог продышаться.

— Тебе вкус нужен или результат? — хмыкнул Иван и тоже отхлебнул напиток и вернулся к теме. — Очевидно, держит. Дима, я не столичный психолог, и не смогу тебе сказать что-то ободряющее, но, если мы разберемся, что происходит, как ты с этим связан и что-то с этим сделать, то, вероятно, ты сможешь вернуться в Москву.

— Вань, ну как я могу быть с этим связан? — спросил он. — Или ты думаешь, что это я тут всех топлю?

— Кого, всех, Дим? — уточнил Иван. — Дядь Женю? Когда он пропал ты у меня был. Мальчонка за полсотни лет до твоего рождения утонул, ты точно к этому не причастен. Дим, я не такой проницательный, как мои предки, но нам придется как-то с этим разобраться.

— Нам? — Дима поднял бровь. — Ты – колдун, ты и разбирайся. А я, пожалуй, завтра все таки поеду домой. Хватит с меня утопленников и девиц в беде.

— Ты сам сказал, что пытался уже уехать, — качнул головой Иван. — И ничего не вышло. Я видел как говорили с тобой русалки. Ни с кем они бы не церемонились, а с тобой, словно… не знаю как описать. И не надо мне говорить, что то были обычные девки.

— Не начинай, — устало проговорил Дима. — Завтра я уеду и разбирайся со своими русалками и девками сам.

— Почему ты думаешь, что завтра будет по-другому, и ты сможешь уехать? — поинтересовался Иван.

— Потому что я не верю во всю эту мистику, — развел руками Дима, задевая чашку. Та покатилась по столу, разливая темное содержимое. — Твою мать! Извини.

— Ничего, — Иван вытер разлитый настой и налил Диме еще. — Меня больше пугает то, с какой настойчивостью ты отрицаешь очевидное. Хоть я и понимаю тебя, как никто другой, — Иван вздохнул, а его взгляд на мгновение стал отрешенным, словно он смотрел куда-то вдаль или глубоко в прошлое. Но через секунду он уже тряхнул головой и продолжил: — Так вот, чем быстрее ты согласишься с тем, что вся окружающая мистика – правда, тем проще будет. И менее больно. Уж поверь мне.

— Говоришь так, словно знаешь, о чем говоришь, — заметил Дима, прихлебывая из чашки и внимательно глядя на собеседника.

— Думаю, тебе уже рассказали, что до меня знахаркой была моя бабушка, — проговорил Иван. Слова давались ему сложно, он подбирал каждое, словно не знал с чего начать. — Да и, наверное, в общих чертах всю мою историю ты знаешь, уверен, Егоровна рассказала.

— Я не слишком интересовался, — честно ответил Дима. — Знаю только что ты приехал и поселился в бабкином доме, приютил волка и что ты не слишком общительный.

— Тут не обязательно интересоваться, чтобы тебе рассказали чью-то историю, — усмехнулся Иван. — В целом, так оно и было. Только я не собирался возвращаться. Я часто ездил сюда, к бабушке, в детстве. Она рассказывала мне о травах, о реке, сказки, которые потом оказались былью. Она часто говорила, что я должен буду занять ее место, но я не очень то верил в это, вот, приблизительно, как ты сейчас. В старшей школе я стал бывать здесь все реже, а, когда поступил в универ, не приезжал вообще. Бабушкины сказки забывались, сменяясь академическими знаниями. Я все больше сам себя убеждал в том, что баб Вера была обычной, немного не от мира сего, травницей. Так вот, я отучился, устроился на работу. И не вспоминал об Омутске. А потом стало происходить странное.

Иван поднялся со своего места и отошел к окну, крутя в руках чашку. И снова пытаясь подбирать слова.

— Мне стали сниться сны в которых бабушка настойчиво зовет меня в Омутск. Снилась река, этот дом и бабушка, повторяющая, что пришло время и я должен вернуться сюда. Занять свое место. Я сначала отмахивался от этих снов. Потом они стали преследовать меня, я не мог спать. Никакие снотворные не помогали. Доктора разводили руками. Я начал сходить с ума, не мог работать. Так продолжалось почти два месяца и я решил, что нужно ехать сюда, поговорить с бабушкой. А когда я приехал, оказалось, что баб Вера уже три месяца, как померла. Никто в поселке не знал, где меня искать, поэтому не смогли сообщить о ее смерти. А она позвала меня сама. Потому что в Омутске обязательно должен быть знахарь, как бы он ни хотел сбежать.

Дима некоторое время молчал, переваривая сказанное.

— И ты смирился? — спросил он. — И не пытался уехать обратно?

— Смирился, — кивнул Иван. — Один раз пытался уйти. Но не смог. А сны прекратились. Теперь я понимаю, что в Омутске всегда должен быть кто-то, кто может договорится с рекой. Только вот обычно это были женщины, где-то программа дала сбой. Но уж, как есть.

— Ладно, убедил, — как-то легко согласился Дима. — Ты потомственный колдун.

— Я не к тому, — поморщился Иван. Слово “колдун” ему не нравилось, так же, как и легкомысленное отношение Димы. — Я о том, что если бы я раньше смирился, принял происходящее, как реальность, то избежал бы многих проблем. А ты сопротивляешься. Отрицаешь. И еще больше тонешь в этом.

Дима поежился. По спине пробежал табун мурашек, а перед глазами встала картина с утонувшим мальчиком. Он до одури боялся открытой воды и утонуть, но именно здесь, в Омутске, он уже несколько раз столкнулся со смертью на воде, и она обошла его стороной. И что-то ему подсказывало, что не стоит искушать судьбу снова.

Дима смотрел на Ивана и молчал, не зная, что сказать.

— Все происходящее как-то связано. Твой приезд. Исчезновение дядь Жени. Болотник. Огни. Курицы эти пропавшие, — Иван принялся ходить по комнате от печи к окну и обратно, размышляя вслух, пытаясь ухватить, связать то, что никак не хотело складываться в одну картину, но точно было частями целого. — Вчерашнее исчезновение Полины. Мальчик, которого река вернула спустя семьдесят лет. Русалки. Не сходится ничего, Дим. И в то же время все словно одно к одному. Я не понимаю. А ты уперся в своем отрицании и только хуже делаешь.

Дима допил свой сбор и потер глаза. Мысли текли вяло.

— Русалки, — хмыкнул он. — Разве русалки не должны всех топить?

— Нет, не всегда, — качнул головой Иван. — Они могут просто поиграть. Защекотать до смерти. Вариантов много. Но в любом случае, они никогда не церемонятся с людьми, так, как это было вчера с тобой.

— Так может это не русалки?

— Дим, а кто? Ты видел, чтоб простые девки так от полыни шипели, да в ледяной после грозы реке купались? — вопросом на вопрос ответил Иван.

— Вода была теплая, — не согласился с ним Дима.

Иван возвел глаза к потолку.

— Да при чем тут температура воды, Дим? — воскликнул он. — Неужели, когда они тебя трогали ты не почувствовал ничего странного? Они же нежить, в конце концов!

— Честно? — спросил Дима. — Я почувствовал желание, как любой бы почувствовал, если бы к нему прижималась полуголая девушка.

— То есть тебя в них вообще ничего не смутило? — Иван чуть не поперхнулся не вовремя отпитым настоем.

Дима пожал плечами.

— Только твоя странная реакция, — хмыкнул он. — Я бы подумал, что ты за другую команду, если бы не знал, что ты влюблен в Полину.

Иван снова закатил глаза.

— Еще не хватало на нежить реагировать, — огрызнулся он. — Ты так здорово все отрицаешь, что мне даже интересно послушать, как ты объяснишь, что не смог уехать?

Дима пожал плечами и поднялся.

— Спасибо за сбор, — сказал он. — Кажется, мне пора. Иначе я засну прямо здесь и сейчас.

— На здоровье, — откликнулся Иван, тяжело глядя на Диму. — Иди. Как поймешь, что не можешь больше игнорировать реальность, приходи.

Дима кивнул, и покинул избу знахаря. Он побрел по улице сонный и обессиленный. Казалось, воздух вокруг стал густым, как вода, каждым шагом Дима пробивал его, как толщу реки.

Дом Егоровны тихо стоял у дороги, а по ней пыхтел старый ПАЗик. ПАЗик тормозит у автостанции.

Мысли не успевают оформиться.Но камера? Но ноут? Оставить?

Да, черт с ними. Главное – уехать.

Дима почти бежит. Тормозит, задыхаясь.

Автобус открывает двери.

Водитель смотрит на него устало:

— На Новгород? Залезай быстрее.

Дима вскакивает на ступеньку, двери захлопываются с шорохом, похожим на шум прибоя.

Автобус трогается. Поселок остается позади. Сквозь окно Дима видит, как уже привычные, обжитые улицы Омутска исчезают, становятся размытыми, словно за окном начался дождь.

Он закрывает глаза, делая глубокий вдох. Кажется, он вырвался. Да, он вырвался.

Автобус тряхнуло. Дима открыл глаза. За окном ничего, только серая муть и водная рябь, словно за окном проливной дождь. Вот только слишком тихо. Как в могиле. В автобусе не души. Нет даже водителя. Дима подскочил к дверям, нажал кнопку экстренного открывания дверей на кожухе, дверь сложилась гармошкой и в салон хлынула вода. Дима рванулся назад, но чьи-то бледные руки потянули его в проем. Он срывается в крик, но вместо звука изо рта выходит пузырь воздуха. Русалки бережно обнимают его и тащат вниз. Он тонет, рвется, но вода ласково держит. Глаза открыты, а вокруг только синяя бездна.

— Не шути с нами, — раздался в его голове голос, похожий на журчание ручья. — Ты обещал.

Дима дернулся в последний раз и кубарем покатился по полу, открыв глаза он увидел знакомый потолок в избе Егоровны. Стекло на окне вибрирует от проносящегося мимо автобуса.

Автобус.

Дима выпутался из простыни и подбежал к окну, чтобы успеть заметить, как бело-синий ПАЗик тормозит у автостанции.

Его автобус.

Мысли не успевают оформиться.

Дима сгреб ноутбук в и камеру в рюкзак, закинул его за плечи. Схватил со стула рубашку и побежал к остановке.

Он вскочил в нутро автобуса в последний момент. Двери с шипением сомкнулись за его спиной. Дима передал водителю деньги за проезд, прошел в салон и занял место у окна. Автобус зарычал двигателем, дернулся и покатил по пыльной дороге.

Автобус выехал на проселок. Дорога ныряла и поднималась, как дыхание больного зверя. Дима устроился у окна, прижимая рюкзак к груди так, будто тот мог защитить. За стеклом медленно проносился мир, как в липком сне.

Пригнувшиеся от жары березы тянулись в сторону автобуса ветвями, будто пытались ухватиться, задержать. Трава вдоль обочины была темная, мокрая после вчерашней грозы земля никак не могла отпустить воду, и казалось, что каждый стебель тяжело качается под ее тяжестью.

Солнце не радовало. Оно расплавилось в молоке серой дымки, и из-за этого все казалось бесцветным, как на старой, выцветшей пленке.

Колеса шуршали по грунту вяло, без уверенности, будто и автобус сомневался, стоит ли ему ехать дальше.

Дима смотрел, как медленно исчезают за поворотами знакомые ориентиры. Омутск растворялся, как туман в длине дороги.

Мысли то и дело норовили вывести его обратно к реке, к Полине, к слишком серьезному взгляду Ивана. Но Дима отмахивался. Пусть это все останется там.

Он устало положил лоб на стекло. От этого веяло холодком, приятным и реальным.

Но чем дальше они отъезжали, тем вязче становился сон. Глаза слипались. Тело словно наполняла тяжелая, холодная вода.

Он попытался щелкнуть застежку рюкзака, но пальцы не слушались, промахивались.

Только на минутку.

Хоть на минутку.

Голова сама склонилась на плечо.

Автобус урчал медленно, равномерно, убаюкивающе. В сон проваливало мягко, как в глубокий омут. Там было тихо, никто не кричал. Лишь размеренный плеск воды и солнечные блики на поверхности.

Вдруг удар.

Гулкий, рвущий тишину, словно кто-то снаружи ладонью шлепнул по стеклу.

Дима вздрогнул, распахнул глаза.

Автобус стоял на месте. И… он был пуст.

Опять.

Дима заморгал резко, словно пытаясь прогнать остатки сна.

Он выпрямился на сиденье, ладони вспотели.

Опять привиделось. Просто стресс.

Он попытался найти взглядом водителя и увидел лишь покосившуюся и потертую временем спинку сиденья.

Салон качнулся в такт неровной дороге.

Дима медленно оглянулся по сторонам.

Автобус был не деревенский бело-синий, а темно-зеленый, с облупившейся краской и старыми тканевыми сиденьями, какие списали лет десять назад.

— Что за… — шепнул он себе.

Он поднялся и шагнул по проходу — и весь салон хрустнул под ногами, будто наполненный хрупкими костями.

За окнами проползали те же самые березы, та же дорожная канава, та же выцветшая остановка.

Круг?

Он едет по кругу?

Сердце Димы забилось слишком быстро.

Он резко подошел к водителю и хлопнул его по плечу:

— Эй! Ты куда едешь? Остановите!

Плечо было холодным. Слишком холодным.

Медленно, мучительно медленно, водитель повернул голову.

На него смотрело бледное водянистое лицо с пустыми, как у мертвой рыбы, глазами.

И в отражении стекла кабины на мгновение Дима увидел вторую фигуру.

Она сидела прямо за его спиной.

Мальчик. Мертвый мальчик с излучины. С водорослями в волосах.

— Не уезжай, Дима, — сказал он почти ласково. — Ты еще не заплатил.

— Н-е-ет… это сон… — прохрипел он, сам не веря.

Дима рванулся назад и почувствовал, как автобус резко тормозит.

Он ударился плечом о поручень и почти упал.

Двери раскрылись со свистом и Дима открыл глаза.

Автобус снова ехал по дороге.

По той же самой дороге. Слева тот же осиновый перелесок. Справа те же старые огороды.

А впереди… вдалеке… уже виднелись крыши Омутска.

Все внутри ухнуло. Он коротко, сдавленно выдохнул,как перед тем, когда вода заполняет легкие.

Автобус сделал поворот у знакомого поваленного столба и завернул к автостанции.

Круг.

Он описал круг.

Никаких других пассажиров.

Никаких остановок.

Только Омутск... начало и конец маршрута.

Водитель закрыл глаза, привалившись к рулю, будто все это время спал.

— Приехали, — пробормотал он, не открывая глаз.

Дима не стал спрашивать ничего.

Не стал проверять, не стал ждать.

Он выскочил из автобуса, и тут же дверь захлопнулась у него за спиной, будто отрезала последний шанс выбраться.

Туманная тишина стояла над поселком. Тишина, в которой слышен был только очень близкий плеск воды, гораздо ближе, чем река.

Дима обернулся.

Автобус исчез.

Просто растворился. Ни следов шин, ни рева двигателя. Только влажный след на земле, словно что-то тяжелое и мокрое стояло здесь секунду назад.

Он медленно вдохнул.

Воздух Омутска пах прелой тиной, сыростью корней, и чем-то кислым… Дима вдруг осознал, что так пахнет страх. Его страх.

Он провел ладонью по лицу. Пальцы дрожали.

— Ладно… — прошептал Дима. — Ладно. Вы выиграли раунд.

— Дима, ты с кем говоришь? — раздался за спиной голос Егоровны, заставив Диму вздрогнуть.

— Сам с собой, — ответил он, оборачиваясь и вымученно улыбнувшись.

Над рекой, едва различимо, будто прозвучал приглушенный смех. И Дима снова вздрогнул.

— Ты какой-то бледный, — заметила Егоровна. — Пойдем, компотика тебе холодненького налью.

Дима кивнул и пошел следом за женщиной.

— Сколько тут живешь, а совсем не загорел, — сказала он, отворяя калитку. — Хотя лето в этом году странное. Вроде и жара стоит, но какая-то не нормальная. И тиной все время воняет.

— Когда я приехал, пахло липой, — вспомнил Дима, заходя в дом.

— Ветра нет, вот и пахнет, — успокоила Егоровна, наполняя стакан до краев нежно-розовой жидкостью. Стакан тут же запотел. — Ничего, вот ветерок подует, и запах рассеется. А ты отдохни, неча по солнцепеку шляться. Не ровен час, удар схлопочешь.

— Спасибо, Тамара Егоровна, — поблагодарил Дима и пошел в комнату.

Глава 13

Дима открыл глаза.

Над ним висел низкий, деревянный потолок с неровными досками, между которыми виднелась темная смола. Дима долго смотрел на эти щели, пытаясь ухватить мысль, которая все время ускользала. Потолок был незнакомый.

"Где я?" — мелькнула, но не задержалась мысль в голове. Он не шевелился, будто тело ему не принадлежало.

Сначала появилась тяжесть в груди, потом холод под ребрами, будто он всю ночь лежал на сырой земле. Дима медленно сел.

Комната была чужая: темный угол, стул заваленный какими-то вещами, узкое окно, занавешенное белой, выцветшей от солнца ситцевой занавеской, на столе связки трав, перевязанные бечевкой.

Запах.

Полынь. Мята. И еще что-то горькое, едкое.

Не Егоровна… точно не ее дом.

Дима провел рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Черт… — выдохнул он шепотом. — Сон? Я же… я же у Егоровны заснул.

Он заставил себя встать. Ноги ватные. Каждый шаг отдавался в висках гулом.

Он подошел к двери, толкнул и почти сразу узнал пол с его заскрипевшими натертыми до блеска широкими досками. Потом запах печи и на столе тот же красный в белый горошек чайник.

Изба Ивана.

Дима помнил только кровать у Егоровны, тяжесть в веках, сон, мысли, вязкие, как вода в болоте… И все. Пустота.

Дима прикрыл глаза рукой, будто пытаясь вытрясти провалы памяти из головы.

— Что за… что со мной происходит? — выдохнул он.

Из-за стола тут же поднялся Иван и в два шага оказался рядом с Димой.

— Дима, ты очнулся, слава Богу! — Иван внимательно оглядел Диму. — Здорово ты меня напугал. Тебе бы лежать.

— А что случилось? — спросил Дима, садясь на скамью у стола.

Иван отодвинул на край стола тетрадь, которую, видимо читал до этого. Поставил перед Димой чашку, налил в нее чаю.

— Ты не помнишь? — спросил Иван. — Я не знаю что случилось. Если б не Туман, лежать бы тебе у моей калитки до самого утра. Он заволновался, сначала рычал, словно кто-то чужой ходил под окнами, а потом потащил меня на улицу. А там ты. Лежишь без сознания во дворе. Я было подумал, что ты… В общем, очень обрадовался, поняв, что ты дышишь. Я пытался привести тебя в чувства, но ничего не помогало. Пришлось тащить тебя в дом. Я надеялся, ты мне объяснишь, зачем ты пришел ко мне ночью и что с тобой было.

Дима глотнул чаю, несколько долгих секунд смотрел в чашку, собираясь с мыслями и силясь вспомнить хоть что-то. Но все, что он помнил, это стакан компота, усталость и мягкая подушка в комнате у Егоровны.

— Я не помню, — покачал головой Дима. — Было жарко, я лег отдохнуть и заснул.

Иван покачал головой, внимательно глядя на Диму.

— А до вчерашнего вечера такие провалы были?

— Пару раз, — нехотя признался Дима.

— Пару раз? — переспросил Иван, внимательно вглядываясь в Диму и качая головой. — И ты молчал. И где ты… — Иван запнулся и явно закончил не так, как собирался, — приходил в себя в другие разы?

— Не помню, кажется возле дома Егоровны, — пожал плечами. — И в обмороки я не падал, просто видимо так крепко уходил в свои мысли, что не разбирал дороги. Не знаю, Вань, не грузи.

— То есть ты приходишь к моему дому, явно не случайно падаешь у обережной черты чуть ли не замертво, я тащу тебя в дом, а ты, между прочим, не пять килограммов весишь, — Иван говорил тихо, но в его голосе слышалась злость, которую знахарь даже не пытался скрыть, — и теперь ты говоришь мне “не грузи”? Ты серьезно?

— Спасибо, что не бросил у калитки, — ответил Дима поднимаясь. — Но видимо мне лучше уйти.

— Чтоб ты опять где-нибудь упал? — проговорил Иван, отпивая чай из своей кружки. — Сядь уж.

— Не очень хочу слушать твои нотации, — ответил Дима, но все таки сел обратно. — И без них голова, как колокол.

— Я не собирался читать тебе нотаций, — качнул головой Иван. — Надеялся хоть что-то понять. А ты опять пытаешься как-то логично все объяснить. Меня это, знаешь ли, очень злит. Ты, в своем беспамятстве, ко мне точно не с добрыми намерениями шел, иначе Туман на тебя не рычал бы так. Он знает, что ты свой и не ошибается. А теперь говоришь, что просто ушел в свои мысли и пришел. Леший знает, что такое!

— Да не пытаюсь я логично, — вздохнул Дима. — Я пытаюсь пояснить, что в прошлый раз было не так. А к тебе я вообще не собирался, я собирался спать в своей постели.

Дима в два глотка допил чай, отодвинул кружку и наткнулся взглядом на старые черно-белые фотографии, лежащие перед Иваном на столе. Несколько секунд он пялился на одну из них, потом не удержался и взял в руки. Долго смотрел на фото, потом перевел взгляд на знахаря.

— Откуда у тебя фото моего прадеда? — спросил он.

— Ты уверен, что это он? — переспросил Иван, внимательно наблюдая за Димой. — Фото старое, раньше всем делали похожие.

Дима похлопал себя по карманам, достал мобильник и спустя пару минут глюков мобильного интернета открыл свою аватарку в соцсети, где была точно такая же фотография, только с рамкой Бессмертного полка и подписью “Сержант Титов Ю.С.”

Иван потрясенно уставился в экран, затем на Диму. Кажется даже потерял дар речи на несколько минут.

— Значит, Юрий тот самый твой прадед, о котором ты искал информацию, — произнес он хрипло и провел ладонями по лицу. Этого Иван никак не ожидал. Не знал, что у Юрия были другие потомки. Но это многое объясняло. — Получается, мы с тобой родственники.

— Иди ты, — воскликнул Дима, но потом нахмурился. — Ты уверен? Просто прадед был женат один раз, и никто из моих никогда не слышал, что у него были еще дети, кроме моего деда.

— Это дневник моей прабабки, — проговорил Иван, указывая на лежащую в стороне тетрадь. — В нем подробно описано, как Юрий приехал в Омутск и что было пока он находился тут. Нина, так ее звали, понесла ребенка от Юрия, но ему не сказала. Не хотела, чтоб он был привязан к ней таким образом, и он, так и не узнав, уехал в Москву. Юрий звал ее с собой, но она не могла покинуть Омутск. Эту фотографию он прислал ей, вместе с одним из писем.

Иван наблюдал за сосредоточенным лицом Димы и лихорадочно соображал, как рассказать о ритуале, водяном и своих догадках о русалках и странном беспамятстве Димы.

— Слово-то какое “понесла”, — задумчиво проговорил Дима и тихо добавил: — “Этот новый факт оказался совершенною неожиданностью для всех…”

— Читал всю ночь прабабкин дневник, — развел руками Иван, оправдываясь за архаизмы. Он поднялся из-за стола и прошелся по избе, выдавая крайнюю степень волнения. — Но раз ты тоже потомок Юрия, все сходится. Я все думал, что во мне проблема, но так не получалось. А теперь… Только я не знаю, как тебе объяснить, чтоб ты снова не посчитал меня сумасшедшим колдуном.

Дима некоторое время просто смотрел на Ивана, а затем махнул рукой.

— Давай, жги.

Иван еще раз прошелся туда-сюда, собираясь с мыслями. Затем коротко пересказал Диме историю Нины и Юрия. О Войне, о том как Юрий приехал руководить большой стройкой в Омутск, о недовольстве реки, о вспыхнувших между Юрием и Ниной чувствах.

— Она провела ритуал, чтобы успокоить реку, — Иван сел напротив Димы, вглядываясь в его лицо, — но ошиблась. Водяной должен был занять мертвое тело, а они использовали живого. Привязали его живой кровью. Я не совсем уверен, как это работает, но водяной словно из одной тюрьмы в другую переходит в тела потомков Юрия. Улавливаешь мою мысль?

— Эм, — Дима пытался переварить сказанное и уложить в своей голове. — И ты думаешь, что… он во мне?

— Да, как бы дико это не звучало, — подтвердил Иван. — Это объясняет и отношение к тебе русалок и твои провалы в памяти и то, что ты не можешь вырваться из Омутска. Поэтому сегодня ночью ты не смог преодолеть обережную черту! Потому что это был не ты, понимаешь?

— Но сейчас я тут, и всегда заходил к тебе нормально, — заметил Дима. — Так что неувязочка.

Иван задумчиво потер переносицу.

— Потому что сейчас ты это ты, — предположил он. — А ночью ко мне шел именно Водяной. Не хочу думать, зачем.

— Не знаю, — с сомнением проговорил Дима, стараясь подобрать максимально нейтральные слова, чтобы не обидеть новоявленного родственника. — Как-то это все слишком. Прадед был, конечно, странным, но настолько… Извини, но мне кажется это маловероятным.

— Я и не думал, что ты мне сразу поверишь, — с легкой досадой проговорил Иван. Взяв в руки фото Юрия, он долго вглядывался в лицо предка. — Ты говоришь, он был странным. Каким он был? Я-то знаю только то, о чем писала Нина.

— Я разве не говорил, что он покончил с собой?

— Говорил, — кивнул Иван. — Ты говорил, он утопился. Теперь я не очень удивлен.

Дима усмехнулся. Как просто все было в ивановой реальности, где все можно было объяснить “нечистой силой”. Даже самоубийство.

— Мне нужно время, чтобы осмыслить и поверить, — проговорил он, вставая. — Я пойду.

Иван кивнул, не пытаясь останавливать Диму. Он понимал, что никак не сможет заставить поверить в свои домыслы и предположения.

— Будь осторожен, — проговорил Иван. — Учитывая то, что произошло сегодня ночью, Водяной становится все самостоятельнее.

— Буду начеку, — хмыкнул Дима, выходя из избы.

Дима вышел на крыльцо и на мгновение зажмурился. Утро било по глазам слишком ярким светом. Воздух был влажный и тяжелый, насыщенный запахом реки и прелой травы, будто ночь так и не отпустила землю из своих пальцев.

Он не стал оглядываться на избу Ивана, просто шагнул на утоптанную тропинку и медленно пошел в сторону поселка.

Каждый шаг отзывался глухой болью в висках. В ушах ровно, настойчиво стучал пульс.

Водяной в его крови. Русалки, зовущие в глубину. Прадед, утонувший не просто так. Нина, ритуал, жертва… Все это звучало слишком бредово, чтобы быть правдой. И слишком страшно, чтобы быть ложью.

Дима провел рукой по шее: кожа была чуть влажная, будто он только что вынырнул из реки. На пальцах блеснули песчинки, и эта мелочь вдруг обожгла холодом.

Он сжал кулак.

— Чушь, — прошептал он себе под нос. — Все это… просто чушь.

Тропа выводила к первым домам, но ощущение было, будто он идет по кругу: та же калитка, те же покосившиеся заборы, та же выцветшая вывеска магазина. Омутск словно наблюдал за каждым его шагом.

Дима остановился и глубоко вдохнул. Ему нужно было подумать. Разложить факты. Определить, где в этой истории заканчивается реальность… и начинается чужая, липкая легенда.

— Я сплю, — пробормотал он. — Я просто сплю.

Но солнце ослепительно жгло веки. Трава холодила щиколотки. И ком в горле. Настоящий. Живой.

Он снова пошел вперед, почти не разбирая дороги, все глубже погружаясь в свои мысли.

Почему он не может уехать?

Почему память теперь подводит?

Почему русалки его не тронули?

И кто же был там, в болоте?

Мурашки пробежали по позвоночнику.

Дима поднял взгляд. Поселок перед ним был таким же, и в то же время… каким-то не таким. Как если бы кто-то легким движением сдвинул привычные декорации, едва-едва, чтобы глазом не уловить, но мозг почувствовал.

Дима остановился.

Он все еще в Омутске. И, кажется, выбора у него больше нет.

Он выдохнул, и воздух показался густым, как вода.

Придется поверить. Хоть чему-нибудь.

Когда Дима ушел Иван долго еще сидел за столом, глядя на фотографию Юрия. История получалась еще печальнее, чем Иван предполагал поначалу. Прадед уехал из Омутска и женился. Судя по всему жил достаточно долго. Сходил с ума, борясь с древней сущностью заключенной внутри. И в итоге проиграл, утопившись. Может быть, водяной таким образом хотел вырваться, прекратить свое заточение? Вероятно, и Юрий думал, что с его смертью все закончится. Но вышло иначе. У Юрия был сын. И проклятие совершенного в Омутске ритуала пало на него, потом на его сына, и в итоге на Диму. И вот водяной снова в Омутске.

Иван стукнул кулаком по столу, всполошив дремавшего у печи Тумана. Какую же чудовищную ошибку совершила Нина. Из добрых намерений, но все же. И что теперь делать, не ясно. По-хорошему Водяного необходимо вернуть в Омуть, но каким образом? Нужен ритуал обратный тому, что проводила Нина, но в записях ничего подобного не было. Отдать Диму Омути, а уж река разберется, как вернуть своего хозяина? От этой мысли Ивана передернуло. Нет, он не в праве решать и творить такие вещи. У Ивана было ощущение, что он рассказал все Диме только для того, чтобы сбросить с себя бремя единоличного решения. Что сделает просидевший почти век вдали от своей реки Водяной с деревней и с ним самим, Иван боялся даже представить.

Правильно ли он поступил, рассказав все Диме? И где он там теперь укладывает в своей голове эту информацию?

Образ всплыл в голове мгновенно: дверь тихо скрипит… Полина оборачивается… а в проеме стоит Дима. Улыбается. Бледная вода проступает под кожей, болотная муть в зрачках вместо человека…

Холодный страх, как комок льда, скатился Ивану под ребра.

— Полина… — едва слышно сказал Иван.

Полина… она же была словно отмечена рекой. Она слышала зов русалок. Она уже шла к воде, и пошла бы снова, если ее подтолкнуть.

Иван резко поднялся. Табурет заскрипел, отъезжая назад.

Нужно сказать ей, чтобы была осторожнее. Она же не знает ничего и, если в обличии Димы к ней придет водяной, даже не заметит опасности.

— Я не дам ему. Не дам ей, — прошептал Иван.

И в этот момент он понял главное: его страх – это уже не одеяние знахаря. Это личное. Это про нее.

Мысль обожгла. Признание, долго упорно отталкиваемое, пронзило грудь так же остро, как ледяная вода: он тянется к Полине. Он боится за нее так, как боятся за самых близких.

Прибрав на столе и натянув кроссовки, Иван свистнул Тумана и направился в поселок. Воздух за калиткой был густой и словно застоявшийся. Иван попытался вдохнуть полной грудью, но в легкие словно попала вода, и он закашлялся. Впервые в жизни поселок показался ему мрачным, чужим и настороженным. Затаившимся, словно перед бурей. Настолько неуютно он себя здесь никогда не чувствовал. Даже у Тумана шерсть на загривке стояла дыбом, хотя никаких признаков опасности рядом не было. Хозяин здешних мест вернулся. И все вокруг затаилось в ожидании его гнева. Страх ледяной когтистой рукой ухватил сердце и сдавил легкие, мешая вдохнуть. Иван попытался отогнать от себя это ощущение и прибавил шагу.

Полина сидела на лавочке у колодца, обхватив кружку с остывшим чаем обеими руками. День разгорался все жарче, воздух дрожал над дорогой. В голове все еще стоял звон от ливня, грома, криков… и воды. Особенно воды.

Шаги на тропинке она узнала сразу.

Туман вылетел первым и ткнулся ей носом в колени. Полина погладила жесткую мокроватую шерсть.

— Привет, — немного неловко поздоровался Иван, с легкой улыбкой глядя, как Полина чешет Тумана за ухом, а тот щурится от удовольствия. — Как ты себя чувствуешь?

Иван сел рядом с ней на лавку, чувствуя какую-то искусственность в своем вопросе. А в голове лихорадочно крутились мысли о том, как сказать про Диму.

Полина пожала плечами.

— Живая, — ответила она наконец. — Спасибо вам… тебе и Диме.

Иван кивнул, принимая благодарность и несколько минут оба молчали, слушая довольное ворчание Тумана. Колодец за спиной едва слышно шумел, словно шепча о чем-то, но невозможно было разобрать о чем.

— Дима не заходил к тебе? — разорвал тишину Иван, пытаясь подступиться к той теме, с которой пришел.

— Нет, — ответила Полина.

— Может и хорошо, — вздохнул Иван. — Полин, постарайся пока не искать с Димой встречи, хорошо?

— Л-ладно, — замялась Полина. — Ты какой-то странный. Что-то случилось?

— Нет, пока нет, — ответил Иван. — Но боюсь, что может, если не получится придумать что-то. А Дима… Дима сейчас может быть опасен. Я не хотел бы, чтобы с тобой что-то случилось.

— Вань, что ты такое говоришь? — воскликнула Полина, не веря своим ушам.

— Я говорю, что сейчас встречаться с Димой может быть опасно, — повторил Иван. — Особенно тебе.

Полина недоверчиво посмотрела на него, чувствуя, как щеки начинает заливать краска. Она смотрела на Ивана, широко распахнув глаза.

— Опасен? Дима? — переспросила она, проговаривая каждое слово очень осторожно, словно боялась разобрать собственную фразу на смысл.

— Не совсем Дима… — Иван уже успел пожалеть, что начал этот разговор, ведь повторять Полине всю историю он точно не собирался. Так испугался за нее, что не подумал, что она потребует объяснений. А рассказывать всю историю, начиная от прабабки Нины, было бы слишком. Скорее всего тогда и Полина сочтет его сумасшедшим. А ему бы этого не хотелось.

— Полин, просто скажи, что ты не будешь искать с ним встречи, — Иван взял Полину за руку и заглянул в глаза, — а если он придет сам, то будешь осторожна и внимательна. И к реке пока тоже лучше не ходить.

— Ты… ты думаешь, что я… что между нами с Димой что-то… — смущение все-таки пересилило, и она поспешно отняла свою руку и схватилась за чашку, словна она была спасательным кругом. Она так долго ждала от него признания, но это не было им. — Вань… Он мне просто помог. И все. Ты же сам все видел. Какая тут… опасность? Или ты думаешь, что раз мы посидели рядом, он сразу стал какой-то угрозой?

— Нет, Полин, я не думаю, что он стал угрозой, — Иван глубоко вздохнул. — Это очень сложно объяснить. Дима хороший человек, в этом нет сомнений. Но обстоятельства такие, что он может быть опасен. И дело не совсем в нем. Я знаю, что говорю не понятно. И понимаю, что это выглядит так, словно я хочу его оговорить. Но на самом деле, я просто хочу, чтобы с тобой все было в порядке.

Полина нахмурилась, но в ее голове все это складывалось в совершенно иную картину. Слишком уж похоже на человека, который не знает, как сказать "я боюсь тебя потерять".

— Я тебе нравлюсь, — произнесла Полина с почти горьким смешком. — И ты боишься, что я выберу кого-то другого. Вот и все. Только зачем тогда такие страшные слова? "Опасен", "не встречайся"…

Иван, расхаживающий туда-сюда, остановился. Долго смотрел на Полину, понимая ее недовольство, догадываясь, что она сейчас о нем думает. “Я не должен”, — внезапно всплыло в голове.

— С чего такие выводы, позволь спросить? — Иван скрестил руки на груди и посмотрел на Полину сверху вниз. — С чего ты взяла, что нравишься мне, как девушка? Да, я заботился о тебе в меру своих возможностей, как и о любом в этом поселке. Но это не значит, что ты мне как-то по-особенному нравишься. Ты ошиблась. Придумала себе что-то, а теперь мне это приписываешь.

Полина вспыхнула, залилась краской, а затем вскочила и убежала в дом.

Иван остался стоять посреди двора, словно громом пораженный. Он не ожидал, что его слова вызовут столь бурную и мгновенную реакцию. Только сейчас до него дошло, какую пропасть он вырыл между собой и Полиной. Несмотря на то, что именно этого он и добивался сердце сжала ледяная ладонь. Он обернулся к дому, словно надеясь, что Полина выйдет, и он сможет сказать, что это была лишь неудачная шутка, но из темного зева двери не донеслось ни звука.

Оно и к лучшему.

Для них обоих так лучше и проще.

Она, может, пострадает немного, и, ничем не привязанная больше, уедет из Омутска и не вернется. Он останется здесь наедине со своей судьбой и не испортит ее жизнь. Иван постоял еще несколько минут глядя на дверь, за которой исчезла Полина и медленно побрел обратно к своей избушке. За ним неохотно поплелся Туман.

— Да что он себе думает! — воскликнула Полина, кидаясь на кровать и пряча красное, как мак, лицо в прохладу подушки.

Сердце Полины колотилось, словно пойманная в клетку птица, отчаянно рвущаяся на волю. Слова Ивана, словно ледяные иглы, впились в самое нутро. "Придумала себе…" – эхом отдавалось в голове. Она сглотнула обиду, горькую, как полынь, и попыталась унять дрожь в руках.

— Ну и пожалуйста, – прошептала она, и в голосе ее послышалась злость. — Тоже мне Иван-царевич нашелся, было бы из-за кого горевать!

Она нащупала оберег, который он ей дал, и сняв его с шеи зашвырнула в угол.

Глава 14

Спала Полина плохо. Ворочалась в своей постели, прокручивая в голове разговор с Иваном. Ее мысли скакали от “зачем он так со мной?” до “ну и пусть, ему же хуже”. Все ее планы, мечты о дальнейшей жизни, были перечеркнуты этим разговором. О каком возвращении в Омутск после учебы может идти речь, если тот, ради кого она собиралась это сделать, говорит ей такое. Нет-нет. Теперь-то уж она точно не вернется. Да и Ивана больше не хочет видеть.

Полина несколько раз ударила кулачком по подушке. Время давно перевалило за полночь. К ее окну подбирался липкий предутренний туман. Но она не обращала внимание ни на какие странные звуки. Не слышала русалочий смех за окном и плеск воды у самого дома. Не видела любопытных глаз, заглядывающих в окно, не слышала, как ее вновь зовут. Она слышала лишь свои мысли и разговор с Иваном, дополняя его и придумывая, как бы все могло быть, если бы она ответила иначе.

Когда небо посветлело, окрасившись всеми оттенками голубого и розового, Полина, наконец, забылась сном.

Спустя несколько часов она проснулась с твердым решением, которое решила осуществить, не откладывая. Полина надела сарафан, заплела волосы в толстые косы и отправилась к дому Егоровны.

— Ой, Поляша, ты чего это с утра пораньше? — Тамара Егоровна обнаружилась в палисаднике перед домом. Старушка копалась в земле, воюя с сорняками.

— Доброе утро, Тамара Егоровна, — поздоровалась Полина. — Мне бы Диму. Дома он?

— Дома, — махнула рукой в сторону избы Егорновна. — Кажись и не ложился всю ночь, все тыкает что-то в своем мониторе. Иди, погляди.

По скрипящим ступенькам Полина поднялась на крыльцо и, отдернув тюлевую занавеску, вошла в дом.

Дима сидел на кровати боком к двери, тихий, неподвижный, почти растворенный в утреннем свете избы.

Ноутбук лежал у него на коленях, и он бесконечно, монотонно щелкал мышкой, будто перебирал фотографии или фрагменты видео.

Экран резко светился тусклым холодным, голубоватым светом, ронял на стены странные блики, делая их похожими на рябь воды.

И лицо Димы…

Оно было бледным до прозрачности, белым, точно простыни на Егорновниной веревке, что развивались во дворе между домом и старой грушей. Четко очерченные тени ложились под скулами, а темные словно влажные волосы обрамляли лицо так, что Дима казался неживым. Или… не до конца живым.

Свет монитора и свет из окна создавали двойную тень. Две линии на его шее, два силуэта на стене, будто рядом с ним сидело еще что-то. Смотрело. Склонялось над его плечом.

Полина замерла у порога.

— Дим…?

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Он даже не обернулся. Только рука на мышке двигалась как маятник.

Ее охватило странное чувство: будто она зашла не к живому человеку, а к восковой фигуре, которой кто-то придал иллюзию движения.

— Дима, — громче позвала она и сделала шаг вперед.

Дима вздрогнул и резко повернул голову.

— Блин, напугала, — проговорил он, начиная тем не менее улыбаться. — Фотки перебираю, хочешь посмотреть?

Дима похлопал по кровати рядом с собой.

Полине внезапно стало очень страшно. Эхом в голове прозвучали вчерашние слова Ивана о том, что Дима может быть опасен. По спине пробежали мурашки и появилось чувство, словно ровное дно реки внезапно оборвалось и она ступила в омут.

Но стоило ей вспомнить вчерашний разговор со знахарем, и злость смела все страхи. Полина решительно прошла в комнату, села на кровать и заглянула Диме через плечо.

— Что смотришь?

— Да вот последние твои снимки, — Дима кивнул на монитор и щелкнул мышкой. — Красотка, скажи.

Полина взглянула на экран. Снимки действительно были завораживающе-атмосферные. Темно-зеленый болотный мох, почти черное зеркало воды и она сама в белом с красной вышивкой платье, словно из сказки. Но сказки страшной, из тех, что рассказывают детям, чтобы уберечь их от смертельного любопытства.

— Жаль, что не смогли наснимать больше. Здорово вышло. Дим, слушай… — Полина дотронулась до его плеча, чтоб он повернулся к ней и замялась. — Может быть, ты заберешь меня с собой в Москву, когда будешь уезжать?

Полина только коснулась его плеча легким, почти невесомым касанием, как Дима резко обернулся. Слишком быстро, как будто все это время только и ждал, когда она придвинется ближе.

Он повернул голову так стремительно, что их лица оказались почти вплотную. Опасно близко. Еще чуть-чуть, и его дыхание смешалось бы с ее.

Полина замерла.

Слишком близко.

Слишком, слишком близко.

Она чувствовала, как мгновенно вспыхнуло лицо, будто жар от печи ударил в щеки. Сердце сбилось с ритма, а воздух застрял в горле. Это было неправильно… неловко… и почему-то приятно… и оттого еще страшнее.

— Ты… что? — выдохнула она, не находя другого слова, потому что говорить было невозможно, когда он смотрел так.

А Дима смотрел.

Долго. Серьезно. Внимательно.

Так, будто изучал ее, слой за слоем, будто пытался проникнуть под кожу.

Его взгляда хватило бы, чтобы заставить ее вспыхнуть, даже если бы вокруг бушевала зима. Сейчас же Полина чувствовала жар в каждом сантиметре тела. И одновременно с этим холод под ребрами, как от глубокой воды.

Она невольно передвинулась на постели, чуть отстранилась.

— Что? — наконец сказал он тихо. Голос у него был странно низким, глухим.

Полина сглотнула.

— Я… это… — она невольно отвела взгляд, но он поймал ее подбородок пальцами, мягко, но так, что она вздрогнула, и снова повернул ее лицо к себе.

— Может быть, заберешь меня с собой? В Москву?

Щеки у нее вспыхнули еще сильнее.

— Полин… — Дима тихо рассмеялся, но в этом смехе была странная хрипотца, от которой мурашки побежали по ее спине. — Ты серьезно?

Он смотрел так пристально, что ей казалось, что еще миг, и она сама сорвется вперед, чтобы закрыть эту крошечную дистанцию между ними.

— Да, — выдохнула она, сама не понимая, откуда взялась смелость. — Я серьезно.

Дима медленно провел большим пальцем по линии ее скулы. Легко. Почти осторожно, но от этого прикосновения у нее пробежало электричество по коже.

Слишком близко.

Слишком… странно.

Слишком не так, как должно быть.

— И как ты себе это представляешь? — спросил он, и взгляд его стал глубже, темнее, похожий на слившуюся с сумерками воду.

— Ну… как… — растерялась от его действий и напора Полина. — Мне все равно ехать, учится. Лучше будет, если кто-то … ну… знакомый рядом будет. Дим, забери меня отсюда, прямо сегодня, сейчас! Здесь невыносимо, неправильно, как в болоте!

Полина схватилась за димину руку, словно тонущий за спасительную ветку. Все мосты были сожжены. Где-то на краю разума звучали слова Ивана, но она не слушала. Не хотела слышать. Игнорировала все тревожные ощущения. Смотрела в глаза Диме и тонула в них, с каждой секундой погружаясь все больше. Он не может быть опасен, это все глупости. А все дурные предчувствия из-за слов Ивана, который просто хотел, чтобы она не смотрела ни на кого больше. А когда она не поверила его словам, сказал то, что сказал.

— Дима, пожалуйста! — не выдержав тишины и этого внимательного, смотрящего в душу взгляда, выкрикнула Полина. — На тебя только надежда!

— А я тебе зачем? — спросил Дима холодно. — Хочешь учиться в Москве, учись. Я тебе для этого зачем?

— Но, я думала… Ты же…— промямлила Полина, уже не зная, что она там себе думала. Почему-то ей казалось, что Дима с радостью заберет ее с собой. Вот уж действительно, навыдумывала. На ее глазах закипели злые горячие слезы. Она совершенно не знала, что еще сказать, а просто смотрела на Диму широко распахнутыми глазами, словно впервые видела.

— Что я? — спросил Дима. — Хороший вариант, чтобы в Москве зацепиться?

Полина вскочила с жалобно скрипнувшей кровати.

— Да как ты мог такое подумать про меня! Ну и ладно! Дурак ты! Оба вы!

Полина развернулась не став слушать, что, возможно, ответит ей Дима и пулей вылетела из дома Егоровны.

Дима даже не сразу понял, что дверь за Полиной уже хлопнула. Он все еще сидел, чуть подаваясь вперед, будто ее присутствие все еще оставляло в воздухе тепло, запах, тень. А потом до него дошло. Осознание, как ледяная вода, забралось под одежду.

Он поднял голову. Пусто. Только солнечный блик на полу и мягкое покачивание занавески от того, как сильно она хлопнула дверью.

Дима медленно, почти механически выпрямился. Щелкнул мышкой. Щелкнул еще раз. И замер.

Злость накатила внезапно.

Горячая, тупая, тяжелая, как удар по груди.

— Ну конечно, — выдохнул он сквозь зубы. — Конечно.

Он уставился на дверь, будто Полина все еще стояла там и могла услышать.

— Вот так, значит, — прошипел он. — Наснимать фото? Хорошо. Прижиматься, ерзать, строить глазки? Прекрасно! А потом "Дим, забери меня в Москву. Спаси меня. Вытащи отсюда".

Он провел ладонью по лицу, чувствуя, как в голове пульсирует ярость.

— Нашла, понимаешь, удобную веревочку… — пробормотал он, и губы скривила горькая усмешка. — И тянет.

Использовать его. Его, который сам по уши в дерьме, из Омутска выбраться не может.

Да он сам не спит ночами, пытаясь понять, что с ним происходит. Он едва на ногах стоит. Он каждый час жалеет, что приехал в эту богом забытую дыру, где все мокрое, липкое и живет своей жизнью.

И она хочет, чтобы он стал спасательным кругом? Чтобы вывез? Устроил? Пригрел в своей квартире?

Дал ей карьерный лифт? Новую жизнь? Надежность?

Его передернуло.

— Конечно. Я же такой… идеальный вариант, да? — сказал он в пустоту. — Черта с два.

Смешно.

До истерики.

Он вообще не знал, кем проснется завтра. Человеком или той тварью, о которой ему твердил Иван.

Он не знал, доживет ли до осени в здравом уме.

Он не знал, сможет ли выйти хоть за границы деревни.

А Полина решила устроить маленький побег за его счет.

Он резко встал.

Комната качнулась, словно пол был ватным.

В окно бил солнечный свет, но он ощущался, как мутная болотная рябь.

Дима сделал шаг к двери… и остановился.

Он был зол. Он устал. Он был на грани.

Но больше всего он был растерян до боли, до дурноты.

Он не понимал, что она хотела. И что он сам хотел.

И почему, когда она смотрела на него, у него то сводило грудь, то ледяная злость вспыхивала, то туман застилал разум.

Он откинул голову назад и тихо, сухо рассмеялся и медленно опустился на край кровати, как будто голова вдруг стала очень тяжелой.

Омутск держал его. Цепко, вязко, безжалостно. А Полина – лишь еще одна петля в этом узле.

Дима тысячу раз успел пожалеть, что сюда приехал.

И если бы мог, сбежал бы прямо сейчас. Голым. Без камеры. Без ноутбука.

Но он не может.

Сердце билось так, будто кто-то стучал по груди изнутри. Требовательно. Оглушающе.

Хватит терпеть, что каждый день превращается в какую-то липкую, болотную дрянь.

Он захлопнул ноутбук и вдруг понял, что больше не может сидеть и гонять эту мысленную жвачку раз за разом.

Нужен ответ. Нужен выход. Нужен план.

И единственный человек, который вообще хоть что-то знает – это Иван. И раз уж Дима поверил в его рассказы, значит теперь Иван был обязан ему помочь.

— Значит так, — сказал он себе, уже на пороге. — Я сейчас к нему пойду. И он вытянет эту тварь из меня. Хочет он этого или нет.

Он спустился по скрипучим ступенькам и почти побежал по тропинке, чувствуя под ногами мягкую, мокрую землю. Воздух стоял тяжелый, пах перегретой влагой и тиной.

Каждый шаг отзывался в теле то огненным, то ледяным приливом. По спине словно стекала тонкая струйка воды. Под ребрами будто что-то шевельнулось. И снова это мерзкое ощущение, словно под кожей копошатся черви.

Дима ускорился.

Где-то вдалеке каркнула ворона, и звук эхом разнесся по пустым улицам.

Дима сжал кулаки.

Ноги сами несли к избе знахаря.

Сегодня он не уйдет оттуда без ответа. Без решения. Без способа вырваться из этой вязкой, темной трясины, которая каждый день пытается утянуть его глубже. Не позволит этому внутри диктовать, кем ему быть. И если Иван заставил его поверить во всю эту чертовщину, то вот теперь пусть разбирается, пусть вытащит водяного из Димы.

Он буквально влетел в иванову избу.

— Твоя взяла, Гарри Поттер, — бросил он с порога вместо приветствия. — Вытаскивай это из меня.

Иван обернулся и от неожиданности упустил из рук какую-то склянку. Та ударилась об пол и раскололась. По дереву растеклась какая-то вязкая жидкость.

— Ты поверил, — проговорил Иван, опускаясь на корточки и подбирая осколки. — Но я пока не знаю, что делать с этим.

— Нет, Вань, так дело не пойдет, — Дима прошел в избу и плюхнулся на табурет у стены. — Твоя прабабка начудила, тебе и расхлебывать.

— Расхлебывать, — хмыкнул Иван с грохотом выкидывая стекло в мусорку. Взяв тряпку, он принялся вытирать пятно на полу. Он, действительно, совершенно не знал, что делать с Димой и водяным. Он несколько раз перечитал все, что сумел найти, все записи, но решения там не было.

Закончив уборку, Иван уселся напротив Димы.

— Начудила не только моя прабабка, но и наш общий прадед, — поправил он фотографа. — Поэтому расхлебывать нам тоже придется вместе. Я не знаю способ.

Тот способ, который представлялся Ивану единственно действенным, ему не нравился. Ивану был симпатичен Дима, поэтому предлагать тому топиться в Омути, знахарь не хотел.

— Юрий Сергеевич, конечно, был странный, но уж точно не колдун, — хмыкнул Дима. — Так что не перекладывай с больной головы на здоровую. Давай там заговор какой или экзорцизм, и я свалю, а вы тут разбирайтесь со своим водяным.

— Не колдун, — кивнул Иван. — Я тоже не колдун. Не буду с тобой спорить, это ничего не изменит. Ты, кажется, не услышал, когда я сказал, что не знаю, что делать. Все-таки это не обычная … одержимость или как ее еще назвать.

— Ну а кто, если не ты, должен знать? — спросил Дима.

— Откуда бы? Я недоучка, — качнул головой Иван. Теперь он, как никогда, жалел, что знает только травы и обереги. Некоторое время Иван вглядывался в рисунок стола, словно на дереве тайными письменами было написано, что делать. Затем он поднял взгляд на Диму и пристально посмотрел на него. — Может сам водяной знает, как думаешь?

— И? — уточнил Дима. — Что ты предлагаешь?

— Тут уж тебе виднее, можно ли с ним говорить, — ответил Иван. — Ведь как-то был заключен договор с рекой. Про куриц этих. До Нины же знахари как-то договаривались. Не может же быть, чтоб им не отвечали. Если водяной не доступен, может, русалки знают. Хотя предполагаю, что их вариант нам не понравится. Да и веры им нет.

— В смысле мне виднее? — Дима начал злиться. — Ты как себе это представляешь? Мне что сделать? С собой поговорить? Помедитировать?!

— Да не знаю я, как! Ты думаешь я тут каждый день с лешими да русалками разговариваю? — вскинулся Иван. — Тем более ситуация, прямо скажем, не из настольного учебника деревенского знахаря. Я ищу варианты. Этот не подходит, пошли к русалкам. Я к черту лысому готов идти лишь бы все это прекратилось! Понимаешь?

— Не ори на меня! — закипел Дима.

— Я на тебя и не ору, — успокаивающе поднял ладони Иван. — Просто такое ощущение, что я должен знать ответ, решение этой ситуации, а я его не знаю! И еще, такое чувство, что это я виноват, что с тобой так случилось и обязан теперь. Но это же не так.

— Ты так настаивал, чтобы я во все это поверил, — поморщился Дима. — Я поверил, а толку с того ноль. Чувствую себя немного обманутым, знаешь ли.

Иван вздохнул.

— Пока ты не верил, вообще невозможно было ни о чем таком даже говорить. Так что толк есть. Или лучше было бы сходить с ума и не понимать из-за чего? Так ты по крайней мере хоть понимаешь причину, а может, даже сможешь сопротивляться. Юрий вон знал и до старости дожил.

— Вот ты ни хрена не успокоил сейчас, — хмыкнул Дима.

— Уж как получилось, — бросил Иван немного резко. — Я не психолог за десяток тысяч в час. Давай, может, вернемся к проблеме?

— Ну так говори, что делать.

— Можем рискнуть и попробовать поговорить с водяным, — проговорил Иван снова. — Только вот думаю, внутри моего дома и обережной линии он точно не захочет разговаривать.

— Ну пойдем, где захочет, — Дима поднялся, готовый действовать.

Иван поднялся следом, пытаясь сообразить, как вызвать водяного на разговор. Они вышли из избы, и Иван выпустил Диму из калитки.

— Думаю, что мне лучше остаться здесь, — проговорил он. — Не хочется встречаться с водяным без защиты.

— Боишься? — спросил Дима, ухмыляясь. Он нервничал, и, чтобы скрыть это, вел себя развязнее обычного.

— Боюсь, — не стал отпираться Иван. — Мне совершенно не хочется на собственной шкуре узнавать, на сколько он зол на бабку Нину.

Дима некоторое время постоял, затем с сомнением посмотрел на Ивана.

— И что дальше? — спросил он.

— Я не очень уверен, — судя по голосу Иван сомневался в своей идее не меньше, чем сам Дима. — Есть заговор, чтобы вызвать водяного, но я не знаю, подействует ли он. Все-таки, обычно, этот заговор используется, когда водяной свободен. В любом случае иных вариантов у нас нет.

— Стой, — остановил его Дима. — А какой дальше план? Что будет со мной?

Иван некоторое время вглядывался в лицо Димы, потом отвернулся.

— Я не знаю, Дим, — ответил он. — Такого никто не делал. Так что план только на один шаг. Попробовать пообщаться с твоим узником. А дальше по результатам. Потому что я не знаю. Могу только предположить, что тебе от разговора вреда не будет.

Дима почувствовал, как по спине, несмотря на солнце и жару, пробежал табун мурашек. Ему совершенно не хотелось уступить свое тело непонятной мифической сущности без гарантий возвращения обратно.

— Ладно, — кивнул он поспешно, словно опасаясь передумать. — Быстрей начнем – быстрей закончим. Поехали.

Иван кивнул, но начинать не торопился, восстанавливая в памяти древнее воззвание к водному. Слова всплыли сразу, будто написанные прямо перед глазами, но Иван продолжал медлить, глядя на Диму. Среди дня, под солнечным светом, все это казалось какой-то глупой игрой, фарсом. Иван вдохнул и на выдохе начал читать:

— Водяной‑батюшка, хозяин глубин темных,

Страж течений быстрых, хранитель омутов бездонных!

Я, Иван, дитя земли, к тебе обращаюсь,

В час, когда луна серебром воды касается,

Голос свой возношу к твоим подводным чертогам.

Слышь‑ка, владыка вод, мой зов не отринь,

Из глубин твоих темных ко мне выйди ныне!

Не с худом пришел я, не с делом лихим,

А с почтением чистым, с сердцем открытым.

Ты, что правишь рыбами, что ведаешь броды,

Что знаешь тайные тропы под водою,

Явись предо мною, глас мой услышь,

Покажи свою силу, дай знамение ныне!

Не тревожу твой сон, не мучу твои воды,

А молю о вниманье, о встрече сей ночью.

Коль благоволен будешь – знак подай,

Коль гневаешься – тихо отступи, не карай.

Слово мое крепко, как камень подводный,

Реченное не воротить, не сломать.

Водяному – почтение, воде – поклон,

А мне – ответ да знамение в сей час ночной!

Дима слушал заговор, прислушивался к своим ощущениям, но не ощущал ничего, кроме того, что он идиот. С чего он вообще поверил диковатому деревенскому знахарю? Ну есть же всему логическое, рациональное объяснение! Так почему тогда он стоит тут на солнцепеке и ждет непонятно чего?

— И сколько ждать? — спросил он, когда молчать и ждать неизвестно чего стало совсем тягостно и глупо.

— Понятия не имею, — ответил Иван и, вторя мыслям Димы, добавил: — Дураком себя чувствую. Что-то не так. Может быть слова не те?

Иван уселся прямо на траву перед калиткой и уставился в землю перед собой, как будто там были написаны новые слова.

— Ну это тебе виднее, — ответил Дима, садясь напротив Ивана по-турецки.

Иван качнул головой, показывая, что ничего ему не видно и продолжая лихорадочно думать. Он что-то бормотал себе под нос, Дима улавливал знакомые слова, которые знахарь говорил только что, призывая водяного.

— Так обычно не делают, — Иван поднял голову и посмотрел прямо на Диму, кажется, удивившись, что тот тоже сидит на земле напротив, но ничего не сказав по этому поводу. — Но я попробую поменять слова в наговоре. Все-таки у нас не ночь, да и водяной не у себя в реке. Попробуем?

Дима пожал плечами. Ничего, кроме здравого смысла он не терял.

— Пробуем, — ответил он, приготовившись внимать.

Иван вздохнул, посмотрел на небо, на землю, затем прямо в глаза Диме. — Водяной‑батюшка, дух глубин потаенных,

Что в человечьей плоти ныне заключен,

Страж течений скрытых, хранитель тайн сокрытых!

Я, Иван, дитя земли, к тебе обращаюсь,

Голос свой возношу, тебя призывая.

Слышь‑ка, владыка вод, мой зов не отринь,

В груди человеческой ко мне отзовись ныне!

Не с худом пришел я, не с делом лихим,

А с почтением чистым, с сердцем открытым.

Ты, что правишь волнами в сокровенной глубине,

Что ведаешь пути, сокрытые от глаз,

Явись во внутреннем зрении, глас мой услышь,

Покажи свою силу, дай знамение ныне!

Не тревожу твой покой, не мучу твои струи,

А молю о вниманье, о встрече сокровенной.

Коль благоволен будешь – знак подай,

Коль гневаешься – тихо отступи, не карай.

Слово мое крепко, как камень подводный,

Реченное не воротить, не сломать.

Водяному – почтение, воде – поклон,

А мне – ответ да знамение в час сей долгожданный!

Иван проговорил весь заговор на одном дыхании, не отрывая взгляда от глаз Димы и ему показалось, что на самом дне этих глаз что-то шевельнулось. Сделав еще один вдох Иван повторил заговор снова. И еще раз.

Дима подпер щеку кулаком, все больше убеждаясь, что с ума сходит не один он. И вообще сумасшествие – заразная, как оказалось, штука. Непонятно только, кто поехал кукухой первым, он или Иван.

— Не хочу тебя расстраивать, но тут все еще я, — проговорил он, спустя пяток минут, так и не дождавшись хоть чего-нибудь.

— Даже не знаю расстраиваться мне или радоваться, — хмыкнул Иван. Нет, он точно видел, что что-то в глазах Димы дрогнуло на его словах, но, видимо, общаться с ним водяной не стремился. — Ну я и не обещал, что это сработает. Нужен другой вариант.

Несмотря на беспечный тон было видно, что Иван озадачен и раздосадован.

— И какой у нас другой вариант? — спросил Дима. — Идем к русалкам?

— Идем, вариантов нет, — пожал плечами Иван, поднимаясь с земли. — Только вот с ними точно тебе говорить придётся.

Дима обреченно вздохнул. Ему казалось, что здравый смысл покинул этот мир, оставив их барахтаться в зыбучих песках иррациональности.

"Ну что ж, раз уж прыгнул в этот омут с головой, то тонуть до конца", — подумал он, поднимаясь следом за Иваном.

Они двинулись к реке, словно два паломника, бредущие к святыне абсурда. Иван шел впереди, Дима плелся сзади, чувствуя себя овцой, ведомой на заклание собственным любопытством.

— И что мне у них спросить? — спросил Дима, сверля глазами светло-русую макушку.

— Спроси, как водяного обратно вернуть, — пожал плечами Иван, на секунду обернувшись и поплатившись за это ударом ветки по плечу. Выругавшись, он продолжил идти уже не оборачиваясь. Ивану казалось, что он совершает ошибку за ошибкой, как некогда их совершала Нина. Но как и что сделать иначе, он не представлял. А упорство и упрямство Димы задачу только осложняли.

Тропа к реке тянулась дольше, чем Дима помнил. Будто сама земля решила испытать их на терпение: корни вылезали из-под ног, трава цеплялась за штанины, воздух становился все гуще и влажнее с каждым шагом. Вода была спокойной, почти неподвижной, отражала небо так ровно, что казалась ненастоящей, нарисованной. Камыши стояли стеной, ни ряби, ни всплеска, ни шороха.

— Ну и? — тихо спросил Дима, остановившись у кромки. — Где твои красавицы?

Иван снова пожал плечами. Было в этом водяном спокойствии что-то неправильное. Омуть всегда была своевольной и непредсказуемой. И ровная, зеркальная гладь напрягала куда больше, чем самые сильные волны. Хотелось взять камень и кинуть, нарушив это безмятежное спокойствие. Конечно, такие глупости Иван делать не стал.

— Не нравится мне это, — проговорил он. — У меня такое ощущение, что над нами просто издеваются.

Дима присел на корточки и коснулся воды кончиками пальцев. Вода была холоднее, чем ожидалось, и от прикосновения по руке пробежала короткая судорога.

— Может, они просто… не хотят выходить? — предположил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Иван опустился на корточки рядом с Димой, но трогать воду не стал.

— Я знаю, как отпугнуть русалок, — признался он, помимо воли приглушая голос. — Как не дать им заманить в омут или защекотать до смерти. Приманивать их не приходило в голову ни одному знахарю. Не было надобности. А теперь, когда нужно, они не хотят выходить.

Иван опустил ладонь в реку. Вода была ледяная, словно из колодца. От этого его движения по воде пошла рябь, но успокоилась она быстрее, чем должна была, словно увязла. Вода казалась мертвой. Или затаившийся.

— Я уже совсем ничего не понимаю, — прошептал Иван, вытаскивая руку и стряхивая капли на прибрежный песок.

— Добро пожаловать в клуб, — пробормотал Дима.

— У тебя есть какие-то мысли? — поинтересовался у него Иван. — Как русалок позвать?

Дима посмотрел на знахаря, как на психа.

— Девчат! — крикнул он, с сомнением глядя на Ивана. — Есть кто дома? Купаться пойдем?

Река не отозвалась. Только в камышах насмешливо зашелестел ветер.

— Кажется, никого мы не дозовемся, — прислушиваясь к мертвой тишине, досадливо отметил Иван. Это действительно выглядело насмешкой, учитывая, что последние дни река плескала и шумела без видимых причин, а теперь ни звука. Ничего.

Глава 15

Омутск притих.

Не просто притих, а затаился, как зверь, прижавшийся к земле и задержавший дыхание перед прыжком. В поселке не было слышно ни обычного дневного шума, ни редкого лая собак, ни скрипа калиток, которые всегда отзывались на малейший ветер. Даже насекомые словно исчезли: не жужжало, не стрекотало, не пищало. Будто сама мелкая жизнь решила переждать.

Ветер умер.

Не ослаб, а именно умер. Он не шевелил траву у обочин, не трогал листву старых яблонь и лип, не играл с пылью на дороге. Листья висели неподвижно, застыв в том положении, в каком их застал полдень. Трава стояла прямо, словно вбитая в землю. Камыши у реки не колыхались, будто были вырезаны из жесткой, безжизненной бумаги.

Небо было пугающе чистым.

Ни единого облака, ни дымки, ни намека на тень. Гладкая, выжженная голубизна, натянулась над Омутском, как стеклянный купол. Солнце палило нещадно, давя сверху тяжелым, слепящим светом, от которого некуда было спрятаться. Казалось, оно не двигалось, зависло в одной точке, наблюдая, выжидая.

Воздух стоял плотный, густой, как прогретая вода. Его приходилось не вдыхать, а проталкивать в легкие усилием. Каждый вдох давался с трудом, оставляя во рту привкус пыли и тины. Пот не испарялся, оставался на коже, липкий, холодный, будто тело уже не принадлежало живому миру, а постепенно переходило в нечто иное.

В домах было тихо.

Слишком тихо.

Окна закрыты, шторы задернуты, словно жители инстинктивно прятались от взгляда сверху. Никто не выходил во дворы, не гремел посудой, не переговаривался через заборы. Те жители, которым необходимо было зачем-то выйти из домов, старались завершить свои дела как можно скорее. Они быстро пересекали пустые улицы, стараясь не смотреть по сторонам. Набожные украдкой крестились и шептали молитвы. И все старались как можно быстрее вернуться под крышу родной избы. Омутск выглядел пустым, вымершим, будто поселок покинули задолго до этого дня, а теперь он лишь притворялся обитаемым.

И в этом было что-то первобытное, древнее.

Не человеческий страх, а такой, что живет в костях и крови, передается без слов. Чувство, будто нарушено негласное равновесие, и мир замер в ожидании расплаты. Словно сама земля знала: вот-вот что-то произойдет, и назад пути уже не будет.

Это было затишье перед бурей.

Но не той, что приходит с громом и дождем.

А той, после которой мир становится другим.

Единственным, наверное, во всем поселке человеком, который не замечал нависшей угрозы, была Полина. После разговора с Димой, она вернулась в родную избу и долго мерила шагами свою маленькую комнату, не в силах успокоится. Все ее мысли были заняты только этими двумя разговорами. Вчерашним с Иваном и сегодняшним с Димой. В глубине души она понимала, что ее просьба к фотографу выглядела именно так, как он ее понял. Но она же не это имела ввиду! Ей просто хотелось убраться из этого чертового городишки!

В следующую секунду Полина упала на кровать и зарыдала. Вот так, в один день, для нее рухнуло все. Еще буквально месяц назад она была уверена в собственном будущем. Что она отучится, вернется в Омутск. Что они будут жить тут вместе с Иваном, лечить людей, каждый по-своему. Что видя ее самоотверженность и решимость, Иван перестанет делать вид, что заботится о ней лишь как о друге и они поженятся.

Потом приехал Дима и картина совместного будущего с Иваном стала менее убедительна. Дима словно внес ярких красок в придуманные ей банальные серые будни. Словно приоткрыл перед ней дверь другой, яркой жизни, которую она видела только в соцсетях и сериалах. Эта картинка увлекала, тревожила, заставляла сердце сладко замирать в предвкушении чего-то нового, до этого неизвестного. А сам Дима не производил впечатление змея-искусителя. Он был добрый, внимательный и заботливый. И при этом никогда не переходил границ. И от того нынешний, такой резкий его отказ, так больно ударил по чувствам Полины.

Еще два дня назад, ей казалось, что она может выбирать между тихой размеренной жизнью в Омутске с Иваном и тем ярким миром, из которого пришел Дима. А теперь обе эти картины рассыпались острыми осколками больно впивающимися в сердце, рвущими на куски душу. Полина уткнулась в подушку сильнее, чтобы заглушить рвущийся из самого нутра крик. Казалось, жизнь кончена. Все, что она делала до этого, о чем мечтала, к чему стремилась, все было зря. Все было обманом.

Зачем Иван так поступал с ней? Зачем делал вид, что она важна для него? Не он ли радовался, только вернувшись, когда она бегала к нему? Когда все остальные недоверчиво шептались у него за спиной, не она ли поддержала его? А теперь он отвечает ей вот так? Весь поселок знал, что он к ней неровно дышит. А теперь тот же самый Иван, говорит, что она все про него придумала. Неблагодарный дурак!

А Дима? Зачем он вообще явился сюда в их тихий маленький поселок, со своей этой камерой и обаятельной улыбкой. Зачем спас ее? Дал бы утонуть еще тогда, у мостков, и ничего бы этого не случилось, она умерла бы в счастливом неведении. Но нет же! Он вмешался, спас ее, разбередил ее сердце, посеял сомнения в душу, а теперь говорит, что она пытается его как-то использовать? Да что он вообще о себе возомнил!

Полина лежала на кровати, глядя в потолок, и думала, что этот день уже точно не станет ее днем. Слезы катились сами по себе, грудь жгло от горечи и обиды. Она прокручивала в голове разговор с Иваном, слова Димы, и казалось, что все вокруг растворилось в непроглядной мгле ее эмоций. Словно мир замер, оставив её наедине с пустотой.

Еще несколько минут Полина позволила себе полностью раствориться в боли. Она снова уткнулась лицом в подушку, сжимая ее руками. Казалось, что плач никогда не закончится, что сердце разорвется на тысячи осколков.

И тут зазвонил телефон. Светка. Полина почти не хотела отвечать, но рука сама потянулась к трубке.

— Поля, ну ты где? — бодрый голос друга прозвучал в динамике. — Не забыла, что сегодня Купала? Мы с ребятами собираемся костры складывать, венки плести… Надо поторопиться, иначе уже не успеем ничего!

— Свет… — прошептала Полина, — настроение вообще не то…

— Что значит не то? — возмутилась Светка. — Что там у тебя там случилось? Что с голосом? Ты плачешь что ли?

Полина яростно вытерла глаза рукой и подумала, что эти мелкие сердечные драмы не должны управлять ее жизнью, а Омутск все равно останется тем же местом, что и был. И сегодня можно хотя бы немного вернуться к обычному миру, к смеху, к кострам, к венкам, к людям, которые реально рядом.

— А знаешь, я передумала, — твердо сказала Полина. — Я зайду за тобой минут через пятнадцать. Без меня не уходи.

— Отлично, жду тебя, — радостно откликнулась Светка и положила трубку.

Полина вскочила с кровати, поплескала в лицо водой, набросила лёгкое платье, накинула сандалии и почти бегом выбежала на улицу. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, но теперь в нём уже была решимость. Решимость не позволять никому и ничему красть её настроение.

Светка уже ждала у ворот, улыбаясь и подмигивая. Полина быстро догнала её, и вместе они побежали к остальным ребятам, чтобы помогать складывать костры и готовиться к празднику. Всего их было человек десять. Они смеялись, перекрикивались, предвкушая праздничную купальскую ночь. Невдалеке от облюбованной ребятами поляны плескалась Омуть. Лениво, словно неохотно. Полина на несколько секунд замерла, глядя на накатывающую на берег воду. Помимо воли вспомнилась та дождливая ночь, которую она провела невесть где, а потом всплыло предупреждение Ивана не приближаться к реке. Полина вспыхнула и отмахнулась, решительно отворачиваясь от реки и принимаясь помогать складывать хворост в высокий костер.

— Так что произошло-то? — поинтересовалась Светка, когда они вместе с Полиной отправились за цветами и травой для венков. — Слышала бы ты свой голос, когда сняла трубку.

— Да ничего такого, — попыталась отмахнуться Полина.

— Угу, как же, — срывая высокий стебель, хмыкнула Светка. — Небось с Иваном поругалась.

Полина залилась краской и поспешно наклонилась, чтобы сорвать очередной цветок. Светка знала, как Полина относится к Ивану. В свое время именно она больше всех слушала вздохи Полины о знахаре.

— Не поругались, —покачала головой Полина. — Мы поговорили, и я поняла, что он совсем не такой, как я о нем думала.

— А я еще когда говорила, что он странный и совсем тебе не пара, — Светка внимательно посмотрела на подругу. — Было бы чего так убиваться.

Полина кивнула.

Кивнула слишком быстро, будто старалась поставить в этом разговоре точку, не дать ему расползтись дальше, не пустить корни.

— Просто… — начала она и тут же замолчала, подбирая слова. — Иногда думаешь, что человек рядом – якорь. А оказывается, что это камень. Тянет на дно.

Светка усмехнулась, переплетая сорванные травы и цветы в неуклюжую охапку.

— О, философия пошла. Значит, точно задело, — она толкнула Полину плечом. — Ничего. Переболит. У нас сегодня ночь такая, знаешь… правильная. Купальская. Все старое сжигают.

Полина хотела было ответить, но слова застряли где-то под горлом.

Сжигать старое…

Ей почему-то стало не по себе от этой мысли.

Поляна постепенно оживала. Ребята таскали хворост, складывали высокий костер, спорили, у кого получится выше и ровнее. Кто-то смеялся слишком громко, будто стараясь разогнать тишину, нависшую над Омутском. Музыки еще не было, но в голосах уже звучало нетерпение в ожидании ночи, огня, воды, прыжков, смеха и поцелуев.

Ребята принесли портативную колонку и, после короткой перепалки о том, чей плейлист завладеет эфиром, музыка хлынула в вечерний воздух. Полина не вслушивалась, позволяя мелодии быть просто фоном, "музыкой сфер" этого вечера. В стороне от большого праздничного костра разводили костер поменьше, на котором будут жарить уже замаринованные еще со вчера шашлыки. Все вокруг бурлили энергией: расстилали скатерти, выкладывали немудреную еду и выпивку. В гомоне голосов, треске костра и ритмах музыки печаль отступала, словно ночная тень перед рассветом. Разговоры с Иваном и Димой уже не казались предвестием апокалипсиса, а скорее, мимолетным эпизодом.

Когда сумерки начали сгущаться, словно чернила, ребята подожгли высокий костер. Сначала огонь робко лизал соломинки и ветки, будто не решаясь, но затем, словно зверь, вырвавшийся на свободу, взметнулся, выбрасывая в темнеющие небо снопы искр. Почти одновременно выдохнув, ребята разразились восторженными криками и принялись танцевать, вокруг жарко горящего костра. В его отблесках лица казались то суровыми, то беззаботными, словно маски, сброшенные на время. Искры, словно огненные мотыльки, устремлялись ввысь, растворяясь в бездонной темноте, унося с собой обрывки смеха и песен.

Запах дыма и жарящегося мяса дразнил обоняние, пробуждая голод. Полина почувствовала, как отступает усталость, а ей на смену приходит странное, пьянящее чувство единения с этими людьми, с этим местом, с этим моментом. Кто-то протянул ей стакан вина. И она послушно сделала глоток. Терпкая жидкость прокатилась по пищеводу и упала в желудок, даря странное ощущение тепла и забвения. Мир сузился до размеров этого костра, этого круга лиц, этого мгновения.

Музыка продолжала пульсировать, проникая в каждую клеточку тела. Полина почувствовала внезапное желание двигаться, танцевать вместе со всеми. Она оставила стакан на траве и, забыв про все свои тревоги и сомнения, шагнула в круг света, навстречу танцующему пламени.

Ночь набирала силу, укрывая землю своим звездным покрывалом. Костер горел. Легкий теплый ветерок в кронах деревьев нашептывал что-то баюкал и нашептывал свои сказки. А смех захмелевших подруг и парней подогревал кровь, заставляя смеяться громче и кружиться в хороводе быстрее. И в этот момент Полине казалось, что все будет хорошо. Что все обязательно будет хорошо.

Казалось, что из зарослей на берегу за ними кто-то наблюдает и смеётся, звонко, словно весенний ручей. Среди мечущихся в свете костра теней стали появляться те, что не могли принадлежать никому из собравшихся людей. Но, кажется, кроме Полины их никто не замечал. Понять реальность это или разыгравшееся воображение было совершенно невозможно. Но даже если реальность, Полине было не страшно. Наоборот. Все ее существо охватила какая-то эйфория и безрассудство.

Смех, доносящийся со стороны реки, был не громким, а скорее, настойчивым. Он не резал слух, не пугал напрямую, а мягко вплетался в шум листвы, в треск костра, в музыку из колонки. Если не прислушиваться, его можно было принять за игру воды о камыши или за отголосок чужого веселья. Но стоило Полине хоть на миг замереть, как он становился отчетливее, словно кто-то знал, что она слышит.

И этот зов усиливался.

Не словами, а словно только ощущением. Тянущей, сладкой тоской под ребрами. Будто где-то совсем рядом было то, что понимает ее лучше всех. То, что не осудит, не оттолкнет, не скажет: «ты все придумала». Там, за темной линией кустов, за мерцающей полосой воды, было обещание покоя и ясности. Там не нужно выбирать, сомневаться, страдать. Нужно было лишь подойти ближе.

Полина поймала себя на том, что все чаще смотрит в сторону реки. Огонь костра вдруг стал казаться слишком шумным, слишком резким, смех натянутым, а музыка – чужой. Только тьма у воды была мягкой, бархатной, принимающей. В ней угадывались плавные, текучие, не человеческие движения. Тени скользили между стволами и камышами, вытягивались, переплетались, будто танцевали свой, древний хоровод.

— Поля, ты чего зависла? — донесся до нее голос Светки, но он прозвучал словно издалека, сквозь толщу воды.

Полина не сразу ответила. Она улыбнулась сама себе, чувствуя, как внутри поднимается странная уверенность, что ничего плохого не случится. Купальская ночь, она ведь про чудо, про очищение, про переход. Про смелость сделать шаг туда, куда обычно не решаешься. Разве не этого она хотела весь день? Уйти. Вырваться. Перестать быть правильной и удобной.

Безрассудство разливалось по крови, как вино, только сильнее.

Полина сняла с головы венок, который они с Светкой только что сплели, и покрутила его в руках. Травы пахли горечью и медом. Цветы уже начали вянуть, словно торопились исполнить свое предназначение. Она вдруг отчетливо поняла: венок должен быть пущен по воде. Прямо сейчас. Не потом. Не «когда все пойдут». А именно сейчас, пока ночь еще не вступила в полную силу.

— Я к реке, — сказала она, сама не узнавая свой голос.

— Эй, стой, — Светка попыталась ухватить ее за руку, — рано еще, потом все вместе…

Но Полина уже выскользнула из круга света.

Чем дальше она отходила от костра, тем тише становилось. Музыка растворялась, смех глох, словно кто-то аккуратно закрывал за ней дверь. Воздух у реки был холоднее, плотнее. Он касался кожи, как чужие пальцы. Камыши зашевелились, хотя ветра по-прежнему не было.

Смех стал ближе.

Теперь он не скрывался. Он переливался, дробился на несколько тонких, звонких, слишком чистых для человеческого горла голосов. В темной воде мелькнули светлые силуэты, и Полина поймала себя на том, что больше не сомневается в их реальности. Ей казалось странным лишь почему она раньше их не видела. Почему все вокруг так упорно делали вид, что ничего нет.

Река притягивала.

Каждый шаг к берегу отзывался внутри сладким замиранием, как перед прыжком с высоты. Где-то на самом краю сознания мелькнуло предупреждение Ивана — резкое, непривычно жесткое. Но оно тут же утонуло в общем хоре зовущих ощущений. Что он понимает? Он всегда боялся того, чего не мог объяснить.

Полина остановилась у самой кромки воды. Омуть была темной, почти черной, но в этой черноте что-то жило, дышало, двигалось. Поверхность воды слегка дрогнула, словно в ответ на ее присутствие.

Полина моргнула, будто выходя из глубокой дремы. Наваждение отступило так же внезапно, как и накрыло. Тени у воды распались на обычные очертания кустов, смех, если он вообще был, растворился в стрекоте сверчков, которые вдруг, словно по чьей-то команде, вернулись к жизни. Мир снова наполнился звуками, запахами, движением.

— Эй, купальская русалка, ты куда это одна намылилась?

Полина вздрогнула и обернулась. К ней, спотыкаясь о корни и смеясь, бежали девчонки — Светка, Лера и еще две, уже изрядно навеселе. Их смех был громкий, заразительный, настоящий. Он разрезал густой вечерний воздух как нож и сразу стало легче дышать.

— Мы тебя потеряли! — Светка схватила Полину за локоть. — Думаем, ну все, ушла искать цветок папоротника без нас.

— Да я просто… — Полина смутилась, чувствуя, как уходит странная тяжесть из груди. — Хотела венок пустить.

— Вот и отлично! — Лера уже расправляла свой венок. — Давайте все сразу. А то по одному не считается.

Они выстроились у самой воды, плечом к плечу, смеясь и толкаясь. Река теперь выглядела совсем иначе: привычной, спокойной, почти ласковой. Омуть лениво перекатывала темную гладь, отражая редкие звезды и отблески костра с поляны.

— Загадываем! — скомандовала Светка. — Только не вслух, а то не сбудется.

Полина закрыла глаза на секунду. В голове вспыхнуло сразу слишком много желаний, и ни одно не оформилось до конца. Она просто подумала: "Пусть все будет правильно". И этого оказалось достаточно.

— Раз, два, три!

Венки один за другим коснулись воды и поплыли, слегка покачиваясь, медленно уносясь по течению. Девчонки завизжали, когда один из них неожиданно закружился на месте, потом выровнялся и поплыл вслед за остальными.

— Смотрите, смотрите! — захохотала Лера. — Значит, любовь будет!

— Да у всех она будет, — махнула рукой Светка. — Купала же.

Они еще немного постояли, наблюдая, как венки исчезают в темноте, потом, перебивая друг друга, побежали обратно к костру. Полина оглянулась через плечо. Просто так, на всякий случай. Вода была спокойной. Ничего необычного. И ей стало даже стыдно за свои недавние мысли.

У костра было шумно и тепло. Запах шашлыка ударил в нос так аппетитно, что у Полины свело живот. Кто-то уже держал в руках гитару, перебирая струны и настраивая их на слух. Вино снова пошло по кругу, щедро плескаясь в пластиковые стаканы. Смех, тосты, обрывки песен – все смешалось в один живой, пульсирующий поток.

Полина сидела на бревне, прижавшись плечом к Светке, и подпевала, даже не всегда попадая в слова. Она чувствовала себя частью этого круга, этого огня, этой ночи. Пламя трещало, искры взлетали вверх, и казалось, что ничего дурного просто не может случиться.

Но время от времени она ловила себя на том, что снова и снова поворачивает голову в сторону реки.

Не резко, не испуганно, а словно по привычке. Словно кто-то незримо держал ее на прицеле внимания. Между куплетами, в паузах смеха, в мгновениях, когда гитара замолкала, Полина ощущала это особенно отчетливо.

Она оглядывалась.

Там, за кругом света, начиналась тьма. Река больше не казалась такой уж дружелюбной, ее гладь поблескивала холодно и глубоко. И Полине вдруг почудилось, что в этих отблесках есть ритм. Слишком правильный. Слишком живой.

Она отвела взгляд, сделала большой глоток вина и рассмеялась вместе со всеми громче, чем нужно.

Но ощущение чужого взгляда не исчезло.

Огонь в костре начал оседать, превращаясь из высокого столба пламени в широкую, жаркую чашу углей. Искр стало меньше, зато жар сделался плотнее, почти осязаемым. Над поляной повис густой запах дыма, мяса и пролитого пива и вина. Гитара пошла по кругу, песни сменяли друг друга, стали не такими бодрыми, а более тянущими и меланхоличными. Голоса охрипли, смех стал ленивым, тягучим.

Полина сидела, поджав под себя ноги, и чувствовала редкое, почти забытое спокойствие. Внутри было тепло и ровно, словно кто-то аккуратно уложил ее мысли по местам. Она даже поймала себя на мысли, что сегодняшний день, со всеми его разговорами и слезами, постепенно теряет остроту, отступает, становится чем-то далеким и неважным.

И именно в этот момент ночь снова начала подбираться ближе.

Сначала почти незаметно. Просто вдруг стало ясно, что громкие, живые разговоры вокруг нее не доходят до реки. Как будто звук останавливался на границе света костра. Там, за этим кругом, царила плотная, вязкая тишина. Ни плеска воды, ни шороха камышей. Даже сверчки, казалось, вновь передумали петь.

Полина повернула голову к реке скорее из любопытства. Река выглядела темнее, чем раньше. Не отражала огонь, а будто впитывала его. Вода казалась глубокой и гладкой, как стекло. И в этом зеркале что-то едва уловимо менялось: не движение, а ожидание. Как если бы поверхность собиралась с силами.

Полине вдруг пришло в голову странное сравнение. Река напомнила ей человека, который слишком долго молчит, но вот-вот заговорит. Она улыбнулась этой мысли. Глупости. Вино ударило в голову, вот и мерещится.

Полина начала негромко, немного фальшиво, но от души подпевать. Слова лились сами собой, и ей вдруг стало удивительно легко.

Но между строчками, в коротких паузах для вдоха, она ощущала это снова.

Взгляд.

Не тяжелый, не враждебный, а внимательный, терпеливый, такой, каким смотрят на того, кто пока не знает, что уже выбран.

Полина пела и смеялась, иногда ловя одобрительные взгляды ребят. А где-то на границе зрения ей чудилось движение, словно тьма у воды медленно перекатывалась, меняя форму. Камыши будто стали выше, а берег – ближе.

Никто больше этого не замечал.

Костер тихо треснул, и один из углей с сухим щелчком откатился в сторону, почти к самой кромке поляны. Красный, живой. Он полежал там секунду и погас. Будто его что-то коснулось.

Полина посмотрела на уголь, потом снова на реку. И впервые за весь вечер почувствовала не страх — а странное, упрямое ощущение, что эта ночь еще не сказала своего последнего слова.

А река, темная и молчаливая, словно бы соглашалась.

Лирика выдохлась сама собой, без команды и без причины. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то громко рассмеялся, и словно по щелчку настроение у костра переломилось. Портативную колонку снова поставили на землю, подкрутили громкость, и ночь наполнилась ритмом. Бас пошел по траве, по ногам, по телу. Музыка была простая, знакомая, такая, под которую не думают, а только двигаются.

Кто-то вскочил первым, потянул за руку соседку. Та засмеялась и не стала сопротивляться. Потом поднялись еще двое, потом еще. Танцевали неровно, неловко, сталкиваясь плечами, наступая друг другу на ноги. Смех снова стал громким, живым. Вино разлили по пятому кругу, шашлыки дожарились, и запах стал густым, сладковатым, почти одурманивающим.

Пары начали образовываться как-то сами собой. Сначала осторожные объятия, потом ближе, теплее. Чьи-то лбы соприкоснулись, кто-то спрятал лицо в чужое плечо. Поцелуи были неловкие, короткие, будто украденные у этой ночи наспех, пока она не передумала.

В свете костра люди двигались, как тени переплетались, расходились, снова сходились. В этом вихре лиц и тел не было ничего тревожного. Только жизнь. Только лето. Только Купала.

И никто не заметил, в какой момент Полина перестала быть частью этого круга.

Светка, смеясь, крутилась с Лерой, не сразу сообразив, что плечо рядом больше не упирается в знакомое. Парень с гитарой переключился на новый трек и уже не искал глазами ту, с которой не сводил глаз весь вечер. Кто-то протянул стакан, и не получив ответа, пожал плечами и выпил сам.

Полины просто не стало в круге света.

Она не вскрикнула. Не позвала. Не споткнулась и не упала. Никто не видел, чтобы она уходила. Ни шагов, ни силуэта, ни колыхнувшейся травы. Будто ее аккуратно вынули из этой сцены, как лишнюю деталь, и закрыли за ней дверь.

Снаружи, за пределами света, ночь была плотной и тихой. Там музыка уже не звучала так громко, костер казался далеким, почти игрушечным. Тьма у реки снова была цельной, глубокой, уверенной в себе.

Если бы кто-то в этот момент посмотрел туда внимательнее, ему показалось бы, что вода слегка вздрагивает, словно от нетерпеливого ожидания.

Но никто не смотрел.

Веселье продолжалось. Музыка играла. Смех катился над поляной.

А имя Полины просто не приходило никому в голову.

Веселье не оборвалось и не дало трещины. Шумное, пьяное, самодовольное, уверенное, что этой ночью ничего плохого случиться не может, оно просто продолжилось.

Музыку меняли на ходу, кто-то требовал «вот тот старый трек», кто-то спорил, перекрикивая бас. Танцы становились все более беспорядочными: кто-то уже прыгал, кто-то просто раскачивался с закрытыми глазами. Пары исчезали в темноте и возвращались растрепанными, довольными, смеющимися. Костер то разгорался, то оседал, и искры улетали вверх, растворяясь в черном небе.

Имя Полины не звучало.

Она как будто растворилась в общем шуме задолго до того, как исчезла на самом деле. Никто не отслеживал, кто рядом, кто отошел, кто сел на траву, а кто ушел к воде. В какой-то момент ее отсутствие стало естественным, таким же, как пропажа очередного стакана или гитары, которую кто-то куда-то утащил.

Прошло еще время. Много времени. Часы потеряли смысл.

И только когда усталость начала брать свое, когда смех стал редким, а музыка тише и реже, компания стала собираться. Кто-то искал куртку, кто-то ругался, что опять потерял ключи, кто-то зевал, глядя на тускнеющие угли.

— Все? Пора? — спросил кто-то.

— Да, давай сворачиваться.

И вот тогда, уже почти случайно, прозвучал вопрос:

— А Полина где?

Он не был тревожным. Сказан вполголоса, между делом. Но после него почему-то стало тише.

— Она же тут была… — неуверенно отозвался кто-то.

— Да она раньше ушла, наверное, — сказал другой. — С кем-нибудь.

— С кем? — спросила Светка и сама удивилась, почему ей это важно.

Имена не вспоминались. Никто не мог сказать, когда видел Полину в последний раз. Час назад? Два? В начале ночи? Разговор стал сбивчивым, неловким, будто все вдруг поняли, что упустили что-то очевидное.

— Позвоните ей, — предложил кто-то наконец.

Светка достала телефон, набрала номер. Гудки пошли сразу.

И почти тут же, совсем рядом, в траве, раздалась трель. Резкая, чужая, слишком громкая для этой ночи.

Все замерли.

Звук шел откуда-то из темноты, в стороне от костра, где уже почти не было света. Светка пошла туда медленно, будто боялась, что если ускорится, трель оборвется.

Телефон лежал в траве, экраном вверх. Он вибрировал, подрагивая, и холодный свет дисплея выхватывал клочки земли, сухие стебли, следы чьих-то ног.

Имя «Светка» горело на экране. Трель звенела в ночной тишине так отчетливо и зловеще, будто звонили не ей, а о ней.

И когда вызов оборвался, тишина стала еще страшнее, чем этот звук.

Глава 16

Дима и Иван еще долго бродили вдоль берега, словно пытались выманить русалок. Не искали уже активно, а скорее, тянули время, будто само движение спасало от необходимости признать очевидное. Иван шел первым, раздвигая камыши, иногда останавливался, всматривался в воду, шептал что-то себе под нос. Дима плелся следом, пиная носком ботинка камни и коряги, сжимая и разжимая кулаки.

Река оставалась глухой.

Ни всплеска. Ни ряби. Ни того насмешливого хихиканья, о котором Иван говорил так уверенно. Только тягучая тишина и этот мерзкий, влажный запах тины, перегретой воды и чего-то старого, залежалого, как из погреба.

— Чувствуешь? — вдруг спросил Иван, не оборачиваясь.

— Что именно? — устало отозвался Дима.

— Как будто… — Иван запнулся, подбирая слова. — Как будто над нами смеются. Но не вслух.

Дима скривился.

— Отлично. Просто прекрасно. Уже мерещится коллективный смех болотных баб.

Иван не ответил. Он остановился у самого края, присел, провел не касаясь ладонью над водой. Как будто проверял, дышит ли она.

— Они здесь, — тихо сказал он. — Я уверен.

— Тогда почему не выходят? — раздраженно бросил Дима. — Мы им что, неинтересны?

Иван медленно выпрямился.

— Может, наоборот.

Солнце клонилось к закату. Свет стал желтовато-ржавым, тени вытянулись, полезли в воду. Камыши зашуршали, и оба одновременно дернулись, обернувшись. Но это был всего лишь ветер. Первый за весь день. Короткий, нервный, будто пробный.

— До темноты недолго, — сказал Дима. — И что мы будем делать, когда стемнеет?

Иван молча пожал плечами.

— Не знаю, — наконец признался он.

Они пошли дальше.

В какой-то момент Дима понял, что устал. Не физически, а морально. Будто вся эта река, весь Омутск, все эти разговоры вытягивали из него силы медленно и методично. Хотелось либо увидеть хоть что-то, либо плюнуть и уйти. Но уйти почему-то было невозможно.

Солнце почти село. Вода потемнела сразу, резко, будто кто-то вылил в нее чернила. Берег стал чужим, непривычным. Каждая коряга напоминала согнутую фигуру, каждый куст – чью-то спину.

— Мне это не нравится, — сказал Дима.

— Мне тоже, — честно ответил Иван.

Они еще немного постояли, всматриваясь в темноту, словно ожидая, что из воды вот-вот поднимется кто-то или что-то. Но река молчала.

И именно это молчание было самым тревожным.

— Пойдем, — наконец сказал Иван. — На сегодня хватит. В темноте тут делать нечего.

Они пошли прочь от берега, не оглядываясь.

И ни один из них не заметил, как за их спинами вода едва заметно дрогнула, словно что-то под поверхностью пришло в движение.

Они пошли вдоль берега Омути обратно к поселку. Настроение было ужасным, разговор не клеился. Тропинка виляла между кустов и деревьев, то приближаясь к реке, то удаляясь от нее.

— Смотри, костер, — отвлек Диму от созерцания ночной природы Иван, указывая куда-то вперед. Как только Дима посмотрел туда, куда указывал знахарь, стали появляться звуки голосов людей у костра. А тут у самой реки казалось, что вокруг полная тишина.

— Кто-то празднует Купалу, — предположил Иван, пытаясь разглядеть, кто у костра, но было слишком далеко. — Надо предупредить, чтоб к реке не подходили. И может быть они что-то видели.

Дима закатил глаза.

— Вань, там подростки, судя по голосам, — сказал он. — Тебя на хрен пошлют в лучшем случае, если ты со своими наставлениями сунешься, и в дурку, если про русалок спросишь.

Чем ближе они подходили, тем отчетливее становились голоса. Однако в обрывках фраз слышалось какое-то напряжение. Огонь костра мелькал между деревьями, бросая на стволы рыжие пятна, будто кто-то мазал ночь кистью. Голоса доносились глухо, настороженно, словно придавленные толщей воды, но при этом ни намека на ту вязкую тишину, что стояла у реки.

— Не переживай, ничего со мной не случится, не в первый раз, — хмыкнул Иван и решительно направился в сторону костра.

Диме ничего не оставалось, как плестись следом.

Они вышли к поляне не сразу. Сначала из темноты вынырнули чьи-то силуэты, потом запах дыма и жареного мяса ударил в нос, и только потом открылся сам костер. Он медленно догорал, изредка плевался искрами и потрескивал, оседая, будто устал держать форму. Красные угли светились в темноте, как приоткрытые глаза, подернутые пепельной пленкой.

Вокруг костра уже не было прежнего веселья. Парни и девушки стояли кучками, не танцевали, не смеялись, переговаривались вполголоса, часто оборачивались, словно ожидали, что из темноты вот-вот выйдет кто-то запоздавший. Музыка молчала. Колонка валялась в траве, перевернутая набок, как выброшенная игрушка.

— Вы чего такие? — спросил Иван, подходя ближе.

Ему ответили не сразу. Кто-то пожал плечами, кто-то отвел взгляд. Наконец Светка, бледная, с растрепанными волосами, шагнула вперед.

— Полины нет, — сказала она глухо. — Мы только сейчас поняли.

Эти слова легли на воздух тяжело, будто что-то щелкнуло и встало на место.

— В смысле нет? — нахмурился Дима. — Она домой ушла?

Светка покачала головой.

— Мы думали, она с кем-то отошла. Потом, что домой пошла. А сейчас… — она замялась, сглотнула. — Сейчас все собрались расходиться, а ее нет. Совсем.

Кто-то нервно усмехнулся.

— Может, прикалывается? — сказал парень у костра. — Типа, спряталась.

— Она бы телефон взяла, — резко ответила Лера. — А он тут.

Светка наклонилась, раздвинула траву ногой.

На земле, у самого края света, лежал мобильник. Экран мигнул и тут же погас. На стекле — отпечатки пальцев, пылинки, сухие травинки.

— Мы звонили, — сказала Светка тихо. — Он тут зазвонил.

В ночной тишине эта трель, должно быть, прозвучала особенно чуждо и неправильно. Дима ясно это представил, и по спине пробежал холодок.

Иван медленно обвел взглядом поляну, костер, темные деревья за границей света. Потом посмотрел в сторону реки.

— Когда вы видели ее в последний раз? — спросил он.

Люди переглянулись. Кто-то нахмурился, кто-то задумался слишком долго.

— Да вроде… давно уже, — неуверенно сказала одна из девушек. — Час? Два?

— Мы вообще не сразу заметили, — пробормотал парень с гитарой. — Все как-то… само.

Слова повисли в воздухе.

Дима почувствовал, как внутри что-то медленно сжимается. Слишком многое сходилось. Слишком удачно. Слишком вовремя.

Он посмотрел на Ивана. Тот уже понял.

— К реке подходили? — спросил знахарь.

Молчание стало ответом.

Где-то в темноте, за пределами поляны, Омуть тихо вздохнула... или, может быть, это просто показалось.

— Понятно, — так и не дождавшись никакого ответа от ребят, протянул Иван и посмотрел на Диму. — Над нами действительно посмеялись.

Иван тяжело вздохнул, перевел взгляд на реку, потом на ничего не понимающих, притихших ребят.

— Идите по домам, — велел он.

— Но… — попыталась было возразить Светка, которая чувствовала свою вину за то, что не заметила, как исчезла подруга, но знахарь ее перебил.

— Идите, я сказал, и не спорьте, Полину мы сами найдем. И к реке не приближайтесь, ни в коем случае.

Он сказал это спокойно, почти буднично, и именно поэтому слова прозвучали так веско. Никто не стал спорить. Даже те, кто минуту назад нервно хохмил, теперь опустили глаза, словно внезапно вспомнили, что ночь – не время для шуток.

Иван отвернулся и пошел к краю поляны, туда, где свет костра растворялся в темноте. Дима секунду поколебался, потом нагнулся и поднял телефон. Холодный, чужой, он лежал в ладони неприятной тяжестью, как доказательство, которое не хотелось держать.

— Подожди, — окликнул он Ивана. — С чего ты решил, что мы ее… найдем?

— У нас нет выбора, — ответил Иван. Он стоял на границе света и тени и смотрел на темную гладь Омути. — Разве ты не понимаешь, не чувствуешь, что так должно было случиться? Эта ночь та самая… — добавил он совершенно не впопад.

От этих слов по спине у Димы снова побежал холодок. Он взглянул на костер. Угли едва светились, словно им было не до людей. Свет едва доставал до стволов деревьев, дальше начиналась плотная, живая темнота.

Подростки нехотя начали расходиться. Кто-то оглядывался, кто-то крестился, кто-то шептал вполголоса, что “все это бред” и “наверняка она сейчас выйдет”. Но Полина не выходила. Лес молчал.

Когда поляна опустела, стало слышно, как неподалеку течет Омуть.

— Ладно, — Дима надеялся, что его голос звучит ровно и спокойно. — И что ты предлагаешь?

— Пойдем к тому месту, где все началось. Думаю, Полина там поблизости, — перехватив не совсем понимающий взгляд Димы, Иван пояснил. — Туда, где Нина проводила обряд. Где наш общий прадед стал тюрьмой для водяного.

Дима помолчал, переваривая сказанное.

— Ты сейчас серьезно? — наконец спросил он. — Мы ищем пропавшую девчонку, а ты предлагаешь идти к… — он запнулся, — к семейной легенде?

Иван повернулся к нему.

— Это не легенда, — сказал он тихо. — И ты это знаешь. Иначе мы бы оба сейчас были дома.

Дима стиснул зубы. Возразить было нечего. Слишком многое за этот день перестало быть "просто разговорами".

Они свернули с тропинки, уходя от поселка, и лес сразу изменился. Света стало меньше, воздух словно загустел. Где-то позади еще слышались шаги расходящихся подростков, но очень быстро эти звуки растворились, и остались только неровные и осторожные их собственные.

— Ты уверен, что она жива? — спросил Дима после долгого молчания.

— Я ни в чем не уверен, Дим, — ответил Иван после нескольких минут сосредоточенного молчания. — Но я думаю, что она жива. Потому что нужна совсем не она, ты им нужен. Точнее не ты… ну ты понял.

В стороне от них зажглись уже знакомые болотные огоньки. Они словно сопровождали, следили за парнями, разгоняя ночную мглу мертвенным зеленоватым светом. Они держались поодаль, не приближаясь и не удалясь. Если бы его спросили, Иван бы сказал, что огоньки следят, чтобы они не сбились с пути.

Диму от слов Ивана передернуло. По спине пробежали мурашки, а желудок словно завязался в тугой узел.

Чем ближе они подходили к старому месту, тем сильнее Дима чувствовал это давящее ощущение, словно воздух становился тяжелее, как перед грозой. Омуть уже не шумела ровно. В темноте слышалось что-то другое: редкие, глубокие всплески, будто река переворачивалась во сне.

Они вышли к излучине. Место было почти неузнаваемым. Берег обвалился, камыши разрослись, вода подступила ближе. Но даже Дима, который старательно убеждал себя, что все это чепуха, почувствовал, что здесь что-то не так, словно это пространство жило по своим правилам.

Иван остановился резко, словно натолкнулся на стену. Шедший позади Дима едва успел затормозить и чуть не врезался в Иваново плечо.

— Ты чего? — шепотом возмутился фотограф.

Иван молча кивнул в сторону реки. Дима посмотрел туда и замер, забыв, как дышать. На узкой песчанной косе, посеребренной светом особенно яркой сегодня луны водили хоровод трое девушек. На их распущенных волосах красовались венки из трав, а звонкий смех вплетался в лунный свет, причудливо смешиваясь с ним и с темнотой ночи. Против воли Дима привычно потянулся за камерой, которую уже несколько дней не носил.

— Это Полина, — завораженно глядя на танец, прошептал так и стоящий на своем месте Иван. Дима кивнул. Они оба, казалось, окаменели, то ли боясь, то ли не имея возможности пошевелиться. Русалки танцевали и смеялись и Полина танцевала и смеялась вместе с ними, ничем не отличаясь от них. Из реки вынырнули еще две девушки, присоединились к тем, что на косе и потянули их в реку.

В этот миг что-то изменилось.

Смех стал другим: слишком ровным, слишком слаженным, как заученный припев. Движения в хороводе повторялись с пугающей точностью, будто девушек дергали за одни и те же невидимые нити. Вода вокруг косы начала медленно подниматься, подползать к ногам, и Дима с опозданием понял, что уровень реки растет, словно река тянется к ним.

Болотные огоньки, до этого державшиеся в стороне, вспыхнули ярче и сомкнулись полукольцом. Их свет стал резче, холоднее, и в нем лица русалок показались не девичьими, а вытянутыми, слишком гладкими, словно маски, надетые на чужую плоть. Улыбки не гасли ни на секунду.

— Это… не так должно быть, — прошептал Дима, и сам не узнал своего голоса.

Иван стоял неподвижно, губы его беззвучно шевелились — он шептал заговор, но слова будто вязли в воздухе и не доходили до воды. Река отвечала редкими, гулкими всплесками, словно кто-то под ней переворачивался, устраиваясь поудобнее.

Русалки взяли Полину за руки. Не резко, не грубо, а ласково, почти заботливо. Она шагнула в воду, по колено, потом по бедра, все так же смеясь, будто это была часть игры. Лунный свет скользил по ее лицу, и Дима вдруг увидел, что глаза у нее пустые.

— Полина… — вырвалось у него почти случайно.

Имя прозвучало чуждо, как треснувшая нота.

Полина вздрогнула. Улыбка дернулась, погасла. Она моргнула, словно просыпаясь, и растерянно огляделась. В этот момент русалки зашипели — тихо, протяжно, как ветер в камышах, и их руки сомкнулись крепче.

— Полина! — уже громче крикнул Дима, делая шаг вперед.

Она посмотрела в их сторону. Узнала.

Вода уже доходила ей до груди. Она попыталась шагнуть назад, но ноги словно увязли. Русалки тянули вниз, медленно, методично, и в их лицах больше не было ни смеха, ни игры – только нетерпеливое, голодное ожидание.

— Не подходи! — рявкнул Иван и дернул Диму за рукав. — Они только этого и ждут!

Полина закричала, когда вода сомкнулась у нее под подбородком. Крик оборвался булькающим всхлипом. Она отчаянно замахала руками, но тонкие белые пальцы уже скользили по ее запястьям, по плечам, тянули вниз, туда, где лунный свет рассыпался и гас.

Река ожила. Поверхность вздулась, закрутилась, словно под ней просыпалось что-то огромное и довольное. Из темноты донесся низкий, утробный звук. Не голос, а скорее довольное урчание.

— Держись! — крикнул Дима и рванулся вперед.

Иван успел только выругаться и схватить его за куртку, но было поздно. Вода уже тянулась к ним, а русалки, не выпуская Полину, повернули головы в их сторону.

Их глаза в этот момент были совсем не человеческими.

Куртка выскользнула из пальцев Ивана.

— Дима, стой! — крикнул знахарь и рванул следом. Иван почувствовал, как в кроссовок заливается ледяная вода, словно кто-то ледяными пальцами обхватил ступню. Стараясь не обращать внимание на неприятные ощущения, Иван бежал следом за Димой, но никак не мог догнать, словно кто-то ледяными пальцами держал за щиколотки, не давая бежать быстрее.

Дима уже не слышал Ивана.

В тот миг, когда он рванулся вперед, мир сузился до одной точки – до Полины, дергающейся в темной воде. Все остальное – страх, крики, шипение, сам Иван – отвалилось, как шелуха. Осталась только необходимость. Не мысль даже, а животный, тупой импульс достать.

— Отпустите ее! — заорал он, и собственный голос показался ему чужим, сорванным, слишком тонким для такой злости.

Он влетел в воду, не чувствуя холода. Вода взметнулась, плеснула в лицо, в рот, в нос.

Два, три мощных гребка, и он оказался рядом.

Русалки были ближе, чем казались с берега. Слишком близко. Их кожа под водой выглядела белой, с зеленоватым отливом, а пальцы — длиннее, чем должны быть, суставчатые, цепкие. Они держали Полину крепко, уверенно, как держат то, что уже считают своим.

Полина захлебывалась. Ее глаза были широко раскрыты, и в них наконец появился настоящий страх. Она дернулась, увидев Диму, попыталась что-то сказать, но вода захлестнула рот.

Дима нырнул.

Вода сомкнулась над головой мгновенно, глухо. Звуки стали низкими, тянущимися, будто мир превратился в один длинный гул. Лунный свет остался где-то сверху, рассыпался дрожащими пятнами, а внизу была плотная и давящая темнота.

Он ухватил Полину за плечи, почувствовал под пальцами тонкую ткань платья, напряженные мышцы. Потянул на себя. Но чьи-то пальцы сомкнулись вокруг руки в ответ. Холодные, скользкие, невероятно сильные.

Дима дернулся, пнул ногой, попал во что-то мягкое. Русалка не вскрикнула — только сильнее сжала хватку.

Воздух заканчивался слишком быстро.

Грудь сдавило, в висках застучало. Он попытался вынырнуть, но вода будто держала, не пускала. Паника накрыла внезапно, липко: легкие горели, рот сам открылся, и в него хлынула вода — холодная, горькая, с привкусом тины.

Нет. Не сейчас.

Он заорал под водой. Беззвучно, бессмысленно... Рванул Полину изо всех сил, вкладывая в рывок все, что еще оставалось. Что-то хрустнуло — может, ткань, может, сустав. Русалка зашипела, пузырьки воздуха рванулись вверх.

Хватка на его руке ослабла на мгновение.

Этого хватило.

Дима обхватил Полину поперек груди, прижал к себе и, уже почти не видя, куда, рванул вверх. В голове шумело, перед глазами темнело, края мира расплывались. Он знал только одно: если не сейчас, то уже никогда.

Вода вздыбилась и над поверхностью показалась макушка сначала Димы, затем Полины. Они вырвались на поверхность с хрипом и брызгами. Дима жадно, судорожно вдохнул и тут же закашлялся. Как раз в это время Иван добрался них. Казалось, что ему специально кто-то мешает. Ноги словно налились свинцом. Он всегда неплохо плавал, но сегодня ему было ощущение, что он перебирает руками на одном месте и никак не движется. Увидев как расступается поверхность воды, он мощным рывком преодолел разделяющее их такое небольшое расстояние и ухватил Полину подмышки.

— Держу, — невесть зачем выдохнул он, хотя вряд ли Дима мог его услышать.

Вода вокруг снова пришла в движение.

Русалки всплывали рядом бесшумно, слишком близко. Их лица теперь были искажены злостью, рты приоткрыты, и в них мелькали темные, острые зубы.

Дима понял, что сил почти не осталось.

Ноги подрагивали, руки немели, дыхание сбивалось.

— Скорее к берегу, — прохрипел Дима.

Иван кивнул, перехватил потерявшую сознание Полину и повернул обратно, к берегу. Сил почти не осталось, под тяжестью тела Полины, он ушел под воду, но сделав усилие, снова всплыл. Русалки окружили их, не желая выпускать такую богатую добычу. И не было ничего, чем Иван мог бы их отпугнуть. На заговоры не хватало дыхания, а амулет он отдал Полине. И на ней его явно не было.

— Пропустите, — прохрипел он, ни на что не надеясь. В голове осталось только одно: вытащить Полину, во что бы то ни стало. Но, кажется, и этого он не мог.

Вода вдруг резко, зло дернулась, словно река передумала играть.

Иван почувствовал, как что-то скользнуло по ноге, обвилось вокруг щиколотки. Он дернулся, ударил пяткой вслепую и почти сразу ушел под воду, глотнув полный рот мутной, теплой жижи. Мир снова стал глухим, тяжелым, чужим. Полина безвольно висела у него на руках, тянула вниз мертвым грузом, и на короткую, страшную долю секунды Ивану показалось, что река победит. Что она просто возьмет всех троих.

Нет. Не сейчас. Не так.

Он вырвался наверх, закашлялся, захрипел, криво, больно вдохнул и снова поплыл. Не красиво, не технично, а как плывут на упрямстве: рывок, пауза, еще рывок. Каждое движение отдавалось в плечах жгучей болью, руки наливались свинцом, пальцы сводило судорогой.

Берег был близко. Но приближался слишком медленно.

Русалки не отставали. Они больше не улыбались. Их лица поднимались из воды то справа, то слева, бледные, искаженные, с приоткрытыми ртами. Кто-то тянул Полину за ногу, кто-то скользнул рукой по ее волосам, и Иван как мог отмахивался от них. Вода вокруг них бурлила, будто кипела без жара.

Он доплыл чудом.

Иван почти не помнил, как вытащил Полину: дернул, потянул, упал вместе с ней на мокрый песок, перекатился, задыхаясь. Вода тут же попыталась вернуть свое, лизнула ноги, но он из последних сил отполз выше, за границу темного блеска.

Полина лежала неподвижно.

— Дыши… ну давай… — бормотал Иван, сам не узнавая собственного голоса.

Он перевернул ее на бок, потом на спину, надавил на грудь, резко, как учили когда-то, давно, будто в другой жизни. Изо рта вылилась вода, Полина дернулась, судорожно вдохнула и тут же сухо и надрывно закашлялась.

Иван выдохнул. Ненадолго.

— Дим… — прохрипел он и резко обернулся.

Берег был пуст.

Вода — черная, беспокойная — колыхалась у самой кромки. Камыши шуршали. Луна отражалась рваными полосами. Но Димы не было.

— Дима? — громче сказал Иван, поднимаясь на колени.

Тишина.

Он шагнул к воде, не чувствуя, как ноги подкашиваются. Вгляделся в поверхность — слишком гладкую теперь, слишком спокойную, как будто ничего и не было. Ни всплесков. Ни пузырей. Ни тени.

В голове щелкнуло что-то сухое, пустое. Он смотрел на реку и уже знал. Не догадывался, а знал так же ясно, как чувствуют боль или холод.

Река взяла свое.

Эпилог

Год спустя

Про Диму в Омутске теперь говорили коротко: утонул. Без уточнений и подробностей. Тело так и не нашли. Ни в ту неделю, когда искали всем поселком, ни потом, когда приезжали водолазы из района, ни весной, когда лед сошел и река разлилась до самых огородов. Официально в бумагах значилось: пропал без вести при обстоятельствах, предположительно связанными с купанием. Неофициально просто взяли и перестали говорить о заезжем столичном фотографе. В Омутске это умели.

Полина после той ночи еще долго была сама на себя не похожа, будто смотрела сквозь людей. Осенью она уехала в Новгород учиться и, что удивило многих, больше не возвращалась на каникулы. Родителям писала редко, в соцсетях выкладывала приторные и пустые фотографии: кафешки, набережные, библиотека, какие-то новые знакомые. Все очень нормальное, очень живое, будто никакой Омути никогда не было. Словно одним решением она оборвала нить, связывавшую ее с рекой, с праздником, с поселком, с Димой и Иваном. Кто-то говорил, мол правильно сделала. Кто-то, что так нельзя.

А Иван остался.

Он продолжал жить в своем доме на окраине поселка, ближе к соснам, дальше от людей. Он стал еще тише, еще жестче, будто внутри все пересохло и потрескалось. Его видели иногда на берегу Омути. Он стоял неподвижно, будто слушал воду. Некоторые подростки шутили, что он совсем поехал кукухой и разговаривает с рекой. Старики лишь качали головами и не шутили, зная и понимаю гораздо больше.

Иногда кто-то слышал по ночам, как у Омути хлопает вода — редко, один раз, будто кто-то нырнул. Весной это еще можно было списать на лед, летом – на рыбу. Но осенью, когда вода уже черная и тяжелая? Тогда вспоминали про Диму. Но молча.

Про русалок в Омутске старались не вспоминать вовсе.

Но если совсем честно, то каждый раз, когда проходили мимо воды, особенно вечером, особенно летом, особенно в тишине, смотрели чуть внимательнее. На ряби, на камыши, на лунные блики. Будто ждали, что Омуть вернет тело Димы, как вернула дядь Женю на утро после купальской ночи.

Но река не вернула. Ни следующий год, ни после.

Со временем история забылась вовсе. Дима перестал быть тем самым столичным фотографом, что приехал в их поселок, а после утонул на Купалу, и стал просто строкой в памяти, которую читают редко и тихо.

Лишь Иван продолжал помнить по-настоящему.

Иногда, когда вечером поднимался ветер и камыши шуршали совсем по-старому, его силуэт можно было увидеть у воды. Стоял по щиколотку в холодной грязи, с поднятым воротником, и смотрел вниз, будто ждал, когда река наконец посмотрит обратно. Но река не торопилась.

А весной, когда лед пошел по Омути, кто-то из школьников сказал, что слышал смех из камышей. Тонкий, девичий, вечерний. Другие хихикали и говорили: показалось. А кто повзрослее не спорили, просто промолчали.

В Омутске так заведено.

Некоторые истории заканчиваются тем, что рассказывают о них. А некоторые – тем, что перестают.