"В тени Царя 4"

Глава 1

Петербург, конец августа 1725 года. Город медленно приходил в себя после траурных дней, но скорбь не уходила — она въелась в камни набережных, в серую воду Невы, в лица людей, которые ещё не привыкли жить без императора. Дмитрий Волков стоял на мосту через Мойку, опираясь на чугунные перила, и смотрел на запад, туда, где за крышами домов угадывался шпиль Петропавловского собора. Там, внутри ещё не достроенных стен, покоился Пётр. Человек, который дал ему всё.

— Дмитрий Иванович, — раздался голос сзади. — Вам пора. Карета ждёт.

Он обернулся. Потап, в чёрном сюртуке, с траурной лентой на рукаве, стоял в двух шагах и терпеливо ждал.

— Иду, — ответил Дмитрий и ещё раз взглянул на собор. — Иду.

Они сели в карету и поехали по набережной. День был пасмурный, низкие облака ползли над Невой, обещая дождь. На улицах — непривычно мало народу. Траур ещё не кончился, и многие сидели по домам. Но жизнь брала своё: лавочники открывали ставни, извозчики перекликались на перекрёстках, рыбаки тащили сети.

— Как там на линии? — спросил Дмитрий, откидываясь на сиденье.

— Всё по плану, — ответил Потап. — Второй путь доделывают последние вёрсты. Прохор докладывает — к сентябрю закончат. На юге — труднее. Лес с севера везут, дорого, но идут. К новому году будут в Орле.

— А люди? Не разбегаются?

— Бывает. Слухи ходят. Говорят, новый император не будет продолжать стройки. Говорят, казна пуста. Говорят, Меншиков снова в силе и хочет всё закрыть.

Дмитрий усмехнулся.

— Меншиков. Вернулся из ссылки, а уже плетёт интриги. Государь Пётр Алексеевич перед смертью его простил, а зря.

— Может, и зря, — согласился Потап. — Но что теперь делать?

— Работать. Пока работаем — мы сильны. Остановимся — нас сомнут.

Карета свернула к Адмиралтейской стороне и остановилась у дома Волкова. Дмитрий вышел, поблагодарил Потапа и поднялся на крыльцо. Анна встретила его в прихожей, в простом тёмном платье, без украшений. Она выглядела уставшей, но спокойной.

— Ты долго, — сказала она, принимая его плащ.

— Задержался на мосту. Думал.

— О чём?

— О нём. О Государе. О том, что будет теперь.

Они прошли в гостиную. На столе остывал самовар, стояли тарелки с печеньем — подарок от купцов, благодарных за дорогу. Анна налила чаю, села напротив.

— Ты боишься? — спросила она.

— Не за себя, — ответил Дмитрий. — За дело. Я вложил в него всё. Ты — тоже. Если его похоронят вместе с Петром…

— Не похоронят, — твёрдо сказала Анна. — Дорога работает, приносит доход. Заводы дают сталь, которую покупают даже за границей. Канал в Хиве окупился за год. Это не прожекты — это реальность. И с реальностью не спорят.

— Спорят, — возразил Дмитрий. — И даже топчут, если она кому-то мешает.

Они помолчали. За окном закапал дождь — редкий, крупный, обещающий перерасти в ливень.

— Завтра я еду в Монрепо, — сказал Дмитрий. — Император вызывает. Хочет говорить о будущем.

— Осторожнее там, — Анна положила ладонь на его руку. — При дворе сейчас змеиное гнездо.

— Знаю. Но у меня есть козырь. Я нужен. Им всем нужен, даже если они этого не признают.

---

На следующее утро Дмитрий выехал в Монрепо. Дорога, знакомая до каждого поворота, заняла около трёх часов. Лес, сменившийся полями, поля — снова лесом. Осень только начиналась, листья ещё не пожелтели, но воздух уже был по-осеннему прозрачен и свеж. Монрепо встретил его тишиной. Охрана у ворот, знакомая, пропустила без лишних слов. Дмитрий прошёл в парк, где когда-то гулял Пётр, опираясь на трость. Теперь по аллеям ходил его сын — один, без свиты, в простом сюртуке. Алексей, император всероссийский, выглядел усталым и потерянным.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, увидев Волкова. — Спасибо, что приехали.

— Я обещал, Ваше Величество.

— Не надо «Ваше Величество». Здесь, в Монрепо, я просто Алексей. Так легче говорить.

Они сели на скамейку, стоявшую на берегу пруда. Вода была тёмной, неподвижной, отражала облака.

— Я не справлюсь, — вдруг сказал император. — Дмитрий Иванович, я не справлюсь. Они все вокруг — как коршуны. Ждут, когда я оступлюсь. Толстой, Меншиков, Головкин, Долгорукие… каждый тянет в свою сторону. А я… я не умею бороться. Отец умел. А я нет.

Дмитрий молчал, глядя на воду. Он знал, что сейчас нужно сказать что-то ободряющее, но слова не шли. Алексей был прав. Он не был Петром. И никогда им не станет.

— Ваше Высочество, — начал Дмитрий и тут же поправился: — Алексей. Вы не должны быть как отец. Вы должны быть собой. Но при этом вы должны править. И для этого вам нужны не льстецы, а верные люди.

— Вы — верный?

— Да. Я не умею лгать. И не умею интриговать. Я умею строить. И я построил для России дороги, заводы, каналы. Они работают. Они приносят пользу. И я хочу, чтобы они работали и дальше.

— А если мне скажут, что дороги не нужны? Что деньги лучше потратить на флот или армию?

— Тогда вы должны будете решить сами. И ваше решение будет правильным или неправильным не потому, что кто-то так сказал, а потому, что вы так решили. Вы — император. Вся власть — у вас. Не отдавайте её другим.

Алексей долго молчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я попробую. А вы… вы продолжайте стройку. Я даю слово: дороги будут строиться. Что бы ни случилось.

---

Вернувшись в Петербург, Дмитрий застал дома неожиданного гостя. В гостиной, потягивая чай, сидел Василий Татищев — тот самый историк и горный инженер, который помогал с поиском месторождений на Урале.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, вставая, — извините, что без предупреждения. Дело есть.

— Какое?

— Плохое. На Урале, на ваших заводах, начались волнения. Рабочие требуют повышения платы. Говорят, что вы забираете себе все доходы, а им оставляете крохи. Кто-то их подбивает.

— Кто?

— Не знаю. Но подозреваю — люди Демидова. Он не успокоился. Он хочет ослабить вас, чтобы потом перекупить заводы.

Дмитрий задумался. Демидов — старый враг, который не раз пытался его уничтожить. Сначала шпионаж, потом поджог школы в Москве, потом участие в заговоре Меншикова. Теперь — волнения на заводах.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Поехать на Урал. Поговорить с рабочими. Объяснить, что вы не грабитель, а строитель. И найти зачинщиков.

— Поеду, — сказал Дмитрий. — Но не сейчас. Сейчас я нужен здесь. В Петербурге. А вы пока соберите сведения. Кто конкретно подбивает, откуда деньги, какие обещания.

— Сделаю, — кивнул Татищев и откланялся.

---

Вечером Дмитрий и Анна сидели в его кабинете. Дождь за окном усилился, барабанил по крыше, заставляя печь потрескивать. На столе лежали карты, чертежи, письма. Дмитрий перебирал их, что-то помечая, что-то откладывая.

— Ты устал, — сказала Анна.

— Устал, — признался он. — Но не могу остановиться. Если остановлюсь — потеряю всё.

— Не потеряешь. Ты слишком много сделал, чтобы всё потерять.

— Много? — он усмехнулся. — Я только начал. Дорога на юг — это полдела. Нужно строить на восток, к Уралу, к Сибири. Нужно соединить Петербург с Каспием. Нужно… — он замолчал, глядя на карту. — Нужно, чтобы после нас осталось что-то, что нельзя будет разрушить.

— Останется, — Анна взяла его за руку. — Останется. Потому что мы будем бороться. До конца.

Он посмотрел на неё. В её глазах горел тот же огонь, что и у него. Огонь, который не гаснет даже в самые тёмные времена.

— Ты права, — сказал он. — Будем бороться.

За окном шумел дождь, где-то вдали пробили часы на Адмиралтействе. Петербург засыпал, погружаясь в темноту и сырость. А в доме на Адмиралтейской стороне двое людей строили планы на будущее. Будущее, которое никто не мог у них отнять.

Глава 2

Сентябрь 1725 года выдался на редкость сухим и тёплым. Бабье лето задержалось в Петербурге, даря последние тёплые дни перед долгой осенней слякотью. Дмитрий Волков, воспользовавшись затишьем в столичных делах, решил объехать свои предприятия. Не для того, чтобы проверить — он знал, что там всё в порядке, — а для того, чтобы увидеть своими глазами, как живёт его дело без Петра. И чтобы люди видели: Волков не бросил их, не сбежал в столицу отстраивать карьеру. Он здесь, с ними. Карета, запряжённая четвёркой выносливых лошадей, двинулась по Московскому тракту. Дмитрий сидел у окна, смотрел на проплывающие мимо поля, леса, деревни. Всё это было знакомым, родным, но каким-то другим. Словно смерть императора наложила отпечаток даже на землю.

— Дмитрий Иванович, — подал голос Потап, сидевший напротив, — вы бы хоть вздремнули. Дорога долгая.

— Не спится, — ответил Дмитрий. — Всё думаю.

— О чём?

— О том, сколько всего мы сделали. И сколько ещё предстоит.

Они замолчали. Карета покачивалась, колёса стучали по разбитой дороге. Где-то вдалеке показались дымы — первые заводы Волковска. Волковск встречал Дмитрия привычным гулом. Заводские гудки, лязг металла, крики рабочих — всё это сливалось в единую, мощную симфонию труда. Город, выросший из леса и болота, теперь раскинулся на несколько вёрст. Новые цеха, новые дома, новая школа — всё было построено за последние годы. И всё это жило, дышало, работало. Игнатыч, старый мастер, встречал его у ворот конторы. Он опирался на клюку, но выглядел бодрым — глаза блестели, щёки розовые, только усы совсем побелели.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, обнимая Волкова, — слава тебе Господи, приехали. А то мы уж заждались.

— Здравствуй, Игнатыч, — ответил Дмитрий. — Как дела?

— Дела — лучше некуда. Заказов — тьма. Рельсы для южной дороги, паровозы для второго пути, вагоны — всё это мы делаем. И ещё успеваем сталь на экспорт гнать. Англичане, хоть и враги, а покупают. Деньги платят хорошие.

— А люди? Не ропщут?

— Было дело. Татищев приезжал, говорил о волнениях. Но мы разобрались. Демидовские подстрекатели — вот кто мутил. Мы их вычислили, выгнали. А рабочие наши — золото. Работают, не жалуются. Знают: Волков не обидит.

Дмитрий кивнул. Он знал, что Демидов не успокоится. Но сейчас не до него.

— Покажи заводы, — попросил он. — Хочу всё увидеть.

---

Игнатыч повёл его сначала в литейный цех. Там было жарко, как в аду. Печи пылали, из ковшей текла раскалённая сталь, рабочие в промасленных фартуках суетились вокруг форм. Дмитрий подошёл к одной из печей, посмотрел на процесс.

— Новый сплав? — спросил он.

— Так точно, — ответил мастер, молодой парень с руками, чёрными от копоти. — Добавляем марганец. Прочность повышается вдвое. Рельсы не гнутся даже под тяжёлыми составами.

— Молодцы. Продолжайте.

Они прошли в механический цех, где собирали паровозы. Здесь было чуть прохладнее, но не намного. Станки стучали, сверлили, точили. Рабочие, сосредоточенные и молчаливые, делали своё дело. Дмитрий узнал нескольких — те, кто начинал ещё на первой стройке, теперь стали мастерами.

— Дмитрий Иванович! — крикнул один из них, пожилой, с седой бородой. — Живы? А мы слышали, вас в Петербурге чуть не убили.

— Жив, — улыбнулся Дмитрий. — И вас не собираюсь бросать.

— А мы не бросим! — ответил рабочий, и вокруг засмеялись.

В вагоносборочном цехе Семён Егорович показывал новые модели. Теперь делали не только грузовые и пассажирские, но и специальные — для перевозки угля, руды, леса.

— Смотрите, Дмитрий Иванович, — говорил он, хлопая по деревянной стенке, — это вагон-ледник. Обшит войлоком, внутри — ёмкости для льда. Можно возить рыбу, мясо, масло на дальние расстояния.

— Хорошо, — похвалил Дмитрий. — А что с ценой?

— Дороговато, но окупается. Купцы уже заказывают.

---

После заводов Дмитрий заехал в школу. Она была построена по его чертежам — каменная, двухэтажная, с большими окнами. Внутри — классы, мастерские, библиотека. Директором теперь был молодой инженер, ученик Софронова, но старые учителя ещё работали.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, входя в класс, где шёл урок черчения, — проходите, посмотрите.

Дети — мальчишки и девчонки — сидели за партами, склонившись над листами. Кто-то чертил рельс, кто-то — деталь паровоза. Дмитрий прошёл между рядами, заглянул в работы.

— А это что? — спросил он у одного парня, указывая на чертёж.

— Мост, Дмитрий Иванович, — ответил тот, краснея. — Через Неву. Я хочу, чтобы он был разводным, как вы учили.

— Хорошо, — кивнул Дмитрий. — Старайся.

После уроков он поговорил с учителями. Жаловались на нехватку книг, инструментов, бумаги. Дмитрий пообещал помочь.

— Учите, — сказал он. — Учите хорошо. Это — наше будущее.

---

Вечером Дмитрий сидел в конторе с Игнатычем и Потапом. На столе лежали отчёты, сметы, письма. Он просматривал их, иногда комментируя.

— Прибыль за полгода — двести тысяч рублей, — сказал Игнатыч. — Чистыми. Это с заводов и дороги.

— Много, — Дмитрий удивился. — Я не ожидал.

— А вы не считали, — усмехнулся Потап. — Мы считали. Дорога приносит доход. Купцы везут товары, пассажиры платят за билеты. Заводы продают сталь и паровозы. Канал в Хиве даёт прибыль от торговли. Всё вместе — двести тысяч.

— И что с ними делать? — спросил Дмитрий.

— Вкладывать дальше, — ответил Игнатыч. — Строить новые заводы, расширять дороги. Или в казну отдать — как скажете.

— В казну? — Дмитрий покачал головой. — Нет. В казну пойдут налоги. А прибыль — в дело. На южную дорогу. И на новые проекты.

Он помолчал, потом добавил:

— И людям — премии. Рабочим, мастерам, инженерам. Пусть знают: Волков не жадный.

— Доброе дело, — кивнул Игнатыч.

---

На следующий день Дмитрий выехал на линию. Сначала проехал по второму пути между Москвой и Петербургом. Рельсы лежали ровно, шпалы были новые, мосты — каменные. Поезда ходили по расписанию, без задержек. На станциях — чистота и порядок. На станции в Твери он встретил Прохора. Тот теперь был не просто бригадиром, а начальником участка. Выглядел важно, но по-прежнему прост в общении.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, пожимая руку, — рад видеть.

— Как идёт?

— Хорошо. Второй путь доделали. Теперь поезда ходят в обе стороны без остановок. Пассажиров — тьма. Все хотят прокатиться.

— А грузы?

— Грузы — тоже. Хлеб везут, лес, рыбу. Купцы довольны.

Они прошли на платформу, где как раз стоял пассажирский поезд. Люди выходили, заходили, суетились. Дмитрий заметил одного старика в крестьянской одежде, который растерянно оглядывался по сторонам.

— Первый раз? — спросил он, подходя.

— Первый, барин, — ответил старик, снимая шапку. — В Петербург еду к сыну. Говорят, на поезде быстро.

— Быстро, — подтвердил Дмитрий. — Через сутки будете на месте.

— Спасибо строителям, — старик перекрестился. — Раньше неделю тряслись, а теперь — один день.

Дмитрий улыбнулся и пошёл дальше.

---

Южное направление — от Москвы до Орла — строилось ударными темпами. Здесь работали ветераны — те, кто прокладывал первый путь. Они уже не нуждались в постоянном контроле, но Дмитрий всё равно проехал по участкам, поговорил с бригадирами, посмотрел на качество работ.

— Дмитрий Иванович, — сказал один из мастеров, — у нас тут земля мягкая, насыпи оседают. Приходится подсыпать по нескольку раз.

— А дренаж?

— Сделали. Канавы копаем, воду отводим. Помогает.

— Хорошо. Продолжайте.

В Орле он заночевал. Город был небольшой, но оживлённый — стройка привлекала людей. Трактиры были полны, на улицах сновали подводы с грузами. Хозяин трактира, где остановился Дмитрий, узнал его и наотрез отказался брать плату.

— Не возьму, Дмитрий Иванович, — сказал он, кланяясь. — Вы столько добра сделали, что я вас век поить-кормить должен. Раньше у меня три стола пустовали, а теперь — битком. Купцы едут, инженеры, рабочие. Спасибо вам.

Дмитрий поблагодарил, но деньги оставил — неудобно было.

---

В середине сентября Дмитрий вернулся в Волковск. В конторе его ждало письмо от Анны. Она писала, что скучает, что дела в Хиве идут хорошо, но она хочет домой.

«Дмитрий, — писала она, — я устала быть одна. Я хочу быть с тобой. Я передаю канал заместителю и еду в Петербург. Жди. Твоя Анна».

Дмитрий улыбнулся. Он тоже скучал. И ждал. В тот же день он получил ещё одно письмо — от Татищева. Тот сообщал, что волнения на заводах прекратились, зачинщики изгнаны, а Демидов затаился, но не сдался.

«Будьте осторожны, Дмитрий Иванович, — писал Татищев. — Враги не дремлют. Они ждут удобного момента».

Дмитрий сложил письма и убрал в ящик стола. Враги — это надолго. А дело — навсегда.

---

Перед отъездом в Петербург Дмитрий собрал рабочих и мастеров. Их было много — сотни людей, которые пришли на площадь перед конторой. Он стоял на крыльце и смотрел на них — усталых, загорелых, но довольных.

— Братцы, — сказал он, — спасибо вам. За работу, за веру, за то, что не бросили дело. Государь Пётр Алексеевич ушёл, но наше дело осталось. И мы будем его продолжать. Строить дороги, заводы, школы. Строить Россию.

Толпа загудела.

— Я знаю, что трудно, — продолжил Дмитрий. — Знаю, что слухи ходят, что стройки закроют, что казны нет. Не верьте. Казна есть. И стройки будут. Я обещаю.

Он помолчал, потом добавил:

— И ещё. Я решил: все, кто проработал на стройке больше года, получают премию. По двадцать рублей. Лучшие бригады — по пятьдесят.

Толпа взорвалась криками «ура». Люди обнимались, плакали, смеялись. Кто-то подошёл к Дмитрию, жал руку, благодарил. Он стоял и улыбался, чувствуя, как уходит напряжение последних недель.

Подошёл Прохор.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — вы не представляете, что вы для нас сделали. Мы, мужики, раньше по наймам мыкались, по деревням батрачили. А теперь — работа есть, деньги есть, уважение. Спасибо.

— Не мне спасибо, — ответил Дмитрий. — Себе. Вы сами построили эту дорогу. Своими руками.

— Вашей головой, — возразил Прохор. — А нашими руками. Вместе — сила.

Они обнялись, как старые друзья.

---

На следующий день Дмитрий выехал в Петербург. Дорога была долгой, но он не скучал — смотрел на поля, леса, деревни. Всё это было его страной. Страной, которую он строил. В карете он достал блокнот и начал писать. Не письмо — заметки. Идеи для новых проектов. Дорога на Урал. Дорога на Каспий. Мост через Волгу. План был грандиозным, и он знал: он его осуществит. Карета въезжала в Петербург, когда солнце уже клонилось к закату. Город был красивым — золотые купола, шпили, набережные. Дмитрий смотрел на него и думал: это — его город. Город, который он помог строить. Дома его ждала Анна. Она приехала на день раньше и уже хозяйничала. В гостиной пахло пирогами, на столе стоял самовар.

— Ты вернулся, — сказала она, обнимая его.

— Вернулся, — ответил он. — И надолго.

Они сели пить чай, и Дмитрий рассказывал о поездке. О заводах, о рабочих, о дорогах. Анна слушала, улыбалась, иногда задавала вопросы.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Да, — ответил он, подумав. — Счастлив. Потому что делаю то, что должен. И потому что ты рядом.

Она взяла его за руку.

— Теперь всегда будем рядом.

За окном темнело, зажигались фонари. Петербург готовился к ночи. А в доме на Адмиралтейской стороне двое людей строили планы на будущее. Будущее, которое они создавали вместе.

Глава 3

Октябрь 1725 года выдался в Петербурге промозглым и сырым. Невский ветер пронизывал до костей, заставляя редких прохожих кутаться в шинели и шубы. Дмитрий Волков сидел в своем кабинете на Адмиралтейской стороне, перебирая бумаги, и чувствовал, как напряжение в городе растет с каждым днем. Невидимое, но осязаемое — как затянувшаяся осень перед первой зимней стужей. На столе лежали донесения Алексея, тайного агента, который продолжал работать на него, несмотря на смену власти. Сведения были тревожными. При дворе, который еще недавно замер в трауре, начиналось шевеление. Как черви в падали, выползали интриганы, льстецы, искатели власти. Мертвый Пётр больше не давил на них своим железным взглядом, и они расправляли плечи, облизывались, присматривались к добыче.

— Дмитрий, — Анна вошла в кабинет с подносом, на котором дымилась чашка горячего чаю с мятой. — Ты уже третий час не отрываешься от бумаг. Отдохни.

— Не могу, — ответил он, принимая чашку. — Смотри, что пишет Алексей.

Он протянул ей лист, исписанный мелким, убористым почерком. Анна пробежала глазами.

— Меншиков вернулся в Петербург? — удивилась она. — Его же сослали!

— Вернулся. Пётр перед смертью простил его. Сказал, что помнит старые заслуги. Меншиков, не теряя времени, уже начал собирать сторонников. Гвардейцев, старых соратников, тех, кто ему обязан.

— А Толстой?

— Толстой — другая партия. Он делает ставку на Екатерину. Формально она не правит, но влияние её огромно. Алексей — император, но он слушает мать. А Екатерина слушает Толстого.

— И кто ещё?

— Остерман. Он не определился. Умный, хитрый, ждёт. Долгорукие — тоже. У них свои интересы. И все они смотрят на Алексея как на слабого правителя, которого можно обойти, обмануть, использовать.

Дмитрий встал, подошёл к окну. За мутным стеклом чернела Нева, по ней плыли редкие баржи.

— А ты? — спросила Анна. — Что ты?

— Я — строитель. Я не умею интриговать. Но если я ничего не сделаю, мои дороги, мои заводы, мой канал — всё это раздерут на части. Меншиков захочет прибрать к рукам прибыль, Толстой — контроль, Долгорукие — влияние.

— Значит, нужно создать свою партию.

— Свою? — Дмитрий усмехнулся. — Я не царедворец, Анна. Я инженер. Что я могу противопоставить их интригам?

— Правду. Дело. И людей, которые тебе верят.

Она подошла и взяла его за руку.

— Ты не один. У тебя есть Игнатыч, Потап, Софронов. Тысячи рабочих, которые строили дороги. Купцы, которые разбогатели на твоих проектах. Император, который тебя слушает. Это — сила.

Дмитрий задумался. Она была права. Он никогда не думал о себе как о политике, но сейчас, когда вокруг него собирались враги, нужно было защищаться.

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.

---

На следующий день Дмитрий отправился в Зимний дворец. Император Алексей принимал в малой тронной зале — не парадной, где толпились придворные, а той, что была рядом с его личными покоями. Здесь царила полумгла, пахло воском и старым деревом. Алексей выглядел усталым. Под глазами залегли тени, лицо было бледным. Он сидел в кресле, укрытый пледом, хотя в комнате было тепло.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, когда Волков вошёл. — Спасибо, что пришли. Мне нужен ваш совет.

— Я слушаю, Ваше Величество.

— Вы знаете, что творится при дворе? Меншиков — он каждый день просит аудиенции. Толстой нашептывает матери. Долгорукие заискивают. А я… я не знаю, кому верить.

Дмитрий сел напротив.

— Ваше Величество, — сказал он, — я не политик. Я инженер. Но я вижу то же, что и вы. Все они хотят власти. И каждый — своей.

— А вы? Вы тоже хотите власти?

— Мне нужна не власть. Мне нужно, чтобы мои дороги и заводы продолжали работать. А для этого нужно, чтобы вы оставались императором и принимали решения, а не кто-то за вас.

— Но я не могу править один. Мне нужны советники. Верные.

— Тогда выбирайте не тех, кто льстит, а тех, кто говорит правду. Даже если эта правда горька.

Алексей помолчал.

— Вы — верный?

— Да, Ваше Величество. Я не умею лгать.

— Тогда будьте моим советником. Официально. Я назначу вас членом Кабинета министров. С правом голоса.

Дмитрий удивился. Кабинет министров — это был высший орган власти, созданный Петром. Там заседали самые влиятельные люди империи. И он, выходец из низов, инженер, теперь должен был сидеть с ними за одним столом.

— Я… благодарю, Ваше Величество, — сказал он. — Но боюсь, что моё назначение вызовет недовольство.

— Пусть вызывают, — твёрдо ответил Алексей. — Я — император. И я так решил.

---

Вечером того же дня Дмитрий вернулся домой и рассказал Анне о разговоре. Она выслушала, потом сказала:

— Теперь ты официально в игре. Поздравляю.

— Не поздравляй, — вздохнул он. — Это — не радость. Это — ответственность.

— Ты справишься. Ты всегда справлялся.

Она обняла его, и они долго стояли у окна, глядя на темнеющий город.

---

На следующей неделе Дмитрий начал действовать. Первым делом он встретился с Толстым. Встреча была нейтральной, почти дружеской — оба понимали, что открытая война никому не нужна.

— Пётр Андреевич, — сказал Дмитрий, — я знаю, что вы хотите влиять на императора через его мать. Но подумайте: если власть перейдёт к Екатерине, что будет с Россией? Она женщина, она не умеет править. Её обманут, обворуют, уничтожат. И вас — вместе с ней.

— А что вы предлагаете? — спросил Толстой, прищурившись.

— Оставить Алексея на троне. Поддерживать его. Помогать ему править. А Екатерина пусть остаётся императрицей-матерью — с почётом, с уважением, но без власти.

— Вы просите меня предать её?

— Я прошу вас спасти Россию. И себя.

Толстой долго молчал, потом кивнул.

— Я подумаю.

---

Следующим был Меншиков. Александр Данилович, вернувшийся из ссылки, жил в своём дворце на Васильевском острове. Дмитрий приехал к нему без приглашения, но его приняли — любопытство взяло верх.

— Волков, — сказал Меншиков, развалившись в кресле, — какими судьбами? Неужто решили просить прощения?

— Нет, — ответил Дмитрий, садясь напротив. — Я пришёл поговорить о деле.

— О каком?

— О вашем. Вы хотите власти. Я хочу, чтобы дороги и заводы продолжали работать. Наши интересы не противоречат друг другу.

— Интересы? — Меншиков усмехнулся. — Вы — никто, Волков. Выскочка, которого Пётр приблизил из милости. А я — светлейший князь, сподвижник императора. Какие у нас могут быть общие интересы?

— Общий интерес — Россия, — твёрдо сказал Дмитрий. — Если вы начнёте борьбу за власть, вы ослабите страну. Англичане, шведы, турки — они только и ждут этого. И тогда никто не вспомнит, что вы — светлейший князь. Все вспомнят, что вы — предатель.

Меншиков побагровел.

— Вы смеете мне угрожать?

— Я не угрожаю. Я предупреждаю. Если вы не будете мешать моим стройкам, я не буду мешать вашим интригам. Мир.

Он встал и вышел, оставив Меншикова в бешенстве.

---

В конце октября Дмитрий собрал своих людей. Не в Зимнем дворце, а у себя дома, на Адмиралтейской стороне. Пришли Потап, Софронов, Игнатыч (специально приехал из Волковска), Прохор с линии, несколько купцов, разбогатевших на стройке, и даже Татищев, который на время оставил свои изыскания.

— Господа, — сказал Дмитрий, — я пригласил вас, чтобы поговорить о будущем. Вы знаете, что творится при дворе. Интриги, заговоры, борьба за власть. Если мы ничего не сделаем, наше дело погибнет.

— Что вы предлагаете? — спросил Потап.

— Создать союз. Не партию — партии у нас не в чести. Союз людей, которые хотят, чтобы Россия развивалась. Чтобы строились дороги, работали заводы, учились дети. Мы не будем бороться за власть. Мы будем бороться за дело.

— Как мы это сделаем? — спросил Татищев.

— У нас есть деньги. У нас есть люди. У нас есть влияние на императора. Мы будем поддерживать тех, кто поддерживает нас. И будем противодействовать тем, кто мешает.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Я не прошу вас воевать. Я прошу вас работать. И быть готовыми защитить своё дело, если понадобится.

— А если понадобится? — спросил Прохор.

— Тогда у нас есть «Волчья Стая». Триста преданных бойцов, обученных, вооружённых. Они не для дворцовых переворотов — они для защиты. Их мы увеличим. Если кто-то попытается отнять у нас заводы или дороги силой, мы ответим силой.

В комнате повисла тишина. Потом Игнатыч крякнул.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — я с вами. И старые мастера — тоже.

— И я, — сказал Потап.

— И я, — сказал Татищев.

Один за другим все подтвердили своё согласие.

— Тогда договорились, — подвёл итог Дмитрий. — Работаем.

---

Ноябрь принёс новые заботы. Меншиков, несмотря на предупреждение, активизировался. Он завёл знакомства с гвардейскими офицерами, раздавал обещания, деньги, чины. Толстой, в свою очередь, убеждал Екатерину, что она должна править сама, без сына.

— Император слаб, — говорил он. — Ему нужен опытный наставник. А кто лучше матери знает, что нужно России?

Екатерина колебалась. Она любила сына, но и власть манила её. Дмитрий, узнав об этом, снова отправился к императору.

— Ваше Величество, — сказал он, — ваша мать — не враг. Но она поддаётся влиянию Толстого. Вы должны поговорить с ней. Объяснить, что вы — взрослый человек, способный править. И что вы нуждаетесь в её поддержке, но не в опеке.

— А если она не поймёт?

— Тогда вы должны будете выбрать. Или вы — император, или она. Третьего не дано.

Алексей побледнел, но кивнул.

— Хорошо. Я поговорю.

Разговор состоялся в тот же вечер. Екатерина плакала, кричала, упрекала сына в неблагодарности. Но Алексей стоял на своём.

— Матушка, — сказал он, — я люблю вас. Но я — император. И я буду править сам. Вы можете оставаться рядом, давать советы, но решения буду принимать я.

Екатерина замолчала. Потом сказала:

— Ты стал сильным, сын. Как отец.

— Нет, — ответил Алексей. — Я стал собой.

---

Декабрь 1725 года. До Нового года оставалось три недели. Дмитрий подводил итоги. За три месяца, прошедшие после смерти Петра, ему удалось многое. Император укрепил свою власть, Меншиков и Толстой временно затихли, стройки продолжались, заводы работали. Но Дмитрий знал: это — затишье перед бурей. Враги не сдались, они просто ждали удобного момента. И когда он наступит, начнётся настоящая борьба. Он стоял у окна своего кабинета, глядя на заснеженную Неву. Рядом стояла Анна, держа его за руку.

— Ты готов? — спросила она.

— Готов, — ответил он. — К чему бы ни пришлось.

— Тогда пойдём. Скоро Новый год. Надо готовиться.

Глава 4

Декабрь 1725 года подходил к концу, и Петербург, затянутый в белый саван первого снега, замер в напряжённом ожидании. Не внешнего врага — внутреннего. При дворе, как в тихом омуте, заводились интриги, обрастали связями, набирали силу. Дмитрий Волков, ставший членом Кабинета министров, теперь находился в самом эпицентре этой борьбы, и каждый день приносил новые сведения, новые угрозы, новые возможности. Он сидел в своём кабинете на Адмиралтейской стороне, разбирая донесения Алексея. Тайный агент работал без устали, и перед Дмитрием на столе лежала картина, которую он сам не ожидал увидеть такой чёткой. При дворе сложились четыре основных политических блока. Четыре силы, которые тянули одеяло власти в разные стороны. Четыре центра, вокруг которых группировались сановники, генералы, чиновники.

— Анна, — позвал он. — Иди сюда. Посмотри.

Она подошла, встала за его спиной.

— Что это?

— Схема. Алексей нарисовал. Кто есть кто при дворе.

Он развернул большой лист бумаги, на котором красными и чёрными чернилами были начерчены круги, стрелки, имена.

— Первый блок — Меншиков. Самый опасный, потому что самый прямой. Он опирается на гвардию — Преображенский и Семёновский полки. Он раздаёт деньги, обещает чины, земли. Его люди — старые соратники Петра, которые помнят его былую силу. Они не любят Алексея, считают его слабым. Им нужен сильный правитель. Если не сам Меншиков, то тот, кого он поставит.

— А кто это? — спросила Анна, указывая на имя «Екатерина», соединённое с блоком Меншикова стрелкой.

— Екатерина — его козырь. Он хочет, чтобы она стала регентшей при Алексее. Формально — чтобы помогала сыну. Фактически — чтобы управляла страной через неё. Меншиков надеется, что Екатерина будет послушной.

— А она?

— Она — женщина. Не глупая, но не привыкшая к власти. Ей льстят, ей обещают. Пока она колеблется.

Анна перевела взгляд на другой круг.

— Второй блок — Толстой. Пётр Андреевич — старый лис. Он не опирается на гвардию, он опирается на бюрократию. Сенат, коллегии, канцелярии — его люди сидят везде. Он не хочет регентства — он хочет, чтобы Алексей правил, но под его контролем. Толстой — за сильную императорскую власть, но при условии, что он будет за спиной императора.

— А третий?

— Третий — Остерман. Андрей Иванович — самый умный и самый опасный. Он не торопится. Он ждёт. У него нет своей партии — он собирает сторонников по одному, обещая каждому то, что тот хочет. Он дружит и с Меншиковым, и с Толстым, и с Долгорукими. Его цель — стать незаменимым. Чтобы никто не мог принять решение без него.

— А четвёртый? — Анна посмотрела на последний круг, где были написаны имена Долгоруких, Голицыных и других старых аристократических родов.

— Старая знать. Долгорукие, Голицыны, Репнины. Они не любят ни Меншикова, ни Толстого, ни Остермана. Они хотят вернуть власть, которая была до Петра. Боярскую думу, старые порядки. Они мечтают, чтобы император был не самодержцем, а первым среди равных. И они готовы бороться за это.

— А где мы? — спросила Анна.

— Мы — пятый блок, — усмехнулся Дмитрий. — Самый маленький и самый слабый. Но у нас есть то, чего нет у них. Император нам доверяет. И мы — не за власть. Мы — за дело.

Он помолчал, потом добавил:

— Но этого мало. Нам нужны союзники. В гвардии, в Сенате, среди купцов. Потому что если мы останемся одни, нас сомнут.

— И что ты предлагаешь?

— Искать. И не бояться. У каждого из этих блоков есть слабости. Меншиков жадный и самоуверенный. Толстой слишком умный, чтобы быть верным. Остерман слишком хитрый, чтобы ему доверяли. А старая знать — они живут прошлым, а не будущим.

Он встал, подошёл к окну.

— Мы — за будущее. И это наше оружие.

---

Новый, 1726 год встречали в Петербурге сдержанно. Траур по Петру ещё не кончился, и пышных торжеств не было. Но в домах знати, в казармах гвардейцев, в канцеляриях чиновников уже готовились к борьбе. Каждый блок разрабатывал свои планы, искал сторонников, копил силы. Дмитрий решил не ждать. Он начал действовать. Первым делом он встретился с командирами гвардейских полков. Не с теми, кто был в блоке Меншикова, а с теми, кто ещё колебался. Их было немного — человек пять-шесть, но они были важны.

— Господа, — сказал он на тайной встрече в своём доме, — вы знаете, что творится. Меншиков хочет посадить Екатерину на трон. Толстой — править через императора. Остерман — управлять всеми. А я хочу, чтобы Россия строила дороги, заводы, школы. Чтобы ваши дети и внуки жили в богатой и сильной стране.

— И что вы предлагаете? — спросил один из полковников, седой, со шрамом на щеке.

— Не вмешиваться в политику. Но быть готовыми защитить императора, если кто-то попытается захватить власть силой.

— А если Меншиков прикажет стрелять?

— Тогда вы должны решить, кому вы служите — ему или России.

Полковники переглянулись.

— Мы подумаем, — сказал старший.

— Думайте, — кивнул Дмитрий. — Но недолго.

---

Вторым шагом стала работа с Сенатом. Дмитрий, как член Кабинета министров, имел доступ к сенаторам. Он встречался с ними по одному, убеждал, уговаривал, иногда угрожал.

— Вы помните, — говорил он одному, — как при Петре казна пустела, а потом наполнялась? Строительство дорог, заводов — это не траты, это вложения. Мои дороги уже приносят доход. Через пять лет они окупятся. А через десять — будут кормить казну.

— А что нам с того? — спросил сенатор, старый, толстый, с заплывшими глазами.

— А то, что ваши имения подорожают. Вы сможете вывозить хлеб в Петербург за сутки, а не за недели. Вы получите доступ к дешёвым товарам с заводов. Вы станете богаче. Если, конечно, дороги не закроют.

— А кто их закроет?

— Те, кто хочет вернуть старые порядки. Кто не верит в будущее. Кто боится перемен.

Сенатор задумался.

— Я подумаю, — сказал он.

---

Третьим шагом стали купцы. Дмитрий хорошо знал купеческую среду — многие из них разбогатели на его стройках. Он пригласил самых влиятельных к себе в дом, устроил ужин, говорил о выгоде, о будущем, о том, что без дорог их торговля умрёт.

— Господа, — сказал он, — вы знаете, что я не политик. Я инженер. Но сейчас от политики зависит, будут ли работать дороги. Если власть перейдёт к тем, кто не понимает выгоды, — всё рухнет. Наши заводы, наши пароходы, наши поезда — всё это станет никому не нужным.

— Что мы можем сделать? — спросил самый богатый купец, хозяин нескольких ткацких мануфактур.

— Деньги. Если понадобится — деньги. Чтобы поддержать императора, чтобы нанять людей, чтобы защитить дело.

— А если начнётся война?

— Тогда мы будем защищаться. Но я надеюсь, до этого не дойдёт.

Купцы обещали помощь.

---

Январь 1726 года. В Петербург пришла весть, которая всколыхнула всех. Меншиков, не дожидаясь, пока его враги соберутся с силами, решил действовать. Он подговорил гвардейских офицеров из своего блока подать императору челобитную. В ней говорилось, что гвардия недовольна слабостью Алексея и требует, чтобы он передал часть власти своей матери, Екатерине. Челобитная была составлена в льстивых, верноподданнических выражениях, но суть её была ясна: либо император соглашается на регентство, либо гвардия выйдет из повиновения. Алексей, узнав об этом, пришёл в ужас.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, вызвав Волкова в Монрепо, — что мне делать? Если я откажу, они поднимут бунт. Если соглашусь — стану марионеткой.

— Не подписывайте, — твёрдо сказал Дмитрий. — Не сейчас. Попросите время на размышления. А мы пока найдём способ обезвредить Меншикова.

— Как?

— У него есть враги. Толстой, Остерман, Долгорукие — все они боятся, что он захватит власть. Объединим их против него.

— А они согласятся?

— Ради собственной выгоды — да.

Дмитрий начал переговоры. Сначала с Толстым.

— Пётр Андреевич, — сказал он, — вы хотите, чтобы Алексей правил под вашим контролем. Меншиков хочет посадить на трон Екатерину. Если он победит, вы потеряете всё. Помогите нам остановить его.

— А что я получу взамен? — спросил Толстой.

— Гарантию, что император будет слушать ваши советы. Не все, но многие.

— Хорошо. Я подумаю.

Потом — с Остерманом.

— Андрей Иванович, вы — умный человек. Вы понимаете, что если Меншиков захватит власть, вы станете не нужны. Он не любит умников. Помогите нам — и вы останетесь при дворе.

— А вы не обманете? — спросил Остерман, прищурившись.

— Я не умею лгать. Вы это знаете.

— Хорошо. Я помогу.

Потом — с Долгорукими.

— Князья, — сказал Дмитрий, — вы не любите ни Меншикова, ни Толстого, ни Остермана. Но сейчас ваш главный враг — Меншиков. Если он станет регентом, вы потеряете всё. Ваши земли, ваши привилегии, ваше влияние. Помогите нам — и мы сохраним ваши права.

— А вы не предадите? — спросил старший Долгорукий.

— Я не политик. Я строитель. Мне не нужна ваша власть. Мне нужны дороги.

— Хорошо. Мы поможем.

---

Февраль 1726 года. Меншиков, чувствуя, что его планы рушатся, решил действовать напрямую. Он явился к императору с ультиматумом.

— Ваше Величество, — сказал он, — гвардия ждёт вашего решения. Если вы не согласитесь на регентство, я не ручаюсь за порядок в столице.

Алексей, бледный, но спокойный, посмотрел на него.

— Александр Данилович, — сказал он, — я подумал. И решил. Я не буду передавать власть матери. Я буду править сам. А если гвардия недовольна — пусть подаст рапорт. Я лично разберусь.

Меншиков опешил. Он не ожидал такого твёрдого ответа.

— Но, Ваше Величество…

— Всё, Александр Данилович. Вы свободны.

Меншиков вышел, кипя от злости. Он понимал, что его замысел провалился. Но он не сдался. Он начал готовить новый план — более коварный, более опасный.

---

В марте в Петербурге стало известно, что Меншиков вступил в тайный сговор с английским послом. Англичане, которые давно хотели ослабить Россию, обещали ему деньги и поддержку в обмен на обещание свернуть строительство дорог и закрыть русский рынок для иностранных товаров. Дмитрий, узнав об этом, пришёл в ярость.

— Продался, — сказал он Анне. — Продался англичанам. За деньги, за власть. А мы тут строим, надеемся, верим.

— Что будешь делать? — спросила она.

— Покажу всем, кто он есть на самом деле.

Он собрал сенаторов, командиров гвардейских полков, влиятельных купцов и зачитал им письмо, которое перехватил Алексей. В письме Меншиков обещал английскому послу, что в случае прихода к власти закроет русские заводы для иностранной конкуренции, отменит все торговые договоры, заключённые при Петре, и вернётся к старым порядкам.

— Вот, — сказал Дмитрий, — что готовит нам светлейший князь. Продать Россию англичанам, чтобы самому стать царём.

Толпа загудела. Меншиков, который тоже был на собрании, побледнел.

— Это ложь! — крикнул он. — Волков клевещет!

— Тогда покажите нам вашу переписку с английским послом, — спокойно ответил Дмитрий. — Если вы невиновны, вам нечего бояться.

Меншиков молчал. Все поняли: это — правда.

— Вы арестованы, — сказал император, который тоже присутствовал на собрании. — По обвинению в государственной измене.

Меншикова увели. Его сторонники, видя, что дело проиграно, разбежались.

---

Весна 1726 года. Меншиков сидел в Петропавловской крепости. Его допрашивали, но он молчал. Английский посол был выслан из страны. Заговор провалился. Дмитрий стоял на набережной и смотрел на крепость.

— Ты думаешь, это конец? — спросила Анна, стоя рядом.

— Нет, — ответил он. — Это только начало. Толстой, Остерман, Долгорукие — они теперь усилятся. Они увидят, что императора можно убедить, что он не слаб. И они захотят использовать это в своих интересах.

— А ты?

— А я буду строить дороги. Это — моё оружие.

Он повернулся и пошёл к карете. Впереди были новые бои, новые интриги, новые победы. Но он знал: главное — не останавливаться. Главное — верить.

Глава 5

Апрель 1726 года выдался на редкость тёплым. Снег сошёл за две недели, обнажив чёрную, набухшую влагой землю, и Петербург, словно очнувшись от зимней спячки, зашумел, засуетился, зажил своей обычной жизнью. Но Дмитрий Волков знал: это только видимость. Под поверхностью спокойного течения скрывались водовороты, способные утянуть на дно любого, кто не умеет плавать. Меншиков сидел в Петропавловской крепости. Его допрашивали, но он молчал — не из упрямства, из расчёта. Он знал: у него есть сторонники, которые не оставят его. И он ждал. Толстой, Остерман, Долгорукие — все они теперь активизировались. Каждый хотел занять место, освободившееся после падения светлейшего князя. И каждый видел в Дмитрии Волкове либо союзника, либо препятствие.

— Дмитрий Иванович, — сказал Алексей, тайный агент, сидя в кабинете Волкова на Адмиралтейской стороне. — У меня нехорошие новости. Толстой и Остерман заключили тайный союз. Они хотят убедить императора, что вы стали слишком могущественны, что вас нужно отстранить от дел.

— А Долгорукие? — спросил Дмитрий.

— Долгорукие ждут. Они надеются, что Толстой и Остерман перессорятся, и тогда они выступят. Старая знать не хочет никого из «выскочек». Они хотят вернуть власть себе.

— А гвардия?

— Гвардия — вот что меня беспокоит больше всего. После ареста Меншикова офицеры, которые ему присягали, остались не у дел. Они злы, обижены, ищут нового покровителя. Если кто-то из них предложит им деньги и чины, они пойдут за ним.

Дмитрий задумался. Гвардия — это был ключ к власти. Тот, кто контролировал гвардейские полки, мог диктовать условия императору. Пётр это знал и потому держал гвардию в ежовых рукавицах. Алексей был слабее. И этим пользовались другие.

— У нас есть свои люди в гвардии? — спросил он.

— Несколько офицеров. Те, с кем вы встречались в декабре. Но их мало. Всего человек двадцать. Против сотен, которые готовы пойти за Толстым или Остерманом.

— Значит, нужно увеличивать наше влияние.

— Каким образом?

— Мы создадим свою гвардию, — сказал Дмитрий, и в его голосе прозвучала сталь. — Не для того, чтобы свергать власть. Для того, чтобы защищать её. Императору нужны верные люди. Люди, которые не продадутся за деньги или чины.

Алексей удивлённо поднял бровь.

— Вы хотите создать частную армию?

— Я хочу создать отряд охраны. Для себя, для императора, для наших строек. «Волчья Стая» — она уже есть, но это небольшая группа, человек триста. Этого мало. Нужно больше. Нужна сила, которую будут бояться враги и на которую будут надеяться друзья.

— И как вы это сделаете?

— Найму людей. Из отставных солдат, из казаков, из тех, кто работал на стройках. Тех, кто знает меня, кто верит в моё дело. Я их обучу, вооружу, одену. И они будут защищать наши дороги, наши заводы, нашего императора.

— А император?

— Император даст добро. Я уверен.

---

На следующий день Дмитрий отправился в Монрепо. Алексей, император, выглядел лучше, чем в прошлые разы, — спокойнее, увереннее. Арест Меншикова придал ему сил.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, когда Волков вошёл, — я ждал вас. Говорят, у вас есть предложение.

— Есть, Ваше Величество. Я хочу создать личную гвардию. Для защиты строек, дорог, заводов. И для вашей безопасности.

Алексей удивился.

— У меня есть своя охрана. Преображенцы, семёновцы.

— Преображенцы и семёновцы — славные полки. Но они подчиняются не только вам. Их командиры — люди, у которых есть свои интересы. Если завтра Толстой или Остерман прикажут им арестовать вас, они выполнят приказ.

Алексей побледнел.

— Вы думаете, они способны на такое?

— Я думаю, что каждый способен на многое, когда речь идёт о власти. Мои люди будут верны только вам. Потому что они будут верны мне, а я — вам.

— И сколько человек вы хотите набрать?

— Пятьсот. Потом — тысячу. Они будут расквартированы не в Петербурге, а в Волковске, на Урале. Но в любой момент смогут прибыть в столицу.

Алексей долго молчал, глядя в окно.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я даю разрешение. Но с условием: вы не будете использовать эту гвардию для личной выгоды.

— Клянусь, Ваше Величество.

---

Вернувшись в Петербург, Дмитрий начал действовать. Первым делом он отправил гонцов в Волковск, на Урал, на стройки южного направления. Он приказывал Игнатычу, Потапу и Прохору отобрать лучших людей — не просто рабочих, а тех, кто служил в армии, кто умел обращаться с оружием, кто был предан делу.

— Нам нужны не наёмники, — писал он. — Нам нужны единомышленники. Те, кто верит в Россию, в дороги, в будущее. Те, кто не продастся за английское золото или посулы Меншикова.

Ответы пришли через две недели. Игнатыч обещал прислать двести человек — бывших солдат, которые работали на заводах. Потап — сто пятьдесят, из московской школы. Прохор — сто пятьдесят, со строительства южной дороги. Всего — пятьсот. Ядро будущей гвардии.

— Теперь нужно их вооружить, — сказал Дмитрий Анне. — И обучить.

— Оружие — у нас есть. Заводы в Волковске делают лучшие ружья в России. А с обучением… кто будет учить?

— Гроза. Полковник Гроза, командир «Волчьей Стаи». Он воспитал не одно поколение бойцов. Он справится.

Гроза, старый вояка с лицом, изборождённым шрамами, приехал в Петербург в начале мая. Он выслушал Дмитрия, потом сказал:

— Пятьсот человек — это не отряд, это батальон. Им нужны казармы, плац, оружие, амуниция. И время. Хотя бы полгода.

— Времени у нас нет, — ответил Дмитрий. — Враги не ждут. Мы должны быть готовы к осени.

— Тогда будем работать в три смены, — усмехнулся Гроза. — Как на стройке.

Он уехал в Волковск, чтобы начать подготовку.

---

Май и июнь прошли в лихорадочной деятельности. Дмитрий разрывался между Петербургом, Волковском и строящимися дорогами. Он лично отбирал офицеров для новой гвардии, проверял вооружение, участвовал в тренировках. Однажды, в конце июня, он приехал в Волковск и увидел, как Гроза гоняет новобранцев. Пятьсот человек, одетых в форму тёмно-зелёного цвета — такую же, как у «Волчьей Стаи», — бегали, стреляли, кололи штыками. В воздухе пахло порохом и потом.

— Хороши? — спросил Гроза, подходя к Дмитрию.

— Хороши, — ответил тот. — Но мало. Нужно ещё.

— Ещё? — Гроза удивился. — Пятьсот — это уже сила.

— А мне нужна тысяча. К осени.

— Дмитрий Иванович, вы меня в гроб вгоните.

— Не вгоню. Ты крепкий.

Гроза вздохнул и пошёл отдавать приказы.

---

В июле в Петербурге стало известно, что Долгорукие и Голицыны начали переговоры с Толстым и Остерманом. Они хотели создать единый блок против «выскочек» — так они называли всех, кто поднялся благодаря Петру. И в первую очередь — против Волкова.

— Они боятся, — сказал Алексей, тайный агент, — что ваша гвардия станет угрозой для их власти. Они требуют, чтобы император запретил вам набирать людей.

— А что император?

— Император колеблется. На него давят. Толстой говорит, что вы готовите переворот. Остерман — что вы хотите стать новым Меншиковым. Долгорукие — что вы чужеземец и не имеете права командовать русскими солдатами.

— А вы что им ответили? — спросил Дмитрий.

— Я сказал, что вы — единственный, кто строит Россию. А они — только разрушают.

— Спасибо. Но этого мало. Нужно действовать.

Дмитрий снова отправился в Монрепо. Он приехал поздно вечером, когда император уже готовился ко сну.

— Ваше Величество, — сказал он, — я знаю, что говорят обо мне. Это ложь. Я не хочу власти. Я хочу, чтобы Россия была сильной. И чтобы вы были сильным.

— А что мне делать? — спросил Алексей, устало потирая глаза.

— Показать, что вы — император. Собрать всех — Толстого, Остермана, Долгоруких, меня — и объявить, что вы не потерпите интриг. Что тот, кто попытается захватить власть, будет наказан. И что вы доверяете мне.

— А если они не послушают?

— Тогда моя гвардия будет готова защитить вас.

Алексей долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Я сделаю это.

---

Август 1726 года. В Зимнем дворце собрались все — сенаторы, генералы, сановники. Император, одетый в парадный мундир, сидел на троне. Рядом с ним — Екатерина, бледная, но спокойная. В толпе — Толстой, Остерман, Долгорукие, Волков.

— Господа, — сказал Алексей, и его голос звучал твёрдо, — я собрал вас, чтобы объявить свою волю. Я — император. И я не потерплю интриг. Тот, кто попытается захватить власть, будет наказан как изменник.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Я доверяю Дмитрию Ивановичу Волкову. Он строит дороги, заводы, каналы. Он делает Россию сильной. И я не позволю его тронуть.

Толпа зашумела. Толстой побледнел, Остерман нахмурился, Долгорукие переглянулись.

— А если он сам захочет власти? — крикнул кто-то из толпы.

— Не захочет, — ответил Алексей. — Я знаю его. Он — не Меншиков.

Дмитрий стоял в стороне, чувствуя на себе взгляды. Ненавидящие, завистливые, испуганные. Он знал: эта речь не остановит врагов. Но она даст ему время. Время, чтобы подготовиться.

---

Сентябрь 1726 года. Гвардия Волкова, насчитывавшая уже восемьсот человек, была готова. Они стояли лагерем под Петербургом, в лесу, недалеко от Монрепо. Дмитрий приехал к ним в канун праздника.

— Братцы, — сказал он, обращаясь к строю, — вы знаете, зачем мы здесь. Не для того, чтобы воевать с русскими. Для того, чтобы защитить Россию. От тех, кто хочет вернуть старые порядки, кто продаёт страну англичанам, кто грабит казну.

Он помолчал.

— Я не обещаю вам лёгкой жизни. Вы будете работать, учиться, тренироваться. Но я обещаю: никто не посмеет тронуть вас или ваши семьи. Мы — одна семья. И мы — сила.

В тот же вечер он получил письмо от Алексея, тайного агента. Тот писал, что Толстой и Остерман начали переговоры с Долгорукими о создании «регентского совета». Они хотят ограничить власть императора и править от его имени.

«Они не остановятся, — писал Алексей. — Будьте готовы».

Дмитрий сложил письмо и спрятал в карман.

— Гроза, — сказал он, — готовь людей. Мы выступаем через неделю.

— Куда?

— В Петербург. Показывать зубы.

---

Первая половина сентября прошла в напряжении. Гвардия Волкова, восемьсот человек, вошла в Петербург и расположилась на пустыре у Адмиралтейства. Город замер. Никто не ожидал, что Волков осмелится на такое.

— Это провокация! — кричал Толстой на заседании Кабинета министров. — Он хочет запугать нас!

— Он хочет защитить императора, — возразил Остерман, хитро прищурившись. — И, кажется, у него это получается.

Алексей, император, был спокоен.

— Я разрешил, — сказал он. — Волков — мой верный слуга. Его люди — мои люди.

Долгорукие промолчали. Они понимали: у Волкова есть сила, а у них — только слова.

---

В конце сентября Дмитрий встретился с Толстым. Встреча была тайной, на нейтральной территории — в доме шведского посла.

— Пётр Андреевич, — сказал Дмитрий, — мы оба хотим одного — сильной России. Но наши пути расходятся. Вы хотите управлять через императора. Я хочу, чтобы император управлял сам.

— И вы думаете, он сможет? — усмехнулся Толстой.

— Сможет. Если ему не мешать.

— А если я буду мешать?

— Тогда моя гвардия будет защищать его. И вас — арестуют.

Толстой побледнел.

— Вы не посмеете.

— Я не хочу этого. Но я сделаю, если придётся.

Они расстались. Дмитрий знал: Толстой не сдастся. Но теперь он знает, что Волков не блефует.

---

Октябрь 1726 года. Гвардия Волкова стояла в Петербурге уже месяц. Город привык к солдатам в тёмно-зелёных мундирах. Император чувствовал себя увереннее. Интриганы затаились, но не исчезли. Дмитрий сидел в своём кабинете, глядя на карту России.

— Анна, — сказал он, — мы сделали многое. Но главное — впереди.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Дороги. Заводы. Школы. Это — наше будущее. А гвардия — только щит. Чтобы защитить это будущее.

Он взял её за руку.

— Я не хочу воевать. Я хочу строить.

— И ты будешь строить, — ответила она. — Я верю в тебя.

За окном кружил первый снег. Петербург готовился к зиме. К новой борьбе, новым интригам, новым победам. Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, командир Стальной гвардии, был готов.

Глава 6

Октябрь 1726 года выдался в Петербурге тревожным. Первый снег, выпавший в конце сентября, быстро растаял, обнажив грязные мостовые и чёрные воды каналов. Город словно замер в ожидании — не зимы, а чего-то более страшного. Дмитрий Волков, стоя у окна своего кабинета на Адмиралтейской стороне, чувствовал это напряжение каждой клеткой тела. Стальная гвардия, восемьсот человек в тёмно-зелёных мундирах, стояла лагерем на пустыре у Адмиралтейства, и её присутствие действовало на петербургских обывателей двояко: одни чувствовали себя защищёнными, другие — запуганными. На столе лежало свежее донесение от Алексея, тайного агента. Дмитрий перечитал его уже в третий раз, и каждый раз кровь стыла в жилах.

«Дмитрий Иванович, — писал Алексей своим мелким, убористым почерком, — Толстой и Остерман не оставили попыток свергнуть императора. Они заключили тайный союз с Долгорукими. План таков: убедить Алексея, что его жизнь в опасности, и уговорить его уехать в Монрепо, где якобы безопаснее. Там его изолируют от верных людей, заставят отречься от престола в пользу малолетнего Петра Алексеевича (сына царевича Алексея Петровича, умершего в реальной истории в 1718 году). Регентом при нём станет Екатерина, а фактическими правителями — они. Будьте осторожны. Ваша гвардия — главное препятствие для них. Они попытаются её разоружить или перекупить».

Дмитрий отложил письмо и потёр виски. Голова гудела от бессонных ночей и постоянного напряжения. Он знал, что враги не сдадутся, но не ожидал, что они объединятся так быстро. Толстой, Остерман, Долгорукие — ещё недавно они грызлись между собой, а теперь сплотились против общего врага. Против него.

— Анна, — позвал он. — Иди сюда.

Она вошла бесшумно, как всегда, и встала рядом.

— Что случилось?

— Читай.

Она пробежала глазами письмо, и её лицо побледнело.

— Они хотят изолировать императора? Это же… это заговор.

— Да. И мы должны его предотвратить.

— Как?

— Во-первых, предупредить Алексея. Чтобы он никуда не ехал. Во-вторых, усилить охрану. И в-третьих, найти способ обезвредить заговорщиков.

— Ты хочешь их арестовать?

— Не я. Император. Но для этого нужны доказательства.

Дмитрий подошёл к карте, висевшей на стене.

— У нас есть люди в Петербурге. «Волчья Стая» — триста бойцов, рассредоточенных по городу. Гвардия — восемьсот, лагерем у Адмиралтейства. Этого достаточно, чтобы подавить любой мятеж. Но если они действуют хитростью, а не силой…

— Что тогда?

— Тогда нам нужно переиграть их в их же игре.

Он повернулся к ней.

— Я должен встретиться с Толстым. Наедине.

— Это опасно. Он может…

— Он не посмеет. Пока у меня есть гвардия, он не посмеет.

---

Встреча состоялась на следующий день в Зимнем дворце, в малой тронной зале. Толстой, одетый в тёмный кафтан, с лицом, которое ничего не выражало, сидел в кресле и ждал. Дмитрий вошёл без свиты, один.

— Пётр Андреевич, — сказал он, садясь напротив, — мы оба знаем, зачем я пришёл.

— Догадываюсь, — усмехнулся Толстой. — Вы хотите обвинить меня в заговоре.

— Я хочу предотвратить заговор. Вы, Остерман, Долгорукие — вы задумали изолировать императора. Заставить его отречься. Это — измена.

— Это — спасение России, — жёстко ответил Толстой. — Алексей слаб. Он не может править. Страна разваливается на части. Англичане давят, турки наглеют, шведы ждут момента. Нужен сильный правитель. Или хотя бы регент, который сможет…

— Которым будете вы, — перебил Дмитрий. — Не надо лгать, Пётр Андреевич. Я знаю, чего вы хотите. Власти. Но власть, добытая заговором, не приносит счастья. Меншиков — пример.

— Меншиков был глуп. Я — умнее.

— Ум — не защита от пули.

Толстой побледнел.

— Вы угрожаете мне?

— Предупреждаю. Если вы не остановитесь, я остановлю вас. Силой.

Они смотрели друг на друга долгих несколько секунд. Потом Толстой усмехнулся.

— Вы — интересный человек, Волков. Я всегда это говорил. Но вы не понимаете одного: политика — не стройка. Здесь нельзя выиграть, имея только сталь и бетон. Здесь нужно уметь лгать, предавать, убивать. Вы на это способны?

— Если потребуется — да.

— Тогда мы ещё встретимся.

Толстой встал и вышел.

---

Вернувшись домой, Дмитрий застал там неожиданного гостя. В гостиной, попивая чай, сидел Василий Татищев.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, вставая, — я приехал с Урала. Дела там плохи.

— Что случилось?

— Демидов не успокоился. Он собрал отряд из бывших работников, недовольных вашими порядками, и начал захватывать ваши рудники. На юге, близ Оренбурга. Там небольшие прииски, охраны почти нет. Он уже захватил два.

— А местные власти?

— Местные власти — продажные. Демидов дал им денег, и они смотрят сквозь пальцы.

Дмитрий почувствовал, как в груди закипает ярость. Демидов — старый враг, который не раз пытался его уничтожить. И вот теперь, когда все силы брошены на защиту императора, он наносит удар в спину.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Отправить туда отряд «Волчьей Стаи». Человек сто. Этого достаточно, чтобы разогнать демидовских молодчиков.

— Сто человек? А если их там больше?

— По нашим данным, у Демидова около трёхсот. Но они не военные. Это наёмники, бывшие крепостные. Против обученных бойцов они не устоят.

Дмитрий задумался. Сто человек из «Волчьей Стаи» — это серьёзное ослабление петербургского гарнизона. Но и оставлять Демидова безнаказанным нельзя.

— Хорошо, — сказал он. — Я отправлю. Но с условием: никакой жестокости. Разогнать, арестовать зачинщиков, вернуть рудники. И Демидова — если попадётся — доставить в Петербург.

— Сделаем, — кивнул Татищев и уехал.

---

Ноябрь принёс новые тревоги. Алексей, тайный агент, донёс, что Толстой и Остерман изменили план. Они поняли, что изолировать императора не удастся — слишком сильна охрана Волкова. Теперь они решили действовать через Екатерину.

— Они убедили её, — говорил Алексей, — что Алексей хочет сослать её в монастырь, как когда-то Пётр сослал свою первую жену. Она испугалась и теперь готова на всё.

— На что именно? — спросил Дмитрий.

— Она согласилась подписать указ о назначении Толстого главой Кабинета министров с правом вето на все решения императора. Формально — чтобы «помогать» сыну. Фактически — чтобы править за него.

— А император знает?

— Пока нет. Указ готовят тайно. Подпись Екатерины уже есть. Осталось получить подпись Алексея. Но его не собираются спрашивать. Они подделают её.

Дмитрий почувствовал, как холод пробежал по спине. Подделка императорской подписи — это государственная измена в высшей степени. Если они осмелятся на это…

— Где хранится указ? — спросил он.

— У Толстого, в его дворце. В тайной комнате, за картиной. Я узнал от его слуги.

— Нам нужно его украсть.

— Украсть? — Алексей удивился. — Это же…

— Это — единственный способ остановить их без крови. Если мы украдём указ, у них не будет доказательств. Они не смогут действовать. А мы сможем их арестовать.

— Но как?

— У нас есть «Волчья Стая». Есть люди, которые умеют проникать в охраняемые здания. Я подготовлю операцию.

---

Операция была назначена на ночь 15 ноября. Дмитрий лично руководил ею из своего кабинета, куда были стянуты все нити связи. На столе лежала схема дворца Толстого, нарисованная агентом. Отмечены посты охраны, ходы, тайная комната.

— Гроза, — сказал Дмитрий в трубу полевого телефона — новое изобретение, которое они опробовали на стройке, — вы готовы?

— Так точно, — ответил голос командира «Волчьей Стаи». — Люди на местах. Ждут сигнала.

— Ждите. Я скажу, когда.

Он смотрел на часы. Стрелки ползли медленно, словно нехотя. В кабинете было тихо, только потрескивали дрова в камине.

— Дмитрий, — Анна взяла его за руку, — всё будет хорошо.

— Должно быть, — ответил он. — Должно.

В два часа ночи раздался звонок. Дмитрий схватил трубку.

— Говорите.

— Дмитрий Иванович, — голос Грозы был спокоен, — указ у нас. Охрана не пострадала. Мы их связали и заткнули рты. Через час будем у вас.

— Хорошо. Жду.

Он положил трубку и выдохнул.

— Получилось, — сказал он Анне. — Получилось.

---

Утром следующего дня Дмитрий приехал в Зимний дворец. Он попросил аудиенции у императора и показал ему украденный указ.

— Ваше Величество, — сказал он, — вот что готовят ваши верные советники. Подделка вашей подписи. Передача власти Толстому. Это — измена.

Алексей, прочитав указ, побледнел.

— Это… это подпись моей матери? — спросил он.

— Да. Её убедили, что вы хотите сослать её. Она испугалась и подписала.

— А мою подпись… они хотели подделать?

— Да.

Алексей долго молчал. Потом сказал:

— Арестуйте их. Всех. Толстого, Остермана, Долгоруких.

— Ваше Величество, — Дмитрий покачал головой, — арестовать всех — это начнётся гражданская война. У них есть сторонники в гвардии, в Сенате. Нужно действовать осторожно.

— Что вы предлагаете?

— Вызвать их по одному. Объявить, что вы знаете о заговоре. Предложить выбор: или они уходят в отставку и покидают Петербург, или их судят как изменников.

— А если они откажутся?

— Тогда мы применим силу. Но я надеюсь, до этого не дойдёт.

Алексей подумал и кивнул.

— Хорошо. Делайте.

---

Первым вызвали Толстого. Он вошёл в кабинет императора с видом человека, который ничего не боится. Но когда Алексей положил перед ним указ, его лицо изменилось.

— Откуда это у вас? — спросил он.

— Неважно, — ответил император. — Важно то, что вы — изменник. Вы хотели подделать мою подпись, чтобы захватить власть.

— Я хотел спасти Россию!

— Россию спасают не изменой. Выбирайте, Пётр Андреевич. Или вы уходите в отставку и покидаете Петербург в течение суток. Или вас арестуют и предадут суду.

Толстой сжал кулаки, но промолчал. Он понимал, что проиграл.

— Я уезжаю, — сказал он. — Но запомните, Волков, — он посмотрел на Дмитрия, — вы ещё пожалеете.

— Возможно, — ответил Дмитрий. — Но сейчас — уезжайте.

Толстой вышел. На следующий день он покинул Петербург.

---

Остерман был умнее. Он сразу понял, что спорить бесполезно, и согласился на отставку. Но попросил разрешения остаться в Петербурге, чтобы «заниматься наукой».

— Нет, — сказал император. — Вы уезжаете. В Москву. Или в Ригу. Выбирайте.

Остерман выбрал Ригу и уехал через неделю.

Долгорукие пытались сопротивляться. Они собрали своих сторонников и попытались поднять бунт в гвардии. Но гвардейцы, увидев, что против них стоит Стальная гвардия Волкова, не решились выступить. Долгорукие были арестованы и сосланы в свои имения.

---

Декабрь 1726 года. Петербург вздохнул свободнее. Заговор был раскрыт, его участники наказаны. Император Алексей чувствовал себя увереннее, чем когда-либо.

— Дмитрий Иванович, — сказал он на приёме в Зимнем дворце, — вы спасли Россию. Я не забуду этого.

— Я не спасал Россию, Ваше Величество, — ответил Дмитрий. — Я защищал дело, которое мы начали. Дороги, заводы, школы — вот что важно. А интриги… они приходят и уходят.

— Что вы будете делать дальше?

— Строить. Южную дорогу. Дорогу на Урал. И готовиться к новым битвам. Потому что враги не исчезли. Они просто затаились.

Император кивнул.

— Я верю в вас. Делайте.

---

В тот же вечер Дмитрий вернулся домой. Анна ждала его с ужином.

— Ну что? — спросила она.

— Всё кончено, — ответил он, садясь за стол. — Пока.

— А что потом?

— Потом — новый год. А потом — стройка. Дороги не ждут.

Она улыбнулась.

— Ты вечно спешишь.

— Время не ждёт, — ответил он. — Особенно когда строишь будущее.

За окном кружил снег. Петербург готовился к празднику. А Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, командир Стальной гвардии, смотрел на огни города и думал о том, что впереди — ещё много работы. Но он был готов. Как всегда.

Глава 7

Декабрь 1726 года подходил к концу, и Петербург, окутанный первым настоящим снегом, жил в странном, тревожном спокойствии. Толстой покинул столицу, Остерман отбыл в Ригу, Долгорукие сидели по своим имениям под надзором. Но Дмитрий Волков знал: это не конец. Это только начало. Заговор не мог быть делом рук лишь нескольких человек. У него были корни, ветви, плоды. И все их нужно было вырвать, чтобы ядовитые семена не проросли снова. Он сидел в своём кабинете на Адмиралтейской стороне, разбирая донесения Алексея, тайного агента. На столе лежали горы бумаг — письма, доносы, выписки из протоколов допросов. Всё это нужно было систематизировать, проанализировать, превратить в стройную картину преступной сети, опутавшей трон.

— Анна, — позвал он. — Ты не поможешь мне с этим? У меня голова идёт кругом.

Она подошла, села рядом, взяла стопку писем.

— Что мы ищем?

— Имена. Связи. Тех, кто финансировал заговор. Тех, кто обещал поддержку. Тех, кто знал и молчал.

— Это займёт дни.

— У нас есть дни. Но лучше — ночи.

Они работали до утра. К рассвету на столе выстроилась стройная схема. В центре — Толстой, Остерман, Долгорукие. Вокруг — десятки имён: чиновники, офицеры, купцы, даже несколько священников. Все они были связаны между собой обещаниями, деньгами, страхом.

— Смотри, — сказала Анна, указывая на одно имя. — Генерал-майор Ушаков. Начальник Тайной канцелярии. Он должен был арестовать сторонников заговорщиков после переворота. А сам… он был в курсе.

— Ушаков, — Дмитрий помрачнел. — Это серьёзно. Тайная канцелярия — это страшная сила. Если он против нас…

— Он не против. Он за тех, кто победит. Такие люди всегда на стороне силы.

— Значит, нужно показать ему, что сила — на нашей стороне.

---

На следующий день Дмитрий пригласил Ушакова к себе. Генерал-майор, высокий, сухопарый, с лицом, на котором не отражалось никаких эмоций, вошёл в кабинет и замер, увидев разложенные на столе бумаги.

— Садитесь, Андрей Иванович, — сказал Дмитрий. — Есть разговор.

Ушаков сел, не проронив ни слова.

— Я знаю, что вы были в курсе заговора. Знаю, что вы должны были возглавить аресты после переворота. Знаю, что вы получили от Толстого десять тысяч рублей задатка.

Ушаков побледнел, но голос его остался ровным.

— Доказательства?

— Вот они, — Дмитрий подвинул к нему несколько листов. — Расписка в получении денег. Письмо Толстого с инструкциями. Показания вашего камердинера.

Ушаков взял бумаги, просмотрел, потом положил обратно.

— Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы работали на меня. Не на императора — на меня. Вы останетесь на своём посту, будете получать жалованье, даже повышение. Но каждый ваш шаг, каждое слово, каждый приказ будут согласованы со мной.

— А если я откажусь?

— Тогда эти бумаги попадут к императору. Вас арестуют, осудят, сошлют. Или казнят. Выбирайте.

Ушаков молчал долго. Потом сказал:

— Я согласен.

— Хорошо. Тогда первое задание: проведите чистку в Тайной канцелярии. Уберите тех, кто связан с заговорщиками. На их место поставьте моих людей. Список я вам дам.

— Это опасно. Могут взбунтоваться.

— Ваша задача — не допустить бунта. Вы — начальник. Управляйте.

Ушаков кивнул и вышел.

---

Январь 1727 года. В Петербурге началась негласная чистка. Ушаков, действуя по инструкциям Волкова, уволил двадцать три чиновника Тайной канцелярии, замешанных в заговоре. Их места заняли люди, рекомендованные Дмитрием — преданные, проверенные, молчаливые.

Одновременно Алексей, тайный агент, собирал досье на офицеров гвардии, которые поддерживали заговорщиков. Их оказалось больше сотни. Дмитрий не стал их арестовывать — это вызвало бы мятеж. Он поступил иначе.

— Гроза, — сказал он командиру Стальной гвардии, — у тебя есть люди, которые умеют… убеждать?

— Есть, — ответил тот. — Что нужно?

— Нужно, чтобы эти офицеры сами подали в отставку. Добровольно. Но так, чтобы они не связали это с нами.

— Понял. Сделаем.

В течение месяца, одного за другим, офицеров, замешанных в заговоре, вызывали к Ушакову. Им показывали доказательства их преступлений и предлагали выбор: отставка с сохранением жалованья и чина — или суд и ссылка. Все выбрали отставку. К марту в гвардии не осталось ни одного человека, который мог бы угрожать императору.

---

Февраль принёс новые сведения. Алексей донёс, что в Москве, под покровительством Долгоруких, собирается тайное общество «Ревнителей старины». В него входят не только аристократы, но и купцы, священники, даже несколько крестьянских старшин. Их цель — вернуть старые порядки, ограничить власть императора, изгнать всех «выскочек», включая Волкова.

— Сколько их? — спросил Дмитрий.

— Около трёхсот человек. Но они хорошо законспирированы. У них есть свои деньги, свои люди, даже своё оружие.

— Где они собираются?

— В доме князя Голицына на Тверской.

— Нужно взять их всех. Одним ударом.

— Это будет трудно. Дом охраняется, а Голицын — старый, хитрый лис. Он успеет уничтожить улики, если узнает о налёте.

— Значит, он не должен узнать.

Дмитрий разработал план. Он послал в Москву отряд «Волчьей Стаи» — пятьдесят человек, переодетых в гражданское. Их задача — окружить дом Голицына ночью, не дать никому уйти. Одновременно Ушаков, выехавший в Москву под видом ревизии, должен был обыскать дом и изъять документы. Операция прошла в ночь на 20 февраля. «Волки» бесшумно сняли охрану, перекрыли все выходы. Ушаков со своими людьми вошёл в дом, когда заговорщики ещё спали. Документы, списки членов общества, переписка с Толстым и Остерманом — всё было изъято. Самих заговорщиков арестовали и под конвоем отправили в Петербург. Голицын, проснувшись от шума, попытался бежать через потайной ход, но был схвачен. У него нашли письмо к шведскому королю с предложением военной помощи в случае переворота.

— Это уже не просто заговор, — сказал Дмитрий, прочитав письмо. — Это государственная измена.

---

Март 1727 года. Суд над заговорщиками был назначен на апрель. Дмитрий хотел, чтобы он был гласным, чтобы вся Россия узнала о преступлениях тех, кто пытался свергнуть императора. Но император Алексей колебался.

— Дмитрий Иванович, — сказал он на встрече в Монрепо, — если мы предадим их гласности, это вызовет скандал. Враги России воспользуются этим.

— Ваше Величество, — ответил Дмитрий, — если мы скроем правду, враги всё равно узнают о ней. И будут использовать её против вас. Лучше пусть правда будет на нашей стороне.

Алексей подумал и согласился. Суд начался 5 апреля в Сенате. Обвиняемых было сорок три человека. Главные — Голицын, Долгорукие (трое братьев), несколько генералов и чиновников. Толстой и Остерман, хотя и были главными вдохновителями, избежали суда — они уже были в ссылке, и Дмитрий решил не трогать их, чтобы не провоцировать новые волнения. Слушания длились две недели. Дмитрий лично выступал свидетелем, представлял доказательства — письма, расписки, показания. Заговорщики отрицали свою вину, но улики были неопровержимы.

— Вы хотели свергнуть законного императора, — говорил прокурор. — Вы вступили в сговор с иностранными державами. Вы готовили государственный переворот. Это — измена.

Приговор был суровым: Голицын и трое Долгоруких приговаривались к смертной казни. Остальные — к ссылке в Сибирь на вечное поселение. Император Алексей, узнав о приговоре, задумался.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — я не хочу казни. Это вызовет ненависть.

— Ваше Величество, — ответил Дмитрий, — они заслужили смерть. Но если вы хотите милосердия, замените казнь вечной ссылкой. В Сибирь, в самые отдалённые места. Пусть живут, но не вредят.

— Хорошо, — кивнул император.

Казнь заменили ссылкой. Голицына и Долгоруких отправили в Берёзов, где когда-то умер Меншиков. Остальных — в Тобольск, Енисейск, Якутск. Никто из них больше никогда не вернулся в Петербург.

---

Май 1727 года. Чистка закончилась. Дмитрий подвёл итоги. За полгода были раскрыты и обезврежены четыре заговора. Сотни людей лишились чинов, званий, имений. Десятки отправились в ссылку. Тайная канцелярия, когда-то орудие страха, теперь работала на него. Гвардия была очищена от неблагонадёжных элементов. Стальная гвардия Волкова, выросшая до тысячи двухсот человек, стала реальной силой, с которой считались все.

— Дмитрий, — сказала Анна, когда он вернулся домой после последнего заседания суда, — ты уверен, что мы поступили правильно?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но другого выхода не было. Если бы мы проявили слабость, они бы уничтожили нас.

— А что теперь?

— Теперь — стройка. Дороги, заводы, школы. Наконец-то.

Он обнял её.

— Я устал, Анна. Очень устал. Но не могу остановиться.

— И не нужно. Отдохни немного — и дальше. Я с тобой.

За окном кружил последний весенний снег. Город готовился к лету. К стройкам, к дорогам, к новой жизни. Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, командир Стальной гвардии, стоял у окна и смотрел в будущее. Будущее, которое он строил своими руками.

Глава 8

Лето 1727 года вступило в свои права неожиданно жарко. Петербург, привыкший к сырости и туманам, изнывал от зноя. Нева блестела на солнце, как расплавленное олово, а на улицах даже в тени было нечем дышать. Дмитрий Волков сидел в своём кабинете на Адмиралтейской стороне, перебирая кипы бумаг, и чувствовал, что время уходит. Заговоры раскрыты, враги разогнаны, гвардия надёжна. Теперь нужно было заниматься главным — делом. На столе лежал свежий отчёт о доходах. Дороги приносили прибыль — за первый год работы чистая выручка составила двести пятьдесят тысяч рублей. Заводы в Волковске, расширенные и модернизированные, давали стали и чугуна втрое больше, чем пять лет назад. Хивинский канал, управляемый теперь доверенными людьми Анны, приносил доход от торговли с Бухарой и Персией. Всё это было хорошо. Но этого было мало. Дмитрий развернул карту России и задумался. Страна была огромной, но бедной. Крестьяне, составлявшие девяносто процентов населения, были крепостными — привязанными к земле, бесправными, нищими. Дворяне, владевшие этими крестьянами, в массе своей не хотели ничего менять. Купцы, хотя и богатели, не решались вкладывать деньги в производство — слишком велики были риски. Государство, казна — всё держалось на примитивной экономике, где главным товаром были люди, а не вещи.

— Анна, — позвал он. — Ты не могла бы принести мне те записки о положении крестьян, которые мы составляли с Татищевым?

Она принесла толстую папку. Дмитрий углубился в чтение. Цифры были ужасающими. В центральных губерниях до восьмидесяти процентов крестьян были крепостными. Барщина достигала шести дней в неделю. Оброк — до пяти рублей с души в год. Крестьяне голодали, бунтовали, бежали. Помещики, пользуясь безнаказанностью, разоряли их. Экономика задыхалась.

— Если мы не изменим это, — сказал Дмитрий, — все наши дороги, заводы, школы — всё рухнет. Потому что некому будет работать. Не на кого будет строить.

— Ты хочешь освободить крестьян? — спросила Анна.

— Я хочу, чтобы они перестали быть вещью. Человек, который не свободен, не может быть хорошим работником. Он будет воровать, лениться, саботировать. А свободный человек — заинтересован в результате.

— Но дворяне не позволят. Это их власть, их богатство.

— Знаю. Поэтому мы должны предложить им альтернативу.

Он подошёл к карте.

— Смотри. У нас есть дороги. По ним можно возить товары. У нас есть заводы. На них можно производить то, что нужно людям. У нас есть купцы, которые разбогатели на стройках. Если мы создадим мануфактуры — текстильные, кожевенные, металлообрабатывающие — и привлечём к ним капитал, мы дадим работу тысячам свободных людей. А дворяне пусть выбирают: или они продолжают держать крестьян на барщине и беднеть, или они отпускают их на оброк, а сами вкладывают деньги в промышленность.

— Ты думаешь, они поймут?

— Не все. Но некоторые — да. А остальных… остальных заставит рынок. Когда их соседи разбогатеют, они тоже захотят.

---

На следующий день Дмитрий отправился в Москву. Он решил начать с купцов — тех, кто уже заработал на стройках, кто видел выгоду, кто не боялся нового. Встреча была назначена в доме Потапа, который теперь стал не только директором школы, но и влиятельным человеком в купеческой среде. Собралось человек двадцать — самых богатых, самых предприимчивых. Были среди них и старые знакомые, и новые лица. Дмитрий оглядел их и начал:

— Господа, вы знаете, что я не купец. Я инженер. Но я понимаю, что без денег, без капитала, без вашего участия все наши стройки остановятся. Казны не хватит. Государь даёт много, но ещё больше нужно.

Он развернул на столе большой лист — проект новой мануфактуры.

— Вот. Текстильная фабрика. На тысячу станков. Работать будут не крепостные, а вольные люди. Продукция — дешёвые, качественные ткани. Их можно продавать и в России, и за границей. Строительство обойдётся в двести тысяч рублей. Я вкладываю пятьдесят. Остальное — вы.

Купцы зашумели.

— А кто будет управлять? — спросил один, седой, с цепкими глазами.

— Правление из пяти человек. Трое — от вас, двое — от меня. Прибыль делить по долям.

— А если не получится?

— Если не получится, я верну вам ваши деньги из своих средств. Но я уверен, что получится.

Купцы переглянулись. Они знали Волкова — он не бросал слов на ветер.

— Я вхожу, — сказал первый.

— И я, — сказал второй.

— И я.

К концу встречи было собрано двести тысяч рублей — на мануфактуру. Дмитрий пообещал подготовить устав и начать строительство осенью.

---

Вернувшись в Петербург, Дмитрий засел за бумаги. Нужно было не только организовать мануфактуры, но и подготовить почву для главного — отмены крепостного права. Он понимал, что это — самая опасная часть его плана. Дворянство, которое привыкло считать крестьян своей собственностью, не сдастся без боя. Но если не начать сейчас, потом будет поздно. Он написал проект указа «О вольных хлебопашцах». Не об отмене крепостного права — это было невозможно. О праве помещиков отпускать крестьян на волю с землёй за выкуп. О том, что освобождённые крестьяне могут заниматься торговлей, ремёслами, наниматься на заводы. О том, что их дети могут учиться в школах. Проект был компромиссным. Он не отнимал у дворян их власть, но давал крестьянам возможность вырваться из рабства. За деньги. Многие не смогут выкупиться — у них нет средств. Но некоторые — да. И это будет начало. Дмитрий показал проект Анне.

— Что думаешь? — спросил он.

— Дворяне будут против, — ответила она. — Они скажут, что это подрывает их власть.

— Пусть говорят. У нас есть император. И у нас есть гвардия.

— Ты готов к гражданской войне?

— Я готов к тому, чтобы избежать её. Но если начнётся — мы выиграем. Потому что правда на нашей стороне.

---

Август 1727 года. Дмитрий отправился в Монрепо, к императору. Алексей, окрепший после чистки заговоров, выглядел увереннее, но всё ещё нуждался в советах.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, когда Волков вошёл, — я ждал вас. Говорят, вы затеяли что-то в Москве с купцами.

— Да, Ваше Величество. Мы создаём мануфактуры. Текстильные, кожевенные, металлообрабатывающие. Это даст работу тысячам людей, пополнит казну, укрепит экономику.

— А что вы хотите от меня?

— Вашего слова. И вашей подписи.

Он развернул проект указа «О вольных хлебопашцах».

— Прочтите, Ваше Величество.

Алексей читал долго. Лицо его менялось — от удивления к задумчивости, от задумчивости к тревоге.

— Это… это освобождение крестьян, — сказал он.

— Нет, Ваше Величество. Это право помещиков отпускать крестьян на волю. Добровольно. За выкуп. Никто никого не принуждает.

— Но дворяне… они будут недовольны.

— Пусть будут. Но если мы не начнём сейчас, завтра будет поздно. Крестьяне взбунтуются сами. И тогда мы получим пугачёвщину — только в десять раз страшнее.

Алексей помолчал.

— А вы уверены, что это сработает?

— Я уверен, что без этого все наши реформы бессмысленны. Дороги, заводы, школы — всё это будет для горстки богатых. А Россия останется нищей.

— Хорошо, — сказал император. — Я подпишу. Но с условием: вы лично будете отвечать за последствия.

— Я готов, Ваше Величество.

---

Указ был подписан 20 августа 1727 года. В тот же день Дмитрий разослал гонцов в губернии с текстом. Реакция не заставила себя ждать. Дворяне, узнав о том, что их право на владение крестьянами ограничивается, пришли в ярость. В Москве, в Петербурге, в провинциях начались тайные собрания, на которых обсуждалось, как «усмирить выскочку Волкова».

— Они готовят новый заговор, — сказал Алексей, тайный агент, явившись к Дмитрию через неделю. — На этот раз — открытый. Они хотят собрать ополчение из своих крепостных и двинуться на Петербург.

— Сколько их? — спросил Дмитрий.

— Пока немного. Человек пятьсот. Но если не остановить, будут тысячи.

— Где они собираются?

— В Твери, в имении князя Львова.

— Отправляйте «Волчью Стаю». Арестовать зачинщиков. Остальных — разогнать. Без крови, если получится.

Операция прошла успешно, десять заговорщиков были арестованы и доставлены в Петербург. Остальные, узнав о том, что их выдали, разбежались.

На суде кричали:

— Волков продаёт Россию! Он хочет отнять у нас наших крестьян, чтобы посадить на их место своих иноземцев!

— Я не продаю Россию, — спокойно ответил Дмитрий. — Я строю Россию. А вы, князь, хотите, чтобы ваши крестьяне остались рабами. Но рабство — это не экономика. Это — смерть.

Их сослали в Сибирь. Имения конфисковали и передали в казну. Крестьяне, жившие там, получили вольную.

---

Сентябрь 1727 года. Дмитрий объехал новые мануфактуры. Первая, текстильная, под Москвой, уже работала. Пятьсот станков, тысяча рабочих — вольных, наёмных. Продукция — дешёвое сукно, парусина, холст. Купцы раскупали всё на корню. Вторая, кожевенная, в Туле, готовилась к запуску. Третья, металлообрабатывающая, в Волковске, производила инструменты для дорог. Четвёртая, бумажная, в Петербурге, должна была снабжать канцелярии и школы.

— Вы довольны, Дмитрий Иванович? — спросил Потап, сопровождавший его.

— Доволен, — ответил Дмитрий. — Но это только начало. Нужно строить ещё. И ещё. Пока вся Россия не будет покрыта мануфактурами, как лесом.

— А крестьяне?

— Крестьяне будут работать на них. Свободно, за деньги. Или на своих полях — тоже свободно. Выбор за ними.

Он помолчал.

— Знаешь, Потап, я ведь крепостным никогда не был. В моём времени — я имею в виду, там, откуда я пришёл, — крепостного права не было. И я не могу понять, как можно владеть человеком как вещью.

— А здесь — могут, — вздохнул Потап.

— Значит, будем менять.

---

Октябрь 1727 года. В Петербург пришла весть, которая всколыхнула всех. В Англии, во Франции, в Германии узнали об указе «О вольных хлебопашцах». Иностранные газеты писали, что Россия вступает на путь варварства — или, наоборот, цивилизации, в зависимости от политической ориентации. Англичане, опасавшиеся, что русские товары станут слишком дёшевы, пытались убедить своих купцов бойкотировать русские мануфактуры. Но купцы, унюхав выгоду, не слушались.

— Мы берём русское сукно, — сказал один из лондонских торговцев в интервью. — Оно дешевле английского и не хуже по качеству.

Дмитрий, узнав об этом, усмехнулся.

— Рынок, — сказал он Анне. — Рынок сильнее политики. Если мы будем производить дешёвые, качественные товары, нас купят. Несмотря ни на что.

— А если они введут пошлины?

— Тогда мы будем продавать внутри России. У нас сто пятьдесят миллионов потенциальных покупателей. Не все богаты, но когда они разбогатеют…

— Ты думаешь, они разбогатеют?

— Должны. Иначе всё это не имеет смысла.

---

Ноябрь 1727 года. Дмитрий подвёл итоги. За полгода было создано четыре мануфактуры, в которые было вложено шестьсот тысяч рублей купеческого капитала. Тысячи крестьян получили вольную. Тысячи нашли работу на заводах и фабриках. Доходы казны выросли на треть. Но главное было не в цифрах. Главное было в людях. Дмитрий видел, как меняются те, кто получил свободу. Они перестали бояться, начали думать, строить планы. Они верили в будущее. И это было дороже любых денег.

— Дмитрий, — сказала Анна, когда они сидели вечером у камина, — ты веришь, что через десять лет Россия станет другой?

— Через десять лет? — он усмехнулся. — Я надеюсь, что через десять лет мы будем жить в стране, где никто не владеет людьми. Где каждый может учиться, работать, строить свою судьбу. Где дороги соединяют города, а поезда ходят по расписанию. Где дети не боятся завтрашнего дня.

— Ты мечтатель, — улыбнулась она.

— Я строитель, — ответил он. — Мечты строят из воздуха. А я строю из стали, бетона и людской веры.

Он взял её за руку.

— И я верю, что у нас получится.

За окном кружил первый снег. Петербург готовился к зиме. К новым стройкам, новым реформам, новым битвам. Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, командир Стальной гвардии, создатель первых русских мануфактур, стоял у окна и смотрел в будущее. Будущее, которое он строил своими руками.

Глава 9

Ноябрь 1727 года подходил к концу, и Петербург, затянутый в белый саван первого снега, жил в напряжённом ожидании. Не внешнего врага — внутреннего. Указ «О вольных хлебопашцах» взбудоражил дворянство, но Дмитрий Волков знал: это была лишь разведка боем. Главное сражение за будущее России предстояло впереди. И оно касалось не помещичьих крестьян — их было около десяти миллионов, — а государственных, которых насчитывалось почти пятнадцать миллионов душ. Именно они были основой податной системы, именно они работали на заводах, строили дороги, осваивали новые земли. И именно они оставались привязанными к земле, хотя формально считались свободными. Дмитрий сидел в своём кабинете на Адмиралтейской стороне, перебирая свежие отчёты. На столе лежала карта России, испещрённая красными точками — существующие и планируемые заводы, мануфактуры, верфи. Цифры, сметы, списки. Всё это нужно было превратить в единый, работающий механизм.

— Анна, — позвал он. — Ты не могла бы принести мне те записки Татищева о положении государственных крестьян?

Она принесла толстую папку. Дмитрий углубился в чтение. Цифры были красноречивы. Государственные крестьяне платили подушную подать — семьдесят копеек в год с души мужского пола. Кроме того, они несли натуральные повинности — дорожную, постойную, ямскую. В сумме это давало около двух рублей в год на душу — немного, но для нищего крестьянского хозяйства и это было тяжело. Главная проблема была в другом: крестьянин не имел права свободно передвигаться, выбирать место жительства, род занятий. Он был приписан к своей общине и к своему участку земли.

— Если мы дадим им свободу, — сказал Дмитрий, — они хлынут в города, на заводы, на стройки. У нас будет столько рабочих рук, что мы сможем строить в десять раз быстрее. А казна получит налоги от их заработков, а не от нищенской подати.

— А если они разбегутся? — спросила Анна. — Если бросят землю, и начнётся голод?

— Не разбегутся. Земля — это кормилица. Но они будут обрабатывать её лучше, если будут знать, что результат принадлежит им. Свободный крестьянин — лучший работник.

Он взял перо и начал писать новый законопроект. Не отмену крепостного права — это было невозможно в один день. А право выкупа. Право любого государственного крестьянина, имеющего средства, выкупиться на волю за фиксированную цену — десять рублей. Сумма, доступная не всем, но достаточная для того, чтобы отсечь случайных и оставить тех, кто действительно хочет свободы.

— Десять рублей — это много для крестьянина, — сказала Анна, заглядывая через плечо.

— Много. Но если он будет работать на заводе, он заработает их за полгода. А если на стройке — за три месяца. Мы даём ему не просто свободу — мы даём ему шанс.

Он дописал законопроект и отложил в сторону. Завтра он повезёт его императору.

---

Декабрь 1727 года. Монрепо. Император Алексей, укутанный в тёплый халат, сидел в кресле у камина. Он выглядел лучше, чем прошлой зимой, — щёки порозовели, глаза блестели. Чистка заговоров и поддержка Волкова придали ему уверенности.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, когда Волков вошёл, — я ждал вас. Говорят, у вас новый закон?

— Да, Ваше Величество. О праве выкупа для государственных крестьян.

Он развернул свиток и начал читать. Алексей слушал внимательно, иногда переспрашивая.

— Десять рублей? — удивился он. — Это же целое состояние для крестьянина.

— Это годовой доход хорошего мастера, Ваше Величество. Или полгода работы на стройке. Мы не хотим, чтобы свобода доставалась даром. Кто заплатил — тот ценит.

— А если крестьянин не может заплатить?

— Тогда он остаётся на земле. Но его дети, если они уйдут в город и заработают, смогут выкупить и его, и себя. Мы создаём механизм, а не раздачу.

Алексей задумался.

— А дворяне? Что скажут дворяне? Они увидят, что государственные крестьяне получают свободу, и потребуют того же для своих.

— Пусть требуют, — ответил Дмитрий. — Мы им уже дали право отпускать крестьян на волю за выкуп. Если они захотят его использовать — пожалуйста.

— Они не захотят.

— Тогда пусть завидуют. А зависть — плохой советчик в делах.

Алексей усмехнулся.

— Вы — опасный человек, Волков. Вы ломаете устои, которые веками считались незыблемыми.

— Я строю Россию, Ваше Величество. А устои, которые мешают строительству, должны быть сломаны.

Император подписал указ.

---

Январь 1728 года. Указ «О праве выкупа для государственных крестьян» был обнародован. Реакция была бурной. Дворяне, увидев, что крестьяне, которых они считали своей собственностью, пусть и не напрямую, получают возможность освободиться, пришли в ярость. В губерниях начались волнения — не крестьянские, а дворянские. Помещики писали жалобы в Сенат, требовали отменить указ, называли Волкова «врагом отечества» и «тайным агентом иноземных держав». Дмитрий не обращал на это внимания. Он знал: кричат только те, кто боится потерять власть. А власть теперь была не у них. Император подписал указ, и указ вступил в силу. Первые выкупившиеся появились уже в феврале. Ими стали не крестьяне-землепашцы, а те, кто уже работал на стройках и заводах. Они заработали деньги, пришли в казённые палаты, заплатили по десять рублей и получили «вольные грамоты». Для них это было не просто освобождение — это было признание того, что они — люди, а не вещи.

— Дмитрий Иванович! — сказал один из них, бывший крепостной графа Шереметева, а ныне мастер на Волковском заводе. — Я свободен! Я теперь сам себе хозяин!

— Поздравляю, — ответил Дмитрий. — Теперь работай ещё лучше. Свободный человек должен быть лучше раба.

— Буду, — пообещал тот.

---

Весна 1728 года. Дмитрий решил, что пришло время собирать капиталы. Не только купеческие — дворянские, мещанские, даже крестьянские. Он создал «Российское торгово-промышленное товарищество» — акционерное общество, которое должно было финансировать строительство мануфактур, верфей, заводов. Устав товарищества был прост: любой желающий мог купить акции номиналом в сто рублей. Доход — дивиденды от прибыли предприятий. Управление — правление из пяти человек, трое от крупнейших акционеров, двое от государства. Прибыль делилась пропорционально вложенным средствам.

— Это же новшество! — сказал Потап, когда Дмитрий объяснил ему суть. — У нас никто так не делал.

— В Англии делают, — ответил Дмитрий. — И во Франции. А мы чем хуже?

Купцы, уже знакомые с выгодой от стройки, охотно покупали акции. Дворяне, которые сначала отнеслись к идее с подозрением, увидев, что их соседи получают доходы, тоже начали вкладываться. К лету было собрано два миллиона рублей — огромная сумма по тем временам. На эти деньги началось строительство. В Петербурге — новая верфь, способная строить корабли водоизмещением до тысячи тонн. В Москве — текстильный комбинат на две тысячи станков. В Туле — оружейный завод, который должен был снабжать армию ружьями нового образца. В Волковске — металлургический комбинат, который должен был давать сталь для рельсов и паровозов. Стройки росли как грибы после дождя. Десятки тысяч рабочих — вольных, наёмных — трудились от зари до зари. Города, где строились предприятия, росли на глазах. Вокруг заводов возникали посёлки, посёлки превращались в города. Потап, который теперь отвечал за градостроительство, едва успевал раздавать указания.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, приехав в Петербург с отчётом, — люди идут к нам со всей России. Из Твери, из Рязани, из Калуги. Даже из Сибири едут. Говорят, что у Волкова можно заработать.

— И пусть едут, — ответил Дмитрий. — Рабочих рук много не бывает.

— А жильё? Где их селить?

— Строить. Дома, казармы, общежития. Используйте типовые проекты. Дёшево, быстро, сердито.

— А качество?

— Качество — в количестве. Чем быстрее мы построим жильё, тем быстрее люди начнут работать. А потом, когда заработают, построят себе сами.

---

Лето 1728 года. Оружейный завод в Туле, построенный за рекордные четыре месяца, выдал первую продукцию. Ружья нового образца — с ударно-кремнёвым замком, с нарезным стволом — были точнее и надёжнее тех, что стояли на вооружении в европейских армиях.

— Это переворот, — сказал Дмитрию приехавший инспектировать завод генерал-фельдцейхмейстер. — С такими ружьями мы можем воевать с кем угодно.

— Мы не будем воевать, — ответил Дмитрий. — Мы будем торговать. Продадим ружья туркам? Или персам? Англичане продают, а мы чем хуже?

— Но это же военные технологии!

— Это бизнес, — усмехнулся Дмитрий.

Первая партия — пять тысяч ружей — была продана в Персию за золото. Вторая — в Турцию, за серебро. Третья — в Пруссию, за векселя. Доходы от экспорта оружия покрыли четверть затрат на строительство заводов.

— Теперь мы не только строим, — сказал Дмитрий Анне, — мы ещё и зарабатываем.

— А не боишься, что оружие, которое мы продаём, будет использовано против нас?

— Не будет. Мы продаём старые модели. Новые, лучшие, оставляем для себя. И потом, — он помолчал, — война — это не только оружие. Это экономика. Кто богаче — тот и сильнее.

---

Осень 1728 года. Дмитрий объехал новые предприятия. Верфь в Петербурге — уже заложены два корабля, торговых, не военных. Текстильный комбинат в Москве — работает, ткачихи (вольные, наёмные) производят сукно, парусину, холст. Металлургический комбинат в Волковске — выдаёт сталь, лучшую в Европе.

— Мы сделали невозможное, — сказал Игнатыч, встречая Дмитрия у ворот комбината. — Ещё пять лет назад здесь был лес. А теперь — завод, город, люди.

— Не мы, — ответил Дмитрий. — Вы. Я только придумывал. А вы строили.

— Ваша голова, наши руки, — усмехнулся старый мастер. — Вместе — сила.

Они прошли по цехам. Всё работало как часы. Станки стучали, рабочие суетились, паровозы дымили. Жизнь кипела.

— Сколько у нас сейчас рабочих? — спросил Дмитрий.

— На всех заводах — тысяч двадцать. А если считать стройки — сорок.

— А через год?

— Через год будет сто, — уверенно сказал Игнатыч. — Люди идут. Им нравится.

— Чем?

— Свободой. У нас никто не привязан к земле. Хочешь — работай, хочешь — уходи. И платят хорошо. Человек, который заработал, может выкупить себя, свою семью. Это дорогого стоит.

Дмитрий кивнул.

— Дорогого, — согласился он. — И это — главное.

---

Декабрь 1728 года. Дмитрий подвёл итоги года. За двенадцать месяцев было построено двадцать новых заводов и мануфактур. Пять тысяч государственных крестьян выкупились на свободу. Казна получила пятьсот тысяч рублей от выкупных платежей. Доходы от экспорта превысили миллион рублей. Города, где строились предприятия, выросли на треть. Но главное было не в цифрах. Главное было в людях. Дмитрий видел, как меняются те, кто получил свободу. Они перестали бояться, начали думать, строить планы. Они верили в будущее. И это было дороже любых денег. Он сидел у камина, глядя на огонь. Рядом, положив голову ему на плечо, дремала Анна.

— Дмитрий, — сказала она, не открывая глаз, — ты веришь, что через десять лет Россия станет другой?

— Через десять лет? — он усмехнулся. — Я надеюсь, что через десять лет мы будем жить в стране, где никто не владеет людьми. Где каждый может учиться, работать, строить свою судьбу. Где дороги соединяют города, а поезда ходят по расписанию. Где дети не боятся завтрашнего дня.

— Ты мечтатель, — улыбнулась она.

— Я строитель, — ответил он. — Мечты строят из воздуха. А я строю из стали, бетона и людской веры.

Он взял её за руку.

— И я верю, что у нас получится.

За окном кружил снег. Петербург готовился к Рождеству. К новым стройкам, новым реформам, новым битвам. Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, командир Стальной гвардии, создатель первых русских мануфактур, стоял на пороге новой эры. Эры, в которой Россия должна была стать великой индустриальной державой. Он знал: это только начало. Впереди были годы работы. Но он был готов.

Глава 10

Январь 1729 года принёс в Петербург не только крещенские морозы, но и тревожные вести из-за границы. Дмитрий Волков сидел в своём кабинете на Адмиралтейской стороне, перечитывая свежие донесения, и чувствовал, как напряжение, спавшее было после чистки заговоров, возвращается с новой силой. На этот раз враги были не внутри страны — снаружи.

На столе лежала стопка писем, перехваченных агентами Алексея. Английский посол в Петербурге, сэр Томас Уорд, докладывал в Лондон: «Россия под руководством выскочки Волкова превращается в опасного конкурента. Их заводы производят сталь лучшего качества, чем наша. Их оружие продаётся в Персию и Турцию, подрывая наше влияние. Их железные дороги позволяют перебрасывать войска за считанные дни. Если мы не остановим их сейчас, через десять лет Россия станет непобедимой».

Французский посол, маркиз де Боннак, писал в Версаль: «Волков — это новый Пётр, но ещё более опасный. Он не только строит заводы и дороги, но и разрушает основы старого порядка. Его указ о свободе крестьян — это бомба под фундамент всех европейских монархий. Если крестьяне России получат свободу, то же самое захотят крестьяне Франции, Германии, Англии. Мы должны объединиться, чтобы остановить эту заразу». Прусский король Фридрих Вильгельм I, известный своей любовью к армии, был более лаконичен: «Русские становятся сильнее. Нужно готовиться к войне».

Австрийский император Карл VI, вечный интриган, писал своему послу: «Поддерживайте недовольных в России. Деньги не жалейте. Нам нужен хаос, а не порядок».

Дмитрий отложил письма и потёр виски.

— Анна, — позвал он. — Ты должна это прочитать.

Она взяла бумаги, пробежала глазами.

— Они боятся, — сказала она. — Боятся того, что мы делаем.

— Не только боятся. Они готовятся к войне. Англичане, французы, австрийцы — они могут объединиться против нас. Даже пруссаки, которые сейчас наши союзники, смотрят на нас с опаской.

— Что ты предлагаешь?

— Драться. Не сейчас — когда они нападут. Но для этого нужно реформировать армию. Нашу армию.

Он подошёл к карте Европы, висевшей на стене.

— Смотри. У нас есть дороги. По ним можно быстро перебрасывать войска. У нас есть заводы. На них можно делать оружие, лучшее в мире. У нас есть люди. Свободные люди, которые будут воевать за свою свободу, а не за помещика.

— А чего у нас нет?

— Современной армии. Наши полки вооружены старыми ружьями, наша артиллерия — допотопная, наша тактика — времен Петра. Мы должны создать армию нового типа. Армию, которая сможет противостоять любому врагу.

Он сел за стол и начал писать.

---

На следующий день Дмитрий отправился в Монрепо, к императору. Алексей, узнав о содержании перехваченных писем, был встревожен.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — если они объединятся, мы не выдержим.

— Выдержим, Ваше Величество. Но для этого нужно изменить армию.

Он развернул на столе свой план.

— Первое: перевооружение. Заводы в Туле и Волковске уже делают ружья нового образца — с нарезным стволом, с ударно-кремнёвым замком. Мы должны вооружить ими всю армию.

— А старые ружья?

— Продать. Или переплавить. Второе: артиллерия. У нас есть новые орудия, которые стреляют дальше и точнее старых. Мы должны создать артиллерийские полки, оснащённые этими орудиями.

— Третье: логистика. Железные дороги позволяют перебрасывать войска и грузы за считанные дни. Мы должны создать военно-транспортную службу, которая будет отвечать за перевозки.

— Четвёртое: обучение. Наши солдаты — крестьяне, многие неграмотны. Мы должны открыть полковые школы, где их будут учить читать, писать, считать. Грамотный солдат — лучший солдат.

— Пятое: командование. Наши генералы — старики, которые привыкли воевать по старинке. Мы должны создать Генеральный штаб — орган, который будет планировать военные операции, разрабатывать стратегию, готовить кадры.

Алексей слушал, затаив дыхание.

— Это… это переворот в военном деле, — сказал он.

— Да, Ваше Величество. И мы должны сделать его первыми. Иначе нас сделают другие.

— А что скажут генералы? Они будут против.

— Пусть будут. Если они не хотят учиться новому, они могут уйти в отставку. А на их место придут молодые, которые учились в наших школах.

Алексей подумал и кивнул.

— Хорошо. Я даю добро. Начинайте.

---

Февраль 1729 года. Дмитрий созвал военный совет. В Зимнем дворце собрались генералы, фельдмаршалы, командиры полков. Многие были старыми, седыми, с морщинистыми лицами. Они смотрели на Волкова с недоверием.

— Господа, — начал Дмитрий, — я пригласил вас, чтобы обсудить будущее нашей армии. Вы знаете, что Европа готовится к войне. Англия, Франция, Австрия — они хотят уничтожить Россию. Мы должны быть готовы.

Он развернул карту.

— Вот наш план. Перевооружение, артиллерия, логистика, обучение, Генеральный штаб.

Генералы зашумели.

— Это невозможно! — крикнул один из них. — У нас нет денег!

— Деньги есть, — ответил Дмитрий. — Заводы приносят прибыль, дороги — тоже. Казна полна.

— А люди? Где взять столько людей?

— У нас есть миллионы свободных крестьян. Те, кто не хочет работать на земле, могут идти в армию. Служба будет не пожизненной — двадцать лет. За это время они получат землю, дом, свободу.

— А офицеры? Где взять офицеров?

— Офицеров подготовим в наших школах. Кадетские корпуса, военные училища. Лучшие выпускники пойдут в армию.

Генералы молчали. Они видели, что Волков не шутит.

— Я предлагаю создать Генеральный штаб, — продолжил Дмитрий. — Пять человек. Они будут разрабатывать планы, анализировать разведданные, координировать действия.

— Кто войдёт в него? — спросил фельдмаршал Шереметев, старый, мудрый, видавший виды.

— Вы, — ответил Дмитрий. — Как самый опытный. И ещё четыре молодых генерала, которые учились в наших школах.

Шереметев подумал и кивнул.

— Хорошо. Я согласен.

Остальные, видя, что старый фельдмаршал поддержал Волкова, нехотя согласились.

---

Март 1729 года. Дмитрий выехал на Урал, чтобы лично проконтролировать выпуск новых ружей. Заводы в Волковске работали в три смены. Станки стучали днём и ночью. Рабочие, многие из которых ещё год назад были крепостными, теперь трудились за хорошую плату и знали: от их работы зависит безопасность страны.

— Дмитрий Иванович, — сказал Игнатыч, встречая его, — мы сделали десять тысяч ружей нового образца. Артиллерийских орудий — пятьсот.

— Покажите.

Они прошли в цех, где лежали готовые ружья. Дмитрий взял одно, осмотрел. Ложа из орехового дерева, ствол из тигельной стали, замок ударно-кремнёвый. Он взвёл курок, нажал на спуск. Щёлкнуло — кремень высек искру.

— Хорошо, — сказал он. — А дальность?

— Сто пятьдесят саженей. Нарезной ствол даёт точность, какой нет у гладкоствольных.

— А скорострельность?

— Два выстрела в минуту. Если обученный стрелок — три.

— Маловато, но для начала сойдёт.

Он подошёл к артиллерийским орудиям. Они были лёгкими, манёвренными, с дальностью стрельбы до тысячи саженей.

— Это — наше будущее, — сказал Дмитрий. — С таким оружием мы победим любого врага.

— Будем надеяться, — вздохнул Игнатыч.

---

Апрель 1729 года. В Петербург прибыли иностранные наблюдатели — шпионы, которые должны были оценить военную мощь России. Их пустили на парад, где новая армия Волкова показала себя во всей красе. Пять тысяч солдат в тёмно-зелёных мундирах, с новыми ружьями, прошли по Дворцовой площади. Артиллерия — сто орудий на конной тяге — прогрохотала по мостовой. Конница — казаки, гусары, драгуны — проскакала, сверкая саблями. Английский шпион, аккредитованный при посольстве, писал в Лондон: «Русские создали армию, которой нет равных в Европе. Их ружья стреляют дальше и точнее наших. Их пушки легче и манёвреннее. Их солдаты дисциплинированны и обучены. Если они продолжат в том же духе, через пять лет Россия станет непобедимой».

Французский шпион доносил: «Волков не только реформирует армию, но и создаёт новую систему командования. Генеральный штаб, военные училища, полковые школы — всё это делает русскую армию умнее, быстрее, эффективнее. Нам нужно срочно перенимать их опыт, иначе мы отстанем навсегда».

Прусский шпион, более сдержанный, писал: «Русские опасны, но не непобедимы. Их армия ещё не обстреляна. В бою дисциплина и оружие не всегда решают исход. Нужно испытать их в деле».

---

Май 1729 года. Дмитрий получил тревожное известие. Турецкий султан, подстрекаемый англичанами и французами, потребовал от России вернуть Азов и закрыть Хивинский канал. В противном случае он грозил войной.

— Они ищут предлог, — сказал Дмитрий императору. — Им нужна война, чтобы ослабить нас.

— А мы готовы? — спросил Алексей.

— Ещё не совсем. Но мы готовимся. Если они нападут сейчас, мы выдержим. Если через год — разгромим.

— Что делать?

— Тянуть время. Вести переговоры. Обещать, уговаривать, пугать. А мы пока закончим перевооружение.

Император согласился.

---

Июнь 1729 года. Переговоры с Турцией начались в Константинополе. Русскую делегацию возглавлял умный дипломат, знакомый с восточными обычаями. Он говорил султану о дружбе, о торговле, о выгоде. Он обещал уступки, но не давал их. Он тянул время. А в России тем временем шла подготовка к войне. Заводы работали на полную мощность. Дороги перевозили войска и грузы. Генеральный штаб разрабатывал планы. Молодые офицеры учились в школах. Дмитрий объезжал полки, проверял их готовность. Он видел, как солдаты стреляют, как пушки стреляют, как кавалерия скачет. Всё было хорошо. Но он знал: война — это не парад. Война — это грязь, кровь, смерть. И к ней нужно быть готовым не только технически, но и морально.

— Солдаты, — говорил он на смотрах, — вы защищаете не царя и не помещика. Вы защищаете свою свободу. Свою землю. Своих детей. Помните об этом.

Солдаты слушали и верили.

---

Июль 1729 года. Переговоры с Турцией зашли в тупик. Султан требовал немедленных уступок. Русский посол тянул время, но понимал: долго так продолжаться не может.

— Дмитрий Иванович, — писал он, — если мы не дадим туркам хотя бы видимость победы, они нападут. Что делать?

— Дайте им видимость, — ответил Дмитрий. — Пообещайте, что канал будет открыт для турецких судов. Что Азов останется за нами, но мы не будем строить там крепости. Что угодно, лишь бы они согласились.

Турки, получив эти обещания, согласились на мир. Война была отложена. Но все понимали: ненадолго.

---

Август 1729 года. Дмитрий подвёл итоги военной реформы. За полгода было перевооружено двадцать пехотных полков, десять кавалерийских, пять артиллерийских. Создан Генеральный штаб. Открыты военные училища в Петербурге, Москве. Тысячи солдат прошли обучение в полковых школах.

— Мы сделали многое, — сказал он императору. — Но ещё больше предстоит.

— Я знаю, — ответил Алексей. — Но теперь я спокоен. У нас есть армия, на которую можно положиться.

— Не только армия, Ваше Величество. У нас есть страна, которая готова защищать свою свободу. Это главное.

Они стояли на Дворцовой площади, глядя на проходящие полки. Солдаты шли строем, сверкая штыками. В воздухе пахло потом и порохом. Россия готовилась к будущему. Будущему, в котором ей предстояло сражаться за своё место в мире.

Глава 11

Осень 1729 года выдалась на редкость сухой и тёплой. Бабье лето задержалось в Петербурге до середины октября, и Дмитрий Волков, воспользовавшись затишьем в столичных делах, решил лично проинспектировать южные рубежи. Там, на границе с диким полем, где степь встречалась с чернозёмом, назревала буря. Турция, успокоенная обещаниями и уступками, не оставляла попыток нащупать слабые места обновлённой России. Дмитрий выехал из Петербурга в конце сентября. С ним — отряд Стальной гвардии, три сотни лучших бойцов в тёмно-зелёных мундирах, вооружённых новыми нарезными ружьями. Поезд, специально сформированный для этой поездки, состоял из пяти пассажирских вагонов и десяти грузовых, гружённых боеприпасами, провиантом и запасными частями для паровозов. Южная железная дорога, достроенная до Харькова, работала как часы, и Дмитрий мог наблюдать за проплывающими мимо пейзажами из окна своего вагона, обитого дубом и оборудованного картами и телеграфом.

— Дмитрий Иванович, — доложил сопровождавший его офицер Генерального штаба, молодой полковник по фамилии Ржевский, — на границе неспокойно. Турецкие отряды переходят Днестр, жгут русские сёла, угоняют скот. Местные гарнизоны не справляются.

— Знаю, — ответил Дмитрий, не отрываясь от карты. — Потому и еду. Покажем султану, что Россия больше не та, что при Петре.

Поезд шёл на юг, и за окнами менялись картины. Леса сменились полями, поля — степью. Серые избы крестьян — каменными домами новых городов, выросших вдоль железной дороги. Екатеринослав, основанный на месте татарского поселения, теперь насчитывал десять тысяч жителей, три завода, две школы и даже небольшую верфь на Днепре. Харьков, превратился в промышленный центр. Дмитрий смотрел на эти города и чувствовал, что дело его жизни растёт, набирает силу, становится необратимым. В Харькове его встречал местный губернатор, старый казацкий полковник, который не раз ходил в походы с Петром.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, пожимая Волкову руку, — турки наглеют. Вчера перешли Днестр у Рыбницы, сожгли два села. Наши казаки отогнали их, но потеряли десять человек.

— А гарнизон?

— Гарнизон — полторы сотни солдат с двумя пушками. Этого мало.

Дмитрий подошёл к карте, развёрнутой на столе.

— Я привёз подкрепление. Три полка — два пехотных, один конный. И артиллерийскую батарею. Расквартируйте их на границе. И организуйте разведку — нужно знать, где и когда турки появятся в следующий раз.

— Слушаюсь.

---

Первая стычка произошла через три дня. Турецкий отряд — около пятисот всадников и пехоты — перешёл Днестр у Бендер и двинулся вглубь русской территории. Им навстречу вышли два полка — пехотный и конный, — а также батарея лёгких орудий на конной тяге. Дмитрий выехал на позиции утром. Стоял туман, степь дышала сыростью. Солдаты в тёмно-зелёных мундирах молча занимали места за невысокими насыпями. Артиллеристы наводили орудия. Командиры шептали приказы.

— Не стрелять без команды, — сказал Дмитрий полковнику. — Подпустим поближе, чтобы наши ружья показали себя.

Турки появились из тумана неожиданно. Сначала показались всадники — сотня, потом другая. Они двигались быстро, уверенно, не ожидая серьёзного сопротивления. Командир отряда, опытный воин, не раз воевавший с русскими, рассчитывал на лёгкую добычу — сёла без гарнизона, беззащитные женщин и детей.

— Сто саженей, — доложил офицер.

— Жди, — ответил Дмитрий.

— Восемьдесят.

— Жди.

— Шестьдесят.

— Огонь!

Прогремели первые залпы. Новые нарезные ружья, с дальностью в полтора раза больше, чем у гладкоствольных, выкосили передние ряды всадников. Лошади падали, люди кричали, залпы следовали один за другим. Турки, не ожидавшие такого, смешались. Командир попытался перестроить отряд, но артиллерия ударила картечью. Орудия, лёгкие, манёвренные, стреляли с дистанции в тысячу саженей, недосягаемой для турецких пушек.

— Конница! Вперёд! — скомандовал Дмитрий.

Казаки и гусары, вооружённые новыми карабинами, бросились в атаку. Они стреляли на скаку, перезаряжаясь быстро, без остановки. Турецкий отряд, потеряв убитыми и ранеными больше сотни, начал отступать. Русские преследовали их до самого Днестра, но за реку не пошли — приказ был оборонительным. Первая стычка закончилась победой. Потери турок — сто двадцать убитых, сорок пленных. Русских — всего пятнадцать, в основном контуженные.

— Дмитрий Иванович, — сказал полковник Ржевский, — это успех!

— Это только начало, — ответил Дмитрий. — Теперь турки узнают, что мы сильны. Но они не успокоятся. Будут пробовать снова.

---

В ноябре 1729 года Дмитрий вернулся в Петербург. Пока он воевал на юге, в столице кипела работа. Анна, оставшаяся за главную, управляла делами с железной эффективностью. Потап докладывал о новых заводах. Игнатыч — о расширении производства. Татищев — о геологических открытиях.

— Дмитрий, — сказала Анна, когда он вошёл в дом на Адмиралтейской стороне, — ты выглядишь усталым.

— Устал, — признался он. — Но это хорошая усталость. Мы победили турок в первой стычке. Теперь они будут осторожнее.

— Надолго ли?

— До весны. А весной… весной нужно быть готовыми к большому.

Он сел за стол, развернул карту.

— Я хочу построить на юге новую железную дорогу — от Харькова до Чёрного моря. Это даст нам возможность перебрасывать войска к морю за сутки.

— Это будет стоить огромных денег.

— Деньги есть. Заводы приносят прибыль, дороги — тоже. К тому же я собираюсь выпустить облигации — пусть купцы и дворяне вкладываются. Процент будем платить из доходов.

— Ты уверен, что они пойдут?

— Уверен. После того, как мы разгромили турок, все увидят, что Россия — надёжный партнёр.

---

Декабрь 1729 года. В Петербурге прошло собрание акционеров «Российского торгово-промышленного товарищества». Дмитрий объявил о выпуске облигаций на сумму в два миллиона рублей. Доходность — шесть процентов годовых. Выплаты — из прибыли железных дорог и заводов. Купцы, уже вкусившие выгоду от предыдущих вложений, раскупили облигации за неделю. Дворяне, которые раньше смотрели на Волкова с подозрением, тоже начали вкладываться. Даже некоторые иностранцы — голландцы, англичане (тайно, через подставных лиц) — приобрели бумаги.

— Теперь у нас есть деньги, — сказал Дмитрий Анне. — Можно начинать строительство.

---

Зима 1729-1730 годов прошла в лихорадочной деятельности. В Харькове и дальше началось строительство железных дорог. Десятки тысяч рабочих — вольных, наёмных — трудились от зари до зари. Мёрзлая земля взрывалась порохом, уступая место насыпям. Рельсы, отлитые на Волковском заводе, укладывались в рекордные сроки. Одновременно строились новые заводы. В Туле — оружейный, расширенный вдвое. В Петербурге — пушечный, где отливали новые орудия для армии и флота. В Волковске — сталелитейный, с новыми мартеновскими печами, которые позволяли плавить металл в десять раз быстрее, чем прежде. Города, прилегающие к стройкам, росли как на дрожжах. Вокруг заводов возникали посёлки, посёлки превращались в города. Потап, назначенный главным архитектором империи, едва успевал раздавать проекты типовых домов, школ, больниц.

— Дмитрий Иванович, — докладывал он, — за зиму построили двадцать новых заводов, десять верфей, сто вёрст железных дорог. Люди идут к нам тысячами.

— А жильё?

— Строим. Быстро, но качественно. Каменные дома, с печным отоплением, с водопроводом. Школы при каждом заводе. Больницы — тоже.

— А крестьяне? Как они?

— Выкупаются. Уже двадцать тысяч выкупились. Ещё пятьдесят готовятся. Казна получила двести тысяч рублей от выкупных платежей.

Дмитрий кивнул. Дело шло.

---

Февраль 1730 года. Турки, оправившись от осеннего поражения, снова начали беспокоить границу. На этот раз они действовали мелкими отрядами, нападая на сёла и сразу уходя, не ввязываясь в бой. Русские казаки и пограничные полки (уже перевооружённые новыми ружьями) давали отпор, но измотать противника не могли.

— Дмитрий Иванович, — писал Ржевский, — турки изменили тактику. Они не собираются в большие отряды, а действуют мелкими группами. Наши полки не могут их поймать.

— Значит, нужно менять тактику, — ответил Дмитрий. — Создайте подвижные отряды — на лёгких повозках, с быстрыми пушками. Они будут преследовать турок и наносить удары там, где те не ждут.

Ржевский создал такие отряды. В основе — паровые тягачи, которые могли перевозить десятки солдат и орудия по бездорожью со скоростью двадцать вёрст в час. Турки, привыкшие к медленным передвижениям русских, были шокированы. Их лёгкая конница, всегда считавшаяся непобедимой в степи, оказалась бессильна против стальных монстров, которые появлялись из ниоткуда и исчезали так же внезапно.

— Теперь они побегут, — сказал Дмитрий, получив донесение об очередной стычке, где турки потеряли двести человек, а русские — троих.

---

Март 1730 года. Дмитрий приехал на открытие новой верфи. Город, ещё недавно бывший рыбацкой деревушкой, теперь превращался в мощную военно-морскую базу. Доки, склады, казармы — всё строилось по последнему слову техники.

— Дмитрий Иванович, — сказал главный инженер верфи, молодой, энергичный, учившийся в Волковской школе, — заложены два линейных корабля. Паровые. С броней. С новыми орудиями.

— Покажите.

Они прошли к стапелям. Там, на деревянных опорах, лежали гигантские корпуса. Корабли были не похожи на те, что строились при Петре — не деревянные, не с парусами. Железные, с паровыми машинами, с винтами, с броневыми плитами.

— Когда спустят?

— Через год, Дмитрий Иванович. Если не будет задержек.

— Не будет, — пообещал Дмитрий. — Деньги есть, люди есть, материалы есть.

Он прошёл по верфи, заглянул в цеха, где ковали якоря, лили пушки, сшивали паруса (на всякий случай — для экономии топлива). Всё было организовано чётко, по-европейски, но с русским размахом.

— Теперь у нас будет флот, — сказал он сопровождавшему его адмиралу, старому моряку, который начинал ещё при Петре.

— Флот, — повторил адмирал, вытирая слезу. — Настоящий. Не парусный. Паровой.

— И броненосный, — добавил Дмитрий. — Турки не ожидают.

---

Апрель 1730 года. Турецкий султан, узнав о строительстве русского броненосного флота, пришёл в ярость. Он потребовал от России прекратить строительство и уничтожить верфи, угрожая войной. Но Дмитрий не боялся угроз.

— Ваше Величество, — сказал он императору, — турки блефуют. У них нет сил для большой войны. А через год у нас будет флот, и они станут молить о мире.

— А если они нападут раньше? — спросил Алексей.

— Мы готовы. Армия перевооружена, дороги построены, заводы работают. Пусть приходят.

В переговорах с Турцией наступил перерыв. Султан, понимая, что Россия больше не слабая, не решался на открытую войну. Но мелкие стычки продолжались.

---

Май 1730 года. Дмитрий снова выехал на юг. На этот раз не в Харьков, а в бывшую рыбацкую деревню, где строился новый порт. Город, заложенный всего год назад, уже насчитывал пять тысяч жителей. Доки, склады, пакгаузы, железнодорожная станция — всё было новым, сверкающим, пахнущим свежей краской и деревом.

— Дмитрий Иванович, — доложил управляющий портом, — вчера пришёл первый корабль из Константинополя. С товарами. Греческий купец везёт зерно, табак, фрукты.

— А наши товары?

— Наши — тоже. Сталь, оружие, ткани. Грек говорит, что в Турции русские товары ценятся выше английских. Дешевле и качественнее.

— Пусть берут, — усмехнулся Дмитрий. — Мы не жадные.

Он прошёл по набережной, заглянул в строящийся маяк, в казармы, в школу мореходства. Всё было на месте, всё работало.

— Теперь у нас есть выход к Чёрному морю, — сказал он. — Не только военный, но и торговый.

— А как же проливы? — спросил управляющий. — Турки могут их закрыть.

— Не закроют — им будет невыгодно. Мы главные покупатели их зерна. А если закроют — у нас есть Азов, Таганрог, Херсон. Прорвёмся.

---

Июнь 1730 года. Дмитрий вернулся в Петербург. За полгода экономика выросла на треть. Заводы производили в два раза больше стали, чем в прошлом году. Железные дороги перевезли миллион пассажиров и два миллиона пудов грузов. Крестьяне, выкупившиеся на волю, открывали свои лавки, мастерские, кузницы. Города, где строились заводы, увеличились вдвое.

— Мы сделали невозможное, — сказал Дмитрий Анне. — Но мы можем больше.

— Что ты предлагаешь?

— Ещё больше заводов. Ещё больше дорог. Ещё больше школ. И армию — лучше, чем у любого врага.

Он подошёл к окну.

— Война с Турцией неизбежна. Может быть, не сегодня, не завтра, но через год-два. Мы должны быть готовы.

— Мы готовы, — сказала Анна. — Ты сделал всё, чтобы мы были готовы.

— Не всё, — ответил Дмитрий. — Ещё многое впереди.

За окном светило солнце, над Невой сияла радуга. Петербург жил своей жизнью. А Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, командир Стальной гвардии, строитель империи, смотрел в будущее и видел его светлым.

Глава 12

1730 год, лето. Петербург, только что отпраздновавший очередную годовщину Полтавской победы, жил в необычном для себя ритме. На улицах было многолюдно — не только чиновники и офицеры, но и купцы, промышленники, даже крестьяне в добротных кафтанах. Дмитрий Волков, стоя у окна своего кабинета на Адмиралтейской стороне, наблюдал за этим потоком и понимал: пришло время менять не только экономику и армию, но и саму систему управления. На столе лежал проект указа о реформе Сената. Дмитрий работал над ним всю весну, советуясь с императором, с Потапом, с Татищевым, с несколькими влиятельными купцами, которые разбогатели на стройках. Идея была проста и дерзка: превратить Сенат из чисто бюрократического органа, назначаемого императором, в подобие парламента — собрание представителей разных сословий, которые будут обсуждать законы, бюджет, налоги.

— Анна, — позвал он. — Ты не могла бы взглянуть? Мне нужно свежее мнение.

Она подошла, взяла бумаги, прочитала.

— Ты хочешь создать выборное собрание? — спросила она, поднимая бровь.

— Не выборное в прямом смысле. Император по-прежнему назначает сенаторов. Но теперь среди них будут не только аристократы и чиновники, но и купцы, и заводчики, и даже представители государственных крестьян, которые выкупились на волю.

— А дворяне? Они будут против.

— Пусть будут. Но если они не захотят заседать рядом с купцами, пусть уходят. На их место придут те, кто действительно хочет работать.

— И что будет обсуждать этот новый Сенат?

— Законы, бюджет, налоги, внешнюю политику, строительство, войны. Всё, что важно для страны. Но окончательное решение — за императором. Так, как было при Петре, но с участием тех, кто создаёт реальные ценности.

Анна задумалась.

— Это может сработать. Но ты должен быть готов к сопротивлению. Дворяне не любят делиться властью.

— Я готов, — ответил Дмитрий. — У нас есть гвардия и армия, перевооружённая и обученная. А у них — только амбиции.

---

Встреча с императором состоялась в Монрепо на следующий день. Алексей, выслушав Дмитрия, долго молчал.

— Дмитрий Иванович, — сказал он наконец, — вы хотите, чтобы я поделился властью с мужиками?

— Я хочу, чтобы вы, Ваше Величество, правили не вслепую, а с опорой на тех, кто знает, что происходит на заводах, на дорогах, в портах. Купцы и заводчики — это не мужики. Это люди, которые строят Россию. Крестьяне, выкупившиеся на волю, — тоже. У них есть деньги, есть интересы, есть желание работать. Почему они не могут помогать вам советами?

— А дворяне? Что скажут дворяне?

— Дворяне будут заседать в Сенате вместе со всеми. Если они захотят. А если нет — пусть уходят в свои имения и живут своим умом.

Алексей прошёлся по комнате, глядя в пол.

— А если они взбунтуются?

— Мы подавим бунт, Ваше Величество. У нас есть армия, и она верна не дворянам, а России.

— Вы уверены?

— Уверен, Ваше Величество. Солдаты — это бывшие крестьяне. Они получили свободу, землю, возможность учиться. Они будут защищать эту свободу.

Алексей подошёл к столу, где лежал проект указа, и поставил свою подпись.

— Да поможет нам Бог, — сказал он.

---

Указ о реформе Сената был обнародован в середине июля. Реакция была бурной. Дворяне, узнав, что отныне им придётся заседать рядом с купцами и «выскочками», пришли в ярость. В Москве, в Петербурге, в провинциях начались тайные собрания, на которых обсуждалось, как «усмирить Волкова и его холопов».

— Дмитрий Иванович, — доложил Алексей, тайный агент, — готовится новый заговор. На этот раз — среди гвардейских офицеров, которые недовольны тем, что их влияние уменьшается.

— Кто зачинщики?

— Полковник Шувалов, капитан Бекетов, несколько человек из Преображенского полка. Они хотят арестовать вас и императора, посадить на трон малолетнего Петра и править от его имени.

— Арестовать? — Дмитрий усмехнулся. — Пусть попробуют. У нас есть Стальная гвардия. А у них — только языки.

Он приказал Грозе усилить охрану императора и его самого.

---

Август 1730 года. Новый Сенат собрался впервые. Заседание проходило в Зимнем дворце, в большом зале, где раньше проводили ассамблеи. За длинным столом сидели сорок человек. Среди них — старые аристократы в расшитых мундирах, купцы в строгих сюртуках, несколько заводчиков в простой, но дорогой одежде, и даже два бывших крестьянина, которые выкупились на волю, открыли свои мастерские и стали миллионерами. Дмитрий сидел во главе стола, как председатель, назначенный императором.

— Господа, — сказал он, — мы собрались здесь, чтобы обсуждать будущее России. Не как враги, а как партнёры. У каждого из вас есть свой интерес, но у всех нас есть одна общая цель — сделать Россию сильной, богатой, свободной.

— Свободной? — перебил его один из аристократов. — Что значит «свободной»? Свободной от кого?

— От нищеты, от отсталости, от страха, — ответил Дмитрий. — И от тех, кто мешает развитию, цепляясь за свои привилегии.

В зале повисла тишина.

— Первое, что мы должны обсудить, — продолжил Дмитрий, — это бюджет. На следующий год мы планируем потратить пять миллионов рублей на строительство дорог, заводов, верфей. Деньги есть. Вопрос — как их потратить с умом.

Начались дебаты. Купцы предлагали больше вкладывать в торговлю, заводчики — в промышленность, аристократы — в армию. Дмитрий слушал, иногда вставлял замечания. К концу дня был принят компромиссный бюджет.

— Это только начало, — сказал он. — Мы будем собираться каждый месяц. И каждый раз — решать новые вопросы.

---

Сентябрь 1730 года. Второе заседание Сената. На повестке — налоговая реформа. Дмитрий предлагал заменить подушную подать, которую платили все, включая нищих, на подоходный налог — с прибыли. Крестьяне, работавшие на земле, освобождались от налогов совсем — за исключением натуральных повинностей.

— Это разорит казну! — кричали аристократы.

— Нет, — ответил Дмитрий. — Это обогатит её. Бедный крестьянин не может платить налоги — у него нет денег. Богатый заводчик, напротив, может. Если мы снизим налоги на бедных, они станут богаче и начнут платить больше. Это называется экономика.

Он говорил цифрами, аргументами, убедительно. Купцы и заводчики поддержали его. Аристократы, оказавшись в меньшинстве, вынуждены были согласиться. Налоговая реформа была принята.

---

Октябрь 1730 года. Третье заседание Сената. На этот раз обсуждали военный бюджет. Дмитрий предложил увеличить ассигнования на армию и флот в полтора раза, но при этом перевести военные заводы на самоокупаемость — они должны были продавать оружие не только казне, но и на экспорт.

— Это подорвёт безопасность! — заявил генерал-фельдмаршал Шереметев. — Если мы начнём продавать оружие всем подряд, наши враги получат его и будут использовать против нас.

— Мы не будем продавать новейшие образцы, — возразил Дмитрий. — Только те, что сняты с вооружения. А новое будем производить для себя.

После долгих споров бюджет был принят.

---

Ноябрь 1730 года. Дмитрий объехал новые предприятия, возникшие благодаря деятельности Сената. В Москве — текстильная мануфактура, принадлежащая купцу Коробову, который когда-то торговал на рынке, а теперь владел тремя фабриками. В Туле — оружейный завод, где работали не крепостные, а вольные люди. В Волковске — сталелитейный комбинат, где плавили сталь для рельсов, пушек, броненосцев.

— Дмитрий Иванович, — сказал ему Коробов, — вы не представляете, что вы для нас сделали. Раньше мы, купцы, были под каблуком у дворян. Нас могли разорить, сослать, даже плетьми высечь. А теперь мы — в Сенате. У нас есть голос.

— Не благодарите меня, — ответил Дмитрий. — Благодарите себя. Вы — те, кто строил Россию. Не дворяне, не чиновники — вы.

— И вы, — добавил Коробов. — Без вас ничего бы не было.

---

Декабрь 1730 года. Дмитрий, подводя итоги года, понял: политическая система России изменилась необратимо. Сенат стал местом, где обсуждались реальные проблемы, а не интриги. Император, опираясь на новое собрание, чувствовал себя увереннее. Купцы и заводчики, получив доступ к власти, стали вкладывать ещё больше средств в экономику. Крестьяне, выкупившиеся на волю, открывали свои лавки, мастерские, кузницы.

— Анна, — сказал он, — мы сделали это. Россия теперь — не просто империя. Россия — это страна, где каждый может стать тем, кем захочет.

— Не каждый, — возразила она. — Ещё не каждый.

—— Но мы на пути к этому.

Она улыбнулась.

— Ты вечно спешишь.

—— Время не ждёт, — ответил он. — Особенно когда готовишься к войне.

---

Война с Турцией была уже не за горами. Дмитрий знал: рано или поздно султан решится на открытый конфликт. Но теперь, с новым Сенатом, с реформированной армией, с растущей экономикой, он был уверен в победе. Генеральный штаб разработал план. Наступление на двух направлениях — через Дунай, на Балканы, и через Кавказ, к Эрзуруму. Флот — броненосные корабли, — должен был блокировать проливы.

— Турки не ожидают, — сказал Дмитрий на заседании Сената. — Они думают, что Россия — это старая Россия, с плохими дорогами, старыми ружьями и продажными генералами. Они ошибаются.

— Когда начнём? — спросил полковник Ржевский.

—— Весной. Как только сойдёт снег.

За окном кружил первый снег. Петербург готовился к зиме. К последней перед решающей схваткой.

Глава 13

Март 1731 года. Зима в этом году затянулась, но Дмитрий Волков не ждал тепла. На столе в его походном штабе, развёрнутом в Киеве, лежала карта театра военных действий. Дунай, Балканы, Чёрное море. Турция, османская империя, некогда грозная, а теперь дряхлая прогнившая держава — вот их противник. Султан Махмуд I, подстрекаемый англичанами и французами, объявил России войну ещё в феврале, потребовав вернуть Азов, закрыть Хивинский канал и уничтожить черноморские верфи. Ответ императора Алексея был краток: «Россия не отдаёт то, что построила кровью и железом». Дмитрий поднял глаза. В палатке, помимо него, сидели главнокомандующий фельдмаршал Миних, старый прусский служака, перешедший на русскую службу, но лояльный Волкову (после того как Дмитрий спас его от опалы), генерал-фельдцейхмейстер (начальник артиллерии) молодой граф Шувалов, сторонник новых орудий, и командир Стальной гвардии полковник Гроза. Все они были в мундирах тёмно-зелёного цвета — цвета новой армии.

— Господа, — сказал Дмитрий, обводя присутствующих спокойным, но жёстким взглядом. — Пора. Генеральный штаб разработал план. Наше преимущество — скорость, мобильность и огневая мощь. Мы ударим там, где турки не ждут. Мы перережем их коммуникации. Мы заставим их драться на наших условиях.

Он указал указкой на карту.

— Первое направление — армия генерала Ласси. Двести пятьдесят тысяч человек, из них пятьдесят тысяч — конница. Идёт через Молдавию к Бендерам, захватывает крепости, отвлекает на себя главные силы турок. Это — молот, который должен держать их внимание на себе.

— Второе направление — корпус генерала Ржевского. Сто тысяч человек, включая двадцать тысяч казаков и пятнадцать тысяч егерей с нарезными штуцерами. Идёт через степи, используя железные дороги до Харькова, а потом — марш-бросок на Очаков. Задача — захватить крепость и блокировать турецкий флот с суши.

— Третье направление — флот. Броненосная эскадра адмирала Синявина. Пять линейных кораблей, десять пароходов-фрегатов, двадцать канонерских лодок. Задача — запереть турецкий флот в Босфоре, не дать ему выйти в Чёрное море, обстреливать береговые укрепления, поддерживать десанты.

—— Четвёртое направление — наше. Стальная гвардия, десять тысяч человек. Лучшие из лучших. Железная дорога доведена до Кишинёва. Дальше — на бронепоездах и паровых тягачах. Мы должны прорваться к Дунаю, форсировать его, выйти в тыл турецкой армии и отрезать ей путь к отступлению.

Миних, опытный вояка, с сомнением покачал головой.

— Дмитрий Иванович, форсирование Дуная под огнём противника — это самоубийство. У турок там крепости — Измаил, Браилов, Рушук. Они не пропустят.

— Пропустят, — усмехнулся Волков. — Потому что мы наведём мост там, где они не ждут. И потому что мы ударим артиллерией, с которой они не сталкивались. И потому что ночью.

Шувалов, молодой, энергичный, добавил:

— У нас новые орудия. Дальность — до двух тысяч саженей. У турецких пушек — восемьсот. Мы будем расстреливать их на подступах. А бронепоезда — это стальные крепости на колёсах. Они простоят против любой их полевой артиллерии.

Гроза, немногословный, сказал:

— Люди готовы. В Стальной гвардии служат те, кто пошёл воевать за свободу. За свои заводы, свои дома, свои семьи. Они не побегут.

Дмитрий кивнул.

—— Выступаем через три дня.

---

Конец марта. Кишинёв.

Железная дорога, построенная за рекордные два месяца по приказу Волкова, работала на пределе. Днём и ночью по ней шли эшелоны с войсками, боеприпасами, продовольствием. Бронепоезда, защищённые стальными листами, с орудиями на платформах, стояли в тупиках, готовые к броску. Паровые тягачи, громоздкие машины на широких колёсах, буксировали тяжёлые мортиры. Дмитрий лично проверил каждый эшелон, сказал несколько слов солдатам. Солдаты, многие из которых ещё недавно были крепостными, смотрели на него с уважением. Он был не просто генералом — он был тем, кто дал им свободу. И они верили ему.

— Братцы, — сказал он, когда последний эшелон отправился на юг, — мы идём не воевать за царя. Мы идём защищать свою землю. Свою свободу. Своих детей. Помните это.

Поезда ушли в ночь.

---

Первая неделя апреля. Переправа через Прут. Армия генерала Ласси уже вступила в Молдавию, заняла Яссы, подходила к Бендерам. Турки, сконцентрировав главные силы в крепостях, не ожидали быстрого наступления. Их разведка сообщала о русских колоннах, идущих медленно, с большими обозами, как в прошлых войнах. Они не знали о том, что второе направление, корпус Ржевского, уже подходит к Очакову, используя временные железные дороги, проложенные сапёрами через степь. Третье направление — флот — действовало безотказно. Броненосцы, дымя трубами и ревя сиренами, вышли из порта и направились к Босфору. Турецкий флот, состоявший из деревянных парусников, не рискнул выйти в море. Его командиры, наслышанные о русских паровых чудах, предпочли отсидеться за крепостными стенами. Четвёртое направление — Стальная гвардия — приближалась к Дунаю.

— Дмитрий Иванович, — доложил Гроза, — в трёх переходах от Измаила. Турки укрепили берег, выставили заставы.

— А где они не укрепили? — спросил Дмитрий, изучая карту.

— Ниже по течению, в районе Тульчи. Там болота, старицы, турки думают, что армия не пройдёт.

—— Туда и пойдём. Болота — это только для пехоты с лошадьми. А у нас есть тягачи. И понтоны. И железо.

---

Ночь с 12 на 13 апреля. Болотистый берег Дуная.

Дмитрий, в простом сюртуке без знаков различия, стоял на берегу и смотрел, как сапёры наводят понтонный мост. Стояла тишина — только плеск воды и приглушённые команды. Паровые тягачи, заглушив двигатели, с помощью лебёдок стаскивали на воду тяжёлые понтоны, обитые листовым железом. На том берегу были турки. Их лагерь, расположенный в пяти верстах от переправы, тускло светился кострами. Часовые, если и были, либо спали, либо не заметили русских в ночной тьме.

— Готово, — шепнул Гроза.

— Начинаем.

Первый батальон Стальной гвардии — полторы тысячи человек — бесшумно двинулся по мосту. Нарезные штуцера за плечами, патронташи на груди, тесаки на поясе. Они шли осторожно, но быстро. За ними — второй батальон. Третий — оставался на берегу для прикрытия.

— Тише, — прошептал Дмитрий в свой полевой телефон* (усовершенствованный, с медной проволокой, протянутой через мост). — Не стрелять без команды.

Первые цепи достигли берега. Солдаты рассыпались в цепь, залегли в кустах. Турки, по-прежнему, не замечали.

— Вперёд, — прошептал командир.

Вторая волна перешла мост. И тут — что-то зашуршало в камышах. Чей-то окрик. Выстрел из пистолета.

— Тревога!

Лагерь ожил. Зажглись факелы, послышались крики, барабаны. Турки строились в ружьё.

— В атаку! — крикнул Дмитрий, нарушая тишину. — Бей!

Прогремел первый залп из штуцеров. На дистанции в двести саженей пули нарезного оружия были смертоносны. Турки, вооружённые гладкоствольными ружьями, на такой дистанции стрелять не могли. Они падали, не успев выстрелить.

— В штыки! — скомандовал Гроза.

Стальная гвардия, вооружённая тесаками, поднялась в атаку. Они были дисциплинированны, быстры, безжалостны. Турки, застигнутые врасплох, не выдержали и побежали.

Лагерь пал через час. Потери турок — тысяча убитых, две тысячи пленных. Потери Стальной гвардии — всего сорок человек. И мост был готов. Через час по нему двинулись артиллерия и бронепоезда, переправленные по частям и собранные на том берегу.

—— Открыт второй фронт, — сказал Дмитрий. — Теперь туркам придётся бежать и отсюда, и от Ласси. А мы их догоним.

---

Третья неделя апреля. Очаков пал.

Генерал Ржевский, используя свою подвижную артиллерию и казачьи лавы, взял крепость за три дня. Турецкий гарнизон, насчитывавший двадцать тысяч человек, сдался после того, как русские бронепоезда проутюжили их позиции картечью. Очаков стал русским. Азов, уже давно русский, теперь был связан с Очаковым железной дорогой, которую проложили сапёры за две недели. Флот адмирала Синявина, узнав о падении Очакова, вошёл в Днепровский лиман и начал обстрел Хаджибея (будущей Одессы), который турки сдали без боя.

—— Теперь у нас есть порты, — докладывал Синявин. — Теперь мы владеем Чёрным морем.

Дмитрий, находящийся в ста верстах от Измаила, куда отступили разбитые турецкие части, получил эту весть с удовлетворением.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь — Измаил.

---

Измаил был крепостью, которую считали неприступной. Рвы, валы, каменные стены. Двадцатитысячный гарнизон. Триста орудий.

— Штурмовать в лоб — безумие, — сказал Миних, прибывший в штаб Волкова после взятия Бендер.

— Мы и не будем штурмовать в лоб, — ответил Дмитрий. — Мы уничтожим их артиллерию издалека. А потом — ударим с фланга, где стены ниже.

Он отдал приказ. Тяжёлые мортиры, доставленные на бронепоездах, были установлены на позициях в двух верстах от крепости. Их дальность — две с половиной версты — превышала дальность турецких пушек. Началась артиллерийская дуэль. Русские орудия стреляли прицельно, с корректировкой по воздушным наблюдателям (воздушные шары, поднимавшие офицеров на высоту). Турецкие — вслепую. За три дня русские подавили две трети турецкой артиллерии. Стены Измаила покрылись брешами.

— Теперь — штурм, — сказал Дмитрий.

Штурм начался на рассвете четвёртого дня. Стальная гвардия, штурмовые колонны пехоты, сапёры с взрывчаткой — всё смешалось в кровавой схватке. Турки сражались отчаянно, знали, что пощады не будет. Но русские солдаты, вооружённые до зубов, ведомые отчаянными офицерами, лезли на стены, прорывались в ворота, бросали гранаты в амбразуры.

— Держись! — кричал Гроза, первый ворвавшийся на стену. — За мной!

Бой шёл за каждый дом, за каждую улицу. Но к полудню турецкий гарнизон дрогнул, а затем и побежал. Комендант крепости, старый паша, застрелился. Измаил пал. Потери русских — три тысячи убитых и раненых. Потери турок — двадцать тысяч убитых и пленных. И весь путь к Дунаю и Балканам был открыт.

---

Май 1731 года. Дмитрий стоял на стене поверженного Измаила и смотрел на бескрайнюю дунайскую долину. За ней, за горами, лежала Турция. Испуганная, обескровленная, но всё ещё опасная.

— Дмитрий Иванович, — подошёл к нему Гроза, закопчённый, с перевязанной рукой, — турки предлагают перемирие. Парламентёры прибыли.

— Пусть ждут, — ответил Дмитрий. — Мы ещё не закончили. Завтра идём на Браилов. А оттуда — на Рущук. И через Шипку — к Константинополю.

— Но это уже за Дунаем. Это глубокая Турция.

—— Это сегодня — глубокая. Завтра — это наша зона влияния.

---

Война продолжалась ещё два месяца. Браилов пал через неделю. Рущук — через две. Русская армия, неся потери, но не снижая темпа, вышла к Балканским горам. Флот адмирала Синявина, блокировав Босфор, обстреливал турецкие береговые батареи. В Стамбуле началась паника. Султан Махмуд I залил дворец, его визири один за другим предлагали капитулировать. Английский и французский послы, до сих пор подстрекавшие Турцию к войне, теперь советовали ей мириться на любых условиях. Русские бронепоезда и паровые тягачи, казалось, могли проехать куда угодно. В конце июля, после того как авангард Стальной гвардии форсировал Балканы и вышел к Адрианополю, турецкое правительство запросило мира. Мирный договор был подписан в августе 1731 года. Россия получила всё побережье Чёрного моря от Днестра до Кубани, включая Очаков и Хаджибей (будущую Одессу). Турция признавала Азов русским. Хивинский канал и Черноморские верфи оставались за Россией. Русские купцы получали право свободного прохода через Босфор и Дарданеллы. Дмитрий Волков, вернувшись в Петербург, докладывал императору и Сенату о результатах.

— Мы не просто выиграли войну, — сказал он. — Мы доказали, что новая Россия, Россия заводов, дорог, пароходов и свободных людей, непобедима.

А император Алексей, слушая эти слова, впервые чувствовал себя уверенно. Он поднял бокал.

— За Россию! — сказал он.

— За Россию! — ответили все.

Глава 14

Сентябрь 1731 года. Петербург, только что отгремевший салютами в честь победы над Турцией, жил в необычном для себя состоянии эйфории. На улицах обнимались незнакомые люди, в трактирах пели песни, в церквях служили благодарственные молебны. Россия, которую ещё недавно считали отсталой варварской страной, разгромила одну из сильнейших империй мира. И сделала это не числом, а умением — новыми паровыми броненосцами, стальными дорогами, нарезными ружьями и, главное, свободными людьми, которые воевали за свою, а не чужую землю. Дмитрий Волков стоял на Дворцовой площади, наблюдая за парадом войск, возвращавшихся с театра военных действий. Колонны солдат в тёмно-зелёных мундирах шли строем, сверкая штыками. За ними — артиллерия на конной тяге, бронепоезда на временных путях, проложенных прямо по Невскому проспекту, паровые тягачи, буксирующие тяжёлые мортиры. Толпа ревела от восторга.

— Дмитрий Иванович, — сказал стоящий рядом Потап, — я такого не видел даже при Петре. Народ ликует.

— И будет ликовать, — ответил Дмитрий. — Потому что они чувствуют себя победителями. Не только армия — вся страна.

— А что теперь?

— Теперь — строить дальше. Ещё больше заводов, ещё больше дорог, ещё больше кораблей. Пока Европа будет приходить в себя от шока, мы сделаем рывок.

Он был прав. Европа действительно была в шоке.

---

Лондон, октябрь 1731 года. Палата общин.

Английские парламентарии, привыкшие к неспешным дебатам о налогах и торговле, обсуждали русскую угрозу в несвойственной им лихорадочной манере.

— Джентльмены, — гремел лидер оппозиции, — Россия за три месяца уничтожила турецкую армию, которую мы считали одной из сильнейших в Европе! Они захватили всё побережье Чёрного моря! Они построили флот, который заблокировал Босфор! И всё это — за каких-то пять лет после смерти Петра! Что будет через десять лет?

Первый министр, сэр Роберт Уолпол, пытался успокоить:

— Россия — не наш враг. Мы торгуем с ними, покупаем их сталь, продаём им свои ткани. Нам выгодна сильная Россия — как противовес Франции и Австрии.

— Выгодна?! — закричал другой депутат. — Их сталь дешевле нашей! Их паровозы лучше наших! Их солдаты стреляют дальше! А теперь они ещё и броненосцы строят! Мы теряем рынки, технологии, влияние!

— Тогда будем догонять, — сухо ответил Уолпол. — У нас есть свои инженеры, свои заводы, своё оружие. И нечего паниковать.

Но паника была. Английские газеты пестрели заголовками: «Русский колосс», «Угроза с Востока», «Почему мы проигрываем технологическую гонку». Французская пресса была не менее тревожной: «Волков — новый Пётр, но в десять раз опаснее», «Россия готовится к завоеванию Европы». Даже в далёкой Америке писали о «русском чуде». Австрийский император Карл VI, который ещё недавно интриговал против России, теперь заискивал — предлагал военный союз и торговый договор. Прусский король Фридрих Вильгельм I, известный своей любовью к армии, требовал от своих генералов немедленно перенимать русский опыт. Шведы, обиженные потерей господства на Балтике, затаились, но не решились на конфликт. Дмитрий читал эти новости в своём кабинете и усмехался.

— Они боятся, — сказал он Анне, подавая ей очередную газету. — Боятся того, что мы сделали. И будут бояться ещё больше, когда увидят, что мы не останавливаемся.

— Что ты задумал? — спросила она.

— Всё, — ответил он. — Электричество, воздухоплавание, паровой флот. Всё, что ускорит развитие России. И всё, что сделает нас первыми.

---

Ноябрь 1731 года. Дмитрий начал с того, что приказал расширить сеть железных дорог. Теперь они должны были связать не только Москву с Петербургом и юг с центром, но и пойти на восток — к Уралу, в Сибирь, к Тихиму океану. Проект был грандиозным — тысячи вёрст рельсов через леса, болота, горы. Но Дмитрий знал: без дорог Россия останется раздробленной, нищей, уязвимой. Одновременно он начал программу электрификации. В Волковске, под руководством Софронова, была создана лаборатория, где экспериментировали с гальваническими элементами, электролизом, электрическим освещением. Первый в России электрический фонарь зажёгся на площади перед Зимним дворцом в декабре 1731 года. Петербуржцы, увидев это чудо, крестились и падали ниц. Газеты писали о «волковском свете», который ярче солнца.

— Дмитрий Иванович, — докладывал Софронов, приехав в столицу, — мы можем осветить весь Петербург. Нужны только медь, изоляторы и динамо-машины.

— Медь есть на Урале, изоляторы сделаем из фарфора, динамо-машины — ваша задача, — ответил Дмитрий. — Через год я хочу, чтобы на Невском проспекте не было темно ни одной ночью.

— Это будет стоить…

— Деньги есть. После победы над Турцией казна полна. И потом — электричество не только для красоты. Оно для заводов, для станков, для телеграфа. Оно ускорит развитие в десять раз.

---

Январь 1732 года. Новая область — воздухоплавание. Дмитрий помнил, что в его мире первый полёт на воздушном шаре состоялся в конце XVIII века. Зачем ждать так долго? Он вызвал к себе инженера-самоучку, который в свободное время шил из шёлка и пропитанной маслом парусины огромные мешки, наполняемые горячим воздухом.

— Покажите, — сказал Дмитрий.

Инженер, худой нервный человек по фамилии Мещерский, вывел его на плац, где стоял на привязи шар — не очень большой, метров пятнадцать в диаметре, но внушительный. Из портативного очага в корзине поднимался горячий воздух, расправляя шелковистые складки.

— Подъёмная сила? — спросил Дмитрий.

— Двести пудов, Дмитрий Иванович. Может поднять трёх человек и небольшой груз.

— А управление?

— Пока никакого. Только по ветру. Но если сделать шар овальным, добавить рули, небольшой паровой двигатель для винта…

—— Делайте. Я выделю деньги.

Первый полёт состоялся в феврале. Дмитрий не рисковал лететь сам — послал Мещерского и двух добровольцев. Шар поднялся над Петербургом на высоту в двести саженей и пролетел с попутным ветром около пяти вёрст. Люди на земле падали на колени. Газеты писали о «летучем чуде».

— Это — наша будущая разведка, — сказал Дмитрий на заседании Генерального штаба. — С воздушных шаров можно корректировать артиллерийский огонь, наблюдать за движением противника, передавать сигналы. Турки уже боятся. А если мы сделаем управляемый дирижабль, то сможем бомбить их позиции с высоты.

— Это же жестоко, — заметил кто-то.

— Это война, — ответил Дмитрий. — И мы должны быть не жестокими, а эффективными.

---

Март 1732 года. Паровой торговый флот.

Пока европейские державы спорили о том, как догнать Россию в военных технологиях, Дмитрий сосредоточился на мирной экспансии. Он приказал заложить на верфях Петербурга, Севастополя, Херсона, Таганрога и Архангельска серию паровых торговых судов. Не броненосцев — грузовых кораблей, способных перевозить зерно, лес, металл, ткани, оружие в любую точку мира.

— Англичане возят свои товары на парусниках, — объяснял он купцам на собрании «Российского торгово-промышленного товарищества». — А мы будем возить на пароходах. В два раза быстрее, в три раза дешевле. И мы будем торговать везде, где только можно.

Купцы, уже наученные опытом, охотно вкладывали деньги. За полгода было собрано три миллиона рублей, заложено двадцать пароходов. Первые из них, «Русский океан» и «Волков», отправились в рейс в Лондон весной 1732 года. Английские лоцманы, увидев дымящие суда, поначалу приняли их за военные корабли и подняли тревогу. Но на борту были только купцы с образцами русской стали, парусины, оружия.

— Мы привезли вам товары, — сказал капитан «Волкова» английским чиновникам. — И готовы купить ваши. А заодно и показать, что Россия — не только военная держава, но и торговая.

Англичане, скрепя сердце, пропустили русские пароходы. Товары были раскуплены за неделю. Сталь Волкова оказалась настолько хороша, что английские заводчики, несмотря на патриотические призывы, стали закупать её вместо своей. Парусина, пропитанная по новой технологии, не гнила в сыром лондонском климате. Оружие, хотя и не самое новое, покупали для колониальных войск.

— Мы открыли второе экономическое направление, — сказал Дмитрий императору. — Теперь мы не только производим, но и продаём. И через несколько лет русские товары заполнят все рынки мира.

— А что наши враги? — спросил Алексей.

— Наши враги будут пытаться закрыть свои рынки пошлинами. Но купцы обойдут пошлины. Потому что дешевизна и качество сильнее политики.

---

Апрель 1732 года. Развитие промышленности продолжалось ударными темпами. За зиму и весну было построено тридцать новых заводов — металлургических, машиностроительных, химических. В Волковске освоили производство алюминия — лёгкого, прочного металла, который можно было использовать в авиации (ещё не существующей, но уже планируемой). В Петербурге, при Академии наук, открылась лаборатория по изучению электролиза. В Москве, на базе школы Потапа, создали первый в России политехнический институт.

— Дмитрий Иванович, — докладывал Потап, — лучшие выпускники едут на Урал, в Сибирь, на Кавказ. Они строят заводы, открывают рудники, прокладывают дороги. Россия теперь покрывается не лесом, а сталью.

— А люди? — спросил Дмитрий. — Сколько ещё крестьян выкупилось на волю?

— Триста тысяч. И ещё пятьсот готовятся. Казна получила три миллиона рублей от выкупных платежей. На эти деньги мы строим школы, больницы, дороги.

— Хорошо. Но этого мало. Нужно, чтобы каждый крестьянин, желающий работать на заводе, мог это сделать. Нужно, чтобы каждый заводчик получал дешёвый кредит. Нужно, чтобы Россия стала страной возможностей.

— Вы говорите как американец, — усмехнулся Потап.

—— Я говорю как прагматик, — ответил Дмитрий. — В Америке, за океаном, через несколько десятилетий начнётся бурный рост. Мы должны быть готовы конкурировать с ними. Или хотя бы не отстать.

—— От Америки? — Потап удивился. — Это же дикие леса и индейцы.

—— Пока — да. Но скоро — нет. А мы должны опередить.

---

Май 1732 года. Дмитрий выехал на Урал, чтобы лично проконтролировать строительство нового металлургического комбината. Завод, названный «Уральский гигант», должен был стать самым большим в мире. Десять доменных печей, двадцать мартенов, прокатный стан, способный выдавать рельсы для тысяч вёрст дорог. Проект, задуманный два года назад, теперь воплощался в жизнь.

— Дмитрий Иванович, — сказал Игнатыч, встречая его на проходной, — это даже страшно. Размеры такие, что голова кружится.

— А ты не кружись, — ответил Дмитрий. — Работай. Через пять лет здесь будут трудиться двадцать тысяч человек. И они будут обеспечивать сталью всю Россию.

— А рабочие? Откуда их взять?

— Свободные крестьяне. Крестьянская реформа даёт нам миллионы рук. Нужно только организовать, обучить, заинтересовать.

Они прошли по цехам, где уже монтировали оборудование. Паровые молоты, гигантские прокатные валы, ковши для жидкой стали — всё это было сделано на соседних заводах и теперь собиралось в единый комплекс. Дмитрий смотрел на будущее и верил: оно будет.

---

Июнь 1732 года. Эксперименты с электричеством дали первые практические результаты. Софронову удалось создать электродвигатель — небольшую, но мощную машину, способную вращать вал без паровой тяги. Правда, питание требовалось от батарей, которые быстро разряжались. Но начало было положено.

— Дмитрий Иванович, — докладывал Софронов, — если мы научимся передавать электричество на расстояние, то сможем освещать города, поднимать воду, приводить в действие станки. Это будет революция, сравнимая с паровой.

— А вы сможете научиться?

— Нам нужны годы, Дмитрий Иванович. И десятки тысяч рублей.

—— Годы есть. Деньги — тоже. Работайте.

Одновременно велись работы над воздушными винтами, дирижаблями, парашютами. Мещерский, вдохновлённый успехом первого полёта, предлагал построить «управляемый аэростат» — дирижабль с паровым двигателем и винтами, способный лететь в любом направлении независимо от ветра.

— Если у нас будет такой аппарат, — говорил он, — мы сможем перевозить грузы, бомбить врага, вести разведку. И никто в мире не сможет нам противостоять.

— Строить, — приказал Дмитрий. — И не жалейте средств.

---

Июль 1732 года. Паровой торговый флот начал приносить прибыль. Русские пароходы курсировали между Петербургом и Лондоном, Петербургом и Гамбургом, Севастополем и Марселем. Товары продавались по всему миру. Сталь Волкова использовалась для строительства мостов в Англии, русский лес шёл на верфи Голландии, русское зерно кормило герцогства Германии.

— Дмитрий Иванович, — докладывал управляющий торговым флотом, — за первое полугодие мы получили полтора миллиона рублей чистой прибыли. Это больше, чем от перевозок по железным дорогам.

— Хорошо, — сказал Дмитрий. — Вкладывайте их в строительство новых кораблей. И в расширение портов. Нам нужно стать морской державой не только военной, но и торговой.

---

Август 1732 года. Дмитрий подвёл итоги. За год, прошедший после победы над Турцией, экономика России выросла в полтора раза. Промышленное производство — в два. Железные дороги перевезли два миллиона пассажиров и пять миллионов пудов грузов. Паровой флот совершил сто рейсов за границу. Выкупились на волю четыреста тысяч государственных крестьян.

— Мы сделали невозможное, — сказал Дмитрий императору. — Но мы можем больше.

— Что ты предлагаешь? — спросил Алексей.

— Новые заводы. Новые дороги. Новые корабли. И новые люди, которых мы обучим в наших школах. Россия должна стать великой державой не на страх, а на зависть всему миру.

— А Европа? Они не оставят нас в покое.

— Пусть не оставляют. Мы не будем с ними воевать — мы будем с ними торговать. И если они попробуют закрыть свои рынки, мы найдём другие. Мир велик.

Император кивнул.

—— Делайте, — сказал он. — Я верю вам.

За окном светило солнце, над Невой кружили чайки. Петербург, построенный на болотах, теперь был столицей величайшей державы мира. Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, командир Стальной гвардии, один из творцов этой державы, смотрел в будущее и видел его светлым.

Он знал: впереди — новые испытания. Новые войны, новые интриги, новые падения и взлёты. Но он был готов к ним.

Глава 15

Октябрь 1732 года выдался в Петербурге на редкость хмурым. Низкие облака ползли над Невой, обещая затяжные дожди, и Дмитрий Волков, стоя у окна своего кабинета, чувствовал, как напряжение, спавшее было после побед и триумфов, возвращается. Не внешнее — внутреннее. Страна, которую он так быстро поднимал из руин, начинала давать трещины. На столе лежала сводка происшествий за последний месяц. Дмитрий перечитывал её уже в третий раз, и каждый раз цифры казались ему чужими, неправильными, словно из какой-то другой, не его России.

«Волковский завод. Взрыв парового котла в литейном цехе. Погибло семь человек, ранено двадцать три. Причина — неисправность предохранительного клапана, изготовленного из бракованной стали». «Тульская оружейная мануфактура. Восстание рабочих — требовали повышения платы и сокращения рабочего дня. Подавлено силами Стальной гвардии. Зачинщики арестованы». «Екатеринославская губерния. Крестьяне, выкупившиеся на волю, но не нашедшие работы, разгромили усадьбу помещика Львова. Убит управляющий, сожжены хозяйственные постройки. В соседних сёлах неспокойно». «Архангельск. Паровой торговый корабль "Пётр Великий" сел на мель в Белом море. Груз пшеницы утерян. Команда спасена. Причина — ошибка штурмана и плохая погода».

— Анна, — позвал он. — Ты видела это?

Она подошла, взяла бумаги.

— Да, Дмитрий. Это тревожные вести.

— Мы слишком быстро бежали. Слишком много хотели объять. И теперь платим за это.

Он сел в кресло, устало потирая виски.

— Я думал, что если дать людям свободу, заводы, дороги, то всё наладится само собой. Но свобода без подготовки — это хаос. Заводы без контроля — это смерть. Дороги без порядка — это столпотворение.

— Ты не один виноват, — сказала Анна. — Мы все хотели быстрее. Император, купцы, рабочие. Все хотели чуда.

— Чуда не бывает, — усмехнулся Дмитрий. — Бывает только труд. И ошибки.

Он встал, подошёл к карте.

— Нужно менять подход. Не только строить, но и учить. Не только давать свободу, но и помогать ею воспользоваться. Не только производить, но и контролировать качество.

— С чего начнёшь?

— С Волковска. Завтра еду туда. Будем разбираться с взрывом. Потом — в Тулу. Потом — на юг.

---

Волковск, конец октября. Завод, когда-то бывший гордостью Дмитрия, теперь выглядел мрачно. Останки взорвавшегося котла лежали во дворе, почерневшие от копоти. Рабочие, встретившие Волкова, молчали. В их глазах он видел не только горе — обиду.

— Дмитрий Иванович, — сказал старый мастер Игнатыч, который встречал его у ворот, — это моя вина. Я бракованную сталь принял. Плохо смотрел.

— Не твоя, Игнатыч. Моя. Я приказал гнать валом, а не качеством. Я думал, что количество заменит качество. Ошибся.

Он прошёл в цех, поговорил с рабочими, пообещал семьям погибших пособия, а семьям раненых — бесплатное лечение. Приказал усилить технический контроль, ввести обязательную проверку каждой детали, прежде чем её поставят в котёл.

— Чтобы больше такого не было, — сказал он. — Мы строим не на год, не на десять лет. Мы строим на века. И сталь, и люди должны быть надёжными.

Рабочие, услышав это, повеселели. Они поняли, что Волков не бросит их.

---

Ноябрь 1732 года. Тула. Оружейная мануфактура. Восстание рабочих было подавлено, но причины его не устранены. Дмитрий вызвал к себе директора, старого немца, которого поставил ещё Потап.

— Герр Шульц, — сказал Дмитрий, — почему рабочие бунтуют?

— Дмитрий Иванович, они требуют невыполнимого. Рабочий день — двенадцать часов, это норма для всей Европы. Плата — пять копеек в день, это выше, чем на многих заводах.

— А условия? Жильё, еда, отдых?

— Живут в бараках, едят из общего котла, отдыхают по воскресеньям.

— Это не отдых, это выживание. Мы построили завод, но забыли о людях. Двенадцать часов у станка — это каторга. Пять копеек — это нищета. Бараки — это скотское существование.

Шульц побледнел.

— Что вы предлагаете?

— Сократить рабочий день до десяти часов. Поднять плату до восьми копеек. Построить нормальное жильё — не бараки, а дома. Открыть столовую с горячей едой. И школу для детей рабочих.

— Но это же колоссальные расходы!

— Знаю. Но если мы не потратим сейчас, потом потратим больше. На подавление бунтов, на восстановление разрушенного, на лечение раненых. Люди должны видеть, что мы о них заботимся. Тогда и работать будут лучше, и воевать храбрее.

Шульц нехотя согласился. Реформы начали проводить.

---

Декабрь 1732 года. Екатеринославская губерния. Дмитрий выехал на место бунта — в имение помещика Львова. Усадьба сгорела дотла, управляющий похоронен, крестьяне, выкупившиеся на волю, сидели по домам, боясь наказания.

— Почему они разгромили усадьбу? — спросил Дмитрий у местного исправника.

— Потому что помещик Львов требовал с них оброк, хотя они уже выкупились. Говорил, что указ императора — это бумажка, а земля — его, так как он её обрабатывал веками.

— А земля чья?

— По закону — помещика. Крестьяне выкупили личную свободу, но не землю. Они арендуют её у Львова. А он поднял арендную плату в три раза.

— И они не смогли платить?

— Не смогли. Работы нет, заводы далеко, а на земле — одни расходы.

Дмитрий задумался. Это была системная проблема, которую он не учёл. Свобода без земли — это свобода умереть с голоду. Крестьяне, выкупившиеся на волю, оказались в ловушке — они были свободны, но не могли прокормиться.

— Нужно менять закон, — сказал он. — Крестьяне, выкупившиеся на волю, должны получить право выкупать землю. В рассрочку, на льготных условиях. А помещики, которые препятствуют этому, будут наказаны.

— Это вызовет новое недовольство среди дворян, — заметил исправник.

— Пусть вызывают. У нас есть гвардия, армия, парламент. Мы справимся.

---

Январь 1733 года. Петербург. Дмитрий вернулся в столицу и сразу собрал Сенат. Он представил новый законопроект «О крестьянском землепользовании», который позволял бывшим крепостным и государственным крестьянам, выкупившимся на волю, приобретать землю в собственность — либо у помещиков по рыночной цене, либо у казны, если земли были не в частных руках.

— Господа, — сказал он, — я ошибся. Я думал, что свобода сама по себе решит все проблемы. Но свобода без земли — это свобода умереть. Крестьяне, которые не могут прокормиться, будут бунтовать. А бунты мы можем подавить, но они будут возвращаться. Нужно дать людям землю.

Аристократы в Сенате, услышав это, пришли в ярость.

— Вы отнимаете у нас последнее! — кричали они. — Крепостных отняли, теперь землю отнимаете. Что нам останется?

— Заводы, фабрики, торговля, — спокойно ответил Дмитрий. — Те, кто умеет работать, разбогатеют и без крестьян. А те, кто привык только владеть, — обеднеют. Но это — их выбор.

После долгих дебатов закон был принят, но с большими ограничениями. Помещики могли не продавать землю, если не хотели. Крестьяне могли покупать только те участки, которые уже арендовали. Выкупная цена была завышена. Дмитрий понимал, что это — полумера, но лучше, чем ничего.

---

Февраль 1733 года. Новое происшествие — на этот раз в Архангельске. Пароход «Пётр Великий» сел на мель не из-за ошибки штурмана, как сначала думали, а из-за саботажа. Навигационные карты были подделаны, а компас — испорчен. Расследование показало, что к этому причастны английские агенты, действовавшие под руководством всё того же Генри Ковентри, который, несмотря на все неудачи, не оставлял попыток ослабить Россию.

— Он живуч, как таракан, — сказал Дмитрий, прочитав донесение. — Мы его изгоняли, арестовывали, ссылали, а он возвращается и снова вредит.

— Что будем делать? — спросил Алексей, тайный агент.

— Найдём его. И на этот раз — окончательно.

Дмитрий разработал операцию по поимке Ковентри. Он приказал усилить контрразведку, перекрыть все пути отхода, прослушивать переписку подозрительных лиц. Агенты были разосланы по всей Европе.

---

Март 1733 года. Ковентри был обнаружен в Гамбурге, где он под чужим именем пытался нанять новых шпионов. Русские агенты, действуя через местных купцов, заманили его в ловушку. Он был арестован и под охраной доставлен в Петербург. На допросе Ковентри вёл себя дерзко.

— Вы не имеете права меня судить, — заявил он. — Я — подданный британской короны.

— Вы — шпион, — ответил Дмитрий. — И диверсант. Вы виновны в гибели людей, в саботаже, в подрыве экономики. Англия вас не признает — потому что это будет означать, что она поддерживает шпионаж.

Ковентри понял, что его предали. Он был приговорён к пожизненной ссылке в Сибирь, в самый отдалённый острог.

— Вы ещё пожалеете, — сказал он на прощание.

— Уже нет, — ответил Дмитрий.

---

Апрель 1733 года. Дмитрий подвёл итоги кризисного полугодия. Он понял, что прогресс не бывает безболезненным. Каждый шаг вперёд сопровождается падениями, ошибками, потерями. Но главное — не останавливаться и уметь исправлять то, что сломалось. Он сидел у камина, глядя на огонь. Рядом, положив голову ему на плечо, дремала Анна.

— Дмитрий, — сказала она, не открывая глаз, — ты сожалеешь о том, что сделал?

— Нет, — ответил он. — Но я стал мудрее. Мы не можем изменить мир одним махом. Нужно идти медленно, но уверенно. И всегда смотреть, куда ставишь ногу.

— Что ты будешь делать дальше?

— Укреплять то, что построили. Учить людей. Помогать тем, кто не справляется. И строить дальше — но уже осторожнее, продуманнее.

Он взял её руку.

— Мы справимся, Анна. Мы всегда справлялись.

За окном кружил последний весенний снег. Петербург готовился к лету. К новым стройкам, новым реформам, новым испытаниям. Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, командир Стальной гвардии, строитель империи, смотрел в будущее и видел его не светлым, но ясным. Он знал: впереди — трудности, потери, разочарования. Но он также знал, что Россия, которую он строил, выдержит всё. Потому что она создана не из песка и палок, а из стали, пара и человеческой воли.

Глава 16

Петербург, начало февраля 1733 года. Зима в этом году выдалась снежной и лютой. Нева замёрзла ещё в декабре, и по ней, гремя полозьями, ходили сани, но город словно замер в ожидании чего-то более страшного, чем мороз. Дмитрий Волков сидел в своём кабинете на Адмиралтейской стороне, глядя на заснеженные улицы, и чувствовал, как холод пробирается под одежду, несмотря на натопленные печи. Это был не тот холод, что от погоды. Это был холод предчувствия. На столе лежала свежая записка от Алексея, тайного агента. Всего две строчки, но они заставили сердце Волкова сжаться:

«Государь нездоров. Третьи сутки лихорадка. Врачи не понимают причины. Приезжайте немедленно».

Дмитрий встал, накинул шубу, вышел на крыльцо. Карета уже ждала.

— В Зимний дворец, — приказал он кучеру. — Быстро.

---

Зимний дворец встретил его запахом ладана и лекарств. В приёмной толпились придворные — бледные, перешёптывающиеся. Увидев Волкова, они расступались, провожая его взглядами, в которых читались и надежда, и страх. Он прошёл в императорские покои, где у постели Алексея сидел лейб-медик, старый немец, дрожащими руками помешивающий в склянке.

— Что с ним? — спросил Дмитрий, подходя к кровати.

Император лежал с закрытыми глазами, лицо его было бледным, почти восковым, губы потрескались, дыхание прерывистое. Рядом, на столике, стояли пузырьки и чашки с остатками отваров.

— Не могу определить, Дмитрий Иванович, — ответил врач, вытирая пот со лба. — Вроде бы горячка, но без кашля, без сыпи. Пульс слабый, живот вздут. Может быть, испорченная пища, может быть, яд.

— Яд? — Волков похолодел.

— Я не утверждаю, но симптомы похожи на отравление свинцом или мышьяком. Лечить нечем. Только покой и питьё.

Дмитрий сел на край кровати, взял Алексея за руку. Та была горячей и сухой.

— Алексей, — тихо позвал он. — Вы слышите меня?

Веки императора дрогнули. Он открыл глаза — мутные, воспалённые, но узнал Волкова.

— Дмитрий Иванович… — прошептал он. — Плохо мне. Очень плохо.

— Держитесь, Ваше Величество. Мы найдём лекарство. Мы вылечим.

— Не вылечите, — Алексей попытался усмехнуться, но лицо исказила гримаса боли. — Знаю своё тело. Кто-то… кто-то помог мне уйти. Как отцу. Как… как многим.

— Вы знаете кто?

— Нет. Но вы узнаете. Вы всегда узнаёте.

Он закрыл глаза, и Дмитрий понял: разговор окончен. Он вышел в коридор, где его уже ждал Алексей, тайный агент.

— Что известно? — спросил Волков, отводя его в сторону.

— Государь на прошлой неделе был на охоте в Монрепо. Там ему подавали обед. Повара — люди князя Долгорукого, который, как вы знаете, тайно вернулся из ссылки и живёт под чужим именем в Москве.

— Долгорукий? Он же сослан навечно.

— Сослан, но не забыл. У него остались деньги, сторонники, связи. Возможно, он нашёл способ отомстить.

— А охрана? Кто проверял пищу?

— Никто. Государь не любил церемоний. Он ел то же, что и его спутники. Но никто из них не заболел — значит, яд подложили именно ему.

Дмитрий стиснул кулаки.

— Найти Долгорукого. Живым или мёртвым. Перетрясти Москву, поднять всю агентуру. И тихо — чтобы паники не было.

— Сделаю.

---

Вернувшись домой, Дмитрий застал Анну в гостиной. Она сидела у камина, вышивая. Живот уже заметно округлился — она ждала второго ребёнка. Увидев его лицо, она отложила работу.

— Что случилось? — спросила она.

— Император при смерти. Его отравили. Возможно, Долгорукий.

Анна побледнела.

— А если он умрёт? Что тогда?

— Тогда начнётся борьба за власть. Младенец на троне, регентство, интриги. Старая знать поднимет голову. Англичане и австрийцы начнут давить.

— А ты?

— Я буду защищать дело, которое мы построили. Любой ценой.

Она подошла, взяла его за руку.

— Будь осторожен. У нас скоро будет двое детей. Я не хочу растить их без отца.

— Не придётся, — поцеловал он её в лоб. — Я обещаю.

---

На следующее утро Дмитрий созвал тайное совещание. В его доме, в большом зале, собрались Потап, Татищев, Гроза, несколько сенаторов из числа промышленников и купцов. Говорили шёпотом, хотя стены были надёжны.

— Господа, — начал Дмитрий, — вы знаете, что император болен. Возможно, это начало конца. Мы должны быть готовы к любому развитию событий.

— Что вы предлагаете? — спросил старый купец Коробов.

— Во-первых, мораторий на политические реформы. Никаких новых указов, никаких перетрясок в Сенате. Пусть всё идёт, как идёт, до выяснения состояния государя.

— А если он умрёт?

— Тогда нам нужен план. Наследник — его сын, младенец Пётр. Регентство должно быть коллегиальным, чтобы ни один клан не захватил власть. Я предлагаю создать «Коллегию попечения» из нас — из тех, кто строил Россию, а не интриговал.

— Дворяне не допустят, — заметил Татищев.

— Допустят, если за нами будет гвардия, армия и железные дороги, — жёстко ответил Дмитрий. — Мы не захватываем власть. Мы обеспечиваем стабильность. А когда ребёнок вырастет, передадим ему бразды.

Сенаторы переглянулись, но спорить не стали. Волков был прав.

---

В середине февраля состояние императора ухудшилось. Он уже не вставал, бредил, иногда выкрикивал имена давно умерших. Врачи разводили руками. Дмитрий каждый день приезжал во дворец, сидел у постели, читал ему вслух отчёты о строительстве новых дорог, о победах флота, о торговле с далёкими странами. Алексей, казалось, слышал — иногда его лицо озарялось слабой улыбкой.

— Дмитрий Иванович, — прошептал он однажды, — если я умру… вы обещайте… не бросайте Россию.

— Обещаю, Ваше Величество.

— И сына моего… не дайте в обиду.

— Не дам.

Алексей закрыл глаза и затих. Дмитрию показалось, что он уснул, но пульс был ещё слабый.

---

В конце февраля агенты Алексея обнаружили Долгорукого в Москве. Он жил в подвале бывшего своего дома, переодетый купцом. Его арестовали и под усиленной охраной доставили в Петербург. Допросы ничего не дали — он молчал, улыбался и требовал адвоката.

— Мы найдём способ развязать ему язык, — сказал Алексей Дмитрию. — У нас есть методы.

— Не надо, — ответил Волков. — Суд. Гласный, публичный, с доказательствами. Пусть все увидят, что заговорщики не уходят от ответа.

Долгорукого судили в марте. Ему предъявили обвинения в государственной измене, организации покушения на жизнь императора, подготовке переворота. Свидетели подтвердили, что он встречался с английским агентом, получал деньги, вербовал сторонников. Приговор — смертная казнь, заменённая вечной ссылкой в Берёзов.

— Вы ещё услышите обо мне, — сказал Долгорукий, когда его уводили. — Россия не простит Волкову его реформ.

— Россия уже простила, — ответил Дмитрий. — И не вам об этом судить.

---

Март подходил к концу, а император всё ещё боролся за жизнь. Дмитрий, вымотанный постоянными переездами, недосыпом, тревогой, выглядел старше своих лет. Анна, сама уже на последних сроках, умоляла его беречь себя.

— Ты не сможешь помочь стране, если свалишься сам, — говорила она.

— Я знаю, но не могу иначе, — отвечал он.

В конце марта произошло чудо — или просто болезнь пошла на спад. Алексей открыл глаза, попросил есть, начал узнавать окружающих. Врачи, не веря своим глазам, заявили, что кризис миновал. Организм поборол яд.

— Господь дал мне второй шанс, — сказал он Волкову, когда тот пришёл навестить его. — Но я не забуду, кто хотел меня убить. Долгорукий — не последний. Их много. И они затаятся, будут ждать.

— Мы найдём их всех, Ваше Величество.

— Не всех. Но мы постараемся.

Император посмотрел на Дмитрия.

— Вы знаете, я подписал указ о Коллегии попечения. На всякий случай. Если я умру, вы будете править — не один, а вместе с другими. Но главным — вы.

— Я не хочу быть главным, Ваше Величество. Я хочу строить, а не править.

— Иногда строительство и есть правление, — ответил Алексей. — И вы строите лучше всех.

---

Апрель 1733 года. Император медленно, но верно шёл на поправку. Дмитрий, облегчённо вздохнув, наконец-то смог уделить время семье. Анна родила дочь в конце апреля — здоровую, крепкую девочку, которую назвали Екатериной — в честь матери Петра.

— Теперь у нас есть наследник, — сказал Дмитрий, держа малышку на руках. — И наследница.

— Наследник твоего дела, — поправила Анна. — Они оба продолжат его, когда мы уйдём.

— Мы ещё не ушли, — улыбнулся он. — У нас ещё много дел.

Глава 17

Апрель 1733 года переходил в май, и Петербург, наконец, сбросил зимние оковы. Нева вскрылась в конце апреля, и по ней уже ходили первые пароходы, дымя трубами и оглашая окрестности гудками. Но в Зимнем дворце царила совсем иная атмосфера — не весеннего обновления, а тяжелого, тревожного ожидания. Император Алексей, переживший кризис, медленно, но верно возвращался к жизни. Однако все понимали: прежним он уже не будет. Дмитрий Волков приехал во дворец рано утром, когда солнце только начинало золотить шпиль Петропавловского собора. В приёмной, несмотря на ранний час, уже толпились сановники, генералы, иностранные послы. Все хотели знать: жив ли император? Способен ли править? И что будет, если… Волков, не обращая внимания на шепотки, прошёл в покои государя. Алексей сидел в кресле у окна, укрытый пледом, бледный, с провалившимися щеками, но с живыми, осмысленными глазами. Увидев Дмитрия, он слабо улыбнулся.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — садитесь. Нам нужно поговорить.

Дмитрий сел напротив.

— Как вы себя чувствуете, Ваше Величество?

— Как человек, который побывал на том свете и вернулся, — усмехнулся Алексей. — Хуже некуда, но живу. Врачи говорят, что яд выведен не полностью, что нужны месяцы на восстановление. А может быть, и годы.

— Мы найдём лекарства, Ваше Величество. На заводах, в лабораториях.

— Не надо. Я знаю своё тело. Оно уже не то, что прежде. Но я должен успеть сказать главное.

Он посмотрел на Дмитрия долгим, тяжелым взглядом.

— Я знаю, кто меня отравил. Не Долгорукий — он только исполнитель, подставное лицо. Заказчик — князь Григорий Урусов. Старый аристократ, один из тех, кто потерял всё после ваших реформ. Он действовал через повара, а повар уже мёртв — «несчастный случай» в тюрьме. Но у меня есть письменное признание от человека, который передавал яд. Оно спрятано в сейфе, ключ у тебя.

— Почему у меня?

— Потому что тебе я доверяю, — сказал Алексей. — Больше, чем кому-либо.

Дмитрий взял ключ, который император протянул ему — маленький, медный, на тонкой цепочке.

— Что вы прикажете делать, Ваше Величество?

— Арестовать Урусова. Тихо, без шума. Допросить. Если признается — сослать в Сибирь, как Долгорукого. Если нет — судить. Но главное — я хочу, чтобы ты знал: враги не дремлют. Они будут ждать моего ухода, чтобы вернуть старые порядки. Ты должен не дать им этого сделать.

— Ваше Величество, вы ещё поживёте…

— Не перебивай, — перебил Алексей, и в его голосе прорезалась старая, петровская властность. — Я должен решить вопрос престолонаследия. У меня есть сын, Пётр. Ему нет и года. Если я умру сейчас, начнётся борьба за регентство. Меншикова нет, Толстого нет, Долгорукие в ссылке, но найдутся другие. Ты должен стать блюстителем — не регентом, а главой Коллегии попечения, которая будет управлять страной до совершеннолетия моего сына.

Дмитрий помолчал.

— Ваше Величество, я не политик. Я инженер. Я строю дороги, заводы, корабли. Если я возьму на себя управление страной, то враги скажут, что я узурпировал власть. Это ослабит Россию.

— А если не возьмёшь — тогда власть захватят те, кто разрушит всё, что мы построили. Выбирай, Дмитрий Иванович. Иного пути нет.

Волков тяжело вздохнул.

— Хорошо, Ваше Величество. Но я не буду регентом единолично. Предлагаю создать Коллегию попечения из пяти человек: вы, я, председатель Сената, командующий гвардией и глава Тайной канцелярии. Все решения — коллегиально, большинством голосов. В случае вашей смерти — я имею право вето, но не единоличной власти.

Алексей удивлённо поднял бровь.

— Ты отказываешься от власти?

— Я отказываюсь от тирании, — ответил Дмитрий. — Власть должна быть разделена, чтобы никто не мог злоупотребить. Так мы построили железные дороги — не один человек решал, а инженеры, мастера, рабочие. Так должна управляться и страна.

Алексей долго молчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я согласен. Но тогда указ должен быть подписан сегодня. Пока я ещё жив.

---

Срочное заседание Сената было назначено на полдень. Дмитрий успел предупредить своих сторонников — Татищева, Потапа, Грозу, нескольких сенаторов из числа промышленников. Те, узнав о планах императора, одобрили их. В зале заседаний, где когда-то заседали при Петре, собрались все. Аристократы — в расшитых мундирах, купцы и промышленники — в строгих сюртуках. Императора внесли в кресле — он был слишком слаб, чтобы стоять.

— Господа, — сказал он, и голос его звучал тихо, но твёрдо, — я подписал указ о престолонаследии и регентстве. Наследник — мой сын Пётр. До его совершеннолетия страной управляет Коллегия попечения из пяти человек: я, Дмитрий Иванович Волков, председатель Сената граф Головкин, командующий гвардией генерал-фельдмаршал князь Трубецкой и глава Тайной канцелярии генерал-майор Ушаков.

В зале поднялся шум.

— Ваше Величество, — встал один из аристократов, — это беспрецедентно! Никогда ещё дворянство не делило власть с купцами и выскочками!

— А вы, князь, — ответил император, — тоже выскочка? Ваш род ведётся от Рюрика, но вы ничего не сделали для России, кроме интриг. Волков построил дороги, заводы, корабли. Он разгромил Турцию. Он спас страну от голода и разрухи. А что сделали вы?

Аристократ сел, побагровев.

— Я не спрашиваю вашего согласия, — продолжил Алексей. — Я объявляю свою волю. Указ подписан и вступает в силу немедленно.

Шум стих. Все поняли: спорить бесполезно.

---

На следующий день, пока император отдыхал, Дмитрий провёл первое заседание Коллегии попечения. Головкин, старый дипломат, хитрый и осторожный, согласился с назначением, но попросил особый статус для Сената. Трубецкой, командующий гвардией, молча кивнул — он был обязан Волкову спасением от опалы. Ушаков, глава Тайной канцелярии, давно работал на Дмитрия.

— Господа, — сказал Волков, — наша задача — сохранить стабильность. Никаких резких движений. Никаких новых реформ до выяснения состояния императора. Армия и флот — в состоянии готовности. Гвардия — под личным контролем князя Трубецкого. Тайная канцелярия — докладывает мне о любых подозрительных действиях.

— А экономика? — спросил Головкин.

— Экономика работает по накатанной. Заводы, дороги, мануфактуры — всё продолжает функционировать. Прибыль идёт в казну. Бюджет свёрстан на год вперёд.

— А иностранные державы? Англичане наверняка попытаются воспользоваться слабостью России.

— Пусть попытаются. У нас есть броненосный флот, армия, перевооружённая новыми ружьями, и железные дороги, позволяющие перебросить войска куда угодно за считанные дни. Мы готовы.

Разошлись поздно вечером.

---

Май 1733 года. Арест князя Урусова прошёл без эксцессов. Тайная канцелярия, получив ордер, окружила его московский особняк ночью. Князь, узнав, что император жив и что у Волкова есть доказательства, не сопротивлялся.

— Вы победили, Волков, — сказал он на допросе. — Но ненадолго. Россия не вынесет ваших реформ. Крестьяне не хотят свободы — они хотят, чтобы ими управляли. Дворяне не хотят работать — они хотят владеть. Вы создали хаос.

— Я создал будущее, — ответил Дмитрий. — Которое вы не видите, потому что смотрите в прошлое.

Урусова сослали в Берёзов, к Долгорукому. Говорили, что они встретились в остроге и долго ругались, обвиняя друг друга в предательстве.

---

В конце мая император почувствовал себя лучше. Он даже начал выходить на прогулки в парк Монрепо, опираясь на трость. Но все видели: силы уходят. Он похудел, осунулся, голос стал тихим.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, когда Волков приехал навестить его, — я хочу, чтобы вы знали. Я не жалею ни о чём. Реформы, которые мы провели, — они правильные. Россия должна быть сильной, богатой, свободной. Вы сделали больше, чем я мог мечтать.

— Ваше Величество, это мы сделали вместе.

— Нет, — Алексей покачал головой. — Я только подписывал бумаги. Вы строили. Вы воевали. Вы убеждали. Я был всего лишь ширмой, за которой вы творили чудеса.

— Не говорите так, Ваше Величество. Без вашей поддержки, вашей веры, вашей подписи ничего бы не было.

— Может быть, — усмехнулся Алексей. — Но теперь я устал. Я хочу покоя. И я знаю, что оставляю страну в надёжных руках. Ваших руках, Дмитрий Иванович. И руках ваших единомышленников.

Он протянул руку. Дмитрий пожал её.

— Клянусь, Ваше Величество, я не подведу.

---

Июнь 1733 года. Дмитрий вернулся в Петербург и погрузился в работу. Коллегия попечения заседала дважды в неделю, решая текущие вопросы. Император, находясь в Монрепо, получал протоколы заседаний и иногда присылал свои замечания. Но всё чаще он молчал. Старая знать, притихшая было, начала шевелиться. В салонах Петербурга шептались: «Волков узурпировал власть», «Он хочет стать царём», «Он погубит Россию». Но открыто выступить никто не смел — за спиной Волкова стояла Стальная гвардия, армия и железные дороги. Однажды вечером, когда Дмитрий сидел в своём кабинете, разбирая бумаги, пришла Анна.

— Ты стал другим, — сказала она, глядя на него. — Суровее, жёстче.

— Это власть, — ответил он. — Она меняет человека. Я не хотел её, но вынужден её взять, чтобы сохранить то, что мы построили.

— Ты справишься. Ты всегда справлялся.

Она обняла его, и он почувствовал, как напряжение отпускает. На мгновение он снова стал просто Дмитрием — мужем, отцом, человеком. Но это мгновение было коротким.

— Завтра заседание Коллегии, — сказал он. — Бюджет на следующий год. Англичане давят, французы интригуют. Нужно быть готовым.

— Ты всегда готов, — ответила она. — Иди спать. Завтра будет долгий день.

Он послушался.

---

Июль 1733 года. Император Алексей, чувствуя, что дни его сочтены, попросил привезти в Монрепо Дмитрия. Они остались вдвоём в комнате, где когда-то Пётр принимал последние решения.

— Дмитрий Иванович, — сказал Алексей, — я скоро умру. Доктора скрывают, но я чувствую. Яд сделал своё дело.

— Ваше Величество…

— Не перебивай. Я хочу, чтобы ты знал: я благословляю тебя. Не как император — как человек. Ты был мне больше, чем советник. Ты был другом. Единственным, кто не предал.

У Алексея навернулись слёзы. Дмитрий тоже не мог сдержать эмоций.

— Я сделал всё, что мог, — продолжал император. — И даже больше, чем мог. Теперь — твоя очередь. Правь, но не один. Слушай других. Учись у своих ошибок. И помни: Россия — не ты. Россия — это народ. А народ — это те, кто работает, а не те, кто интригует.

Он протянул Дмитрию маленькую шкатулку.

— Здесь мои личные письма к сыну. Когда он вырастет, отдашь ему. Расскажешь о его отце. Не как об императоре — как о человеке, который хотел добра, но не всегда умел его делать.

Дмитрий взял шкатулку.

— Клянусь, Ваше Величество.

— Не клянись, — усмехнулся Алексей. — Просто делай.

Они обнялись. И Дмитрий вышел, чувствуя, что прощается навсегда.

---

Август 1733 года. Император Алексей Петрович скончался в ночь на 15 августа, на руках у своей супруги и лейб-медика. Ему было всего тридцать восемь лет. Петербург погрузился в траур. На улицах плакали люди — искренне, не притворяясь. Все знали: этот император, хоть и не был великим воином, как его отец, был добрым, справедливым правителем. Он дал свободу крестьянам, построил дороги, заводы, школы. И он ушёл слишком рано. Дмитрий Волков стоял в Петропавловском соборе, глядя на гроб. Рядом — Анна, Потап, Татищев, Гроза. Сзади — сенаторы, генералы, купцы. Все молчали.

— Государь умер, — сказал Волков, когда они вышли на паперть. — Да здравствует государь Пётр II, император всероссийский.

Голос его звучал глухо. Он знал: начинается новая эпоха. Эпоха, в которой ему, Дмитрию Волкову, придётся быть не только строителем, но и хранителем. Хранителем всего, что они создали.

— Да здравствует император! — ответила толпа.

И этот крик разнёсся по Петербургу, по России, по всему миру.

Глава 18

Август 1733 года выдался в Петербурге на редкость дождливым. Низкие тучи ползли над Невой, застилая шпиль Петропавловского собора, и казалось, сама природа оплакивала уход императора Алексея. Траурная церемония закончилась, гроб с телом государя опустили в усыпальницу рядом с могилой Петра Великого, и город замер в тяжёлом, давящем молчании. Но жизнь не остановилась. Уже на следующий день после похорон Дмитрий Волков, согласно завещанию покойного императора, созвал Коллегию попечения на первое рабочее заседание. В Зимнем дворце, в малой тронной зале, где ещё недавно заседал Сенат, собрались пятеро. Председатель Сената граф Головкин — старый, мудрый, с лицом, испещрённым морщинами, как старая карта. Генерал-фельдмаршал князь Трубецкой, командующий гвардией — грубоватый, прямой, но преданный новой России. Глава Тайной канцелярии генерал-майор Ушаков — бесстрастный, с глазами-буравчиками, которые, казалось, видели насквозь. И сам Дмитрий Волков — генерал-интендант путей сообщения, создатель заводов, дорог, флота, а теперь ещё и блюститель государства. Пятый член Коллегии — император Пётр II, младенец, мирно спавший в люльке в соседней комнате. Его «голос» должен был представлять Волков — по доверенности, подписанной покойным Алексеем.

— Господа, — начал Дмитрий, обводя присутствующих тяжёлым взглядом, — мы собрались здесь, чтобы решить, как жить дальше. Император младенец, но страна не может ждать. Нужно продолжать реформы, укреплять экономику, оборону. И главное — не допустить смуты.

— Смута уже началась, — мрачно сказал Головкин. — В Москве, в провинциях, даже в Петербурге шепчутся. Старая знать не смирилась с потерей власти. Они ждут только повода, чтобы поднять мятеж.

— Повода не дадим, — ответил Трубецкой. — Гвардия верна присяге. Я ручаюсь за каждый полк.

— А армия? — спросил Ушаков. — Солдаты, офицеры?

— Армия верна тем, кто платит жалованье и кормит, — сказал Волков. — А платим и кормим мы. Заводы работают, дороги строятся, торговля идёт. У солдат есть свободные земельные наделы, у офицеров — перспективы роста. Они не пойдут за аристократами, которые обещают вернуть крепостное право и старые порядки.

— Надеюсь, вы правы, — вздохнул Головкин. — Но я старый человек и помню, как начиналась стрелецкая смута при Петре. Тогда всё казалось спокойным — а потом полыхнуло.

— Поэтому мы должны действовать на опережение, — Волков развернул на столе карту. — Первое: усилить пропаганду. Газеты, листовки, церковные проповеди — всё должно работать на идею: новая Россия — это свобода, работа, достаток. Старая Россия — это нищета, бесправие, голод.

— Церковь? — Ушаков поднял бровь. — Священники не все на нашей стороне. Многие из них — из дворянских семей.

— Значит, нужно убедить их. Или заменить. У нас есть свои священники — те, кто служит на заводах, при железных дорогах, в новых городах. Они видят, как меняется жизнь. Они будут с нами.

— А как быть с иностранными державами? — спросил Трубецкой. — Англичане, французы, австрийцы — они только ждут, чтобы разорвать Россию на части.

— Они уже готовят коалицию, — сказал Ушаков. — У меня есть данные. Английский посол встречался с французским и австрийским коллегами. Обсуждали «русскую угрозу» и «восстановление баланса сил». Скорее всего, они потребуют от нас уступок — вернуть Турции черноморское побережье, открыть проливы для всех флотов, распустить Стальную гвардию.

— И что мы ответим? — спросил Головкин.

— Ответим, — твёрдо сказал Волков, — что Россия ни пяди своей земли не отдаст. Что проливы — наше внутреннее дело. А Стальная гвардия — это не армия, а личная охрана промышленных объектов. Они не имеют права вмешиваться в наши внутренние дела.

— Но если они нападут? — не унимался Трубецкой. — Воевать на два фронта мы не сможем.

— Поэтому мы должны показать силу, не начиная войны, — Волков усмехнулся. — Я предлагаю отправить броненосную эскадру к берегам Англии. Демонстративно, с заходами в порты Франции и Голландии. Пусть увидят наши корабли. Пусть увидят, что мы не боимся.

— Это может спровоцировать конфликт.

— А может и предотвратить. Англичане — прагматики. Они не полезут на рожон, если увидят, что русский флот может блокировать их торговлю.

После долгих дебатов решение было принято. Эскадра адмирала Синявина — три броненосца, пять пароходо-фрегатов, десять канонерских лодок — получила приказ готовиться к выходу в Северное море.

---

Сентябрь 1733 года. Пока дипломаты спорили, а иностранные послы строили козни, Россия продолжала жить своей жизнью. Железные дороги работали по расписанию, перевозя пассажиров и грузы. Пароходы ходили по рекам и морям, связывая Петербург с Архангельском, Ригой, Севастополем. Заводы дымили, выпуская сталь, рельсы, паровозы, орудия, ткань, бумагу. Волков объехал новые предприятия в Туле, Орле, Харькове. Везде он видел одно и то же: заводы работают, люди работают, города растут. Но везде же он слышал и тревожные нотки: рабочие боялись, что после смерти императора реформы свёрнут, что заводы закроют, что их снова закрепостят.

— Не бойтесь, — говорил он на собраниях, стоя на импровизированных трибунах. — Новая Россия не вернётся в прошлое. У нас есть Коллегия попечения, есть Сенат, есть армия и флот. Мы не дадим разрушить то, что построили.

— А как же император? — кричали из толпы. — Он ещё младенец! Вдруг его убьют, как отца?

— Не убьют, — твёрдо отвечал Волков. — За ним охрана. И за вами — тоже. Мы — одна страна, одна семья. И мы не дадим врагам её разрушить.

Люди верили. Не все, но большинство. Волков видел это по глазам, по кивкам, по аплодисментам. Его дело было не только в стали и паре — оно было в людях. И люди это чувствовали.

---

Октябрь 1733 года. В Петербург прибыл прусский посол с секретной миссией. Фридрих Вильгельм I, король Пруссии, известный своей любовью к армии и прагматизму, решил, что лучше договориться с растущей Россией, чем воевать с ней. Посол был принят Волковым в его доме на Адмиралтейской стороне, без лишних свидетелей.

— Господин Волков, — сказал посол, пожимая руку, — король поручил мне передать вам, что Пруссия не присоединится к антирусской коалиции. Более того, мы готовы заключить с вами тайный договор о дружбе и торговле.

— На каких условиях? — спросил Дмитрий.

— Вы поставляете нам сталь и оружие по льготным ценам. Мы — обеспечиваем нейтралитет в случае войны. И не препятствуем вашему торговому судоходству в Балтийском море.

— А если коалиция потребует от вас выступить против нас?

— Мы найдём предлог, чтобы отказаться. Например, занятость войск на западных границах. Или финансовые трудности. Король — человек практичный. Он не хочет воевать с Россией.

— Хорошо, — сказал Дмитрий после недолгого размышления. — Я согласен. Но договор должен быть подписан в двух экземплярах, один из которых будет храниться у меня, а другой — у короля. И никакой огласки до особого распоряжения.

— Это понятно, — кивнул посол.

Договор был подписан в тот же вечер. Волков, оставшись один, усмехнулся: Пруссия — ненадёжный союзник, но сейчас главное было избежать войны на два фронта. Если придётся воевать с Англией и Францией, прусский нейтралитет даст время перебросить войска.

---

Ноябрь 1733 года. Англия, Франция и Австрия, не дождавшись уступок от России, предъявили совместный ультиматум. В нём требовалось: вернуть Турции всё побережье Чёрного моря от Днестра до Кубани, включая Очаков и Хаджибей; открыть Босфор и Дарданеллы для всех иностранных военных судов; распустить Стальную гвардию и ограничить численность русской армии до трёхсот тысяч человек; закрыть Хивинский канал для торговли и военного судоходства. Волков прочитал ультиматум на заседании Коллегии попечения. В зале повисла тишина.

— Что скажете, господа? — спросил он.

— Это война, — сказал Трубецкой, сжимая кулаки.

— Это шантаж, — уточнил Головкин. — Они хотят ослабить нас перед решающим ударом.

— Но если мы откажемся, они нападут, — заметил Ушаков. — У нас недостаточно сил для войны с тремя державами.

— А если мы согласимся? — спросил Волков. — Что тогда? Мы потеряем всё, что построили. Чёрное море станет турецким. Стальная гвардия будет распущена, армия сокращена. Начнётся смута, внутренние распри. Через пять лет Россия вернётся в средневековье.

— Значит, надо искать другой выход.

— Я предлагаю, — сказал Волков, вставая, — отклонить ультиматум. И показать силу. Эскадра Синявина уже у берегов Англии. Сухопутные войска проводят учения на западных границах. Мы отправим дипломатическую миссию в Америку — установим торговые отношения с английскими колониями, чтобы надавить на Лондон. И будем готовиться к войне.

— А если они нападут сейчас?

— Не нападут. Зима близко. А весной у нас будут новые броненосцы, новые полки, новые дирижабли. Мы выиграем время.

Коллегия проголосовала за отклонение ультиматума единогласно.

---

Декабрь 1733 года. По России прокатилась волна патриотического подъёма. Газеты писали о «западных заговорщиках», которые хотят уничтожить русскую свободу. В церквях служили молебны о здравии императора и победе над врагами. На заводах, в казармах, в сёлах собирали деньги на строительство новых кораблей и орудий. Волков, чувствуя, как усталость накапливается, всё же находил силы для работы. Он лично проверял каждую новую пушку, каждый новый броненосец, каждую партию стали. Он говорил с солдатами, с матросами, с рабочими. Он был везде, и это вселяло уверенность. Однажды вечером, вернувшись домой, он застал Анну в гостиной. Она сидела у камина с детьми — маленьким Петром на руках и дочкой Екатериной, которая уже начала ходить.

— Ты устал, — сказала она, глядя на него.

— Устал, — признался он. — Но не могу остановиться. Если остановлюсь — всё рухнет.

— Не рухнет, — ответила она. — Россия теперь не на одном Волкове держится. Ты создал систему. Она будет работать и без тебя.

— Пока нет, — покачал он головой. — Люди верят в меня, а не в систему. Если я уйду, они растеряются.

— Тогда будь сильным. Ради них. Ради детей. Ради нас.

Она подошла, поцеловала его. И он почувствовал, как усталость отступает. На мгновение.

---

Январь 1734 года. Вопреки ожиданиям, коалиция не напала. Англия, узнав о русской броненосной эскадре у своих берегов, предпочла отозвать ультиматум. Франция, занятая внутренними проблемами, тоже отступила. Австрия, напуганная растущей мощью Пруссии, решила не рисковать. Волков, выступая в Сенате, объявил о дипломатической победе.

— Мы показали, что Россия — не та, что при Петре, — сказал он. — Мы сильны не числом, а умением. Наши дороги, наши корабли, наши заводы — вот наше оружие. И мы готовы использовать его, если потребуется.

Сенат аплодировал стоя.

Но Волков знал: это только затишье. Враги не отказались от своих планов, они лишь отложили их. Готовилась новая коалиция — возможно, с участием Швеции, Польши, Турции. Россия должна была быть готова.

Он смотрел на карту, развешанную в кабинете, и думал о будущем. О будущем, которое он строил своими руками. О будущем, которое он должен был защитить.

Глава 19

Февраль 1734 года выдался в Петербурге на редкость морозным, но ясным. Низкое солнце слепило глаза, отражаясь от белоснежных сугробов, и Дмитрий Волков, стоя у окна своего кабинета, смотрел на застывшую Неву, по которой ещё неделю назад ходили сани, и думал о том, что зима — это время передышки. Передышки перед бурей. Потому что буря, которую он предвидел, приближалась неумолимо. На столе лежали три документа, доставленные курьерами из Лондона, Парижа и Вены. Три ноты. Три ультиматума. Англия, Франция и Австрия, объединившись в Священную лигу, требовали от России выполнения условий, которые должны были превратить её из великой державы во второстепенное государство. Ультиматум был предъявлен одновременно через послов, и срок ответа истекал через две недели. Волков перечитал тексты в третий раз, хотя знал их наизусть:

«Его Величество король Великобритании, Его Величество король Франции и Его Императорское Величество Священной Римской империи, принимая во внимание чрезмерное усиление России, угрожающее балансу сил в Европе, и будучи обеспокоены нарушением прав Османской империи, требуют:

1. Возвратить Порте все черноморские территории, захваченные Россией в 1731 году, включая Очаков, Хаджибей и побережье от Днестра до Кубани.

2. Открыть Босфор и Дарданеллы для военных судов всех стран на равных основаниях.

3. Распустить так называемую «Стальную гвардию» как частную армию, не подконтрольную законному императору.

4. Сократить численность русской армии до трёхсот тысяч человек.

5. Закрыть Хивинский канал для военного судоходства и ограничить его использование торговыми судами только под международным контролем.

6. Предоставить английским, французским и австрийским купцам право беспошлинной торговли на всей территории России.

В случае отказа Россия будет считаться находящейся в состоянии войны с тремя державами, и союзные армии вторгнутся на её территорию с запада и юга».

Дмитрий отложил бумаги и усмехнулся. Вторжение с запада и юга — это звучало страшно, но он знал, что коалиция ещё не готова к большой войне. Англия была занята внутренними проблемами, Франция — династическими распрями, Австрия — войной с Пруссией. Они блефовали. Но блефовали уверенно, надеясь на слабость русского правительства после смерти императора Алексея и на младенчество Петра II.

— Анна, — позвал он. — Принеси, пожалуйста, проект моего выступления в Сенате.

Она вошла с папкой, положила на стол, но не ушла. Стояла, глядя на него.

— Дмитрий, ты уверен, что это правильно? — спросила она. — Отказаться? Они ведь могут напасть.

— Могут, — ответил он, не отрываясь от бумаг. — Но если мы согласимся, Россия перестанет быть великой державой. Мы потеряем всё — Чёрное море, канал, гвардию, армию. А через несколько лет они потребуют ещё. И ещё. Пока не уничтожат нас окончательно.

— А если война?

— Если война — мы будем воевать. У нас есть армия, флот, заводы, дороги. И у нас есть люди, которые не хотят возвращаться в прошлое. Это наш шанс.

Анна взяла его за руку.

— Я верю в тебя. Но будь осторожен.

— Всегда, — поцеловал он её в лоб. — Теперь иди. Мне нужно готовиться к заседанию.

---

Заседание Сената состоялось на следующий день в Зимнем дворце. Зал был полон — сенаторы, генералы, купцы, представители духовенства, даже несколько крестьян-выборных от губерний, которые выкупились на волю и стали уважаемыми людьми. Все ждали речи Волкова. Дмитрий поднялся на трибуну. Он был в простом мундире статского советника, без орденов и регалий — чтобы никто не думал, что он действует от себя, а не от имени государства.

— Господа, — начал он, и голос его звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало, — вы знаете, что Англия, Франция и Австрия предъявили нам ультиматум. Они требуют, чтобы мы отказались от своих земель, своей армии, своего флота, своей свободы. Они требуют, чтобы Россия стала их колонией.

В зале пронёсся гул.

— Я предлагаю, — продолжил Волков, — отклонить ультиматум. Не потому, что я хочу войны. А потому, что согласие на эти условия будет хуже любой войны.

— А если они нападут? — крикнул кто-то из аристократов.

— Если они нападут — мы будем защищаться, — ответил Волков. — У нас есть армия, перевооружённая новыми ружьями. У нас есть флот, которого они боятся. У нас есть железные дороги, по которым мы перебросим войска куда угодно за считанные дни. И у нас есть вы, господа. Вы, кто строил эту страну, кто работал на заводах, кто прокладывал рельсы, кто плавал на пароходах. Вы не отдадите свою свободу.

— А что скажет император? — спросил председатель Сената Головкин. — Он младенец, но он — символ.

— Император, — Волков повернулся к портрету Петра II, висевшему на стене, — ещё мал, но его воля — воля его отца, императора Алексея, и деда, Петра Великого. А они не отступали перед врагами.

Он выдержал паузу.

— Я предлагаю голосовать. Кто за отклонение ультиматума?

Поднялись руки. Сначала немного, потом всё больше. Аристократы колебались, но, видя, что купцы, промышленники, генералы и даже некоторые священники голосуют «за», подняли руки и они.

— Принято единогласно, — объявил Головкин, сам поднимая руку.

— Тогда, — сказал Волков, — начинаем действовать. Генеральный штаб — готовить планы обороны. Флот — выходить в море. Тайная канцелярия — усилить наблюдение за иностранцами. А мы, господа, продолжим работать. Строить дороги, заводы, корабли. Это — наше главное оружие.

---

Через три дня броненосная эскадра адмирала Синявина — пять линейных кораблей, десять пароходо-фрегатов, двадцать канонерских лодок — вышла из Кронштадта и взяла курс на Ла-Манш. Адмирал имел приказ: демонстрировать силу, но не стрелять первым. Заходить в порты нейтральных стран, показывать флаг, устраивать приёмы для местных властей. Пусть Европа увидит, что Россия не боится. Одновременно сухопутные войска начали учения на западных границах. В присутствии иностранных наблюдателей, специально приглашённых для этого, русские полки демонстрировали стрельбу из новых нарезных ружей, артиллерийскую подготовку из дальнобойных орудий, манёвры кавалерии и — главное — применение дирижаблей. Воздухоплавательный отряд, которым командовал инженер Мещерский, поднял в небо три дирижабля. Управляемые, с паровыми двигателями и винтами, они могли развивать скорость до тридцати вёрст в час и поднимать бомбы весом до ста пудов. На учениях дирижабли сбросили учебные бомбы на условные позиции противника, поразив цели с высоты в двести саженей. Иностранные наблюдатели, увидев это, побледнели.

— Это невозможно! — воскликнул английский атташе. — Вы не можете применять летательные аппараты в военных целях! Это противоречит всем законам войны!

— Каким законам? — усмехнулся Волков, присутствовавший на учениях. — Мы их только пишем. А вы, господа, будете их соблюдать.

---

Март 1734 года. Дипломатическая миссия России отправилась в Америку. Её возглавлял молодой дипломат, ученик Волкова, который должен был установить торговые отношения с английскими колониями, которые уже тогда были недовольны метрополией. Задача была ясна: предложить колонистам русскую сталь, парусину, оружие в обмен на табак, хлопок, зерно. И заодно дать понять Англии, что у России есть рычаги давления на её заокеанские владения. Миссия отплыла из Архангельска на пароходе «Русский океан», который должен был пересечь Атлантику за три недели. Это был первый в истории рейс русского торгового судна в Новый Свет. Волков, провожая дипломатов, сказал им:

— Вы не просто торговцы. Вы — посланцы новой России. Покажите американцам, что мы не варвары. Что у нас есть заводы, дороги, пароходы. Что мы уважаем свободу и торговлю. И что мы готовы быть их партнёрами, а не господами.

— А если англичане узнают?

— Узнают, — усмехнулся Волков. — И поймут, что у нас есть козыри. Лишний повод для них задуматься, стоит ли воевать.

---

Апрель 1734 года. Европа была в шоке. Русская эскадра у берегов Англии, дирижабли в небе над Польшей, пароход в Америке — это было слишком. Газеты писали о «русском чуде» и «русской угрозе». Английский парламент обсуждал вопрос об отзыве ультиматума. Французский король колебался. Австрийский император требовал решительных действий, но его генералы докладывали, что армия не готова к войне с Россией. Тем временем Волков продолжал наращивать давление. Он приказал провести новые учения — на этот раз с участием бронепоездов. По железной дороге от Москвы до Смоленска промчались составы с орудиями, пулемётами (новое изобретение Волкова, основанное на картечницах Гатлинга, но усовершенствованное) и десантом. Время переброски полка из Москвы к границе сократилось до двух суток — раньше это занимало две недели.

Иностранные наблюдатели, присутствовавшие на учениях, были потрясены.

— Вы можете перебросить армию в любой конец страны за несколько дней, — сказал французский полковник. — Это меняет всё.

— Это меняет правила игры, — ответил Волков. — И мы, русские, теперь их устанавливаем.

---

Май 1734 года. Ультиматум был отозван. Англия, Франция и Австрия, не получив поддержки от других держав (Пруссия, Голландия, Дания и Швеция отказались присоединиться к коалиции), заявили, что их требования были «неправильно истолкованы» и что они «уважают суверенитет России». Волков, узнав об этом, не стал праздновать. Он понимал: это не конец, а только начало. Европа не смирилась с усилением России — она просто выбрала другую тактику. Теперь будет экономическая блокада, диверсии, тайные интриги. Но и к этому он был готов.

— Господа, — сказал он на заседании Сената, — мы выиграли этот раунд. Но не расслабляйтесь. Нужно укреплять армию, строить флот, развивать промышленность. И главное — не дать врагам посеять смуту внутри страны.

— А как же Америка? — спросил Головкин.

— Наша миссия там успешно работает. Американцы заинтересованы в торговле с нами. Через несколько лет у нас будут постоянные торговые пути через Атлантику.

— А дирижабли?

— Дирижабли мы будем использовать для разведки, связи и перевозки грузов. Военных — только в случае войны.

— А мир?

— Мир, — Волков усмехнулся, — это то, что мы создаём своими руками. И мы создадим его.

---

Июнь 1734 года. Дмитрий Волков стоял на Дворцовой площади, наблюдая за парадом в честь отзыва ультиматума. По брусчатке шли полки в тёмно-зелёных мундирах, гремела артиллерия, в небе парили дирижабли, развевая русские флаги. Толпа ревела от восторга.

— Дмитрий Иванович, — подошёл к нему Потап, — вы слышите? Они скандируют ваше имя.

— Слышу, — ответил Волков. — Но это не моя победа. Это победа России. Тех, кто строил заводы, дороги, корабли. Тех, кто верил в будущее.

— Вы скромничаете, как всегда.

— Я реалист, Потап. Один человек не может изменить страну. Могут только миллионы.

Он повернулся и пошёл к карете. Впереди было ещё много работы. Но теперь он знал: Россия выстоит. Потому что она стала сильной. А сильных не побеждают.

Глава 20

Закат империи? Рассвет!

Петербург, июнь 1736 года. Лето в этом году выдалось на редкость тёплым и солнечным. Невский проспект утопал в зелени, на Фонтанке цвели кувшинки, а в Летнем саду гуляли нарядные горожане. Город, основанный Петром на болотах, теперь был настоящей столицей величайшей державы мира. И Дмитрий Волков, стоя у окна своего кабинета на Адмиралтейской стороне, смотрел на этот город и чувствовал, как время уходит. Прошло три года с тех пор, как коалиция отозвала ультиматум. Три года мира, три года строительства, три года жизни, которая текла своим чередом — иногда бурно, иногда спокойно, но всегда — вперёд. Россия изменилась до неузнаваемости. Железные дороги протянулись от Петербурга до Урала, от Москвы до Каспия, от Киева до Харькова. Пароходы бороздили не только Балтику, Чёрное море, но и Атлантику — русские торговые суда доходили до Америки, Африки, даже Индии. Заводы дымили в самых отдалённых уголках империи, выпуская сталь, паровозы, орудия, ткани, машины. Электричество, ещё недавно бывшее диковинкой, освещало улицы Петербурга, Москвы, Киева, Харькова. Телеграф связал столицы с провинциями — сообщения передавались за секунды. Дирижабли, которые поначалу использовались только для разведки, теперь перевозили пассажиров и грузы, а один из них даже совершил кругосветное путешествие, приземлившись в Петербурге через сорок дней после старта. Но главное было не в этом. Главное было в людях. Миллионы государственных крестьян выкупились на волю. Миллионы бывших крепостных получили землю, свободу, возможность учиться и работать. Купцы и промышленники, разбогатевшие на стройках, заводах и торговле, стали новой элитой — они заседали в Сенате, влияли на политику, вкладывали деньги в развитие страны. Старая знать, не сумевшая приспособиться к новым порядкам, обеднела, но не исчезла. Некоторые из них, самые умные, перешли в промышленники. Другие — затаились, ждали своего часа. Дмитрий отошёл от окна, посмотрел на портрет, висевший на стене. Пётр Великий. Император, который дал ему шанс. Рядом — портрет Алексея, его ученика, который продолжил дело отца и умер слишком рано. Теперь страной правил его сын, Пётр II, которому уже исполнилось пять лет. Мальчик рос умным, любознательным, но Волков знал: борьба за влияние вокруг трона будет только усиливаться. Его задача — подготовить наследника к самостоятельному правлению, не допустив смуты.

— Дмитрий Иванович, — в кабинет вошёл Потап. Он постарел, поседел, но был по-прежнему бодр. — Собрались. Ждут вас.

— Иду.

---

В большой гостиной, где когда-то собирались заговорщики и реформаторы, теперь сидели те, кто стал опорой новой России. Анна — всё ещё красивая, с живыми, умными глазами. Их дети — Пётр, уже семилетний мальчик, который с интересом разглядывал карту мира на стене, и Катя, четырёхлетняя девочка, которая возилась с куклой. Потап, старый друг, уже передавший дела своему сыну, но ещё полный сил. Игнатыч, которого привезли из Волковска в кресле — он уже не ходил, но разум его был ясен. Татищев, занятый историей и географией, но нашедший время приехать в столицу. Гроза, всё ещё командующий Стальной гвардией, хотя его лицо было изборождено глубокими морщинами. И несколько молодых — сын Потапа, ученик Софронова, один из первых выпускников Петербургского политехнического института, который теперь сам был инженером.

— Друзья мои, — сказал Дмитрий, садясь в кресло у камина. — Мы собрались здесь не по делу, а по душам. Прошло двадцать лет с тех пор, как я впервые ступил на эту землю. Двадцать лет борьбы, строительства, побед и поражений. Мы сделали невозможное — мы превратили страну в великую державу.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Но я устал. Я хочу передать дела молодым. Те, кто вырос на наших заводах, кто учился в наших школах, кто верит в будущее, как мы верили — они продолжат. А мы — будем советовать, помогать, но не мешать.

— Дмитрий Иванович, — сказал Потап, — вы не можете уйти. Россия без вас — как паровоз без машиниста.

— Россия теперь не на одном Волкове держится, — ответил он. — Мы создали систему. Институты, законы, традиции. Она будет работать и без меня. А я хочу провести остаток дней с семьёй, с детьми. Научить их тому, что знаю. И, может быть, написать мемуары.

— Вы серьёзно? — спросил Татищев.

— Вполне. Я подал в отставку с поста генерал-интенданта. Коллегия попечения приняла её. Новым главой назначен Пётр Потапович Потапов — сын моего старого друга. Он молод, энергичен, умён. Он продолжит наше дело.

Молодой Потап, которого все называли Петром, покраснел.

— Я не подведу, Дмитрий Иванович.

— Знаю. Я верил твоему отцу, верю и тебе.

---

Следующие дни прошли в прощаниях. Дмитрий объехал заводы, где когда-то начинал, поговорил с рабочими, с инженерами. В Волковске, у могилы Петра Великого (памятник, который он поставил ещё при жизни императора), он долго стоял, молчал, а потом сказал:

— Я сделал всё, что обещал, Ваше Величество. Россия стала великой. Теперь — ваша очередь помогать оттуда, сверху.

Он вернулся в Петербург, в свой дом на Адмиралтейской стороне. Анна ждала его с детьми.

— Теперь мы можем жить? — спросила она.

— Теперь мы можем жить, — ответил он. — Не строить, не воевать, не спасать. Просто жить.

Они вышли на балкон. Над Невой закат окрашивал воду в багряные тона. На горизонте дымили трубы заводов, в небе парил дирижабль, по реке шёл пароход.

— Знаешь, Анна, — сказал Дмитрий, — я часто думаю о том, что было бы, если бы я не попал сюда. Если бы не встретил тебя, не встретил Петра, не построил заводы, дороги… Я был бы сейчас где-то в другом мире, одинокий и никому не нужный.

— Но ты здесь, — ответила она. — И мы с тобой.

— Здесь, — повторил он. — И мы вместе.

Он обнял её. Дети подбежали и повисли на нём.

— Папа, ты теперь будешь всегда дома? — спросила Катя.

— Всегда, — пообещал он. — Теперь всегда.

---

В доме Волковых поселилась тишина. Не та, что бывает перед бурей — другая, уютная, домашняя. Дмитрий вставал поздно, завтракал с семьёй, занимался с детьми, читал книги, писал мемуары. Иногда к нему приезжали старые друзья — Потап, Татищев, Гроза, — и они сидели у камина, вспоминали прошлое, спорили о настоящем, гадали о будущем. Однажды, поздним вечером, когда Анна уже спала, а дети видели десятые сны, Дмитрий сидел в своём кабинете и перечитывал письмо, пришедшее из Америки. Ему писал молодой инженер, который когда-то учился в Петербургском политехническом, а теперь строил заводы в Новом Свете:

«Дмитрий Иванович! Вы не поверите, что здесь творится. Колонисты, которые только что объявили независимость от Англии, создают новое государство. Они называют его Соединённые Штаты Америки. И они хотят строить страну по вашему образцу — свобода, заводы, дороги. Я помогаю им. Это будет великая держава, не хуже России. Надеюсь, вы доживёте до того дня, когда мы будем торговать и дружить на равных. Ваш ученик».

Он отложил письмо и подошёл к окну. Ночь была звёздной, тихой. Только ветер гулял по пустым улицам.

— Что там, за горизонтом? — спросил он сам себя. — Америка? Европа? Азия? Будущее?

Ответа не было. Но он знал: будущее будет. Потому что он и его ученики посеяли семена, которые дали всходы. Теперь эти всходы нужно было беречь. Но это — уже не его забота. Это — забота нового поколения.

Он повернулся и пошёл спать.

---

Февраль 1737 года. Дмитрий Волков отметил своё пятидесятилетие. Праздник был скромным — только самые близкие. Император Пётр II, которому уже исполнилось шесть лет, прислал поздравительную грамоту и золотой перстень с государственным гербом. Коллегия попечения — благодарственное письмо и годовое жалованье (Дмитрий отказался). Сенат — почётный диплом и звание «Заслуженный деятель Российской империи».

— Ты стал памятником сам себе, — пошутила Анна, когда они остались вдвоём.

— Не памятником, а историей, — ответил он. — Живой историей.

— А что будет, когда ты умрёшь?

— Не знаю. Может быть, меня забудут. Может быть, будут помнить. Неважно. Главное — дело, которое мы сделали. Оно останется.

---

Прошло ещё несколько лет. Дмитрий старел, болел, но не сдавался. Он написал мемуары, которые назвал «В тени царя» — в память о Петре, который дал ему шанс. Книгу издали тиражом в десять тысяч экземпляров и разослали по всем библиотекам империи. Многие читали, но немногие понимали, что это не вымысел, а правда. Правда человека из другого времени, который изменил Россию. Дети выросли. Пётр Волков, названный в честь Петра Великого, стал инженером, как отец, и продолжил его дело. Екатерина Волкова, названная в честь императрицы, вышла замуж за молодого дипломата и уехала в Америку. Дмитрий остался один в большом доме на Адмиралтейской стороне.

— Папа, переезжай к нам, — звал его сын.

— Нет, — отвечал Дмитрий. — Здесь я прожил жизнь. Здесь и умру.

---

Смерть пришла неожиданно — как и все смерти. Тёплым майским вечером 1743 года Дмитрий Волков сидел в кресле у окна, смотрел на Неву и думал о чём-то своём. Потом закрыл глаза и не открыл их снова. Сын нашёл его на следующее утро. Пётр Волков, которому тогда было уже восемнадцать, не плакал. Он знал, что отец прожил долгую, трудную, но счастливую жизнь. Он перекрестился и сказал:

—Мы продолжим твоё дело.

---

Похороны Дмитрия Волкова стали событием государственного масштаба. Император Пётр II, которому уже исполнилось четырнадцать, лично нёс гроб. На траурной церемонии присутствовали все члены Сената, Коллегии попечения, Генерального штаба, сотни рабочих, крестьян, купцов, инженеров. Газеты писали: «Умер человек, который изменил Россию. Умер человек, который дал нам свободу, заводы, дороги. Умер человек, который верил в будущее и построил его».

Памятник Дмитрию Волкову поставили на площади, которая тогда называлась Волковской — теперь это одна из главных площадей Петербурга. На постаменте были высечены слова, которые он сам придумал за год до смерти:

«Я не строил империю. Я строил будущее. И я верил, что оно будет».

---

Послесловие от автора.

Дорогой читатель!

Четыре книги цикла «В тени царя» — это история человека, который изменил мир. Не мечом и не деньгами, а умом и трудом. Дмитрий Волков — собирательный образ инженера, предпринимателя, реформатора, который видит будущее и не боится его приближать. Я писал эти книги почти год. За это время герои стали для меня живыми людьми. Я переживал их победы и поражения, радовался их успехам и горевал об их утратах. И теперь, когда цикл завершён, мне немного грустно.

Но история не заканчивается. У Дмитрия Волкова остались дети, ученики, единомышленники. Россия продолжает расти и развиваться. Европа, Америка, Азия — весь мир меняется на наших глазах. И кто знает, может быть, когда-нибудь я напишу ещё одну книгу — о Петре Волкове, о новом поколении строителей, о том, как Россия становится сверхдержавой.

А пока — спасибо, что были со мной. Спасибо за ваши отзывы, критику, поддержку. Без вас эта история не состоялась бы.

Всего доброго. Верьте в будущее. Стройте его своими руками.

Ваш Автор.

2025 - 2026 год.

Конец четвёртой книги и всего цикла «В тени царя».

Спасибо, что были с нами!