"В тени Царя 3"

Тени над Невой (Вступление)

Петербург встречал Дмитрия Волкова промозглым октябрьским утром 1716 года. Город, который Пётр строил на костях и болотах, казался сейчас особенно чужим и неуютным. Нева, ещё не вставшая под лёд, несла мутные воды свинцового цвета, а над шпилем Петропавловского собора кружили галки, чьи крики напоминали похоронный плач. Дмитрий сидел в карете, глядя на проплывающие мимо дома. Он вернулся из Хивы через Москву, где оставил Потапа с наказом укреплять школу и заводы. Теперь, после почти двух лет отсутствия, он ехал в самое сердце империи, где решалась судьба всего, что он построил. Алексей встретил его на заставе. Тайный агент, всегда безупречный и холодный, сейчас выглядел непривычно встревоженным. Под глазами залегли тени, пальцы нервно теребили край сюртука.

– Царевич уехал, – без предисловий сказал он, когда карета тронулась дальше. – Три недели назад. Сначала в Данциг, потом в Вену. К императору Карлу VI.

Дмитрий молчал. Он знал, что это должно было случиться. Алексей Петрович, сын царя, ненавидевший всё отцовское, наконец сделал решительный шаг. Бегство за границу означало не просто семейную драму. Это был политический взрыв, который мог разнести вдребезги всё петровское наследие.

– Государь узнал? – спросил Дмитрий.

– На прошлой неделе. Он… – Алексей помедлил, подбирая слова, – он в ярости. Но это не гнев, который проходит. Это холодная, выверенная ярость. Он уже отправил послов к австрийцам. Требует выдачи сына. И знаете, что он сказал в Сенате? «Я не пощажу и своей крови, если она посягает на благо России».

Карета остановилась у небольшого дома на Английской набережной, где Дмитрию предстояло остановиться. Алексей вышел следом, окидывая взглядом пустынную улицу.

– Здесь безопасно. Мои люди охраняют дом. Но будьте осторожны. Ваше возвращение не осталось незамеченным. У царевича здесь много сторонников. И некоторые из них уже начали охоту на тех, кого считают «псами Петра».

– Я – инженер, – устало сказал Дмитрий, поднимаясь на крыльцо. – Я строю заводы и каналы. Какое мне дело до их интриг?

– Вам – никакого, – усмехнулся Алексей. – Но вы – символ. Вы – живое доказательство того, что Петровская Россия может создавать чудеса. Пока вы существуете, идея реформ жива. Поэтому они будут пытаться вас уничтожить. Не как человека. Как идею.

---

Первая ночь в Петербурге прошла тревожно. Дмитрий ворочался на жесткой кровати, слушая, как ветер гудит в печной трубе. Ему снилась Хива – Анна, стоящая на башне порта, «Ермаки», ползущие по пескам, грохот шлюзов, пускающих воду в канал. Потом сон сменился другим, тяжёлым: он стоял на Сенатской площади, а вокруг толпились люди в старомосковских кафтанах, они указывали на него пальцами и кричали: «Вор! Еретик! Антихристово отродье!». А где-то вдали, на эшафоте, рубили головы. Он проснулся в холодном поту. За окном серело, начинался новый день. Утренний визит оказался неожиданным. Дмитрий как раз пил чай, разбирая привезённые из Волковска чертежи, когда в дверь постучали. Вошёл высокий, сухощавый человек в тёмном кафтане, с умным, насмешливым лицом.

– Пётр Андреевич Толстой, – представился гость, окидывая комнату быстрым, цепким взглядом. – Наслышан о ваших подвигах, Дмитрий Иванович. Государь велел передать, что ждёт вас сегодня к обеду. А заодно и поговорить о деле, которое… – он сделал многозначительную паузу, – касается судьбы России.

Толстой был одним из самых опасных людей в империи. Дипломат, интриган, человек, который не остановится ни перед чем ради достижения цели. Именно он вернул из-за границы царевича Алексея в реальной истории. И именно он, как понял Дмитрий, был сейчас тем, кто определял политику Петра в «деле наследника».

– Я слышал, вы недавно из Хивы, – продолжил Толстой, усаживаясь в кресло без приглашения. – Рассказывают чудеса. Канал, порт, школы. Даже старый Шереметев, и тот вернулся в восторге. А ведь он видал виды.

– Мы строим будущее, – спокойно ответил Дмитрий. – Или пытаемся.

– Будущее, – Толстой усмехнулся. – О нём-то я и хотел поговорить. Скажите, Дмитрий Иванович, что для вас важнее: ваши заводы и каналы или… – он понизил голос, – судьба всего, что создал Государь?

– Они неразделимы, – ответил Дмитрий. – Без воли Государя мои заводы – просто железо. Но без заводов и школ – его империя останется лишь мечтой.

– Умно, – кивнул Толстой. – А теперь представьте, что всё это может исчезнуть. Заводы – закрыть, школы – разогнать. И всё потому, что один человек, который должен унаследовать престол, ненавидит отца и всё, что тот создал. Что вы будете делать?

Дмитрий долго молчал. Он знал, что Толстой проверяет его. Проверяет, готов ли он идти до конца.

– Я буду защищать то, что построил, – сказал он наконец. – Любыми средствами.

Толстой смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся – холодно, по-волчьи.

– Хороший ответ. Государю понравится. Жду вас к трём.

---

Зимний дворец – так стали называть новую резиденцию Петра на берегу Невы – ещё не был достроен. Леса, раствор, груды кирпича – всё это соседствовало с богатыми залами, где уже принимали послов и проводили ассамблеи. Дмитрия провели через анфиладу комнат, где толпились придворные, военные, иностранные дипломаты. Многие провожали его любопытными взглядами – слухи о хивинском чуде облетели всю Европу. Пётр принимал в небольшом кабинете на втором этаже. Дмитрий вошёл и замер. Царь сидел в кресле у окна, укрытый медвежьей полостью. Он изменился – лицо отекло, веки отяжелели, руки заметно дрожали. Но глаза – те самые, бешеные, голубые глаза – смотрели по-прежнему остро.

– Садись, Волков, – голос Петра был хриплым, но бодрым. – Рассказывай. Без прикрас.

Дмитрий рассказал. О канале, о порте, о школе, о хлопке и шёлке, о союзе с Бухарой. О том, что «Пётр Великий» уже ходит по Амударье, что первый шлюз работает, что через два года можно будет пустить воду до самого Каспия. Пётр слушал, не перебивая. Лишь иногда кивал и смотрел куда-то вдаль, поверх головы Волкова.

– Хорошо, – сказал он, когда Дмитрий закончил. – Я знал, что не ошибся в тебе. Ты – человек дела. А дело – это то, что остаётся, когда всё остальное рассыпается. – Он помолчал, затем добавил тише: – Ты знаешь про Алексея?

– Знаю, Ваше Величество.

– Сын… – Пётр произнёс это слово так, словно выплёвывал кусок гнилого мяса. – Сын предал не меня. Он предал Россию. Он убежал к нашим врагам, к австрийцам. Он готов торговать родиной, лишь бы не быть похожим на отца.

Царь замолчал. Дмитрий видел, как дрожат его руки, как тяжело он дышит. Это был уже не тот Пётр, который рубил головы стрельцам и строил флот с голыми руками. Это был больной, уставший человек, которому оставалось жить всего несколько лет.

– Я отправляю в Вену Толстого, – сказал Пётр. – Он должен вернуть Алексея. Любой ценой. Но мне нужен человек, который будет с ним. Не дипломат, не шпион. Человек, который понимает, что такое будущее. Который сможет говорить с Алексеем не как с предателем, а как с заблудшим сыном. Потому что если он вернётся добровольно, я смягчу наказание. Если же его привезут в кандалах…

Он не закончил. Дмитрий понял.

– Вы хотите, чтобы я поехал в Вену, Ваше Величество?

– Ты – единственный, кому я могу доверить это дело. Ты не придворный, тебе не нужно выслуживаться. Ты строишь, а не разрушаешь. Может быть, Алексей увидит в тебе не врага, а… доказательство того, что я не зря всё это затеял.

– А если он откажется? – спросил Дмитрий.

– Тогда Толстой сделает своё дело. А ты – своё. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

---

Вернувшись домой, Дмитрий долго сидел у камина, глядя на пляшущие языки пламени. Мысли путались. Поездка в Вену означала, что он покидает Россию в самый ответственный момент. Анна одна в Хиве, Потап в Москве, Игнатыч на Урале – все они ждали его указаний, его поддержки. А он должен был ехать уговаривать царевича, который ненавидел всё, во что верил Дмитрий. Он взял перо и начал писать Анне:

«Анна Петровна. Вынужден задержаться в Петербурге дольше, чем предполагал. Государь поручает мне важное дело, требующее отъезда за границу. Я не могу отказаться. Слишком многое поставлено на карту. Вы остаётесь главной в Хиве. Канал – наше всё. Стройте, не обращая внимания на интриги. Я вернусь. Берегите себя».

Письмо он отдал Алексею для отправки через тайную почту.

– Когда выезжаем? – спросил он.

– Через три дня. Толстой уже готовит документы. Вы поедете под видом инженера-консультанта, приглашённого австрийским двором для обсуждения проектов каналов. Это – легенда. Но настоящая цель – царевич.

– Ты едешь с нами?

– Нет. Моё место здесь. В Петербурге начинается большая игра. Кто-то должен следить, чтобы ваши враги не воспользовались вашим отсутствием.

---

Три дня пролетели как один. Дмитрий успел встретиться с несколькими влиятельными людьми – с Шереметевым, который подтвердил своё уважение к хивинскому проекту, с Ягужинским, генерал-прокурором, который обещал поддержку в Сенате, и даже с Меншиковым, который, хотя и смотрел на Дмитрия с плохо скрытой ревностью, всё же признал, что «инженер Волков дело нужное». Вечером перед отъездом к нему пришёл неожиданный гость. Это был молодой человек лет двадцати пяти, с умным, волевым лицом, одетый в скромный сюртук.

– Василий Татищев, – представился он. – Горный инженер, историк. Наслышан о ваших делах, Дмитрий Иванович. Пришёл просить о встрече, но, вижу, вы собрались в дорогу.

– Ненадолго, – ответил Дмитрий, разглядывая гостя. Татищев был известен ему по рассказам – один из самых образованных людей своего времени, будущий автор «Истории Российской», человек, который много сделает для развития уральской горной промышленности.

– Я еду на Урал, – сказал Татищев. – Государь поручил мне описать горные заводы и найти новые месторождения. Я слышал, у вас там есть секреты, которые могут пригодиться России.

– Есть, – кивнул Дмитрий. – И я буду рад, если вы с ними познакомитесь. Но сейчас я должен ехать. Вернусь – поговорим подробно.

– Удачи вам, Дмитрий Иванович, – сказал Татищев, пожимая ему руку. – Что бы ни случилось в Европе, знайте: Россия не забудет того, кто строил её будущее.

---

Дорога в Вену заняла почти месяц. Ехали через Ригу, Кёнигсберг, Дрезден. Толстой был мрачен и немногословен. Он не посвящал Дмитрия в детали своего плана, лишь изредка бросал многозначительные фразы вроде «Австрийцы играют свою игру» или «У царевича есть советники, которые толкают его к пропасти». В Вену въехали под вечер. Город встретил их перезвоном колоколов и запахами жареных каштанов. Императорская резиденция, резиденция Габсбургов, жила своей, далёкой от русских тревог, жизнью. Толстой устроил встречу с австрийским канцлером графом Шёнборном на следующее утро. Разговор был долгим, вязким, полным намёков и недомолвок.

– Ваш царевич, – говорил Шёнборн, поигрывая золотой табакеркой, – находится под защитой Его Императорского Величества. Мы не можем выдать его, пока не убедимся, что его жизнь вне опасности.

– Его жизнь не в опасности, – жёстко ответил Толстой. – Его ждёт отец, который хочет видеть сына. А всё остальное – семейное дело.

– Семейное? – Шёнборн усмехнулся. – Когда речь идёт о наследнике престола, семейных дел не бывает.

Дмитрий молчал, но внимательно слушал. Он видел, что австрийцы тянут время. Им выгодно было держать царевича как козырь в игре с Россией. Им выгодно было, чтобы в Петербурге царила неопределённость. Позже, в гостинице, Толстой сказал ему:

– Нам нужен доступ к царевичу. Без этого мы ничего не сможем. Я попытаюсь через местных купцов. А вы… вы инженер. Найдите технический предлог. Скажите, что вам нужно осмотреть венские водопроводы или что-то в этом роде. Где царевич – там и мы.

---

Царевич Алексей жил в замке Эренберг, в предместье Вены. Доступ к нему был строго ограничен. Австрийцы окружили его охраной, не столько защищая, сколько изолируя от нежелательных контактов. Дмитрий использовал свой шанс через неделю. Австрийский двор действительно интересовался новыми технологиями, и слухи о хивинском канале дошли до императора. Дмитрия пригласили сделать доклад перед небольшой группой инженеров и придворных. Он говорил о гидротехнике, о паровых машинах, о новых методах строительства. И, между прочим, упомянул, что хотел бы осмотреть старые австрийские шлюзы, чтобы сравнить с русскими.

– У нас есть прекрасные образцы в Эренберге, – сказал один из придворных. – Там же сейчас находится ваш царевич. Можете посмотреть, если хотите.

Это был шанс. На следующий день они с Толстым выехали в Эренберг. Замок стоял на скале, окружённый осенним лесом. Охрана была вездесущей, но не агрессивной. Дмитрию разрешили осмотреть шлюзы на реке, протекавшей у подножия замка. Они ждали. И царевич пришёл. Алексей Петрович был молод – всего двадцать шесть лет. Худой, бледный, с беспокойными глазами, он выглядел как человек, который давно не спит и постоянно чего-то боится.

– Вы – тот самый Волков? – спросил он, подходя к шлюзу, где Дмитрий делал вид, что осматривает механизмы.

– Да, Ваше Высочество, – Дмитрий поклонился.

– Я слышал о вас, – царевич говорил быстро, срывающимся голосом. – Вы строите заводы на Урале, вы создали чудеса в Хиве. Отец вами гордится.

– Я стараюсь служить России, Ваше Высочество.

– России? – Алексей горько усмехнулся. – А что такое Россия? Это – Петербург? Это – флот, которого никто не просил? Это – налоги, которые душат крестьян?

– Это – будущее, – твёрдо сказал Дмитрий. – Школы, заводы, дороги. То, что сделает нашу страну сильной.

– Сильной? – царевич почти кричал, но тут же оглянулся, понижая голос. – Отец построил Петербург на костях. Он согнал тысячи людей, которые гибли от болезней и голода. Он разрушил старые обычаи. И всё это – ради того, чтобы мы были похожи на немцев?

– Ваш отец строил не для себя, – сказал Дмитрий. – Он строил для России. Чтобы мы не были завоёванными. Чтобы мы могли говорить на равных с Европой. Чтобы наши дети не знали того, что знали мы.

– И вы в это верите? – в глазах царевича мелькнуло что-то похожее на надежду.

– Я это строю. Каждый день. Своими руками. Посмотрите на этот шлюз, – Дмитрий указал на старую австрийскую конструкцию. – Он был построен сто лет назад. А мой шлюз на Амударье построен в прошлом году. И он лучше. Потому что я умею делать вещи, которых здесь не знают. И я учу этому других. Русских. Крестьянских детей. Они будут строить Россию, когда нас с вами не станет.

Алексей молчал долго. Потом тихо спросил:

– Вы думаете, я могу вернуться?

– Только вы сами можете решить, Ваше Высочество. Но знайте: если вы вернётесь, у вас будет шанс изменить то, что вы не принимаете. Не разрушая, а строя. Как я.

– А если меня казнят?

– Ваш отец – суровый человек. Но он – не убийца своего сына. Он хочет, чтобы вы поняли его. Возможно, это – ваш единственный шанс.

Они расстались. Дмитрий вернулся к Толстому, который ждал его в карете.

– Ну? – спросил дипломат.

– Он колеблется, – ответил Дмитрий. – Ему нужен знак. Знак того, что его ждут не с петлёй, а с возможностью.

– Мы дадим ему этот знак, – сказал Толстой. – Я напишу письмо. Скажу, что Государь готов простить, если он вернётся добровольно. Вы передадите. А если он откажется…

Он не закончил. Дмитрий понял: если царевич откажется, в ход пойдут другие средства.

---

Прошло ещё две недели. Дмитрий несколько раз встречался с Алексеем – под видом технических консультаций. Они говорили о России, о реформах, о будущем. Царевич слушал, спорил, но в его глазах всё чаще появлялось нечто, похожее на тоску по родине. Однажды, когда Дмитрий уже собирался уезжать, Алексей остановил его:

– Передайте отцу… Я подумаю. Может быть, я вернусь. Но я хочу, чтобы он знал: я не враг. Я просто… боюсь.

– Все боятся, Ваше Высочество. Но дело не в страхе. Дело в том, что мы делаем, несмотря на страх.

---

Вернувшись в Вену, Дмитрий застал Толстого в приподнятом настроении.

– Австрийцы начинают сдавать позиции, – сообщил он. – Им не нужен скандал с Россией. Если царевич согласится вернуться добровольно, они не будут его удерживать.

– Он согласится, – сказал Дмитрий. – Я уверен.

– Тогда готовьтесь. Через месяц мы едем в Россию. С ним или без него.

---

Последняя встреча Дмитрия с Алексеем состоялась в конце ноября. Замок Эренберг стоял в снегу, река замерзла, и старый шлюз покрылся льдом.

– Я вернусь, – сказал царевич. – Но не потому, что вы меня уговорили. А потому, что я понял: убегая, я становлюсь таким же, как те, кто ненавидит Россию. А я – русский. И я должен быть там, где моя страна.

– Вы делаете правильный выбор, Ваше Высочество.

– Не знаю. Но это – мой выбор.

Они попрощались. Дмитрий спустился к карете, где его ждал Толстой.

– Он согласился, – сказал Дмитрий.

– Я знал, – усмехнулся дипломат. – Я всегда знал.

---

Обратный путь был короче – спешили, пока царевич не передумал. Ехали через Моравию, Силезию, Польшу. Алексей был мрачен, почти не разговаривал, но каждую ночь Дмитрий видел свет в его окне – он не спал, писал письма, что-то обдумывал. В Россию въехали в декабре. У границы их встретил офицер с приказом от государя: везти царевича прямо в Москву, в Кремль, где Пётр уже собирал суд. Дмитрий смотрел на заснеженные поля, на знакомые русские деревни, на церкви с золотыми куполами. Он сделал то, что от него требовали. Он вернул царевича. Но он не знал, что будет дальше. Впереди был суд. Впереди была смерть Петра. Впереди была эпоха, которая должна была определить, выживет ли его дело. Карета въезжала в Москву, когда на колокольне Ивана Великого ударили к вечерне. Дмитрий перекрестился – впервые за много лет. И подумал о том, что история не терпит суеты. Она требует выдержки и веры. Веры в то, что даже в самые тёмные времена, когда рушатся троны и умирают цари, остаётся то, что построено руками и умом. Остаётся дело. А дело Волкова только начинало свой самый опасный, самый важный поворот.

Прощение (1 глава)

Москва встретила их лютым морозом и тревожным гулом колоколов. Дмитрий Волков, сидя в карете вместе с Толстым, смотрел на заснеженные улицы, по которым когда-то ходил совсем другим человеком – беглым мастером, ищущим защиты у царя. Теперь он возвращался сюда как один из самых влиятельных людей империи, но на душе у него было тяжело, как никогда. Царевич Алексей ехал в отдельной карете, окруженной конвоем. Дмитрий видел его лишь мельком, когда они въезжали в заставу – бледное, осунувшееся лицо, глаза, которые смотрели куда-то в пустоту. В них не было страха. В них была усталость и какая-то странная обреченность. Толстой, всю дорогу хранивший молчание, наконец заговорил:

– Вы знаете, что будет дальше?

– Знаю, – тихо ответил Дмитрий.

– Государь не простит. Он не умеет прощать. Особенно когда речь идет о деле всей его жизни.

– А если он простит? – спросил Дмитрий.

Толстой усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Вы – мечтатель, Дмитрий Иванович. Но даже мечты имеют границы.

– А я думаю, что границы существуют только в нашей голове, – сказал Дмитрий, глядя на проплывающие мимо кремлевские башни. – И иногда, чтобы изменить будущее, достаточно просто представить его иначе.

Он замолчал, но мысль, родившаяся еще в Вене, теперь оформилась в нечто твердое, стальное. Он знал, чем закончится суд над царевичем. Казнь или, по крайней мере, заточение в крепости, а затем таинственная смерть. И он знал, что это станет проклятием для всей петровской династии. После смерти Петра начнется эпоха дворцовых переворотов, Россия погрузится в хаос, и все, что он построил – заводы, школы, Хиву – будет висеть на волоске. Но если бы Алексей выжил… если бы он стал не врагом, а союзником… если бы он продолжил дело отца, а не разрушил его…

Это был безумный план. Но Дмитрий привык к безумным планам.

---

На следующий день после приезда в Кремль состоялся тайный совет. В Грановитой палате, где когда-то царили старые бояре, теперь собрались «птенцы гнезда Петрова» – Меншиков, Толстой, Шафиров, Ягужинский, генерал-прокурор, и несколько самых доверенных лиц. Царь Петр, несмотря на болезнь, был в центре. Он сидел во главе стола, тяжело опираясь на трость, но его голос звучал по-прежнему властно.

– Сын мой, Алексей, – начал он, и в его голосе Дмитрий услышал то, чего никогда не слышал раньше – боль, – предал меня, предал Россию. Он бежал к врагам нашим, к австрийцам. Он готов был торговать интересами страны, лишь бы не быть похожим на отца.

Царь обвел взглядом присутствующих.

– Что делать с ним? Говорите. Я хочу услышать правду, а не то, что я хочу услышать.

Меншиков, всегда первый, поднялся:

– Государь, измена есть измена. Если простого солдата за побег к врагу казнят, то что говорить о наследнике престола? Суд должен быть скорым и строгим.

Шафиров поддержал:

– Ваше Величество, царевич не просто бежал. Он вступил в переписку с врагами России. Он обещал австрийцам уступки. Это – государственная измена в высшей степени.

Толстой молчал. Ягужинский тоже. Дмитрий видел, что они ждут. Ждут слова царя.

Петр слушал, и его лицо становилось все мрачнее.

– А вы, Волков? – вдруг спросил он, поворачиваясь к Дмитрию. – Вы – человек дела, а не интриг. Что скажете?

В палате воцарилась тишина. Все взгляды устремились на Дмитрия. Он медленно поднялся, чувствуя, как тяжесть этого момента давит на плечи.

– Ваше Величество, – начал он, и его голос прозвучал удивительно спокойно, – я – инженер. Я строю заводы, каналы, дороги. Я привык, что любая конструкция либо работает, либо нет. И если она не работает, я не разрушаю ее до основания. Я ищу слабое место и укрепляю его.

– К чему вы клоните? – нахмурился царь.

– К тому, Ваше Величество, что царевич Алексей – не враг. Он – слабое место. Но его можно укрепить.

В зале пронесся удивленный шепот. Меншиков побледнел от злости.

– Вы предлагаете простить измену? – прошипел он.

– Я предлагаю не казнить, а учить, – твердо ответил Дмитрий. – Ваше Величество, я говорю сейчас как инженер. Представьте, что у вас есть река, которая несется по опасному руслу. Вы можете пустить ее в обход, потратив на это годы и силы. А можете построить плотину и направить ее туда, где она принесет пользу.

– Вы сравниваете моего сына с рекой? – в голосе Петра послышалось удивление.

– Я сравниваю его с потенциалом, Ваше Величество. Царевич Алексей – ваш сын. В его жилах течет ваша кровь. Он умен, образован, но он воспитан в страхе перед вами. Он боится не России, он боится отца, который кажется ему непонятным и чужим. Дайте ему шанс понять вас. Дайте ему дело, которое он сможет полюбить. И вы увидите, как этот страх превратится в уважение, а затем – в дело.

Петр молчал долго. Дмитрий видел, как его лицо меняется – от гнева к сомнению, от сомнения к боли.

– Вы предлагаете мне простить сына, который хотел уничтожить все, что я создал?

– Я предлагаю вам, Ваше Величество, сделать из него союзника. Потому что если вы казните его, вы посеете семя ненависти, которое прорастет через десятилетия. Ваши враги скажут: «Петр убил собственного сына». И они будут правы. А если вы простите его и научите – вы покажете всей России, что сила не в жестокости, а в мудрости.

– А если он снова предаст? – голос царя был тихим, почти беззвучным.

– Тогда, Ваше Величество, я сам приведу его на плаху. Но дайте ему шанс. Один шанс.

В палате стояла мертвая тишина. Дмитрий видел, как Толстой смотрит на него с новым, незнакомым выражением – в его глазах читалось не то уважение, не то удивление. Меншиков, напротив, сжал кулаки, но не посмел возражать. Петр медленно поднялся, опираясь на трость.

– Я подумаю, – сказал он и вышел из залы.

---

В ту ночь Дмитрий не спал. Он сидел у камина в отведенных ему покоях в Кремле, перебирая в голове все возможные варианты развития событий. Он знал, что пошел на огромный риск. Если Петр откажется – его собственная жизнь будет под угрозой. Меншиков и другие враги не упустят возможности уничтожить человека, который посмел говорить о прощении. Размышления прервал стук в дверь. Вошел камердинер царя.

– Государь ждет вас, Дмитрий Иванович. Немедленно.

Сердце забилось чаще. Дмитрий поправил кафтан и пошел за слугой. Петр принимал в своей личной опочивальне – небольшой комнате, обставленной по-походному просто. На столе лежали карты, чертежи, кипы бумаг. Сам царь сидел в кресле, укрытый медвежьей полостью. Рядом стоял графин с водкой – почти полный, значит, Петр почти не пил сегодня.

– Садись, Волков, – сказал царь, указывая на стул напротив. – Я много думал о твоих словах.

Дмитрий сел, ожидая. Петр смотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Знаешь, что мне сказал Меншиков после совета? «Волков – изменник. Он хочет спасти царевича, чтобы потом самому править при нем».

– Это неправда, Ваше Величество.

– Я знаю, – усмехнулся Петр. – Александр Данилович – хороший солдат, но он видит врагов там, где их нет. Он боится потерять власть. А ты… ты не боишься. Это я в тебе ценю. Но скажи мне прямо: почему тебе так важно, чтобы царевич выжил? Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Дмитрий молчал. Сказать правду – что он из будущего, что он знает о грядущей эпохе дворцовых переворотов, о том, как смерть Алексея станет проклятием для династии – было невозможно. Но он мог сказать другое.

– Ваше Величество, – начал он, медленно подбирая слова, – я строил заводы на Урале, когда там не было ничего, кроме леса и болот. Я строил Хиву, когда она лежала в руинах. Я знаю одно: если разрушить то, что есть, и построить на этом месте новое, это новое всегда будет слабее. Оно будет помнить о своем прошлом, о своей боли. А если взять старое, укрепить его, научить – оно станет в десять раз сильнее.

Он помолчал, затем добавил:

– Царевич Алексей – ваше старое. Вы можете его уничтожить. Но тогда вы уничтожите часть себя. А можете взять его, научить, дать ему дело. И он станет вашим союзником. Не потому, что боится, а потому, что понимает.

– Ты думаешь, он способен понять? – в голосе Петра прозвучала такая боль, что у Дмитрия сжалось сердце.

– Я думаю, что каждый человек способен понять, если ему дать шанс. Царевич боится не вас. Он боится того, что никогда не сможет стать вами. А вы не даете ему даже попробовать.

Петр долго молчал, глядя в огонь камина. Дмитрий видел, как его руки дрожат, как тяжело он дышит.

– Знаешь, что мне сказал Алексей, когда я спросил его, почему он бежал? – голос царя был тихим, почти неслышным. – Он сказал: «Я боялся, что ты убьешь меня, как убил мою мать». Евдокию я не убивал. Я сослал ее в монастырь. Но он думает, что убил. Он с детства живет в страхе. И этот страх – моя вина.

Дмитрий молчал. Он знал, что сейчас решается судьба не только царевича, но и всей его затеи.

– Я прощу его, – вдруг сказал Петр, и в его голосе прозвучала неожиданная решимость. – Но не потому, что ты меня уговорил. А потому, что я устал терять. Я потерял мать, брата, дочерей. Я теряю здоровье. Я не хочу терять сына.

Он помолчал, затем добавил:

– Но прощение не будет безграничным. Ты, Волков, возьмешь его под свою опеку. Он будет учиться у тебя. Инженерному делу, управлению заводами, строительству. Он должен понять, что Россия – это не страх и наказание. Россия – это дело. И если он не поймет… если снова предаст… – голос Петра стал жестким, – ты ответишь за это головой.

Дмитрий встал.

– Я принимаю это условие, Ваше Величество.

Петр смотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Ты – странный человек, Волков. Ты не боишься ни меня, ни смерти. Ты боишься только одного – чтобы твое дело погибло. Это я понимаю. Это я уважаю. Иди. Завтра я объявлю свое решение.

---

На следующий день в Успенском соборе собрались все высшие чины империи. Петр, одетый в парадный мундир, стоял у алтаря. Рядом с ним, бледный и растерянный, стоял царевич Алексей. Дмитрий видел, как дрожат его руки, как он сжимает край кафтана.

– Бояре, генералы, сенаторы! – голос Петра звучал на весь собор. – Сын мой, Алексей, совершил тяжкое преступление. Он бежал к врагам нашим, он готов был предать Россию. За это – по закону – ему положена смерть.

В соборе воцарилась тишина. Многие опустили головы.

– Но я, – продолжил Петр, и его голос дрогнул, – я – не только царь. Я – отец. И я решил: я даю ему шанс. Единый шанс.

Он повернулся к сыну.

– Алексей, ты будешь жить. Но ты будешь учиться. Ты поедешь на Урал, к Волкову. Ты будешь работать на заводах, учить ремесло, строить Россию. Если ты покажешь себя – я прощу тебя полностью. Если же нет… – он помолчал, – если ты снова предашь, то закона не миновать.

Царевич, шатаясь, опустился на колени.

– Батюшка, – его голос был едва слышен, – я… я сделаю все, что ты велишь.

– Не мне, – жестко сказал Петр. – России.

---

После собора Дмитрия окружили придворные. Многие смотрели на него с новым, незнакомым уважением. Кто-то – с ненавистью. Меншиков прошел мимо, не поздоровавшись, но Дмитрий видел, как его лицо исказила злоба. Толстой подошел первым.

– Вы сделали то, на что не решился бы никто, – сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. – Я не знаю, глупость это или гениальность. Но я знаю одно: отныне ваша судьба связана с судьбой царевича. Если он оступится, вы упадете вместе с ним.

– Я знаю, – спокойно ответил Дмитрий.

– И все же вы не боитесь?

– Я боюсь, Пётр Андреевич. Но страх – плохой советчик. Лучше верить в то, что делаешь.

Толстой усмехнулся.

– Вы – удивительный человек, Дмитрий Иванович. Я думаю, мы еще не раз встретимся.

---

Через три дня царевич Алексей, в сопровождении небольшой охраны и самого Дмитрия, выехал из Москвы на Урал. Дорога была долгой, снежной. Царевич молчал почти всю дорогу, глядя на заснеженные поля. Лишь подъезжая к Волковску, он вдруг спросил:

– Вы правда верите, что я смогу стать другим?

Дмитрий посмотрел на него. В его глазах, впервые за все время, он увидел не страх, а что-то похожее на надежду.

– Я верю, Ваше Высочество, что каждый человек способен измениться, если захочет. А я помогу вам в этом. Не потому, что приказал царь. А потому, что я знаю: у вас есть талант. Вы умны, вы образованы, вы чувствуете людей. Просто до сих пор вы использовали это не так, как нужно.

– А как нужно? – спросил Алексей.

– Строить, – просто ответил Дмитрий. – Строить Россию. Не ту, которую придумал ваш отец, а ту, которую вы сами сможете создать. Вашими руками, вашим умом. Потому что, Ваше Высочество, страна не строится страхом. Она строится делом. А делу можно научиться.

Он замолчал, глядя на появляющиеся вдали трубы Волковска, из которых валил густой дым.

– Вот, – сказал он, указывая на город, – смотрите. Это – не Петербург, который строили на костях. Это – город, который построили свободные люди. Которые пришли сюда не из-под кнута, а ради дела. И они сделали его за несколько лет. Потому что верили в то, что делают. Вы сможете поверить?

Царевич долго молчал. А потом, впервые за все время, улыбнулся – робко, неуверенно, но искренне.

– Я попробую, – сказал он.

---

Волковск встретил их гудками заводских гудков. Дмитрий смотрел на свой город, на дымящие трубы, на бегущие по снегу сани, и чувствовал, как тяжесть последних месяцев начинает отпускать. Он сделал то, что должен был сделать. Он не изменил историю – но он дал ей шанс измениться. Впереди было много работы. Урал, Хива, школы, заводы, канал. И теперь – царевич, который должен был стать не врагом, а учеником. Если все получится, Россия получит не проклятие, а надежду. А если нет… Дмитрий не думал об этом. Он верил. Верил в то, что даже в самые темные времена, когда рушатся троны и умирают цари, остается дело. Его дело. Дело, которое он строил из стали, пара и человеческой веры. Карета въезжала в Волковск, и Дмитрий Волков, статский советник, строитель империи, смотрел на свой город с чувством, которое не мог описать словами. Это была не гордость. Это была надежда. Самая сильная из всех, что он когда-либо испытывал.

Ученик (2 глава)

Волковск встречал царевича Алексея суровым уральским морозом и оглушительным грохотом заводских механизмов. Дмитрий Волков, сидя в санях рядом с наследником, наблюдал за его реакцией. Алексей смотрел на дымящие трубы, на бегущих по снегу людей, на громады цехов, из которых доносился неумолчный гул, и его лицо постепенно менялось – от страха к любопытству, от любопытства к удивлению.

– Это всё… построили за несколько лет? – спросил царевич, когда сани въехали в ворота завода.

– За пять, – ответил Дмитрий. – Когда я пришел сюда, здесь был только лес и пара изб. А теперь – город, который кормит тысячи семей. И это – только начало.

Они вышли из саней. Алексей оглядывался по сторонам, и Дмитрий видел, как в его глазах страх уступает место чему-то новому. Рабочие, завидев необычных гостей, останавливались, но не из страха, а из любопытства. Царевич привык, что люди при его появлении падают ниц. Здесь же они просто смотрели, и этот взгляд равных почему-то смущал его больше, чем раболепие.

– Они не кланяются, – тихо сказал Алексей.

– Здесь не принято, – ответил Дмитрий. – Здесь ценят не титулы, а умение работать. Князь ты или бывший крепостной – если ты можешь наладить прокатный стан или прочесть чертеж, тебя уважают. Если не можешь – тебя не спасет никакой титул.

Царевич посмотрел на него с недоверием.

– И вы хотите, чтобы я… работал?

– Я хочу, чтобы вы научились понимать, как устроена страна, которую вы когда-то, возможно, будете вести. Не через доклады и донесения, а через собственные руки. Потому что, Ваше Высочество, править, не зная, как работает завод или как сеется хлеб – это все равно что управлять кораблем, не умея отличить нос от кормы.

Он повел Алексея в литейный цех. Там было жарко, несмотря на мороз. Плавильные печи дышали огнем, рабочие в промасленных фартуках катили тележки с раскаленным металлом. Главный мастер, старый Игнатыч, при виде Дмитрия поднялся, но, заметив царевича, нахмурился.

– Это тот самый? – спросил он без обиняков.

– Тот самый, – кивнул Дмитрий. – Будет учиться.

Игнатыч окинул Алексея оценивающим взглядом.

– Хлипкий, – вынес он вердикт. – Руки нежные. Но это поправимо. Год работы – и любой станет мужиком. – Он повернулся к царевичу. – Ваше Высочество, извините за прямоту. У нас тут церемоний нет. Работа есть работа. Если хотите учиться – будете делать всё, что и все. Подметать, таскать уголь, стоять у печи. Если не хотите – лучше скажите сразу, не будем тратить время.

Алексей, к удивлению Дмитрия, не обиделся. В его глазах мелькнул странный огонек – вызов, которого Дмитрий никогда в нем не видел.

– Буду делать, – твердо сказал царевич. – Всё, что скажете.

---

Первые дни были тяжелыми. Алексей, выросший в теремах и дворцах, впервые столкнулся с настоящим физическим трудом. Он таскал уголь, пока на руках не вздулись волдыри. Он стоял у печи, пока лицо не покраснело от жара. Он учился различать марки стали, понимать чертежи, работать с измерительными инструментами. Но самое трудное было не в этом. Самое трудное было в людях. Рабочие Волковска, привыкшие к тому, что каждый отвечает за свое дело, не делали скидок на титул. Если царевич ошибался – ему указывали на ошибку, и указывали жестко. Если он ленился – его стыдили. Если он проявлял упрямство – его высмеивали.

– Ваше Высочество, – сказал ему как-то Игнатыч, когда Алексей в очередной раз не смог поднять тяжелую чугунную болванку, – вы бы хоть руки берегли. Не кайлом махать – в математики пойдете, к Анне Петровне. Она из вас инженера сделает, а не грузчика.

– Я хочу всё уметь, – упрямо ответил царевич.

– Тогда учитесь с умом, – проворчал старый мастер. – Сила – она не в руках, она в голове. А головой вы, я смотрю, работать еще не научились.

Этот укол достиг цели. Алексей впервые задумался о том, что труд бывает разным. И что его главная задача – не доказать, что он может таскать уголь, а понять, как устроено то, что он строит.

---

Через месяц Дмитрий решил показать царевичу нечто большее, чем завод. Они отправились в секретную лабораторию, расположенную в отдаленной части Волковска, куда доступ был только у самых доверенных лиц. Там, в подвальном помещении, освещенном масляными лампами, инженер Софронов и его помощники работали над тем, что Дмитрий считал своим главным козырем. Софронов, как всегда, был взлохмачен и небрит. Увидев царевича, он лишь кивнул и продолжил возиться с громоздкой конструкцией из медных труб и стальных цилиндров.

– Это – двигатель внутреннего сгорания, – сказал Дмитрий, подводя Алексея к прототипу. – Он работает не на паре, а на газе, который мы получаем из угля. Он легче, мощнее и может быть установлен на любой механизм.

Царевич смотрел на странную машину с недоверием.

– И это… работает?

– Сейчас увидите, – усмехнулся Софронов.

Он повернул какой-то вентиль, и машина ожила. Сначала раздалось легкое шипение, затем – размеренный, мощный стук. Цилиндры начали двигаться, вращая массивный маховик. Комната наполнилась запахом газа и горячего металла. Алексей смотрел, затаив дыхание. В его глазах Дмитрий увидел нечто новое – не страх, не любопытство, а… восторг.

– Как это работает? – спросил царевич, и в его голосе прозвучало неподдельное желание понять.

Софронов, обрадованный таким интересом, начал объяснять. Он говорил о смеси газа и воздуха, о воспламенении, о давлении, о передаче энергии. Алексей слушал, задавал вопросы, иногда переспрашивал. Дмитрий видел, как загораются его глаза, как он начинает понимать то, что казалось ему чуждым и страшным.

– Вы могли бы сделать такую машину для корабля? – спросил вдруг царевич.

– Теоретически – да, – ответил Софронов. – Но это потребует лет работы.

– Делайте, – твердо сказал Алексей. – Я попрошу отца выделить средства.

Дмитрий удивленно поднял бровь. Царевич, который еще месяц назад ненавидел всё, что связано с отцом и его реформами, теперь предлагал просить у него деньги на новую технологию. Это был знак. Знак того, что он начинает меняться

---

Тем временем в Петербурге события развивались своим чередом. Алексей, находившийся в постоянном контакте со своей сетью осведомителей, доносил тревожные вести.

– Демидов не успокоился, – сказал он Дмитрию, когда они остались вдвоем в его кабинете. – Он объединился с теми, кто недоволен прощением царевича. Меншиков, говорят, открыто называет вас изменником. А англичане… англичане снова активизировались. Ковентри вернулся в Петербург под видом купца.

– Он что, не понимает, что его знают в лицо? – удивился Дмитрий.

– Понимает. Но ему нужно найти способ добраться до вас. А через вас – до царевича. Если они смогут доказать, что вы готовите переворот в пользу Алексея, то… – Алексей не закончил, но Дмитрий понял.

– Тогда нас всех казнят. А дело мое погибнет.

– Именно.

Дмитрий задумался. Он знал, что враги не дремлют. Демидов, Меншиков, английская разведка – все они ждали только случая, чтобы нанести удар. Нужно было не только защищаться, но и наступать.

– У нас есть союзники? – спросил он.

– Толстой. Шафиров. Ягужинский. Они не любят Меншикова и видят в вас противовес его влиянию. Но они – политики. Они будут поддерживать, пока это выгодно.

– Значит, нужно сделать так, чтобы поддерживать нас стало выгодно всем.

И Дмитрий начал действовать.

---

Первым шагом стало письмо Петру, в котором он подробно описал успехи царевича. Не выдуманные, а реальные. Как Алексей освоил азы металлургии. Как он помог достроить новый прокатный стан. Как заинтересовался двигателем внутреннего сгорания. Как предложил использовать новые технологии на флоте.

«Ваше Величество, – писал Дмитрий, – Ваш сын не враг. Он – ученик. И он учится быстрее, чем я ожидал. У него есть талант инженера. Если его развить, Россия получит правителя, который понимает, как устроена страна не по докладам, а по собственному опыту».

Письмо было отправлено с нарочным. И через три недели пришел ответ. Короткий, но многозначительный:

«Волков. Продолжай. Государь».

Это было не прощение. Это был кредит доверия. И Дмитрий намеревался его отработать.

---

Вторым шагом стала поездка в Москву. Дмитрий взял с собой Алексея – показать ему школу Потапа, встретиться с купцами, которые поддерживали «Товарищество волковских мануфактур», и, главное, показать царевичу, что Россия может быть разной. Москва встретила их непривычной для Алексея суетой. Потап, разбогатевший и окрепший за время отсутствия Дмитрия, теперь был важной персоной в Замоскворечье. Его школа, отстроенная заново из камня, стала образцом для подражания.

– Мы теперь не только учим, – рассказывал Потап, ведя их по коридорам, – но и строим. Вот, – он указал на чертежи, разложенные в учебном классе, – это проект нового водопровода для Москвы. Наши ученики его разработали. Если Государь одобрит, через два года в городе будет чистая вода.

Алексей с интересом разглядывал чертежи. Он уже понимал в них больше, чем месяц назад.

– А кто эти люди? – спросил он, указывая на портреты, висевшие в вестибюле.

– Наши лучшие выпускники, – с гордостью ответил Потап. – Вот этот – бывший крепостной, теперь главный инженер на ткацкой мануфактуре в Петербурге. А этот – сын кузнеца, сейчас руководит строительством мостов на Каспии. Мы их учим, а они – строят Россию.

Царевич долго смотрел на портреты. Потом тихо сказал:

– Меня никогда так не учили. Меня учили бояться. Бояться отца, бояться людей, бояться всего нового.

– Теперь у вас есть шанс научиться другому, – сказал Дмитрий. – Не бояться, а понимать. Не разрушать, а строить. Вы сами видели – в этой стране есть люди, которые умеют работать. Им нужен не царь-батюшка, который их накажет. Им нужен правитель, который их поймет.

Алексей молчал. Но в его глазах Дмитрий видел, как что-то меняется.

---

Вернувшись в Волковск, они застали там неожиданного гостя. Василий Татищев, тот самый историк и горный инженер, который приходил к Дмитрию перед отъездом в Вену, теперь сидел в его кабинете и изучал карты Урала.

– Дмитрий Иванович! – воскликнул он, вскакивая. – Я привез новости. И хорошие, и плохие.

– Начинайте с плохих, – усмехнулся Дмитрий.

– Плохие: Демидов через подставных лиц пытается перекупить ваших мастеров. Он предлагает двойное жалованье тем, кто перейдет на его заводы. И некоторые… колеблются.

– А хорошие?

– Хорошие: я нашел то, что вы искали. – Татищев развернул карту. – В горах, за Чердынью, есть месторождение железной руды. Богатейшее. Если начать разработку, вы сможете удвоить производство стали. И это не всё. Там же, по слухам, есть и другие металлы. Может быть, даже золото.

Дмитрий смотрел на карту. Новое месторождение – это была возможность расширить производство, создать новые рабочие места, укрепить свое влияние. Но это же была и новая головная боль. Демидов не упустит шанса перехватить инициативу.

– Мы начнем разработку, – сказал он. – Но не открыто. Сначала – разведка. Потом – концессия. И только потом – промышленная добыча. Если Демидов узнает раньше времени, он перекупит земли или устроит саботаж.

– Я понял, – кивнул Татищев.

В разговор неожиданно вмешался Алексей.

– Я могу помочь, – сказал он, и в его голосе Дмитрий услышал решимость. – У меня есть люди в Петербурге, которые могут оформить документы быстрее, чем это сделают демидовские клевреты. И если вы дадите мне карты, я напишу отцу. Он должен знать, что на Урале есть богатства, которые ждут своего часа.

Дмитрий удивленно посмотрел на него. Царевич, который еще недавно мечтал уничтожить всё, что создал отец, теперь предлагал использовать свои связи для развития промышленности. Это было чудо. Чудо, которое Дмитрий сам сотворил своими руками.

– Хорошо, – сказал он. – Будем работать вместе.

---

Вскоре после этого события приняли неожиданный оборот. Из Хивы пришло письмо от Анны. Она писала, что строительство канала идет полным ходом, что первый шлюз уже работает, а второй – почти готов. Но были и тревожные вести.

«Волынский не унимается, – писала Анна. – Он продолжает ревизию, и его люди уже начали допрашивать наших рабочих. Он ищет доказательства казнокрадства. Пока не нашел, но это – вопрос времени. Если он докопается до нашего тайного фонда, который мы создали на случай кризиса, нас обвинят в подготовке сепаратизма. Будьте осторожны. Ваши враги в Петербурге используют Волынского как орудие против вас».

Дмитрий перечитал письмо дважды. Тайный фонд, о котором писала Анна, был их страховкой. Деньги, вырученные от продажи платины и части прибыли Хивинского протектората, хранились на счетах в нескольких городах, чтобы в случае политического кризиса у них была возможность сохранить хотя бы часть дел. Если Волынский найдет эти счета, это будет доказательством «сепаратизма». Он вызвал Алексея.

– У нас проблема, – сказал он, рассказывая о письме. – Волынский слишком близко подошел к нашим тайным счетам. Если он найдет их, нас обвинят в подготовке к отделению.

Алексей нахмурился.

– Волынский – мой бывший сторонник, – сказал он. – Он до сих пор считает, что я должен был бороться с отцом, а не сдаваться. Если я напишу ему, он может… послушать.

– Вы уверены?

– Нет. Но это – единственный шанс. Я скажу ему, что я не враг России, что я работаю на ее благо. И что если он продолжит копать, он навредит не мне, а стране.

Дмитрий задумался. Это был риск. Если Волынский предаст – письмо царевича станет доказательством заговора. Но если не попробовать…

– Пишите, – сказал он. – Но будьте осторожны. Слова должны быть такими, чтобы их нельзя было истолковать против нас.

Алексей написал письмо. Короткое, сухое, деловое. Он писал, что занимается развитием уральской промышленности, что это – воля отца, и что любые попытки помешать этому делу будут рассматриваться как саботаж. Ни слова о прощении, ни слова о надежде. Только факты. Письмо было отправлено.

---

Вскоре после этого Дмитрий получил приглашение из Петербурга. Петр, несмотря на болезнь, собирал совещание по поводу будущего престолонаследия. Царь хотел, чтобы Волков присутствовал и доложил об успехах царевича.

– Вы поедете? – спросил Алексей.

– Поеду, – ответил Дмитрий. – Это наш шанс убедить отца, что вы – не враг, а помощник.

– А если он не поверит?

– Тогда мы потеряем всё. Но я верю. Я верю, что он – отец, который хочет видеть в сыне продолжение себя, а не могильщика своего дела.

На прощание они стояли на крыльце заводской конторы. Снег, наконец, начал таять, с крыш капало, в воздухе пахло весной и угольным дымом.

– Дмитрий Иванович, – сказал царевич, и в его голосе Дмитрий услышал то, чего никогда не слышал раньше – уважение. – Спасибо вам. За то, что поверили в меня. За то, что дали шанс. Я не подведу.

– Не меня благодарите, Ваше Высочество, – ответил Дмитрий. – Благодарите себя. Вы сами выбрали этот путь. Вы сами захотели учиться. А я – только показал дорогу.

Они пожали друг другу руки. Дмитрий сел в карету и тронулся в путь, оставляя за спиной дымящие трубы Волковска и человека, который еще недавно был его врагом, а теперь стал учеником и, возможно, надеждой России. Впереди был Петербург. Впереди был суд. Впереди было будущее, которое Дмитрий Волков намеревался построить – из стали, пара и человеческой воли. И он знал: что бы ни случилось, он сделал всё, что мог. А остальное – в руках истории.

---

Карета скрылась за поворотом, а Алексей всё стоял на крыльце, глядя ей вслед. Рядом с ним, опираясь на клюку, стоял Игнатыч.

– Что, Ваше Высочество, – хрипло спросил старый мастер, – боитесь?

– Боюсь, – честно ответил царевич. – Но теперь я знаю: страх – это не повод отступать. Это повод идти вперед.

– Правильно, – усмехнулся Игнатыч. – Вот этому нас Дмитрий Иванович и учит. Не бояться, а делать. Пойдемте, Ваше Высочество. У нас сегодня новый сплав пробуют. Может, и вы приложите руку?

Алексей улыбнулся – впервые искренне, открыто.

– Пойдемте, Игнатыч. Пойдемте.

Стальной аргумент (3 глава)

Петербург встречал Дмитрия Волкова оттепелью. С Невы дул сырой, тяжёлый ветер, срывавший с крыш последний снег, и город казался огромным, грязным, промокшим зверем, который только что пробудился от зимней спячки и был не в духе. Карета, в которой Дмитрий ехал от заставы, с трудом пробивалась сквозь распутицу, и он успел в деталях рассмотреть то, что изменилось за время его отсутствия. Петербург рос. На Васильевском острове поднимались новые здания, на верфях стучали топоры, по Неве, несмотря на ледоход, уже ходили лодки. Город, задуманный Петром как окно в Европу, становился реальностью, и в этой реальности было что-то тревожное. Слишком много солдат на улицах, слишком много шпионов в иностранных кафтанах, слишком много шепотков в кофейнях, открывшихся на Невском проспекте. Алексей встретил его на Адмиралтейской набережной, у дома, который Толстой выделил для их штаба. Тайный агент выглядел уставшим, но бодрым. Его лицо, всегда бесстрастное, сейчас выражало нечто, похожее на удовлетворение.

– Вы вовремя, Дмитрий Иванович, – сказал он, помогая Волкову выйти из кареты. – Государь ждет вас завтра. Но есть новости, которые лучше узнать до встречи.

Они прошли в дом, где их уже ждали: на столе лежали разложенные листы с донесениями, карты, несколько запечатанных конвертов.

– Начну с хорошего, – сказал Алексей, усаживаясь в кресло. – Ваш ученик… он действительно меняется. И не только в лучшую сторону. Он стал умнее, осторожнее, научился скрывать свои мысли. Это – ваша заслуга.

– Не моя, – покачал головой Дмитрий. – Он сам выбрал этот путь.

– Может быть. Но теперь о плохом. – Алексей развернул карту, на которой красными чернилами были отмечены несколько точек. – Ваш враг, Никита Демидов, не оставил попыток вас уничтожить. Он объединился с теми, кто недоволен прощением царевича. Меншиков, хотя и не открыто, поддерживает его. Англичане через Ковентри финансируют эту партию. Им нужно одно: доказать, что вы готовите переворот в пользу Алексея.

– Но это же абсурд, – возразил Дмитрий. – Я сам уговорил царя простить царевича. Какой мне смысл в перевороте?

– Абсурд, – согласился Алексей. – Но они создают видимость. У них есть агенты, которые уже начали распускать слухи. Говорят, что вы создали на Урале собственную армию – «Волчью Стаю». Говорят, что вы ведете переписку с иностранными державами. Говорят, что в Хиве вы готовите базу для отделения.

– А что говорит государь?

– Государь молчит. Но он не дурак. Он знает, что клевета – оружие слабых. Но если они представят доказательства…

Он не закончил. Дмитрий понял.

– Доказательств нет, – сказал он.

– Пока нет, – кивнул Алексей. – Но Волынский в Хиве ищет их с усердием, достойным лучшего применения. Он уже нашел следы ваших тайных счетов. Если он докопается до того, откуда взялись деньги, которые вы переводили на Урал… вас обвинят в казнокрадстве.

– Это были не казенные деньги, – жестко сказал Дмитрий. – Это прибыль от платины и хивинской торговли. Я имел полное право распоряжаться ею.

– Вы – имели, – усмехнулся Алексей. – Но Волынский и его покровители скажут, что вы украли у казны. А доказать обратное будет сложно, особенно когда речь идет о платине, о которой официально никто не знает.

Дмитрий задумался. Это была та самая ловушка, которую он предвидел, но надеялся, что она не захлопнется так быстро. Тайные счета, созданные Анной как страховка на случай политического кризиса, теперь могли стать тем самым рычагом, с помощью которого враги собирались его уничтожить.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

– Опередить их. Завтра на совете у Государя вы должны представить не оправдания, а нечто большее. Доказательство того, что ваше дело – это дело России. И что те, кто на вас нападает, нападают на саму идею реформ.

– Какое доказательство?

Алексей выдержал паузу.

– Царевич. Он должен приехать в Петербург и лично доложить о своих успехах. Показать, чему научился. Убедить отца, что он не враг, а ученик. Если Петр увидит в сыне продолжателя дела, а не могильщика – все обвинения рассыплются сами собой.

– Но царевич еще не готов, – возразил Дмитрий. – Он только начал учиться.

– Он готов настолько, насколько это возможно сейчас. И поверьте, Дмитрий Иванович, – Алексей посмотрел ему прямо в глаза, – если вы не сделаете этого сейчас, завтра может быть поздно.

---

На следующее утро Дмитрий отправился в Зимний дворец. Там уже собрались все, кого Петр пригласил на совещание: Меншиков, Толстой, Шафиров, Ягужинский, несколько высших сановников. Царь, как всегда, сидел во главе стола, укрытый медвежьей полостью, но его лицо было решительным, а голос – твердым.

– Господа, – начал он, – я собрал вас, чтобы обсудить будущее империи. Сын мой, Алексей, находится на Урале под началом советника Волкова. Я получил от Волкова письма, в которых говорится об успехах царевича. Но мне нужны не письма. Мне нужны доказательства.

Он повернулся к Дмитрию.

– Говорите, Волков. Что вы можете сказать о моем сыне?

Дмитрий поднялся. Он чувствовал на себе взгляды – враждебные, любопытные, оценивающие. Меншиков смотрел с открытой неприязнью. Толстой – с интересом. Шафиров – с надеждой.

– Ваше Величество, – начал Дмитрий, и его голос зазвучал твердо, – царевич Алексей за те месяцы, что он провел на Урале, проявил себя как способный ученик. Он освоил основы металлургии, научился читать чертежи, участвовал в строительстве нового прокатного стана. Но главное – он заинтересовался новыми технологиями.

– Какими? – спросил Петр.

– Двигателем внутреннего сгорания, Ваше Величество. Машиной, которая работает не на паре, а на газе, получаемом из угля. Она легче, мощнее и может быть установлена на любом механизме – от корабля до повозки.

В зале пронесся удивленный шепот.

– И вы предлагаете использовать этого… двигателя… на флоте? – спросил Меншиков с издевкой.

– Не предлагаю, – спокойно ответил Дмитрий. – Я уже делаю. Прототип работает. Царевич сам участвовал в его испытаниях. И если вы, Александр Данилович, сомневаетесь, я могу привезти его в Петербург и показать.

Меншиков хотел что-то сказать, но Петр поднял руку.

– Погоди, Александр Данилович. – Он повернулся к Дмитрию. – Ты говоришь, что мой сын участвовал в испытаниях? Добровольно?

– Добровольно, Ваше Величество. И не только участвовал. Он предложил использовать этот двигатель на кораблях. Он написал мне письмо с просьбой выделить средства на дальнейшие разработки.

Петр долго молчал. Дмитрий видел, как его лицо меняется – от удивления к надежде, от надежды к чему-то, похожему на боль.

– Ты веришь в него, Волков? – спросил царь тихо.

– Я верю, Ваше Величество, что каждый человек способен измениться, если дать ему шанс. И царевич этот шанс использует.

– Тогда пусть приедет, – сказал Петр. – Пусть сам покажет, чему научился. А мы посмотрим.

---

В тот же вечер Дмитрий отправил на Урал нарочного с письмом. Он писал Алексею, чтобы тот готовился к поездке в Петербург, чтобы взял с собой чертежи двигателя и модель прокатного стана, чтобы был готов отвечать на любые вопросы. Он писал, что от этого зависит всё. А сам тем временем готовился к новой битве – битве с Волынским, который, как стало известно, уже выехал из Хивы в Петербург, везя с собой «доказательства» казнокрадства.

---

В Хиве тем временем события развивались по своему сценарию. Анна Щербатова, оставшаяся за главную в Протекторате, вела свою игру с Волынским, и игра эта была не менее опасной, чем та, что разворачивалась в Петербурге. Волынский, присланный из Петербурга для ревизии, оказался человеком умным, но амбициозным. Он видел в хивинском проекте не столько благо для России, сколько возможность выслужиться перед теми, кто был недоволен растущим влиянием Волкова.

– Анна Петровна, – сказал он на очередной встрече, разглядывая ее с плохо скрываемым высокомерием, – я нашел любопытные документы. Некие переводы на счета в Астрахани, в Москве, даже в Петербурге. Можете объяснить, откуда взялись эти деньги?

Анна, сидевшая за своим рабочим столом, посмотрела на него спокойно.

– Могу, Артемий Петрович. Это прибыль от продажи платины, которую мы добыли на Урале. И от торговли с Бухарой. Все операции законны, все налоги уплачены.

– Платина? – Волынский усмехнулся. – А что такое платина? Официально такого металла не существует.

– Официально – нет, – согласилась Анна. – Но это не значит, что его нет. Государь знает о наших разработках. И если вы сомневаетесь, вы можете написать ему.

Волынский нахмурился. Он не ожидал такого спокойного ответа. Обычно люди, которых он допрашивал, начинали нервничать, путаться, выдавать себя. Анна же сидела с видом человека, которому нечего скрывать.

– Я напишу, – сказал он. – И я уверен, что Государь будет удивлен, узнав, что его подданные ведут тайные разработки, скрывают доходы и создают фонды, о которых никто не знает.

– Не тайные, – поправила Анна. – Законные. Если бы вы поинтересовались, Артемий Петрович, то узнали бы, что все наши операции одобрены Берг-коллегией и лично вице-канцлером Шафировым. Но вы не поинтересовались. Вы приехали сюда не для того, чтобы искать правду. Вы приехали, чтобы найти доказательства.

Волынский побагровел.

– Как вы смеете? – начал он, но Анна его перебила.

– Я смею, потому что я – здесь. Потому что я строю канал, который через два года сделает Хиву житницей России. Потому что я открыла школы, где учатся русские и хивинцы вместе. Потому что я делаю дело, а вы – только мешаете. – Она поднялась. – Если у вас есть доказательства моей вины – предъявите их. Если нет – прошу не отнимать мое время.

Волынский, не сказав больше ни слова, вышел. Но Анна знала, что это не конец. Он вернется. И в следующий раз – с подкреплением.

---

В ту же ночь Анна написала письмо Дмитрию. Она рассказала о разговоре с Волынским, о его угрозах, о том, что он явно действует по чьему-то указанию. Она просила совета и поддержки.

«Дмитрий Иванович, – писала она, – Волынский – пешка, но пешка опасная. За ним стоят те, кто хочет уничтожить наше дело. Если они добьются своего, Хива будет потеряна, а канал – разрушен. Я не допущу этого. Я готова бороться, но мне нужна ваша помощь. Пришлите “Волчью Стаю”. Не для войны, а для демонстрации силы. Пусть Волынский увидит, что мы не беззащитны. Пусть поймет, что наша сила – не в деньгах, а в людях, которые готовы защищать свое дело».

Письмо было отправлено с нарочным, который должен был добраться до Петербурга за две недели.

---

В Петербурге Дмитрий тем временем готовился к приезду царевича. Алексей должен был прибыть через неделю, и за это время нужно было сделать многое: подготовить демонстрацию двигателя, согласовать программу выступления с Толстым и, главное, убедить царя, что сын не враг, а союзник. Однажды вечером, когда Дмитрий сидел в своем кабинете, разбирая чертежи, в дверь постучали. Вошел человек, которого он не ожидал увидеть – Василий Татищев.

– Дмитрий Иванович! – воскликнул он, входя. – Я едва нашел вас. У меня новости. Срочные.

– Что случилось? – спросил Дмитрий, чувствуя, как сердце сжимается от предчувствия.

– Я нашел то, что вы искали. Не просто железную руду. Медь. Много меди. И серебро. А главное – я нашел людей, которые готовы работать на вас. Бывшие демидовские мастера, которых он прогнал за то, что они требовали повышения платы. Они хотят перейти к вам.

– Это хорошо, – кивнул Дмитрий. – Но зачем вы приехали лично? Вы могли написать.

Татищев помолчал, потом сказал:

– Потому что есть нечто более важное. Я слышал разговор в одной из кофеен на Невском. Там были люди, которые обсуждали, как они добьются вашего падения. Они говорили, что у них есть доказательства вашей измены. И что они представят их Государю, когда царевич приедет в Петербург.

– Кто они?

– Я не знаю имен. Но я знаю, что они связаны с англичанами. И что у них есть человек в вашем окружении.

Дмитрий замер. Человек в его окружении? Это означало, что кто-то из тех, кому он доверяет, работает на врага. Но кто?

– Спасибо, Василий Никитич, – сказал он. – Вы вовремя предупредили.

---

На следующий день Дмитрий встретился с Алексеем. Они сидели в небольшой кофейне, где их никто не мог подслушать.

– Ваше Высочество, – начал Дмитрий, – у нас проблема. В моем окружении есть предатель. Кто-то, кто работает на врага.

Алексей побледнел.

– Вы уверены?

– Да. Татищев слышал разговор. Они готовят удар на тот момент, когда вы приедете в Петербург. Их цель – доказать, что мы готовим переворот.

– Но это же абсурд!

– Я знаю. Но им не нужна правда. Им нужна видимость.

Алексей молчал долго. Потом спросил:

– Что вы предлагаете?

– Я предлагаю сыграть на опережение. Когда вы приедете, вы должны не защищаться, а нападать. Вы должны показать отцу, что вы – не заговорщик, а ученик. Что вы учитесь, работаете, строите. И что те, кто вас обвиняет, обвиняют не вас, а дело, которое вы делаете.

– А если отец не поверит?

– Тогда мы все погибнем. Но я верю. Я верю, что он – отец, который хочет видеть в сыне продолжение себя, а не могильщика.

---

Царевич прибыл в Петербург в первых числах апреля. Петр, несмотря на болезнь, вышел встречать его на крыльцо Зимнего дворца. Дмитрий видел, как отец и сын смотрят друг на друга – в глазах Петра была надежда, в глазах Алексея – страх и решимость.

– Ну, здравствуй, сын, – сказал царь, и его голос дрогнул. – Я ждал тебя.

– Здравствуй, батюшка, – ответил Алексей, низко кланяясь. – Я приехал показать тебе то, чему научился.

Демонстрация проходила в большом зале, где собрались все высшие сановники. Алексей, одетый в скромный кафтан, без всяких украшений, стоял у стола, на котором были разложены чертежи и модели.

– Ваше Величество, – начал он, и его голос звучал твердо, – за эти месяцы я научился многому. Я освоил основы металлургии, научился читать чертежи, участвовал в строительстве прокатного стана. Но главное – я понял, что Россия может быть сильной не страхом, а делом.

Он показал чертежи двигателя внутреннего сгорания, рассказал о том, как он работает, о том, как его можно использовать на флоте и на заводах. Потом – модель прокатного стана, который он помогал строить. Потом – карты новых месторождений на Урале, открытых при его участии.

Петр слушал, не перебивая. Дмитрий видел, как меняется его лицо – от недоверия к удивлению, от удивления к гордости.

– А это, – сказал Алексей, доставая из-за пазухи небольшой, тщательно завернутый предмет, – это то, что я сделал сам.

Он развернул ткань. В его руках лежал стальной ключ – идеально выточенный, с замысловатой головкой, на которой был выгравирован двуглавый орел.

– Я сделал это на токарном станке, своими руками, – сказал царевич. – Это – ключ от моей новой жизни. Жизни, в которой я не враг, а строитель.

В зале воцарилась тишина. Петр медленно поднялся, взял ключ, повертел в руках.

– Хорошая работа, – сказал он, и в его голосе Дмитрий услышал то, чего никогда не слышал раньше – тепло. – Настоящая сталь. Русская сталь.

Он положил ключ на стол и повернулся к собравшимся.

– Господа, – сказал он, – вы видели. Мой сын, которого многие считали врагом, принес мне не клятвы и обещания, а дело. Дело, которое он сделал своими руками. И я верю, что это – только начало.

Он перевел взгляд на Меншикова, который стоял бледный, сжав кулаки.

– Я знаю, Александр Данилович, что у вас есть сомнения. Но я, как царь, решил: отныне царевич Алексей будет моим помощником в делах промышленных. Волков продолжит его обучение. А все, кто пытается помешать этому делу… – голос Петра стал жестким, – будут наказаны как враги России.

Меншиков не посмел возразить.

---

В тот же вечер Дмитрий получил письмо из Хивы. Анна писала, что Волынский, напуганный неожиданной поддержкой царевича и растущей силой «Волчьей Стаи», решил отступить. Он уехал из Хивы, не закончив ревизию, и теперь направляется в Петербург – видимо, чтобы доложить своим покровителям о неудаче. Но Анна писала и о другом. Она сообщала, что канал почти готов, что первый шлюз уже работает, и что через год вода пойдет до самого Каспия. Она писала, что Хива становится тем, о чем они мечтали – форпостом России в Азии, центром торговли, знаний и силы.

«Дмитрий Иванович, – заканчивала она, – мы победили. Не в этой битве, но в главном – мы доказали, что наше дело имеет будущее. Теперь это будущее зависит от вас. Берегите себя. Я жду вас».

Дмитрий перечитал письмо дважды, потом сложил и спрятал на груди. Он вышел на балкон. Петербург, освещенный редкими фонарями, лежал перед ним – огромный, сырой, неуютный, но полный надежды. Внизу, на Неве, уже тронулся лед. Где-то там, за горизонтом, был Волковск, где дымили трубы его заводов. Москва, где Потап учил новых инженеров. Хива, где Анна достраивала канал. И везде – его люди, его дело, его будущее. Он вернулся в комнату, где на столе лежали чертежи нового двигателя, письма от Татищева о медных рудах, донесения Алексея о заговоре. Работы было много. Впереди были новые битвы, новые интриги, новые победы и поражения. Но одно Дмитрий знал точно: он сделал всё, чтобы его дело выжило. И теперь, когда у него были союзники, когда царевич стал учеником, когда враги отступили – он был готов к новому этапу. Этапу, который должен был определить, станет ли Россия великой державой или сгинет в пучине дворцовых переворотов. Дмитрий взял перо и начал писать ответ Анне. Он писал, что скоро вернется. Что они достроят канал. Что они построят новую Россию. Что бы ни случилось. А за окном, над Невой, занимался рассвет. Холодный, промозглый, но полный обещания. Рассвет новой эры.

Шпионские игры (глава 4)

Петербург, апрель 1717 года. Оттепель кончилась, и город снова сковало ледяным панцирем. Нева, только было взломавшая льды, остановилась, покрылась серой шугой, и казалось, сама природа замерла в тревожном ожидании. В такой морозный вечер, когда на улицах не встретишь ни души, Дмитрий Волков получил весточку, от которой кровь застыла в жилах быстрее, чем вода в проруби. Алексей, тайный агент, которого сам царь называл «мои глаза и уши», ворвался в его кабинет без стука. В руках он держал зажатую вощёную табличку, какие обычно использовали для срочных, не подлежащих огласке донесений.

– Час назад на Адмиралтейской верфи задержали человека, – выдохнул Алексей, и Дмитрий впервые увидел его растерянным. – При нём были чертежи. Частичные, но… вашего нового двигателя. Того самого, что работает на газе. Копии, снятые не с оригиналов, а с учебных пособий в школе Потапа.

Дмитрий медленно поднялся из-за стола. Сердце забилось часто, но голос остался ровным – привычка, выработанная годами опасности.

– Кто он?

– Назвался шведским коммерсантом. Но мы его знаем. Это – человек Ковентри. Тот самый «учитель Йоханссон», который сеял смуту в вашей московской школе. Он сбежал тогда, но, видно, недалеко ушёл.

– Он говорит?

– Пока нет. Но мы его не пытали. – Алексей криво усмехнулся. – У нас есть другие способы.

Дмитрий подошёл к окну. За мутным стеклом чернела ночь, и лишь редкие огни костров на верфях бросали дрожащие блики на снег.

– Он не просто шпион, – сказал Дмитрий, поворачиваясь. – Он – игрок. Его задача – не украсть чертежи. Их уже украли. Его задача – отвлечь нас. Пока мы будем ловить его и выяснять, кто ещё замешан, настоящие агенты сделают своё дело.

– Что вы имеете в виду?

– Где сейчас царевич?

– В Зимнем дворце, у отца.

– А «Волчья Стая»?

– В казармах на Выборгской стороне.

– Кто охраняет мой архив? Те чертежи, которые не вывезли в Хиву?

Алексей замер. Его лицо побледнело.

– Я… я не знаю. Я думал, что всё под контролем.

– В том-то и дело, – жестко сказал Дмитрий. – Они хотят, чтобы мы думали. Они хотят, чтобы мы метались, хватали курьеров, допрашивали лазутчиков. А в это время главный удар будет нанесён в другом месте.

Он подошёл к столу и развернул карту Петербурга.

– Смотри. Йоханссона задержали на верфи. Зачем ему туда? Чтобы передать чертежи английскому капитану, который стоит на рейде? Нет. На верфи сейчас ремонтируют «Ермака», того самого, которого мы привезли из Хивы. Он нужен им не как трофей. Он нужен им как доказательство.

– Доказательство чего?

– Того, что мы готовим военный переворот. Представь: на верфи находят чертежи секретного двигателя, а рядом – «Ермака», боевую машину, которая не имеет аналогов в мире. И тут же всплывают слухи, что царевич Алексей, прощённый отцом, тайно встречается с офицерами «Волчьей Стаи». А завтра утром Меншиков докладывает Государю, что раскрыт заговор.

– Это… это безумие, – прошептал Алексей.

– Это – игра. И мы должны сыграть в неё лучше, чем они.

Дмитрий быстро набросал план. Он был рискованным, почти самоубийственным, но иного выхода не оставалось.

– Первое: Йоханссона не пытать. Оставить в камере, но создать видимость, что он сломался и даёт показания. Пусть его «покровители» думают, что он заговорил.

– Второе: царевич должен завтра утром публично, в присутствии всех сановников, продемонстрировать отцу модель двигателя. Не чертежи, а действующую модель. Это покажет, что секреты уже не секреты – они работают.

– Третье: «Волчья Стая» сегодня ночью тайно покидает казармы. Она уходит в лес, к месту, где мы испытывали первые «Ермаки». Там её никто не найдёт. А в казармах останутся только дежурные, которые будут жечь свет и создавать шум.

– Четвёртое: вы, Алексей, должны найти того, кто передал Йоханссону чертежи. Это – не посторонний. Это – кто-то из наших.

Алексей кивнул. Его лицо снова стало каменным.

– Я найду, – сказал он. – Даю слово.

---

Ночь тянулась бесконечно. Дмитрий не спал. Он сидел в своём кабинете, перед ним лежали карты, донесения, списки людей. Он прокручивал в голове каждую деталь, каждое возможное предательство. Кто? Кто мог передать чертежи? Потап? Невозможно. Игнатыч? Старый мастер скорее отрубит себе руку, чем продаст дело. Софронов? Он фанатик, он живёт своей лабораторией, ему не нужны деньги. Анна? Она далеко, в Хиве. Остаются ученики. Те, кого учили, кормили, одевали. Те, кто знал, что школа Волкова дала им больше, чем вся прежняя жизнь. Кто из них мог предать? В три часа ночи в дверь постучали. Вошёл Алексей. Его лицо было серым, под глазами залегли тени, но в руке он держал лист бумаги.

– Нашёл, – сказал он. – Это – Артемий. Тот самый парень, которого Потап пожалел, которого взяли из демидовских лазутчиков, которому дали шанс.

Дмитрий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Артемий? Тот самый, который остался в школе, который учился лучше всех, который помирился с Мишей Оболенским, который ковал тот самый стальной ключ для царевича?

– Доказательства? – спросил он глухо.

– Он сам сознался. Не под пыткой – я не применял силы. Я просто показал ему Йоханссона. И сказал, что Йоханссон назвал его имя. Артемий… сломался. Заплакал. Сказал, что ему угрожали. Что у демидовских людей его младший брат, что они убьют его, если Артемий не будет помогать.

– Где он сейчас?

– Внизу, в карете. Ждёт вашего приговора.

Дмитрий медленно поднялся. Он чувствовал не гнев, не ярость – только глухую, давящую усталость. Сколько можно? Сколько раз он будет сталкиваться с тем, что человеческая слабость, страх за близких, превращает друзей в предателей?

– Позови его, – сказал он.

Артемий вошёл, шатаясь. Его лицо было мокрым от слёз, руки дрожали. Он упал на колени.

– Дмитрий Иванович… простите… я не хотел… они сказали, что убьют брата… он всего пять лет…

– Встань, – сказал Дмитрий. – Не на коленях.

Артемий поднялся, не веря своим ушам.

– Я не буду тебя наказывать, – сказал Дмитрий. – Не потому, что я добрый. А потому, что твоё наказание – это жизнь с тем, что ты сделал. Но ты можешь искупить. Расскажи всё. Каждый разговор, каждое имя, каждое место. И тогда, может быть, мы спасём твоего брата.

Артемий заговорил. Сначала сбивчиво, потом всё быстрее, словно прорвало плотину. Он рассказывал о человеке, который вышел на него в Москве, о деньгах, которые ему передали, о чертежах, которые он копировал по ночам, о том, как Йоханссон давал ему задания, о том, что в Петербурге есть ещё один связной – чиновник в Берг-коллегии, которого он называл «господин Т». Дмитрий слушал, не перебивая. Когда Артемий закончил, он повернулся к Алексею.

– «Господин Т» – кто это может быть? Толстой? Татищев? Трубецкой?

– Скорее всего, Трубецкой, – ответил Алексей. – Князь Иван Трубецкой, член Берг-коллегии, известный своими связями с Демидовым. Он недавно приезжал в Петербург и был замечен в компании Ковентри.

– Берите его, – приказал Дмитрий. – Сегодня же. И его людей. Не дайте им уничтожить улики.

Алексей кивнул и вышел.

Дмитрий остался с Артемием. Парень стоял, опустив голову.

– Что со мной будет? – спросил он.

– Ты поедешь обратно в Москву, – сказал Дмитрий. – И будешь учиться дальше. Но не в школе – в цеху, под началом Игнатыча. Ты должен будешь доказать, что ты не предатель, а человек, который оступился, но нашёл в себе силы вернуться. Твой брат… мы найдём его. Обещаю.

Артемий заплакал снова, но на этот раз – от облегчения.

---

Утро началось с переполоха. Арест Трубецкого произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Его люди, пытавшиеся уничтожить документы, были схвачены на месте. В его доме нашли десятки писем, чертежей, шифров. И, что самое важное – список агентов, работавших на Демидова и англичан. Дмитрий и Алексей сидели в кабинете и разбирали бумаги. Список был длинным. В нём были имена купцов, чиновников, даже нескольких офицеров гвардии. Все они получали деньги от «Московской компании» и передавали сведения о состоянии заводов, передвижениях войск, планах царя.

– Это – не просто шпионаж, – сказал Дмитрий, откладывая очередной лист. – Это – сеть. Они проникли во все сферы. И мы должны её уничтожить.

– Мы не можем арестовать всех, – возразил Алексей. – Это вызовет панику. Государь не позволит.

– Не арестовать. Перевербовать. Пусть они продолжают работать, но теперь – на нас. Мы будем давать им дезинформацию. А когда придёт время – нанесём удар.

Это был план Ковентри, но в зеркальном отражении. Точно так же, как английский агент использовал шпионов для подрыва России, Дмитрий хотел использовать их для укрепления.

– Вы уверены? – спросил Алексей.

– Уверен. Это – война, которую мы не можем выиграть силой. Но мы можем выиграть хитростью.

---

В полдень в Зимнем дворце состоялась демонстрация. Царевич Алексей, одетый в простой кафтан инженера, стоял у стола, на котором была установлена действующая модель двигателя внутреннего сгорания. Рядом с ним – Дмитрий, Софронов и несколько учеников школы. Пётр, несмотря на болезнь, сидел в первом ряду. Рядом с ним – сановники, генералы, иностранные послы. Все смотрели на странную машину с недоверием.

– Ваше Величество, – начал царевич, – сегодня я покажу вам то, что, я верю, изменит будущее России.

Он повернул вентиль. Машина ожила. Сначала раздалось шипение, затем – размеренный, мощный стук. Цилиндры задвигались, вращая массивный маховик. Комната наполнилась запахом газа и горячего металла.

Пётр поднялся и подошёл к машине. Он долго смотрел на неё, потом повернулся к сыну.

– Это ты сделал?

– Я помогал, Ваше Величество. Но главный инженер – Софронов. А главный вдохновитель – Дмитрий Иванович.

– Скромничаешь, – усмехнулся Пётр. – Я знаю, что ты сам стоял у станка, сам точил детали. Мне докладывали.

Он обнял сына – впервые за многие годы. Дмитрий видел, как в глазах царя блестят слёзы.

– Ты молодец, – сказал Пётр. – Я горжусь тобой.

А в это время в другом конце зала Меншиков, бледный от злости, шептался с несколькими своими сторонниками. Его план провалился. Трубецкой арестован, Йоханссон сидит в камере, а Волков и царевич только что получили публичное благословение царя. Он подошёл к Дмитрию.

– Вы выиграли этот раунд, Волков, – тихо сказал он. – Но не думайте, что игра окончена.

– Я не играю, Александр Данилович, – спокойно ответил Дмитрий. – Я работаю.

---

Вечером Дмитрий получил письмо из Хивы. Анна писала, что канал почти готов, что первый пароход прошёл по нему от самого порта до Каспия, что в Хиве открылась первая публичная библиотека и что Волынский, узнав об аресте Трубецкого, поспешно покинул город и уехал в неизвестном направлении.

«Дмитрий Иванович, – заканчивала она, – мы победили. Не только в Хиве – везде. Ваше дело теперь – не ваше личное дело. Это – дело России. И я горжусь тем, что могу быть его частью».

Дмитрий сложил письмо и спрятал на груди. Он вышел на крыльцо. Ночь была морозной, звёздной. Над Петербургом сияло северное сияние, переливаясь зелёным и алым. Внизу, на Неве, уже строились новые корабли. Где-то там, за горизонтом, в Волковске, дымили трубы заводов. В Хиве бежала вода по каналу. В Москве Потап учил новых инженеров. Шпионская игра продолжалась.

Европейский резонанс (глава 5)

В то время как в Петербурге и Волковске ковалось будущее России, в столицах Европы происходило нечто не менее важное. Вести о чудесах, творимых уральским инженером, перелетали через границы быстрее, чем дипломатические курьеры, и вызывали реакцию, которую Дмитрий Волков даже не мог себе представить.

Лондон, май 1717 года

Генри Ковентри сидел в своем кабинете в Сити, на Даунинг-стрит, и перечитывал донесение из Петербурга. В комнате царил полумрак – английская погода не баловала солнечными днями. На столе, среди гор бумаг, лежали образцы русской стали, купленные через третьи руки за баснословные деньги, и обломок какой-то шестерни, якобы снятой с «Ермака».

– Это уже не просто заводы, – сказал он своему помощнику Эдгару Уилксу, который стоял у окна, глядя на серый лондонский дождь. – Это – новая эра. Если русские доведут до ума свой двигатель внутреннего сгорания, мы потеряем не только рынки сбыта. Мы потеряем технологическое лидерство навсегда.

Уилкс, молодой и восторженный, смотрел на шестерню с благоговением.

– Сэр, но как они этого достигли? Откуда у них знания? Ведь еще десять лет назад Россия была варварской страной, где не умели даже лить пушки как следует.

– Варварской? – Ковентри горько усмехнулся. – Посмотрите на эту сталь. Она лучше любой британской. Посмотрите на этот обломок – точность обработки выше, чем на лучших наших станках. И всё это сделал один человек. Один! Волков. Кто он? Инженер-самородок? Или… – он понизил голос, – может быть, он получил знания откуда-то, откуда мы не можем?

– Вы имеете в виду… от дьявола? – испуганно спросил Уилкс.

– Я имею в виду, что он, возможно, связан с теми, кто знает больше нас. Или с какой-то тайной школой. Неважно. Важно другое – его технологии работают. И мы должны их получить. Любой ценой.

Ковентри встал и подошел к карте Европы, висевшей на стене.

– Наши агенты в Петербурге провалились. Йоханссон арестован, Трубецкой – тоже. Но у нас есть другие каналы. Мы должны действовать не через шпионаж, а через дипломатию. И через экономику.

– Что вы предлагаете, сэр?

– Во-первых, мы организуем информационную войну. Все европейские газеты должны писать о «русской угрозе». О том, что царь Пётр создаёт армию, вооружённую чудовищными машинами, что он готовится к завоеванию Европы. Пусть испугаются. Пусть создадут коалицию против России.

– Во-вторых, мы перекупаем русских мастеров. За двойное жалованье, за обещание хорошей жизни. Люди есть люди. У каждого есть цена.

– В-третьих, мы начинаем собственные разработки. Я создал секретное бюро, где лучшие умы Англии работают над созданием аналогов русских машин. Да, у нас нет чертежей, но у нас есть описание, есть образцы. Мы повторим. Может быть, не сразу, но повторим.

Он повернулся к Уилксу.

– И последнее. Мы должны найти способ дискредитировать Волкова лично. Не как инженера – это бесполезно. Его дело говорит само за себя. Но как человека. Найти его слабости. Женщины? Деньги? Власть? Что движет им? Поняв это, мы сможем его уничтожить.

Уилкс кивнул и вышел. Ковентри остался один. Он смотрел на карту, и в его голове рождался новый, ещё более коварный план.

---

Париж, июнь 1717 года

Французский двор, регент Филипп Орлеанский, известный своей любовью к роскоши и интригам, с интересом следил за русскими делами. В Версале, где всё ещё царил дух Людовика XIV, но уже начиналась новая, более циничная эпоха, вести о «северном колоссе» вызывали смешанные чувства.

– Говорят, этот Волков создал машины, которые могут заменить тысячу солдат, – сказал регент своему министру иностранных дел, аббату Дюбуа. – Правда ли это?

– Правда, Ваше Высочество, – ответил Дюбуа, хитрый и умный кардинал, который фактически управлял Францией. – Наши агенты доносили, что в Хиве русские с помощью нескольких стальных повозок разгромили многотысячную армию. И что теперь они строят канал, который может связать Каспийское море с Амударьей.

– Канал? – регент удивился. – Зачем?

– Чтобы торговать с Индией, минуя английские колонии. Если это удастся, Россия станет серьёзным конкурентом на мировом рынке.

Регент задумался.

– А что думают англичане?

– Они в панике. Ковентри, их лучший агент, уже дважды провалился. Теперь они пытаются перекупить русских мастеров.

– А мы? Что можем сделать мы?

Дюбуа улыбнулся – тонко, по-лисьи.

– Мы можем предложить Волкову сотрудничество. Не тайное, а открытое. Пригласить его во Францию, показать, что мы ценим таланты. Если он согласится – мы получим доступ к его технологиям. Если нет – по крайней мере, мы покажем, что Франция не враг России, а друг.

– Хорошо, – кивнул регент. – Напишите ему. И подготовьте письмо царю. Пусть знают, что мы заинтересованы в мире и торговле.

---

Вена, июль 1717 год

Император Священной Римской империи Карл VI, тот самый, у которого укрывался царевич Алексей, теперь с тревогой следил за ростом русского могущества. Австрийский двор, всегда славившийся своей дипломатической изворотливостью, пытался понять: друг или враг этот новый русский царь?

– Ваше Величество, – докладывал канцлер граф Шёнборн, – Россия становится слишком сильной. Их флот на Балтике уже угрожает шведам. Их армия, оснащенная новыми машинами, может в любой момент двинуться на запад. А этот Волков… он строит заводы, которые дают металл лучшего качества, чем наш. Если так пойдёт дальше, через десять лет Россия будет непобедима.

– Что вы предлагаете? – спросил император, который больше всего на свете боялся войны.

– Мы должны заключить союз с Англией и Францией. Создать антироссийскую коалицию. Пока не поздно.

– Но царь Пётр – наш союзник против турок. Мы не можем просто так разорвать отношения.

– Не разорвать, – усмехнулся Шёнборн. – А изменить баланс сил. Мы предложим России выгодные торговые договоры, но с условием, что они не будут передавать свои военные технологии третьим странам. А заодно… мы попробуем переманить Волкова. Деньгами, титулами, землями. Если он перейдёт к нам, Россия потеряет свой главный козырь.

Карл VI задумался.

– Хорошо, – сказал он. – Действуйте. Но осторожно. Не дайте англичанам опередить нас.

--

Берлин, август 1717 год

Прусский король Фридрих Вильгельм I, известный своей скупостью и любовью к армии, был в восторге от русских новостей. Не потому, что он любил Россию, а потому, что он видел в ней источник дешёвого и качественного металла для своих солдат.

– Говорят, у этого Волкова сталь лучше, чем в Швеции? – спросил он у своего генерал-фельдмаршала.

– Так точно, Ваше Величество. И дешевле.

– Тогда почему мы до сих пор не купили у него партию для наших ружей?

– Потому что англичане мешают. Они хотят, чтобы мы покупали у них, а не у русских.

– А мне плевать на англичан! – рявкнул король. – Мне нужна сталь! Хорошая и дешёвая! Напишите этому Волкову. Скажите, что я готов заключить долгосрочный контракт. На десять лет. На любых условиях, которые он предложит.

Генерал-фельдмаршал поклонился.

– Будет исполнено, Ваше Величество.

---

Стокгольм, сентябрь 1717 год

Швеция, только что потерявшая свои позиции великой державы, с ненавистью и страхом смотрела на Россию. Король Карл XII, который после Полтавской битвы скитался по Европе, пытаясь создать антирусскую коалицию, теперь вернулся в Стокгольм, но его влияние было уже не тем.

– Этот Волков – наш главный враг, – сказал он своим генералам. – Пока он жив, Россия будет усиливаться. Мы должны его уничтожить. Не физически – это бесполезно. А морально. Дискредитировать. Сделать так, чтобы царь Пётр сам от него отказался.

– Как? – спросил генерал Реншильд.

– У нас есть агенты в Петербурге. Пусть распустят слух, что Волков – тайный агент шведов. Что он специально внедрился в русскую промышленность, чтобы ослабить её изнутри. Парадоксально? Да. Но в это поверят. Потому что люди верят в заговоры больше, чем в правду.

---

Петербург, октябрь 1717 год

Дмитрий Волков сидел в своём кабинете и читал пачку писем, пришедших из Европы. Здесь были предложения о сотрудничестве от французского двора, торговые контракты от прусского короля, завуалированные угрозы от австрийского канцлера и откровенно враждебные статьи из английских газет, где его называли «русским дьяволом» и «угрозой цивилизованному миру».

– Забавно, – сказал он Алексею, который сидел напротив. – Ещё год назад меня никто не знал. А теперь меня ненавидят в Лондоне, боятся в Вене, хотят переманить в Париже и заключают контракты в Берлине.

– Это цена успеха, – ответил Алексей. – Чем выше вы поднимаетесь, тем больше врагов у вас появляется.

– Я знаю. Но меня тревожит не это. Меня тревожит то, что они объединяются. Англичане, австрийцы, шведы – все они хотят одного: остановить Россию. И если они создадут коалицию, нам будет трудно.

– Государь знает об этом. Он уже отправил послов в Париж и Вену. Он пытается договориться.

– Договориться – это хорошо. Но лучше – показать силу. Наш двигатель, наши заводы, наш канал в Хиве – это и есть наша сила. Если мы докажем, что Россия не просто догоняет Европу, а обгоняет её, они испугаются и отступят.

– Вы верите в это?

– Я верю в дело. А дело говорит само за себя.

Дмитрий подошёл к карте Европы.

– Смотри, – сказал он. – Англичане пытаются перекупить наших мастеров. Французы – переманить меня. Австрийцы – создать коалицию. Шведы – дискредитировать. У каждого своя игра. Но у нас есть козырь, которого у них нет.

– Какой?

– Наше единство. Царь, царевич, заводы, школы – всё это работает как единый механизм. У них же – разобщённость. Каждый сам за себя. Мы должны сыграть на этом. Заключать союзы с теми, кто нам выгоден, и игнорировать тех, кто нам враг.

– А как же Англия?

– Англия – наш главный враг. Но мы не будем с ними воевать. Мы будем их… побеждать экономически. Делать то, что они не могут. Сталь лучше, машины дешевле, каналы быстрее. Когда наши товары заполнят европейские рынки, они поймут, что бороться с нами бесполезно. Проще торговать.

Алексей усмехнулся.

– Вы – мечтатель, Дмитрий Иванович. Но, может быть, вы правы.

---

В ту же неделю в Петербург приехало французское посольство. Возглавлял его маркиз де Боннак, человек умный и тонкий, который должен был оценить русские достижения и понять, можно ли с ними иметь дело.

Дмитрий встретил его на заводе в Волковске. Француз смотрел на работающие станки, на прокатный стан, на паровые машины с плохо скрываемым изумлением.

– Это… всё сделано вами? – спросил он, когда они вышли из цеха.

– Не мной, – ответил Дмитрий. – Моими людьми. Я только показал им, как надо работать.

– Удивительно, – покачал головой маркиз. – У нас во Франции тоже есть хорошие инженеры. Но такого… я не видел нигде.

– Приезжайте через год, – улыбнулся Дмитрий. – У нас будет готов двигатель внутреннего сгорания. Тогда вы увидите настоящее чудо.

Маркиз записал что-то в блокнот.

– Вы не хотите приехать во Францию, Дмитрий Иванович? Регент был бы рад принять вас.

– Может быть, когда-нибудь, – уклончиво ответил Дмитрий. – Пока у меня слишком много дел здесь.

Они попрощались. Маркиз уехал, а Дмитрий вернулся в свой кабинет, где его ждало новое письмо – на этот раз из Лондона, от самого Генри Ковентри.

Оно было коротким и зловещим:

«Господин Волков. Вы играете в опасную игру. Европа не прощает тех, кто пытается изменить её устои. Берегитесь. Ваши враги сильнее, чем вы думаете. Ковентри».

Дмитрий прочитал письмо, усмехнулся и бросил в камин.

– Спасибо за предупреждение, – сказал он. – Но я не боюсь.

Он подошёл к окну. За окном, над Волковском, поднимался дым заводов. Внизу, на площади, ученики школы играли в лапту. Где-то далеко, в Хиве, Анна достраивала канал. А в Европе начиналась новая, невидимая война – война технологий, идей и амбиций. И Дмитрий Волков, статский советник, строитель империи, был готов к этой войне. Потому что он знал: будущее не даётся даром. Его нужно завоёвывать. Каждый день. Каждой стальной деталью. Каждым новым учеником. И он завоюет его. Любой ценой.

---

Амстердам, ноябрь 1717 года

Голландские купцы, всегда чуявшие выгоду, первыми поняли, что русские технологии – это не угроза, а возможность. В Амстердаме, крупнейшем торговом порту Европы, уже ходили слухи о том, что русская сталь дешевле и лучше английской, а русские паровые машины могут совершить революцию в судоходстве. Банкир Якоб де Витт, один из самых влиятельных людей в Голландии, пригласил к себе русского посла и предложил нечто неожиданное.

– Мы хотим инвестировать в заводы Волкова, – сказал он. – Дать деньги на расширение производства, на строительство новых верфей. В обмен – долю в прибыли и эксклюзивное право на продажу русских товаров в Голландии.

Русский посол, человек опытный, не ожидал такого предложения.

– Это… необычно, – сказал он. – Обычно русские просят деньги у европейцев, а не наоборот.

– Времена меняются, – улыбнулся де Витт. – Ваш Волков доказал, что русские могут создавать вещи, которых нет в Европе. Мы хотим быть первыми, кто на этом заработает.

Предложение было отправлено в Петербург. Дмитрий, получив его, задумался. Голландские деньги могли бы ускорить строительство канала, помочь в разработке новых месторождений, усилить флот. Но впускать иностранцев в своё дело – это всегда риск.

– Что скажешь, Алексей? – спросил он.

– Голландцы – прагматики, – ответил тот. – Они не будут лезть в политику, если им дать заработать. А нам нужны деньги.

– Хорошо. Пусть посол ведёт переговоры. Но с условием: голландцы не получают доступа к нашим секретным разработкам. Только к готовой продукции.

Переговоры начались. И Дмитрий понял, что Европа, при всех своих страхах и амбициях, всё же признаёт его дело. Не как угрозу, а как реальность. Реальность, с которой придётся считаться.

---

Лиссабон, декабрь 1717 года

Португалия, далёкая от европейских интриг, тоже услышала о русских чудесах. Король Жуан V, известный своей любовью к роскоши и экзотике, захотел заполучить русскую сталь для своих кораблей и, что важнее, русские паровые машины для своих шахт, где добывали золото и алмазы из Бразилии. Португальский посол в Петербурге, сеньор де Мелу, явился к Дмитрию с необычным предложением.

– Мы хотим купить у вас не просто сталь, – сказал он. – Мы хотим, чтобы вы прислали своих инженеров в Португалию. Пусть они помогут нам построить заводы по вашему образцу.

Дмитрий удивился.

– Вы предлагаете мне передать вам мои технологии?

– Не передать, а продать. За хорошие деньги. И под вашим контролем. Мы не хотим копировать. Мы хотим учиться.

Это был новый поворот. До сих пор все хотели только украсть. А португальцы предлагали честное сотрудничество.

– Я подумаю, – сказал Дмитрий.

– Не думайте долго, – улыбнулся де Мелу. – Время – деньги. Особенно когда речь идёт о золоте.

---

Константинополь, январь 1718 года

Османская империя, вечный враг России, с тревогой смотрела на север. Султан Ахмед III, человек неглупый, но слабохарактерный, получал донесения за донесениями: русские строят флот на Каспии, русские прокладывают канал к Амударье, русские создают машины, которые могут сокрушить любую армию.

– Что делать? – спросил он у своего великого визиря.

– Пока – ничего, – ответил тот. – Наблюдать. И готовиться. Если русские решат двинуться на юг, мы должны быть готовы.

– А если они не двинутся?

– Тогда мы попробуем договориться. Торговля лучше войны.

Султан кивнул. Но в его глазах читалась тревога. Россия, которую он привык считать варварской страной, вдруг стала опасным соперником.

---

Петербург, февраль 1718 года

Дмитрий Волков подводил итоги. За год, прошедший после возвращения царевича, его дело укрепилось настолько, что с ним уже нельзя было не считаться. Европа знала его имя. Европа боялась его технологий. Европа хотела с ним торговать. Он сидел в своём кабинете, перед ним лежали карты, чертежи, письма. Рядом – Анна, приехавшая из Хивы на несколько недель, чтобы обсудить планы на будущее.

– Мы победили, – сказала она, глядя на него с гордостью. – Не только в России – в Европе. Они признали нас.

– Не победили, – покачал головой Дмитрий. – Только начали. Впереди – самое трудное. Нам нужно сохранить то, что мы создали. Не дать врагам разрушить. И продолжать двигаться вперёд.

– А что дальше?

– Дальше – канал. Дальше – новый двигатель. Дальше – школы по всей России. И, возможно, – он помолчал, – мы построим то, о чём я мечтал с самого начала. Город будущего. Где не будет ни крепостных, ни бояр, ни интриг. Только работа и знание.

Анна взяла его за руку.

– Ты – мечтатель, Дмитрий Иванович. Но твои мечты сбываются.

– Пока да, – усмехнулся он. – Посмотрим, что будет дальше.

Они вышли на балкон. Над Волковском занимался рассвет. Дым заводов поднимался к небу, смешиваясь с первыми лучами солнца. Где-то вдалеке слышался гудок паровоза – первый в России.

Европа боялась, Европа интриговала, Европа пыталась догнать. Но Россия, которую строил Дмитрий Волков, уже была впереди. И он знал: это – только начало.

Двойная игра (глава 6)

Волковск, март 1718 года. Зима, наконец, отступила. С крыш закапало, на улицах зажурчали ручьи, и город-завод, словно пробудившийся медведь, начал новую, весеннюю жизнь. Дмитрий Волков стоял у окна своего кабинета и смотрел, как на площади разворачивают большие полотнища — шли приготовления к празднику, который он задумал ещё осенью. Празднику, который должен был стать символом новой эпохи. В дверь постучали. Вошёл Алексей, но не один. С ним был невысокий, сухопарый человек в скромном, но дорогом кафтане, с умными, колючими глазами.

— Дмитрий Иванович, — сказал Алексей, — позвольте представить: граф Андрей Иванович Остерман. Вице-канцлер. Прибыл из Петербурга с секретным поручением.

Остерман, один из самых влиятельных дипломатов империи, человек, которого боялись и ненавидели многие, но без которого не обходилось ни одно важное дело, учтиво поклонился.

— Наслышан о ваших подвигах, Дмитрий Иванович, — сказал он с лёгким немецким акцентом. — Государь высоко ценит ваши труды. И потому именно вас я хотел видеть.

— Чем обязан, граф? — спросил Дмитрий, жестом приглашая гостя сесть.

Остерман опустился в кресло, аккуратно поправил кружевные манжеты.

— Дело, о котором я хочу говорить, не терпит огласки. Вы, надеюсь, понимаете.

— Мои стены не имеют ушей, — ответил Дмитрий, бросив взгляд на Алексея, который уже проверил комнату на предмет жучков — в этом мире, конечно, не электронных, но подслушивающих устройств хватало.

— Хорошо, — Остерман понизил голос. — Государь болен. Болен серьёзно. Врачи говорят, что жить ему осталось недолго. Год, может быть, два.

Дмитрий знал это. Но услышать от самого вице-канцлера было страшно.

— И?

— И встаёт вопрос о престолонаследии. Царевич Алексей, ваш ученик, — наследник по закону. Но многие не хотят его видеть на троне. Меншиков, старые бояре, иностранные державы — все они заинтересованы в том, чтобы власть перешла к кому-то другому. К малолетнему внуку Петра, к Екатерине, к кому угодно, только не к Алексею.

— Почему? — спросил Дмитрий, хотя ответ знал.

— Потому что Алексей — фигура неудобная. Он, как и его отец, будет продолжать реформы. Он, под вашим влиянием, будет опираться на тех, кто строит, а не на тех, кто интригует. А это — смертельная угроза для тех, кто живёт интригами.

Остерман помолчал, затем продолжил:

— Я приехал, чтобы предложить вам союз. Не как чиновник — как частное лицо. Я хочу, чтобы после смерти Государя власть осталась в руках тех, кто продолжит его дело. А для этого мы должны объединиться. Вы, я, царевич, Толстой, Шафиров — все, кто понимает, что Россия не может вернуться в прошлое.

— И что вы предлагаете? — спросил Дмитрий.

— Подготовить план. На случай, если начнётся смута. У вас есть «Волчья Стая» — хорошо обученный, преданный отряд. У меня — дипломатические каналы и связи в Сенате. У царевича — законное право на престол. Если мы будем действовать вместе, никто не сможет нас остановить.

— Вы предлагаете мне участвовать в заговоре? — Дмитрий прищурился.

— Я предлагаю вам защитить то, что вы построили, — жёстко ответил Остерман. — Называйте это как хотите. Но если к власти придут Меншиков или другие, ваши заводы, ваши школы, ваша Хива — всё будет уничтожено. Вы этого хотите?

Дмитрий молчал долго. Потом сказал:

— Я согласен. Но с одним условием. Никаких убийств. Никакой крови. Мы будем действовать в рамках закона. Если Меншиков и другие попытаются захватить власть силой — мы ответим силой. Но первыми не нападём.

Остерман усмехнулся.

— Вы — идеалист, Дмитрий Иванович. Но это, пожалуй, даже хорошо. Идеалистам верят больше, чем циникам. — Он встал. — Договорились. Я буду держать вас в курсе. А вы готовьте своих людей.

Он вышел. Алексей проводил его, затем вернулся.

— Вы ему верите? — спросил он Дмитрия.

— Не знаю, — честно ответил тот. — Но он прав. Нам нужны союзники. И Остерман, при всех его недостатках, — один из немногих, кто думает о будущем России, а не о своём кармане.

---

В апреле из Хивы пришло долгожданное известие. Канал был достроен. Последний шлюз, самый сложный, наконец, заработал, и вода пошла по новому руслу от Амударьи до Каспийского моря. Анна, возглавлявшая строительство в отсутствие Дмитрия, сообщала, что первый пароход, «Пётр Великий», успешно прошёл весь путь, доставив в порт груз хлопка и сухофруктов.

«Дмитрий Иванович, — писала она, — это победа, которую мы ждали. Теперь Хива — не просто форпост, а врата в Азию. Торговля пойдёт полным ходом. Мы можем отправлять товары прямо в Астрахань, а оттуда — по Волге в Россию и дальше, в Европу. Наши враги могут сколько угодно интриговать, но против факта не попрёшь: мы сделали невозможное».

Дмитрий перечитал письмо несколько раз. Канал — это был его главный проект после заводов. Теперь, когда он работал, Россия получала прямой водный путь в Среднюю Азию, минуя враждебные Персию и Османскую империю. Это меняло всё. Он тут же написал ответ. Он поздравлял Анну, просил её подготовить торжественное открытие, на которое нужно было пригласить представителей всех соседних государств — бухарского эмира, персидского шаха, даже английских и голландских купцов. Пусть увидят. Пусть знают. А сам начал готовиться к поездке в Хиву. Но сначала нужно было уладить дела в Петербурге, где назревал новый политический кризис.

---

Май 1718 года. Петербург. Зимний дворец.

Пётр, несмотря на болезнь, был в хорошем расположении духа. Он только что получил известие о завершении канала и теперь сидел за столом, рассматривая чертежи нового двигателя, которые привёз Дмитрий.

— Молодец, Волков, — сказал царь, похлопывая его по плечу. — Ты сделал то, о чём я мечтал, но не смел надеяться. Канал — это не просто дорога. Это — наше окно в Азию. Теперь англичане не будут диктовать нам цены на хлопок и шёлк. Мы сами будем их диктовать.

— Ваше Величество, — сказал Дмитрий, — я хотел бы поехать в Хиву на открытие. Присутствовать лично.

— Поезжай, — кивнул Пётр. — Но будь осторожен. Враги не дремлют. Я слышал, что Меншиков готовит какую-то пакость. Он не простил тебе спасения царевича.

— Я знаю, Ваше Величество.

— И ещё, — Пётр помолчал, — я хочу, чтобы царевич поехал с тобой. Пусть увидит своими глазами, что можно построить, когда есть воля и умение. Это будет ему хорошим уроком.

Дмитрий поклонился.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

---

Июнь 1718 года. Хива.

Город, ещё недавно лежавший в руинах, теперь цвёл. Новые кварталы, построенные по европейскому образцу, соседствовали с традиционными глиняными домами, но это соседство не выглядело чуждым. На улицах было многолюдно: русские купцы торговали с хивинцами, персидские негоцианты обсуждали сделки с бухарцами, а в порту, у причалов, стояли десятки судов — от небольших парусников до пароходов. Дмитрий и царевич Алексей прибыли за два дня до торжественного открытия. Анна встретила их у ворот порта, и Дмитрий, увидев её, понял, как сильно скучал. Она похудела, загорела, но глаза её сияли.

— Дмитрий Иванович, — сказала она, пожимая ему руку (при посторонних они держались официально), — я рада, что вы приехали. Всё готово. Завтра — церемония.

— Рассказывайте, Анна Петровна, — попросил он, когда они остались вдвоём в её кабинете.

Она рассказала. О том, как строители, несмотря на саботаж и интриги, работали день и ночь. О том, как местные жители, сначала враждебные, постепенно стали помогать, увидев, что русские не грабят, а строят. О том, как Волынский, убедившись, что найти компромат не удаётся, уехал ни с чем. О том, как «Волчья Стая», размещённая в специальном лагере, стала грозой для всех, кто пытался мешать строительству.

— Мы победили, — сказала она. — Не только канал. Мы победили их страх и ненависть. Теперь они видят в нас не завоевателей, а партнёров.

— Это — твоя победа, — тихо сказал Дмитрий, беря её за руку. — Без тебя я бы не справился.

— Без тебя ничего бы не было, — ответила она. — Мы — команда. И мы сделали это.

---

Торжественное открытие канала состоялось 15 июня 1718 года. На берегу Амударьи, у первого шлюза, собрались сотни людей. Русские, хивинцы, бухарцы, персы, англичане, голландцы — все ждали момента, когда вода пойдёт по новому руслу. Дмитрий, одетый в парадный мундир статского советника, стоял у пульта управления шлюзом. Рядом с ним — царевич Алексей, бледный от волнения, но державшийся с достоинством. Анна — чуть поодаль, среди инженеров.

— Ваше Высочество, — сказал Дмитрий, обращаясь к царевичу, — вы первый откроете шлюз. Это — ваша победа не меньше, чем наша.

Алексей посмотрел на него с благодарностью. Он подошёл к вентилю, взялся за него обеими руками и, сделав глубокий вдох, повернул. Вода, сдерживаемая долгие месяцы, ринулась в новое русло. Сначала медленно, потом всё быстрее, с рёвом и грохотом. Толпа замерла, а затем взорвалась криками восторга. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то молился.

— Свершилось, — прошептал царевич, отступая на шаг.

— Свершилось, — повторил Дмитрий.

В этот момент на флагштоке взвился русский флаг, а с «Петра Великого», стоявшего у причала, грянул пушечный салют. Праздник начался.

---

Но в то время как в Хиве ликовали, в Петербурге зрела новая интрига. Меншиков, узнав об успехе Волкова, пришёл в ярость. Его агенты донесли, что канал работает, что царевич публично открыл шлюз, что все европейские газеты пишут об этом событии.

— Он становится слишком сильным, — сказал Меншиков своему доверенному лицу, генералу Бутурлину. — Если так пойдёт дальше, он займёт место, которое по праву принадлежит мне.

— Что вы предлагаете, Александр Данилович? — спросил Бутурлин.

— Мы должны действовать быстро. Пока Пётр жив, мы не можем тронуть Волкова — царь его защищает. Но Пётр умирает. Мы должны быть готовы к тому, чтобы, когда он умрёт, власть перешла не к царевичу, а к нам.

— Каким образом?

— У нас есть сторонники в гвардии. Если мы предложим им жалованье, повышение чинов, земли — они пойдут за нами. А «Волчья Стая» — это всего несколько сотен человек. Их можно разоружить или перебить.

Бутурлин кивнул.

— Я начну подготовку.

---

Август 1718 года. Петербург. Дмитрий вернулся из Хивы через два месяца. Канал работал, торговля набирала обороты, и он мог с чистой совестью заняться делами в столице. Но едва он переступил порог своего дома, как его встретил встревоженный Алексей.

— У нас проблемы, — сказал он. — Меншиков готовит переворот.

— Что за переворот? — спросил Дмитрий, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Он планирует после смерти Государя провозгласить императором не царевича, а малолетнего Петра Петровича, сына царевича от брака с принцессой Шарлоттой. Регентом при нём будет Екатерина, а фактическим правителем — Меншиков. Царевича Алексея, вашего ученика, планируют сослать или убить. Вас — тоже.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть человек в его окружении. — Алексей помолчал. — Но это не всё. Меншиков договорился с англичанами. Ковентри пообещал ему поддержку — деньгами и оружием. Взамен Меншиков передаст англичанам все секреты ваших заводов.

Дмитрий сел в кресло. Голова шла кругом.

— Что мы можем сделать?

— Нам нужно опередить их. Поговорить с царём. Объяснить ему, что затевается. Пётр — человек суровый, но справедливый. Если он узнает о заговоре, он примет меры.

— А если не успеем? Если Пётр умрёт раньше?

— Тогда у нас есть «Волчья Стая». И царевич, которого поддержат те, кто не хочет возврата к старому.

— Это будет гражданская война, — тихо сказал Дмитрий.

— Возможно. Но это лучше, чем отдать Россию Меншикову и англичанам.

Дмитрий задумался. Потом поднял голову.

— Действуй. Усиль охрану царевича. Подготовь «Волчью Стаю» к выступлению. А я — пойду к царю.

---

Встреча с Петром состоялась на следующий день. Царь выглядел плохо — лицо отекло, дыхание было тяжёлым. Но глаза оставались ясными.

— Что случилось, Волков? — спросил он, видя взволнованное лицо Дмитрия. — Ты пришёл не с докладом о канале.

— Ваше Величество, — начал Дмитрий, — я должен сообщить вам нечто важное. Речь идёт о заговоре.

Пётр нахмурился.

— Говори.

Дмитрий рассказал всё. О планах Меншикова, о поддержке англичан, о том, что царевичу и ему самому грозит смерть. Он говорил без прикрас, называя имена, даты, факты.

Пётр слушал молча. Его лицо становилось всё мрачнее.

— Ты уверен в том, что говоришь? — спросил он, когда Дмитрий закончил.

— У меня есть доказательства, Ваше Величество. Письма, показания свидетелей. Я могу предъявить их в любое время.

Пётр поднялся. Он прошёлся по комнате, тяжело опираясь на трость.

— Меншиков, — сказал он с горечью. — Мой ближайший соратник. Человек, которому я доверял как себе. Он предал меня.

— Не вас, Ваше Величество, — поправил Дмитрий. — Он предал идею. Он хочет власти, а не блага России.

— Ты прав, — Пётр остановился у окна. — Что ты предлагаешь?

— Арестовать Меншикова и его сообщников. Провести расследование. Наказать виновных по закону.

— А если они будут сопротивляться?

— Тогда «Волчья Стая» вмешается. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

Пётр долго молчал. Потом повернулся к Дмитрию.

— Хорошо. Действуй. Я даю тебе полномочия. Арестуй Меншикова. Но без крови. Я не хочу, чтобы имя Меншикова стало символом мученика.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

---

Арест Меншикова прошёл без сучка и задоринки. Ночью, когда светлейший князь спал в своём дворце на Васильевском острове, его окружили солдаты Преображенского полка — верные царю, а не Меншикову. Александр Данилович, разбуженный шумом, попытался было приказать охране стрелять, но увидев, что его люди разоружены, понял, что игра проиграна.

— Кто? — спросил он, когда в спальню вошёл Дмитрий. — Волков? Ты?

— Я, — ответил Дмитрий. — Вы арестованы по приказу Государя.

— Ты ещё пожалеешь, — прошипел Меншиков, пока его одевали. — У меня есть друзья.

— Ваши друзья арестованы сегодня ночью, — спокойно ответил Дмитрий. — Ваша игра окончена, Александр Данилович.

Меншикова увезли в Петропавловскую крепость. Его соратники — Бутурлин, Долгорукий и другие — последовали за ним. Английские агенты, находившиеся в Петербурге, были высланы из страны. Ковентри, узнав о провале, бежал в Голландию, бросив своих людей.

---

Через неделю Пётр, несмотря на болезнь, лично допросил Меншикова. Тот во всём признался — в заговоре, в сговоре с англичанами, в подготовке переворота. Пётр был суров, но не жесток.

— Ты заслуживаешь смерти, Александр Данилович, — сказал он. — Но я помню твои заслуги. Ты будешь сослан в Берёзов. До конца жизни. А твои имения отойдут в казну.

Меншиков опустил голову.

— Благодарю, Ваше Величество, — прошептал он.

Его увезли.

---

После ареста Меншикова положение Дмитрия Волкова укрепилось окончательно. Царь, видя в нём не только талантливого инженера, но и верного союзника, приблизил его к себе. Дмитрий стал членом нескольких коллегий, получил право голоса в Сенате. Но он не забывал о своём главном деле — заводах, школах, канале. В ноябре 1718 года, когда Петербург снова сковало льдом, Дмитрий сидел в своём кабинете и писал письмо Анне. Он писал о том, что враги повержены, что теперь можно спокойно заниматься строительством, что он скучает и ждёт её возвращения.

«Анна, — писал он, — мы выиграли эту битву. Но война ещё не кончена. Впереди — борьба за власть. Я готов к ней. Но мне нужна ты. Возвращайся. Скоро».

Он запечатал письмо и отдал курьеру. За окном, над Невой, занимался рассвет. Холодный, но полный надежды. Рассвет новой эры.

Повседневность великих свершений (глава 7)

Волковск, декабрь 1718 года. Зима в этом году выдалась снежной и морозной, но не лютой. Дмитрий Волков, вернувшись из Петербурга после разгрома меншиковского заговора, наконец-то мог выдохнуть и заняться тем, ради чего, собственно, всё и затевалось — строительством. Арест светлейшего князя произвёл в столице эффект разорвавшейся бомбы. Ещё бы — человек, который был второй персоной в государстве после царя, человек, который командовал армией и флотом, которому прощали всё, вдруг оказался в каземате Петропавловской крепости, а затем — в санях, увозивших его в бесконечную сибирскую ссылку. Дмитрий присутствовал при этом отправлении. Меншиков, закутанный в тулуп, с лицом, которое, казалось, постарело на десять лет, сидел в санях и смотрел на прощание на свой дворец, на Неву, на город, который он помогал строить.

— Прощай, Петербург, — сказал он, когда сани тронулись.

Дмитрий стоял в толпе зевак и смотрел ему вслед. В душе не было радости — только какая-то тяжелая, свинцовая усталость. Он не любил Меншикова, тот был его врагом, но наблюдать падение человека, который ещё недавно казался всемогущим, было горько.

— Вы думаете, он вернётся? — спросил стоящий рядом Алексей.

— Нет, — ответил Дмитрий. — Из Берёзова не возвращаются.

Он оказался прав. Меншиков умер через десять лет, в 1728 году, в своей берёзовской ссылке, оставив после себя лишь воспоминания о былой славе и несколько писем, полных раскаяния. Но это будет потом. А пока — декабрь 1718 года, Волковск, и Дмитрий Волков, наконец, дома.

---

Утро началось с привычного шума. Заводские гудки, скрип саней по снегу, голоса рабочих, идущих на смену. Дмитрий стоял у окна своей конторы, пил горячий чай с мятой (Анна привезла из Хивы) и смотрел, как город-завод просыпается. В дверь постучали. Вошёл Игнатыч, старый мастер, опираясь на клюку. Он выглядел уставшим, но бодрым.

— С возвращением, Дмитрий Иванович, — сказал он, тяжело опускаясь в кресло. — Наслышаны о ваших столичных подвигах. Говорят, Меншикова вы самого одолели.

— Не я, — покачал головой Дмитрий. — Государь. А я только исполнил его волю.

— Скромничаете, — усмехнулся Игнатыч. — Ну да ладно. Дело не в том. У нас тут, пока вы воевали, тоже кое-что сделали.

Он вытащил из-за пазухи потрёпанный лист бумаги, испещрённый цифрами и чертежами.

— Вот. Новый прокатный стан. Софронов доработал. Теперь он выдаёт в полтора раза больше стали. И качество лучше. Англичане, говорят, уже слюной исходят — купить хотят, но мы не продаём.

— Молодцы, — Дмитрий с интересом разглядывал чертежи. — А что с двигателем?

— С двигателем… — Игнатыч помрачнел. — Тут сложнее. Софронов бьётся, но проблема с охлаждением. Смесь газа и воздуха перегревается, детали выходят из строя. Нужно что-то новое.

— Что именно?

— Он говорит, нужен радиатор. Такая штука, чтобы отводить тепло. Я не понимаю, он — инженер. Может, вы ему поможете?

Дмитрий кивнул. Он знал, что проблема с охлаждением — одна из главных в создании двигателя внутреннего сгорания. В его мире это решили с помощью жидкостного охлаждения, но здесь, в XVIII веке, сделать герметичную систему с антифризом было сложно. Но не невозможно.

— Я подумаю, — сказал он. — А что с углём? Новое месторождение?

— Татищев пишет, что нашёл. Богатое. Но далеко, в горах. Туда дорогу надо строить. А это — деньги, люди, время.

— Будем строить, — твёрдо сказал Дмитрий. — Уголь — это всё. Без него ни заводы, ни пароходы, ни двигатели не будут работать.

Игнатыч поднялся.

— Ну, я пойду. Дела. А вы отдыхайте с дороги.

Он вышел. Дмитрий остался один, перебирая бумаги. За окном смеркалось. Зимний день короток — не успел начаться, а уже кончается.

---

В середине декабря в Волковск приехал царевич Алексей. Он был в хорошем расположении духа — за время, прошедшее после ареста Меншикова, его положение при дворе укрепилось. Пётр, видя, что сын действительно изменился, начал доверять ему всё более важные дела. Алексей курировал строительство новых верфей, помогал отцу в составлении указов, даже участвовал в заседаниях Сената. Но главным его делом оставалось обучение у Дмитрия. Он приехал в Волковск на месяц, чтобы поработать в цехах, понять, как устроены новые машины, и помочь Софронову с двигателем.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, когда они встретились, — я хочу предложить вам кое-что.

— Что именно, Ваше Высочество?

— Я хочу, чтобы мы создали в Петербурге филиал вашей школы. Не ремесленное училище, как у Потапа в Москве, а настоящую академию. Где будут учить не только мастеров, но и инженеров, архитекторов, корабелов.

Дмитрий удивился.

— Это — большая ответственность. И большие деньги.

— Деньги найдутся, — усмехнулся царевич. — Отец обещал выделить средства. А ответственность… мы разделим. Вы будете руководить учебной частью, я — хозяйственной.

— Хорошо, — сказал Дмитрий после недолгого размышления. — Я согласен. Но с одним условием. В академии не должно быть сословных ограничений. Учиться могут все — и дворяне, и купцы, и крестьяне. Талант важнее происхождения.

Царевич поморщился.

— Это будет трудно. Дворяне не захотят учиться вместе с мужиками.

— Тогда пусть не учатся, — жестко сказал Дмитрий. — Но мы не будем делать поблажек. В моих школах — и в Волковске, и в Москве, и в Хиве — все равны. И они показывают результаты. Если дворяне хотят быть нищими и необразованными — это их выбор.

Алексей долго молчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я поговорю с отцом. Думаю, он поддержит.

---

Рождество в Волковске отмечали шумно и весело. На главной площади поставили ёлку — невиданное для этих мест новшество, которое Дмитрий ввёл ещё в прошлом году. Детям раздавали подарки — сладости, игрушки, книги. Взрослые пили сбитень, пели песни, водили хороводы. Дмитрий стоял у окна своей конторы и смотрел на праздник. Рядом — Анна, приехавшая из Хивы на две недели. Она была в тёплой шубе, щёки её раскраснелись от мороза, глаза сияли.

— Красиво, — сказала она, глядя на ёлку. — Как в сказке.

— Это — не сказка, — ответил Дмитрий. — Это — реальность, которую мы создали.

— Ты скучаешь по своему времени? — вдруг спросила она.

Дмитрий помолчал. Он редко говорил о том, откуда пришёл. Анна знала, но никогда не расспрашивала.

— Иногда, — признался он. — Но не так, как раньше. Здесь у меня есть дело. И есть ты.

Она взяла его за руку.

— А я не скучаю. Потому что моё прошлое было хуже, чем настоящее. А будущее — лучше.

Они стояли и смотрели на праздник. Снег падал крупными хлопьями, укрывая землю белым пушистым одеялом. Где-то вдалеке слышались звуки гармошки — кто-то играл «Камаринскую». Дмитрий улыбнулся. Всё было хорошо. Пока.

---

Новый, 1719 год встречали в Волковске с размахом. Дмитрий устроил настоящий фейерверк — не с помощью пороха, а с помощью электричества. Он подключил к паровой динамо-машине несколько больших ламп, и площадь засияла невиданным светом. Люди ахали, крестились, кто-то в страхе падал на колени. Царевич, стоявший рядом с Дмитрием, смотрел на это чудо с восхищением.

— Это — не магия, — сказал он, когда лампы зажглись. — Это — наука.

— Да, — кивнул Дмитрий. — Наука. И она сильнее любой магии.

---

Январь принёс новые заботы. Из Петербурга пришло письмо от Толстого. Он писал, что здоровье Петра ухудшается. Царь почти не встаёт, врачи бессильны. В столице растёт напряжение. Сторонники старой партии, притихшие после ареста Меншикова, снова поднимают голову.

«Дмитрий Иванович, — писал Толстой, — будьте осторожны. Ваши враги не оставили попыток уничтожить вас. Теперь они действуют через подставных лиц. Вам нужно быть в Петербурге. Ваше присутствие успокоит тех, кто колеблется, и напугает тех, кто замышляет недоброе».

Дмитрий задумался. Ехать в Петербург сейчас — значит бросить заводы, школу, двигатель. Не ехать — значит рисковать всем, что он построил. Он посоветовался с Анной.

— Поезжай, — сказала она. — Я останусь здесь. Присмотрю за хозяйством. А ты — нужен там.

— Без тебя я как без рук, — признался он.

— А без тебя — я. Но мы не можем быть всё время вместе. У каждого своё дело.

Он обнял её, поцеловал в лоб.

— Я скоро вернусь.

— Я буду ждать.

---

В Петербург Дмитрий прибыл в конце января. Город был серым, хмурым, заваленным снегом. На улицах — усиленные патрули. Чувствовалось, что столица живёт в ожидании чего-то страшного. Толстой встретил его на заставе.

— Плохи дела, — сказал он, садясь в карету. — Государь совсем плох. Вчера был приступ. Думали, что умрёт. Но отходил.

— Что говорят врачи?

— Говорят, что жить ему осталось недолго.

Дмитрий помолчал.

— А царевич?

— Царевич при отце. Он не отходит от него ни на шаг. Это — хорошо. Люди видят, что он заботится об отце. Но враги… враги не дремлют. Они распускают слухи, что царевич ждёт смерти отца, что он уже готовит переворот.

— Это — ложь, — сказал Дмитрий.

— Я знаю. Но люди верят тому, что хотят верить.

---

Встреча с Петром состоялась на следующий день. Царь лежал в постели, бледный, осунувшийся, но глаза его по-прежнему горели.

— Волков, — сказал он, когда Дмитрий вошёл в опочивальню. — Пришёл проведать старого больного?

— Ваше Величество, — Дмитрий поклонился, — я приехал, чтобы доложить о делах.

— Докладывай.

Дмитрий рассказал о новом прокатном стане, о двигателе, о школе в Волковске, о канале в Хиве. Говорил он недолго — видел, что царь устал.

— Хорошо, — сказал Пётр, когда Дмитрий закончил. — Ты делаешь дело. Я горжусь тобой.

— Ваше Величество, — Дмитрий hesitated, — я слышал о вашей болезни.

— Болезнь есть болезнь, — усмехнулся Пётр. — От неё не уйти. Но я хочу, чтобы ты знал: я принял решение. После моей смерти престол перейдёт к сыну, Алексею. Я подписал указ. Он будет оглашён после того, как… — он не закончил.

Дмитрий молчал. Он знал, что этот разговор — один из последних.

— Ты поддержишь его, Волков? — спросил Пётр.

— Да, Ваше Величество. Клянусь.

— Хорошо. Тогда иди. И помни: Россия — не я. Россия — это вы. Те, кто строит, кто работает, кто верит. Берегите её.

---

Февраль 1719 года. Петербург жил в тревожном ожидании. Слухи о смерти царя ползли по городу, обрастая невероятными подробностями. Говорили, что Пётр уже мёртв, что его тело держат в ледяном подвале, что власть захватили заговорщики. Всё это была ложь, но люди верили. Дмитрий проводил дни в заботах. Он встречался с Толстым, с Остерманом, с Шафировым, обсуждал планы на случай смерти царя. Он писал письма в Хиву, в Москву, на Урал, инструктируя своих людей, что делать, если начнётся смута. Он укреплял охрану царевича, который теперь редко выходил из Зимнего дворца. Однажды вечером, когда Дмитрий сидел в своём кабинете, к нему пришёл неожиданный гость. Это был Василий Татищев, который только что вернулся из своей экспедиции на Урал.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, входя, — я привёз новости. И хорошие, и плохие.

— Начинайте с плохих, — устало сказал Дмитрий.

— Плохие: Демидов, несмотря на всё, продолжает свои интриги. Он перекупил несколько ваших мастеров. Не лучших, но тех, кто знает технологию производства стали.

— А хорошие?

— Хорошие: я нашёл не только медь, но и золото. Настоящее золото. В уральских горах. Много.

Дмитрий замер.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Я привёз образцы. — Татищев вытащил из кармана маленький мешочек и высыпал на стол несколько жёлтых крупиц. — Это — начало. Если начать разработку, Россия станет одной из богатейших стран в мире.

— Никому ни слова, — сказал Дмитрий, пряча золото в ящик стола. — Об этом никто не должен знать, кроме нас и Государя.

— Я понимаю.

Они проговорили до полуночи. Татищев рассказывал о своих приключениях, о трудностях экспедиции, о людях, которые помогали ему. Дмитрий слушал и думал о том, что его дело — заводы, школы, каналы, двигатели — теперь получает новое, неожиданное подкрепление. Золото. Настоящее уральское золото. Это могло стать фундаментом для всего, о чём он мечтал.

---

Март 1719 года. Пётр почувствовал себя лучше.

Дмитрий навещал царя каждый день. Они говорили о делах, о будущем, о Европе. Пётр расспрашивал о двигателе, о канале, о школе. Он хотел знать всё.

— Волков, — сказал он однажды, — ты знаешь, о чём я жалею?

— О чём, Ваше Величество?

— О том, что не родился на сто лет позже. Я бы увидел твои машины, твои пароходы, твои города. Я бы построил Россию, о которой мечтал.

— Вы построили её, Ваше Величество, — тихо сказал Дмитрий. — Без вас ничего бы не было.

— Может быть, — усмехнулся Пётр. — Но ты — её будущее. Ты и те, кто пойдёт за тобой. Не дай им свернуть с пути.

— Не дам, Ваше Величество. Клянусь.

---

Апрель 1719 года. В Петербург пришла весть из Хивы. Анна писала, что канал работает на полную мощность, что торговля идёт успешно, что местное население привыкло к русским и даже начинает учить язык. Она писала, что скучает и ждёт Дмитрия. Он ответил ей длинным письмом. Рассказал о делах в Петербурге, о здоровье царя, о планах на будущее. Он писал, что скоро вернётся, что они достроят то, что начали, что он любит её. Письмо он отправил с нарочным, который должен был доставить его через две недели. А сам продолжил жить в тревожном ожидании. Ожидании смерти, которая всё никак не приходила.

Государь (глава 8)

Вопреки слухам, разнесшимся по Петербургу в тот тревожный май 1719 года, Пётр I не умер. Тяжёлый кризис, который все сочли кончиной, миновал так же внезапно, как и наступил. Царь, ослабевший, постаревший на десять лет, но живой, открыл глаза на третий день, когда во дворце уже начали готовиться к похоронам. Екатерина, рыдавшая у его постели, первая заметила движение век.

— Жив! Государь жив! — закричала она, и крик этот прокатился по коридорам, по площадям, по всему городу.

Петербург вздохнул с облегчением. Дмитрий Волков, находившийся в эти дни во дворце, первым вошёл в опочивальню. Пётр лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и медленно, словно приходя в себя после долгого забытья, поворачивал голову.

— Волков, — голос царя был едва слышен. — Ты здесь.

— Здесь, Ваше Величество, — Дмитрий опустился на колени у кровати. — Вы нас напугали.

— Сам испугался, — усмехнулся Пётр, и эта усмешка, такая знакомая, такая живая, заставила Дмитрия поверить: чудо случилось. — Врачи говорят, я ещё поживу. Недолго, но поживу.

— Вы будете жить долго, Ваше Величество.

— Не обманывай, Волков. Я знаю своё тело. Но дело не во мне. Дело в том, что я успею сделать за оставшееся время.

Он попытался приподняться, но бессильно упал на подушки. Екатерина, подбежавшая к нему, осторожно уложила его обратно.

— Лежи, Пётр Алексеевич, — сказала она. — Лежи. Дела никуда не убегут.

— Убегут, — прошептал царь. — Время убегает. А я лежу.

Дмитрий вышел из опочивальни, оставив царя с женой. В коридоре его ждали Толстой, Остерман, Шафиров и царевич Алексей. Все были бледны, все смотрели на него с надеждой и страхом.

— Жив, — сказал Дмитрий. — Но слаб. Очень слаб. Ему нужен покой.

— Покой, — горько усмехнулся Толстой. — Какой покой, когда в Европе заваривается каша? Англичане уже отправили послов в Вену, в Париж, в Берлин. Они хотят создать антирусскую коалицию. Пока царь жив — они боятся. Но если он умрёт…

— Он не умрёт, — резко сказал царевич. Все посмотрели на него. — Он не умрёт, потому что я не дам. И вы не дадите. Мы будем делать всё, чтобы он жил. И чтобы враги видели: Россия сильна.

Царевич, который ещё год назад казался неуверенным и робким, теперь говорил с такой решимостью, что Дмитрий невольно улыбнулся. Ученик превзошёл учителя.

— Ваше Высочество, — сказал он, — вы правы. Но мы должны быть готовы ко всему. Если Государь не сможет править — править будете вы. А мы вам поможем.

— Я знаю, — кивнул Алексей. — И я готов. Но сейчас — не об этом. Сейчас — о том, как поднять отца на ноги. Дмитрий Иванович, у вас есть идеи?

Дмитрий задумался. В его мире, откуда он пришёл, медицина XVIII века была примитивной. Но он кое-что помнил. О важности свежего воздуха, о правильном питании, о том, что больному нужен не только покой, но и движение.

— Надо вывезти Государя из Петербурга, — сказал он. — Сырость, туманы, невские ветра — это убивает его. Нужно место с сухим воздухом, с сосновым лесом. Например, в районе Выборга или в окрестностях старой русской Карелии. Там построить небольшой деревянный дворец, окружить его парком. И пусть он живёт там, дышит, гуляет. Вдали от интриг и суеты.

— Но как же дела государственные? — спросил Шафиров. — Кто будет принимать решения?

— Решения будут принимать те, кому Государь доверяет, — ответил Дмитрий. — Он может подписывать указы, не выходя из дворца. Главное — чтобы он жил. Жил и был в сознании.

План был рискованным, но другого выхода не было. Царевич поддержал его, и вскоре началась подготовка к переезду.

---

Июнь 1719 года. Место для новой резиденции выбрали на берегу Финского залива, в районе старой усадьбы, подаренной Петру ещё в 1715 году. Здесь, среди сосен и гранита, воздух был сухим и чистым. По проекту Дмитрия, присланные из Волковска плотники и каменщики возвели небольшой, но тёплый дворец, который назвали «Монрепо» — «мой покой». В нём были устроены специальные системы отопления — тёплые полы, через которые циркулировала горячая вода из котельной, и принудительная вентиляция, обеспечивающая приток свежего воздуха. Пётр, когда его привезли сюда в конце июня, огляделся и одобрительно кивнул.

— Хорошо, Волков, — сказал он. — Лучше, чем в Петербурге. Там я задыхался. Здесь — дышу.

Он действительно начал поправляться. Медленно, но верно. К августу он уже мог сидеть, к сентябрю — ходить по комнате, опираясь на трость. Врачи удивлялись, но не могли объяснить этого чуда. Дмитрий знал: чуда не было. Была смена климата, правильный уход и, главное, желание жить. Пётр не хотел умирать, потому что не закончил свои дела.

---

Осень 1719 года выдалась в Монрепо тёплой и золотой. Царь, одетый в простой сюртук, гулял по аллеям парка, которые только начинали закладывать. Рядом с ним — Дмитрий Волков и царевич Алексей. Они обсуждали планы на будущее.

— Волков, — сказал Пётр, останавливаясь у скамейки, — ты говорил о двигателе. Как он?

— Работает, Ваше Величество, — ответил Дмитрий. — Софронов решил проблему с охлаждением. Мы сделали радиатор с принудительной циркуляцией воды. Теперь двигатель может работать часами без перегрева.

— И что на него можно поставить?

— На корабль, например. Или на повозку. Мы уже начали проектировать «самоход» с таким двигателем. Он будет легче парового и не будет требовать постоянной загрузки топлива.

— Хорошо, — Пётр сел на скамейку. — Делай. Деньги дам. А что с каналом?

— Канал работает, Ваше Величество. Прибыль от торговли уже пошла. Голландцы и французы заинтересовались. Они хотят заключать долгосрочные контракты.

— А англичане?

— Англичане… — Дмитрий помолчал. — Англичане пытаются создать коалицию. Они боятся, что Россия станет слишком сильной.

— Пусть боятся, — усмехнулся Пётр. — Страх — хороший советчик. Он заставляет уважать противника.

Он посмотрел на сына.

— Ты, Алексей, должен запомнить: Англия — не друг нам и не враг. Она — конкурент. С ней нужно торговать, когда выгодно, и воевать, когда необходимо. Но никогда не доверять полностью.

— Я запомню, батюшка, — ответил царевич.

---

Зима 1719-1720 годов прошла в Монрепо спокойно. Пётр, хотя и оставался слабым, уже мог заниматься делами. Он подписывал указы, принимал послов, обсуждал с министрами планы на будущее. Но главное — он учил сына. Алексей, который раньше боялся отца, теперь проводил с ним часы напролёт. Они говорили о политике, об экономике, о войне и мире. Пётр рассказывал о своих походах, о том, как строил флот, как сражался под Полтавой. Алексей слушал и впитывал каждое слово.

— Ты должен быть сильным, — говорил Пётр. — Но не жестоким. Сила без жестокости — это мудрость. Жестокость без силы — это трусость. Умей различать.

— А как отличить, батюшка? — спрашивал Алексей.

— Сердцем, — отвечал Пётр, касаясь его груди. — Сердцем. Если ты чувствуешь, что наказание справедливо — наказывай. Если чувствуешь, что можно простить — прощай. Но никогда не принимай решений в гневе. Гнев — плохой советчик.

Дмитрий, присутствовавший при этих разговорах, видел, как меняется царевич. Из неуверенного юноши он превращался в зрелого мужчину, готового взять на себя ответственность за огромную страну.

---

Весной 1720 года в Монрепо пришла тревожная весть. Генри Ковентри, не оставлявший попыток подорвать русское могущество, нашёл новый способ ударить по Волкову. Он организовал в Лондоне публичную демонстрацию «английского парового двигателя», который, по его словам, был «усовершенствованным вариантом русской машины». На самом деле это был грубый, неуклюжий прототип, собранный по обрывкам чертежей, украденных ещё до ареста Трубецкого. Но английская пресса подхватила эту новость с восторгом: «Британия обогнала Россию! Наши инженеры — лучшие в мире!» Дмитрий, прочитав донесения, только усмехнулся.

— Пусть хвастаются, — сказал он Алексею. — Их двигатель сломается через неделю работы. А наш работает годами. Главное — не в том, кто первый сделал. Главное — кто сделал лучше.

— Но это ударит по нашему престижу, — возразил царевич. — Европейские купцы могут усомниться в качестве русских товаров.

— Тогда мы докажем им обратное, — ответил Дмитрий. — Устроим в Петербурге выставку. Покажем наши станки, наши двигатели, наши пароходы. Пригласим всех — и голландцев, и французов, и даже англичан. Пусть увидят своими глазами, что русская сталь — лучшая, русские машины — самые надёжные.

План был одобрен Петром. Выставка назначена на август 1720 года.

---

Июль 1720 года. Подготовка к выставке шла полным ходом. В Петербург съезжались купцы, инженеры, дипломаты со всей Европы. Дмитрий лично отбирал экспонаты: лучшие образцы стали, действующую модель двигателя внутреннего сгорания, макет прокатного стана, чертежи канала, карты новых месторождений. Анна, приехавшая из Хивы, помогала ему.

— Ты волнуешься? — спросила она, когда они остались вдвоём в его кабинете.

— Немного, — признался Дмитрий. — Это — наш звёздный час. Если всё пройдёт хорошо, Европа признает, что Россия — не варварская страна, а великая держава. Если плохо…

— Будет хорошо, — перебила она. — Мы сделали всё, что могли.

---

Выставка открылась 15 августа 1720 года в новом здании на Васильевском острове, построенном специально для этого события. Толпы людей заполнили залы. Англичане ходили мрачные, французы — заинтересованные, голландцы — деловитые.

Дмитрий, одетый в парадный мундир, стоял у главного стенда, где была установлена модель двигателя. Рядом с ним — царевич Алексей, который должен был лично провести демонстрацию.

— Ваше Высочество, — сказал Дмитрий, — вы готовы?

— Готов, — ответил Алексей, и его голос был твёрдым.

Он подошёл к двигателю, повернул вентиль. Машина ожила — ровно, мощно, без лишнего шума. Цилиндры задвигались, маховик завертелся. Толпа замерла, а потом взорвалась аплодисментами.

— Господа, — сказал царевич, обращаясь к собравшимся, — вы видите перед собой двигатель, который работает на газе, получаемом из угля. Он легче, мощнее и надёжнее любого парового двигателя. И он создан в России. Русскими руками, из русской стали.

В зале воцарилась тишина. Английские инженеры, присутствовавшие на демонстрации, переглядывались. Их собственный двигатель, который они так рекламировали, сломался на второй день работы. А этот работал, и работал безупречно.

— Мы готовы продавать такие двигатели всем, кто заинтересован, — продолжил царевич. — Но с одним условием: наши секреты останутся нашими. Мы продаём готовую продукцию, а не чертежи. Если это кого-то не устраивает — он может продолжать пользоваться устаревшими паровыми машинами.

Голландские купцы тут же подошли к Дмитрию с предложениями. Французский посол попросил о встрече. Даже прусский генерал, присутствовавший на выставке, выразил заинтересованность в покупке двигателей для армии. Англичане ушли ни с чем.

Праздник (глава 9)

Волковск, июль 1722 года. Лето в этом году выдалось жарким и сухим, но не удушающим. С уральских гор дул свежий ветерок, принося запахи хвои и нагретой за день земли. Город-завод, за пять лет выросший из таёжного захолустья в настоящий промышленный центр, жил своей размеренной, но кипучей жизнью. Сегодня был особый день. День, который Дмитрий Волков придумал ещё зимой, а теперь, наконец, осуществил. Он назвал его «Праздником стали и света». Идея была проста: раз в году, в середине лета, когда дни самые длинные, а ночи короткие, устраивать торжество, посвящённое труду, технологиям и тем, кто эти технологии создаёт. Без политики, без интриг, без высоких гостей из столицы. Только свои — рабочие, мастера, ученики, инженеры, их жёны и дети. Утро началось с заводского гудка, но не привычного, рабочего, а особого — протяжного, мелодичного, который слышали во всех концах города. Это был сигнал: рабочий день сокращён вдвое, а после обеда — праздник. Дмитрий стоял у окна своей конторы, одетый не в парадный мундир, а в простую льняную рубаху и тёмные штаны — так, как одевались мастера в цехах. Он хотел быть сегодня не начальником, а одним из многих. Рядом с ним, в такой же простой одежде, стоял царевич Алексей, который уже почти год жил в Волковске, приезжая в Петербург лишь на время важных заседаний.

— Волнуетесь, Ваше Высочество? — спросил Дмитрий, глядя, как на площади перед конторой устанавливают длинные столы.

— Немного, — признался Алексей. — Я никогда не был на таких праздниках. При дворе — всё чинно, церемонно. А здесь… как-то по-другому.

— Здесь — по-человечески, — улыбнулся Дмитрий. — Здесь нет чинов и званий. Есть люди, которые вместе работают, вместе отдыхают. Вы увидите.

Царевич кивнул, но в его глазах читалось сомнение. Он привык, что его встречают поклонами и почтительными взглядами. Сможет ли он быть просто «одним из»?

— Попробуйте, — сказал Дмитрий, словно прочитав его мысли. — Вам это пригодится. Будущий император должен знать своих подданных не по докладам, а по жизни.

---

К полудню на площади собралось несколько тысяч человек. Столы ломились от угощений: пироги с рыбой и мясом, жареные поросята, овощи с огородов, мед, квас, а для желающих — и более крепкие напитки, но в умеренных количествах. Дмитрий строго следил, чтобы праздник не превратился в пьяное буйство. Главным событием дня должно было стать «световое представление». Вокруг площади установили десятки электрических фонарей — детище Дмитрия и его инженеров. Питание на них подавалось от паровой динамо-машины, которую специально для этого дня вывезли из лаборатории. Когда стемнеет, фонари должны были загореться, и площадь осветится ярче, чем днём. Но пока было светло, народ развлекали скоморохи, музыканты и, что самое удивительное, механический театр. Софронов, главный инженер Волковска, сконструировал несколько автоматических фигур, которые под музыку двигались, изображая сцены из заводской жизни. Кузнец, бьющий молотом по наковальне; токарь, точащий деталь; паровоз, тянущий вагоны — всё это было сделано из металла и двигалось с помощью хитроумных шестерёнок и пружин. Дети были в восторге. Взрослые — тоже, хотя некоторые крестились и шептали: «Антихристовы штучки». Но таких было немного. Волковск уже привык к чудесам. Царевич Алексей, стоя в толпе, смотрел на механический театр с нескрываемым удивлением.

— Как они это сделали? — спросил он Софронова, который стоял рядом и с гордостью наблюдал за своей машиной.

— Шестерёнки, пружины, рычаги, — ответил тот, пожав плечами, словно это было очевидно. — И терпение. Много терпения.

— Вы — гений, Иван Иванович, — сказал царевич.

— Гений — Дмитрий Иванович, — усмехнулся Софронов, кивая в сторону Волкова. — Я только делаю. Он — придумывает.

---

В три часа дня Дмитрий объявил начало состязаний. Они были не военными, а трудовыми. Кто быстрее соберёт из деталей модель парового котла? Кто точнее отольёт деталь в песчаной форме? Кто лучше прочитает чертёж и найдёт в нём ошибку? Состязались команды цехов, и зрители болели за своих.

— А почему не просто сила? — спросил царевич, наблюдая, как группа молодых рабочих споро собирает котёл.

— Потому что наш праздник — не о силе, — ответил Дмитрий. — Он — об умении. Сила есть у каждого. А умение — только у тех, кто учился и работал.

Царевич задумался.

— Знаете, Дмитрий Иванович, — сказал он, — я раньше думал, что власть — это умение командовать. А теперь вижу: власть — это умение делать так, чтобы люди хотели работать.

— Вы поняли главное, Ваше Высочество, — кивнул Дмитрий. — Командовать можно и палкой. Но палка не построит заводы. Палка не изобретёт двигатель. А желание — построит.

---

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, на площади стало людно. Усталые от состязаний и угощений люди рассаживались на траву, на скамейки, на брёвна, специально принесённые для этого. Ждали главного — света. Дмитрий поднялся на невысокую трибуну, сколоченную из досок.

— Друзья мои! — сказал он, и его голос, усиленный металлическим рупором, разнёсся по всей площади. — Сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы говорить о делах. Сегодня — праздник. Праздник нашего труда, нашей стали, нашего света.

Толпа притихла.

— Пять лет назад на этом месте были только лес и болото, — продолжил Дмитрий. — А теперь — город. Город, в котором живут тысячи людей. Город, где работают заводы, где учатся дети, где строят будущее. И это будущее — не где-то там, за морями. Оно — здесь. В наших руках.

Он помолчал, глядя на лица людей — уставшие, загорелые, но счастливые.

— Спасибо вам за всё. А теперь — смотрите.

Он махнул рукой. Внизу, у динамо-машины, дежурный механик повернул рубильник. И площадь взорвалась светом. Десятки фонарей, расположенных по периметру, зажглись одновременно. Сначала раздались крики испуга, но почти сразу они сменились восхищёнными возгласами и аплодисментами. Никто здесь не видел такого — чтобы ночь превращалась в день по мановению руки.

— Это — наше электричество, — сказал Дмитрий, когда шум немного стих. — Оно сильнее солнца. Оно не зависит от погоды и времени суток. Оно будет освещать наши дома, наши цеха, наши улицы. И мы сделали его сами.

Царевич, стоявший в первом ряду, смотрел на сияющую площадь и не мог вымолвить ни слова. Он видел электрический свет в Петербурге, в лаборатории Волкова, но там это было чудо для избранных. Здесь — чудо для всех.

— Это… это невероятно, — прошептал он.

— Это — реальность, — ответил Дмитрий. — Реальность, которую мы создаём каждый день.

---

После зажжения фонарей праздник не закончился, а только начал набирать обороты. На импровизированной сцене выступили музыканты — не заезжие итальянцы, а свои, волковские. Играли на гармошках, балалайках, домрах. Пели песни — старые, русские, и новые, которые сочиняли прямо здесь, про завод, про сталь, про Дмитрия Ивановича.

Дмитрий, услышав в одной из песен своё имя, смутился и хотел уйти, но царевич удержал его за рукав.

— Останьтесь, — сказал он. — Это — ваша заслуга. Пусть люди поют.

Дмитрий остался. Он стоял в толпе, и люди подходили к нему — рабочие, мастера, ученики. Не с жалобами и просьбами, а с благодарностью. Кто-то жал руку, кто-то просто улыбался, кто-то говорил короткое «спасибо». И Дмитрий чувствовал, как тяжесть последних месяцев, интриги, заговоры, политические баталии — всё это отступает. Остаётся только этот момент. Момент, когда он видит результат своего труда не в цифрах и отчётах, а в глазах людей.

---

Анна, стоявшая чуть поодаль, наблюдала за Дмитрием. Она видела, как он изменился за эти годы. Из напряжённого, вечно озабоченного инженера он превратился в уверенного, спокойного лидера. Не царя, не князя — лидера. Человека, за которым идут не из страха, а из уважения.

— Вы гордитесь им? — спросил царевич, подходя к ней.

— Очень, — ответила Анна. — Но он сам не знает своей цены. Он думает, что всё, что он сделал — это просто работа.

— Может быть, так и есть, — улыбнулся Алексей. — Для гения работа — это и есть жизнь.

Они помолчали, глядя на танцующую под гармошку толпу.

— А вы, Анна Петровна, — вдруг спросил царевич, — почему вы не замужем? Вы умны, красивы, вы — правая рука Волкова. Я удивлён, что он… — он не закончил.

— Что он не сделал мне предложения? — усмехнулась Анна. — У нас другие заботы, Ваше Высочество. Мы строим империю. Личное подождёт.

— Империя не должна мешать личному, — сказал царевич. — Наоборот, личное помогает строить империю. Подумайте об этом.

Он отошёл, оставив Анну в раздумьях.

---

Ночь опустилась на Волковск, но площадь продолжала сиять. Люди не расходились — пели, плясали, обнимались. Дмитрий, уставший, но счастливый, сидел на ступеньках конторы и смотрел на это веселье. Рядом с ним присел Игнатыч, старый мастер, опираясь на клюку.

— Хорошо, Дмитрий Иванович, — сказал он, вытирая слезу. — Хорошо, что вы придумали. Душа радуется.

— Твоя заслуга, Игнатыч, — ответил Дмитрий. — Без тебя, без твоих мастеров, ничего бы не было.

— Моя заслуга — молот в руках держать, — усмехнулся старик. — А ваша — в голове. Где ещё такого найдешь? Нигде. Потому и праздник. Потому и люди рады.

Они помолчали.

— Дмитрий Иванович, — вдруг сказал Игнатыч, — а что дальше?

— Что дальше? — переспросил Дмитрий. — Дальше — двигатель, дальше — пароходы, дальше — дороги. Дальше — Россия, которая не будет бояться никого, кроме себя.

— А вы? — Игнатыч посмотрел на него. — Вы-то сами чего хотите?

Дмитрий задумался. Чего он хочет? Он никогда не задавал себе этого вопроса. Он хотел выжить, потом — построить, потом — защитить. А теперь?

— Я хочу, — сказал он медленно, — чтобы мои дети и внуки жили в мире, который я создаю. Чтобы они не знали того, что знал я. Чтобы они не боялись завтрашнего дня.

— Это — благородно, — кивнул Игнатыч. — Но вы не ответили. Чего хотите вы? Лично?

Дмитрий посмотрел на Анну, которая стояла у фонаря, разговаривая с группой женщин. Она улыбалась, и в свете электрических ламп её лицо казалось молодым и беззаботным.

— Я хочу, чтобы она была счастлива, — тихо сказал Дмитрий. — И чтобы я мог дать ей это счастье.

— Тогда почему не просите? — спросил Игнатыч.

— Боюсь, — признался Дмитрий. — Боюсь, что она откажет. Боюсь, что я не смогу дать ей того, что она заслуживает.

— Глупый вы, Дмитрий Иванович, — усмехнулся старый мастер. — Умный-умный, а в простых вещах — глупый. Женщина не ждёт от вас дворцов и титулов. Она ждёт, чтобы вы были рядом. А вы — рядом? Нет. Вы всё время в делах, в заботах, в Петербурге. А она — в Хиве, в Волковске, одна.

Дмитрий молчал. Игнатыч был прав. Он всё время бежал вперёд, забывая о том, что рядом с ним есть человек, который разделяет его мечты, его труд, его жизнь.

— Спасибо, Игнатыч, — сказал он. — Я подумаю.

— Думайте, — проворчал старик, поднимаясь. — Только недолго. Время-то идёт.

Он ушёл, оставив Дмитрия одного.

---

Праздник закончился далеко за полночь. Фонари погасли, когда на востоке уже начала заниматься заря. Люди разошлись по домам, уставшие, но счастливые. Волковск затих, погружаясь в сон. Дмитрий не спал. Он стоял на крыльце своей конторы и смотрел на пустую площадь. Где-то вдалеке слышались шаги — это рабочие уходили в ночную смену. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребёнок.Он думал о словах Игнатыча. О том, что он слишком много времени отдаёт делам и слишком мало — тем, кто ему дорог. Анна… Она была с ним с самого начала. В Хиве, в Волковске, в Петербурге. Она строила канал, когда он воевал с Меншиковым. Она управляла заводом, когда он был в столице. Она была его опорой, его совестью, его тихой гаванью. А он? Он даже не сказал ей спасибо как следует. Завтра, решил он. Завтра он всё исправит. Но завтра, как часто бывает, наступило неожиданно быстро. И вместо разговора с Анной его ждали новые дела, новые письма, новые заботы. Праздник кончился. Начинались будни.

---

Утром следующего дня Волковск проснулся с похмельем — не от вина, а от ярких впечатлений. В цехах уже стучали станки, в школе звенели голоса детей, на площади убирали мусор после вчерашнего гулянья. Дмитрий сидел в своём кабинете и разбирал бумаги. На столе лежало письмо из Петербурга от Толстого. Тот писал, что здоровье Петра снова ухудшилось, что врачи рекомендуют царю больше отдыхать, что в Сенате зреет недовольство новыми указами царевича.

«Дела идут, — устало подумал Дмитрий. — Всегда идут. Никогда не останавливаются».

В дверь постучали. Вошла Анна. Она была в дорожном платье — собиралась обратно в Хиву.

— Уезжаешь? — спросил Дмитрий, чувствуя, как что-то сжимается внутри.

— Да. Дела, — ответила она. — Канал требует внимания. Волынский, хотя и уехал, оставил после себя много неразберихи. Нужно наводить порядок.

— Анна, — сказал Дмитрий, вставая, — подожди. Мне нужно… мне нужно тебе кое-что сказать.

Она остановилась у двери, с любопытством глядя на него.

— Говори.

Дмитрий замялся. Слова, которые он готовил всю ночь, вдруг показались глупыми и неуместными. Как сказать женщине, что она нужна ему не только как помощник, не только как инженер, не только как друг?

— Я… — начал он и запнулся.

Анна улыбнулась.

— Дмитрий Иванович, вы хотите сказать, что я нужна вам? Я знаю. Вы нужны мне. Мы нужны друг другу. Но сейчас — не время для личного. Сейчас — время для дела.

— Когда же будет время? — спросил он.

— Когда построим то, что задумали, — ответила она. — Когда Россия станет сильной. Тогда и поговорим.

Она открыла дверь и вышла. Дмитрий остался один, глядя на закрытую дверь, за которой стихали её шаги.

«Глупый, — подумал он словами Игнатыча. — Глупый и нерешительный».

Он сел за стол и уткнулся в бумаги. Праздник кончился. Начинались будни. И в этих буднях, как всегда, не было места для простых человеческих радостей. Только работа. Только сталь. Только свет.

Но свет, который они зажгли вчера на площади, продолжал гореть в его душе. И он знал: рано или поздно, он найдёт время. Для неё. Для себя. Для жизни.

А пока — работа.

Признание (глава 10)

Она уходила. Просто уходила — как делала это уже много раз, оставляя его одного в кабинете, заваленном чертежами и письмами. Шаги её стихали в коридоре, потом послышался стук двери, и Дмитрий понял: ещё минута — и она сядет в карету, и уедет. В Хиву. Надолго. Может быть, на полгода, может быть, на год. А он снова будет жить в ожидании её писем, её редких приездов, её усталых, но таких родных глаз. И в этот момент что-то внутри него перевернулось. Словно шестерёнка в огромном механизме его жизни вдруг встала не на то место, и всё заскрежетало, застонало, требуя немедленной остановки.

— Анна! — крикнул он, вскакивая из-за стола.

Стук каблуков за дверью затих. Он выбежал в коридор — она стояла у выхода, уже в дорожном плаще, с небольшим саквояжем в руке. Её лицо было спокойным, но в глазах Дмитрий заметил то, чего раньше не видел — усталость. Не физическую — ту, что проходит после отдыха, а душевную. Усталость от ожидания. От вечного «потом». От того, что он всё время откладывал самое главное на «когда построим».

— Что-то случилось? — спросила она, отставляя саквояж. — Срочные новости из Петербурга?

— Нет, — сказал он, подходя ближе. Голос его дрожал, чего никогда не бывало даже в самых опасных переговорах. — Не срочные. И не из Петербурга.

— Тогда что? — она смотрела на него с недоумением.

Дмитрий вдруг понял, что не знает, как сказать. За всю свою жизнь — первую и вторую — он никогда не признавался женщине в любви. В прошлой, той, что осталась где-то в далёком будущем, были отношения, но они начинались как-то сами собой, без слов, без объяснений. А здесь… Здесь всё было иначе. Здесь каждое слово могло разрушить то, что они строили годами. Их партнёрство, их дело, их общую мечту.

— Анна, — начал он и замолчал.

Она терпеливо ждала. Солнце, пробивавшееся сквозь высокие окна коридора, золотило её волосы, собранные в простой пучок. На щеке — следы усталости после вчерашнего праздника, но глаза… глаза были ясными, как уральское небо после грозы.

— Дмитрий Иванович, — сказала она тихо, — если вы не можете сказать сейчас, скажете потом. Я не тороплюсь. Карета подождёт.

— Нет, — он почти выкрикнул это слово. — Не подождёт. Я не хочу потом. Я хочу сейчас.

Он взял её за руку — осторожно, словно боясь, что она отшатнётся. Она не отшатнулась.

— Я люблю тебя, — сказал он. Просто, без прикрас, без длинных предисловий. — Я люблю тебя, Анна. Не как помощницу, не как инженера, не как друга. Как женщину. Как ту, без которой я не могу дышать.

Она замерла. Её лицо, всегда такое спокойное и выдержанное, вдруг стало растерянным, почти детским. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не произнесла ни звука.

— Я люблю тебя с того самого дня, — продолжил Дмитрий, чувствуя, как слова рвутся наружу, словно прорвав плотину, которую он строил годами. — С того дня, когда ты пришла ко мне в контору и сказала, что хочешь работать. Ты была такой… другой. Не такой, как все. Ты не просила, не клянчила, не интриговала. Ты просто сказала: «Я умею считать. Возьмите меня». И я взял. И не пожалел ни разу.

Она молчала, и это молчание пугало его больше, чем любой отказ.

— Ты знаешь, сколько раз я хотел сказать тебе это? — продолжал он, не в силах остановиться. — В Хиве, когда мы стояли на башне порта и смотрели на закат. В Волковске, когда ты помогала мне чертить первые чертежи прокатного стана. В Петербурге, когда ты приехала на открытие выставки, и я увидел тебя в толпе… Я хотел подойти, взять за руку, сказать… Но каждый раз я находил причину промолчать. То дела, то интриги, то страх, что ты не ответишь.

Он сделал шаг ближе. Она не отступила.

— А теперь я понял: если я промолчу и сейчас, то потеряю тебя. Не сегодня, не завтра, но потеряю. Потому что ты устанешь ждать. Ты уедешь в Хиву, и найдётся кто-то, кто скажет тебе эти слова раньше меня. И я не прощу себе этого никогда.

Анна подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не те, что льют от слабости, а те, что текут от переполненности чувствами, когда слов уже недостаточно.

— Дурак ты, Дмитрий Иванович, — сказала она, и голос её дрогнул. — Какой же ты дурак.

— Знаю, — кивнул он. — Игнатыч мне уже сказал. Глупый и нерешительный.

— Игнатыч — мудрый человек, — усмехнулась она сквозь слёзы. — А ты — нет. Ты гений в механике и дурак в жизни.

— Я не спорю, — сказал он. — Но я учусь. И сейчас я хочу научиться самому главному: быть с тобой. Не рядом — с тобой.

Она выдернула руку — он испугался, что сейчас развернётся и уйдёт. Но она не ушла. Она подняла руки и обхватила его лицо ладонями — прохладными, пахнущими кожей и дорожной пылью.

— Дмитрий, — сказала она, впервые назвав его просто по имени, без отчества, — я ждала этого три года. Три года я ждала, когда ты наконец скажешь. Я думала, ты никогда не решишься.

Он смотрел на неё, не веря своим ушам.

— Ты… ждала?

— Конечно, ждала, — она почти рассмеялась. — Ты думаешь, я просто так рядом с тобой? Ради чертежей? Ради канала? Ради славы? Дмитрий, я люблю тебя. Я люблю тебя с того самого дня, как ты сказал мне: «Анна Петровна, вы — гений. Работайте на меня». Ты даже не понял, что это значило для меня.

Он стоял, оглушённый, счастливый, растерянный. Всё, что он боялся сказать, оказалось не просто ненужным — оно было очевидным. Очевидным для всех, кроме него.

— Анна, — прошептал он, — я…

— Молчи, — она прижала палец к его губам. — Не надо слов. Я всё знаю.

Она поцеловала его. Легко, едва касаясь губами, словно проверяя, не сон ли это. Он обнял её — сначала осторожно, потом сильнее, боясь, что она исчезнет, растает, как утренний туман над заводскими трубами. Она не исчезла. Она была здесь, тёплая, живая, настоящая.

— Я люблю тебя, — повторил он, отстраняясь, чтобы заглянуть в её глаза. — Я буду говорить это каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Потому что я молчал слишком долго.

— Тогда говори, — улыбнулась она. — Но не здесь. В коридоре как-то не романтично.

Он рассмеялся — впервые за долгое время легко, свободно, без оглядки на то, кто его может услышать.

— Пойдём, — сказал он, беря её за руку. — Я покажу тебе кое-что.

Он повёл её не в кабинет, не в цех, а наверх, на смотровую башню конторы, откуда открывался вид на весь Волковск. Они поднялись по узкой винтовой лестнице, и Дмитрий толкнул дверь на площадку.

Летнее солнце стояло высоко, заливая город золотым светом. Внизу дымили трубы, сверкали на солнце крыши цехов, на площади ещё не убрали столы после вчерашнего праздника. Река блестела серебряной лентой, а за ней, до самого горизонта, тянулся лес — тёмный, дремучий, но уже прорезанный дорогами, по которым ходили обозы с углём и рудой.

— Смотри, — сказал Дмитрий, обводя рукой панораму. — Это — всё наше. Наше с тобой. Не моё — наше. Потому что без тебя ничего этого не было бы.

— Было бы, — тихо сказала она. — Ты бы справился и без меня.

— Не справился бы, — твёрдо ответил он. — Ты была моей опорой. Моей совестью. Моим якорем. Когда я сомневался — ты говорила «иди». Когда я падал — ты поднимала. Когда я хотел всё бросить — ты не давала.

— Потому что я верила в тебя, — сказала она. — И верю до сих пор.

Он повернулся к ней.

— Анна, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Не сейчас — если ты не готова. Не завтра — если у тебя дела в Хиве. Но когда-нибудь. Скоро. Я хочу, чтобы мы были не просто партнёрами, не просто друзьями. Я хочу, чтобы мы были семьёй.

Она смотрела на него долгим, внимательным взглядом.

— Ты уверен? — спросила она. — Жизнь с инженером — это не сахар. Постоянные разъезды, ночные бдения над чертежами, вечные заботы. Ты не будешь жалеть?

— Никогда, — сказал он. — Потому что без тебя эта жизнь не имеет смысла.

Она шагнула к нему, прижалась щекой к его груди.

— Я согласна, — прошептала она. — Я согласна быть твоей женой. Я согласна быть с тобой. Всегда.

Он обнял её, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. Внизу, в городе, кто-то заиграл на гармошке — похоже, праздник всё ещё продолжался. Солнце светило, ветер шевелил её волосы, и Дмитрий Волков, статский советник, строитель империи, человек из другого времени, чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Они стояли на башне долго — до тех пор, пока солнце не начало клониться к закату. Разговаривали, смеялись, строили планы. О том, как достроят канал, как запустят двигатель, как откроют академию. О том, где будут жить — в Волковске или в Петербурге. О том, сколько детей у них будет и как они их назовут.

— Я хочу сына, — сказала Анна. — Назовём его Петром. В честь твоего любимого царя.

— А я хочу дочь, — ответил Дмитрий. — Назовём её Анной. В честь тебя.

— Эгоист, — усмехнулась она.

— Прагматик, — поправил он. — Лучшее имя для лучшей женщины.

Когда солнце село и на небе зажглись первые звёзды, они спустились вниз. В коридоре их ждал Игнатыч, который, видимо, уже всё понял по их счастливым лицам.

— Ну что, — спросил он, хитро прищурившись, — наговорились?

— Наговорились, — кивнул Дмитрий.

— И что теперь? — спросил старый мастер.

— А теперь, Игнатыч, — сказал Дмитрий, обнимая Анну за плечи, — теперь мы будем жить. По-настоящему. Наконец-то.

Игнатыч крякнул, одобрительно покачал головой и ушёл, бормоча под нос: «Слава тебе, Господи. Дождались».

---

Той же ночью Дмитрий написал письмо в Петербург — Толстому, Шафирову, Остерману. Он писал не о делах — о личном. О том, что женится. И просил их быть свидетелями на свадьбе — если, конечно, они найдут время приехать в Волковск. Ответы пришли через неделю. Толстой обещал быть. Шафиров — тоже. Остерман писал, что, к сожалению, не сможет, но шлёт благословение. Даже царевич Алексей, узнав о помолвке, прислал поздравительное письмо и богатый подарок. Свадьбу решили играть в конце августа, после того, как Анна съездит в Хиву и закончит текущие дела. Дмитрий хотел с ней, но она сказала: «Нет, ты нужен здесь. Я справлюсь. И потом, — она улыбнулась, — мы будем вместе всю жизнь. А сейчас — последний раз врозь». Он согласился. И провожал её на пристани, стоя на деревянном пирсе, глядя, как пароход «Пётр Великий» уносит её вниз по реке, к Каспию, к Хиве. Она стояла на корме и махала ему рукой. Он махал в ответ. И чувствовал, что сердце его теперь не на месте. Оно плывёт вместе с ней. В Хиву. По каналу, который они построили вместе. К будущему, которое они построят вместе.

— Возвращайся скорее, — прошептал он, хотя она не могла его услышать.

Но она, словно почувствовав, кивнула и улыбнулась. Пароход дал гудок и скрылся за поворотом. Дмитрий остался один на пирсе, глядя на убегающую вдаль воду. А вечером он сел за чертежи. Дела не ждали. Но теперь у него была цель, ради которой стоило работать. Не ради империи, не ради царя, не ради будущих поколений. Ради неё. Ради их общего завтра. И эта цель делала его сильнее.

Бремя выбора (глава 11)

Анна уехала в Хиву в начале августа, и Волковск без неё опустел. Не физически — заводы гудели, школы звенели детскими голосами, в конторе день и ночь кипела работа. Опустела душа Дмитрия Волкова. Он ловил себя на том, что ловит отголоски её шагов в коридоре, вслушивается в женские голоса на площади, надеясь услышать её смех. Глупость, конечно. Он сам отправил её, понимая, что дело в Хиве требует её присутствия. Но сердце не слушалось доводов рассудка. Первые дни после её отъезда он работал как одержимый. С утра до ночи пропадал в цехах, проверял каждый станок, каждую деталь. Мастера, привыкшие к его въедливости, теперь побаивались — слишком пристальным стал взгляд, слишком резкими замечания. Даже Игнатыч, старый мастер, который видел Дмитрия в самых разных состояниях, предпочёл лишний раз не попадаться на глаза.

— Дмитрий Иванович, — осторожно сказал он однажды, когда Волков в сотый раз перемерил партию прокатной стали, — вы бы отдохнули. Не ровен час, свалитесь.

— Некогда, Игнатыч, — отрезал Дмитрий, не поднимая головы. — У нас план по новому двигателю. Если к зиме не запустим, подведу Государя.

— Государь подождёт, — проворчал старик. — А вы себя загоняете. Не к добру это.

Дмитрий не ответил. Он знал, что Игнатыч прав, но остановиться не мог. Работа была единственным лекарством от тоски. В середине августа, когда лето уже начало сдавать позиции осени, в Волковск пришло неожиданное известие. Царевич Алексей, который всё ещё жил в Монрепо вместе с отцом, прислал гонца с письмом. Письмо было коротким, но многозначительным:

«Дмитрий Иванович. Приезжайте в Монрепо немедленно. Государь хочет видеть вас. Дело государственной важности, не терпящее отлагательства. Царевич Алексей».

Дмитрий прочитал письмо дважды. «Дело государственной важности» — это могло означать что угодно. Новый заговор? Очередная попытка англичан подорвать русскую промышленность? Или, быть может, Пётр решил передать ему ещё какие-то полномочия? В любом случае, откладывать было нельзя. Он собрался за два часа. Взял с собой чертежи последних разработок, несколько образцов стали, письма из Хивы. Попрощался с Игнатычем, наказал беречь завод.

— Через неделю вернусь, — сказал он, садясь в карету.

— Возвращайтесь, — ответил старый мастер, крестя его вслед. — И Анну Петровну привозите. Заждались мы свадьбы.

Дмитрий улыбнулся и кивнул. Свадьба — это то, ради чего стоило жить.

---

Путь до Монрепо занял три дня. Карета, запряжённая четвёркой лошадей, летела по разбитым дорогам, поднимая тучи пыли. Дмитрий почти не спал — думал о предстоящем разговоре, о царевиче, о Петре. О том, что старый император, несмотря на улучшение здоровья, с каждым месяцем слабел. Врачи говорили, что жить ему осталось недолго — год, может быть, два. Но Пётр не сдавался. Он продолжал работать, подписывать указы, встречаться с послами. Его железная воля держала тело, которое уже отказывало. Монрепо встретил Дмитрия свежим сосновым воздухом и тишиной. Дворец, выстроенный по его же проекту, стоял среди вековых деревьев, как игрушечный — аккуратный, тёплый, уютный. Никакой помпезности, никакой роскоши. Всё, как любил Пётр — просто, удобно, со вкусом. На крыльце его встретил царевич Алексей. Он выглядел старше своих лет — осунувшийся, с глубокими складками у рта, но глаза горели решимостью.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, пожимая руку, — спасибо, что приехали так быстро. Отец ждёт. Но сначала я хочу кое-что показать.

Он повёл Дмитрия не в покои царя, а в небольшую комнату на втором этаже, где на столе были разложены карты и чертежи. Дмитрий узнал некоторые из них — это были копии его собственных разработок. Но были и другие, незнакомые.

— Что это? — спросил Дмитрий, подходя ближе.

— Это, — царевич развернул самый большой лист, — наш с отцом проект. Вернее, проект, который мы хотим поручить вам.

Дмитрий взглянул и замер. На карте была изображена вся Россия — от Балтики до Камчатки. И через всю эту необъятную территорию была проведена жирная красная линия.

— Дорога, — сказал Алексей. — Не просто дорога — тракт. От Петербурга до самых восточных границ. Через Москву, через Урал, через Сибирь. Чтобы можно было добраться из столицы до Тихого океана за два месяца, а не за два года.

Дмитрий молчал. Мысли его лихорадочно метались. Тракт через всю Сибирь — это было не просто дорожное строительство. Это был проект, сравнимый по масштабу с тем, что в его мире назовут Транссибирской магистралью. Но там — железная дорога, паровозы, рельсы. А здесь? XVIII век, лошади, телеги. Нет, в этом мире уже были пароходы и паровозы — те, что создал он, Волков. Но чтобы проложить путь через вечную мерзлоту, через болота, через горы…

— Это безумие, — выдохнул он.

— Возможно, — кивнул царевич. — Но это — мечта отца. Он хочет, чтобы Россия не была отрезана от своих восточных земель. Чтобы купцы, солдаты, чиновники могли быстро добираться до самых дальних уголков. Чтобы Сибирь не была дикой окраиной, а стала частью империи.

— Это потребует огромных средств, — сказал Дмитрий, всё ещё не веря своим глазам. — Тысяч людей. Десятилетий работы.

— Мы знаем, — ответил Алексей. — Поэтому и позвали вас. Никто, кроме вас, не сможет этого сделать. Ваши машины, ваши методы строительства, ваши инженеры — всё это нужно для того, чтобы тракт стал реальностью.

Дмитрий отошёл от стола и сел на стул. Голова шла кругом. Он только начал налаживать жизнь в Волковске, только достроил канал в Хиве, только начал работать над двигателем внутреннего сгорания. И тут — новый проект. Масштабнее всего, что он делал раньше. Проект, который мог поглотить его целиком.

— А что скажет Государь? — спросил он.

— Государь скажет то же, что и я, — раздался голос от двери.

Дмитрий обернулся. В дверях стоял Пётр — бледный, опирающийся на трость, но живой. Он смотрел на Волкова с той же железной решимостью, что и много лет назад, когда впервые увидел чертежи прокатного стана.

— Ваше Величество, — Дмитрий встал и поклонился.

— Садись, Волков, — Пётр тяжело опустился на стул, который пододвинул царевич. — Не церемонься. Я старый больной человек, а ты — мой главный инженер. Будем говорить как есть.

Он посмотрел на карту, развёрнутую на столе.

— Сын показал тебе? — спросил он.

— Да, Ваше Величество, — кивнул Дмитрий.

— И что думаешь?

— Я думаю, что это — самый грандиозный проект за всю историю России, — медленно сказал Дмитрий. — И самый трудный. Даже с нашими машинами, даже с вашими деньгами, даже с моими людьми — это потребует невероятных усилий.

— Я знаю, — Пётр усмехнулся. — Но я также знаю, что ты любишь трудности. Без них тебе скучно.

Дмитрий хотел возразить, но промолчал. Царь был прав. Он действительно любил трудности. Но эта трудность была из другого разряда. Это была не война, не строительство одного завода, даже не канал. Это было строительство целой инфраструктуры, которая должна была изменить облик страны.

— У меня есть условие, — сказал Дмитрий.

— Говори, — разрешил Пётр.

— Тракт должен быть не просто дорогой. Он должен быть дорогой будущего. Не грунтовой, по которой вязнут телеги, а мощёной — с твёрдым покрытием, с мостами через реки, со станциями для смены лошадей. И, возможно, — он помолчал, — с рельсами.

Пётр удивлённо поднял бровь.

— Рельсами? Как на ваших заводах?

— Да, Ваше Величество. Но не для лошадей — для паровозов. Машин, которые будут тащить за собой десятки вагонов с грузами и пассажирами. Мы уже делаем такие на Урале. Если соединить их в длинные составы, можно будет перевозить товары в десятки раз быстрее, чем на лошадях.

Царевич и царь переглянулись.

— Ты предлагаешь проложить железную дорогу через всю Сибирь? — спросил Алексей.

— Я предлагаю подумать об этом, — ответил Дмитрий. — Не сейчас, не завтра. Через десять, двадцать лет. Когда у нас будут более мощные двигатели, более дешёвая сталь, более опытные инженеры. А пока — построим обычный тракт. Но с таким расчётом, чтобы в будущем его можно было переделать под рельсы.

Пётр долго молчал, глядя на карту. Потом сказал:

— Хорошо, Волков. Я согласен. Ты будешь главным инженером проекта. Получишь полную свободу действий. Деньги — из казны. Люди — из армии и вольных мастеров. Работать начнёте следующей весной. А сейчас — отдыхай. Ты, я смотрю, устал.

— Спасибо, Ваше Величество, — Дмитрий поклонился.

— И ещё, — Пётр остановил его у двери. — Я слышал, ты женишься. На Анне Петровне. Хорошая женщина. Умная. Не упусти её.

— Не упущу, Ваше Величество, — улыбнулся Дмитрий.

---

Вернувшись в отведённые ему покои, Дмитрий долго не мог уснуть. Лежал на кровати, смотрел в потолок и думал. О тракте, о Сибири, о том, как это всё будет. О рельсах, которые придётся ковать тысячами пудов. О паровозах, которые нужно будет строить. О людях, которые погибнут на этой стройке — а они будут гибнуть, потому что без жертв не обходится ни одно великое дело. Он думал об Анне. О том, как она воспримет новость о новом проекте. Обрадуется ли? Испугается? Ведь это означало, что они будут ещё меньше времени проводить вместе. Он — в Сибири, она — в Хиве или Волковске. Он думал о царевиче. О том, как тот изменился за последние годы. Из неуверенного юноши превратился в мужчину, способного принимать решения. И о Петре, который, чувствуя приближение конца, торопился оставить после себя что-то великое. Тракт через Сибирь — это было достойное завершение его правления.

«А я? — спросил себя Дмитрий. — Что останется после меня? Заводы? Школы? Канал? Или просто имя в учебниках истории, которое никто не запомнит?»

Ответа не было. Он уснул под утро, утомлённый мыслями.

---

На следующее утро Дмитрий проснулся поздно. Солнце уже стояло высоко, заливая комнату золотым светом. Он оделся, спустился в столовую, где его ждал завтрак. На столе, помимо еды, лежал конверт с сургучной печатью.

— Что это? — спросил он у слуги.

— Пришло с утренней почтой, — ответил тот. — Из Хивы.

Дмитрий вскрыл конверт дрожащими руками. Письмо от Анны — целых три листа, исписанных мелким, аккуратным почерком.

«Дмитрий, любимый, — писала она. — Я уже в Хиве. Канал работает, торговля идёт, всё в порядке. Но я скучаю. Очень. Каждый вечер выхожу на башню порта и смотрю на запад, туда, где ты. И мне кажется, что если очень сильно захотеть, можно увидеть огни Волковска. Глупо, правда? Но я пишу не об этом. У меня для тебя новость. Вчера пришёл гонец из Петербурга с указом. Государь повелевает начать проектирование судоходного канала, который соединит Волгу с Доном. Не тот, что строил ещё отец, а новый, более современный. С использованием наших паровых машин и шлюзов. И меня назначили главным инженером. Я не знаю, радоваться мне или плакать. С одной стороны, это признание наших заслуг. С другой — это значит, что я не смогу вернуться в Волковск так скоро, как хотела. Проект займёт несколько лет. Мы с тобой будем видеться ещё реже. Но я решила: я согласна. Потому что это — наше общее дело. Твоё и моё. Мы строим Россию. Не для царей и вельмож, а для людей. Для тех, кто будет жить после нас. Пусть это будет трудно, пусть мы будем далеко друг от друга — но мы делаем то, что должны. Я люблю тебя. Помни об этом. Анна».

Дмитрий перечитал письмо дважды. Потом положил на стол и долго сидел, глядя в окно. Канал между Волгой и Доном. Ещё один грандиозный проект. Он знал из своей прошлой жизни, что этот канал будет построен только в середине XX века. А здесь — в 1722 году. Раньше на двести лет. Анна будет строить канал. Он — тракт через Сибирь. Два гигантских проекта, которые должны были изменить Россию. И они будут работать вдали друг от друга, видясь лишь урывками.

«Судьба, — подумал Дмитрий. — У нас с Анной такая судьба. Вечно в разлуке. Вечно в делах».

Он взял перо, чтобы написать ответ. Но не знал, с чего начать. Поздравить её? Пожалеть? Или сказать, что он тоже получил грандиозное задание, и они теперь квиты?

В дверь постучали. Вошёл царевич Алексей.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — отец хочет, чтобы мы сегодня после обеда обсудили детали тракта. Я пригласил картографов и инженеров. Будет долгий разговор.

— Хорошо, — кивнул Дмитрий. — Я приду.

Царевич посмотрел на письмо, лежащее на столе.

— От Анны Петровны? — спросил он.

— Да, — Дмитрий не стал скрывать.

— Она пишет о канале?

— Вы знаете?

— Конечно. Это я предложил отцу назначить её главным инженером. Она лучшая. И я подумал… — он замялся, — что так вы будете ближе друг к другу.

— Ближе? — Дмитрий удивился. — Она будет на Дону, я в Сибири. Это тысячи вёрст.

— Но не навсегда, — возразил царевич. — Когда канал и тракт будут построены, Россия изменится. И вы сможете быть вместе. А пока… терпите. Любовь не боится расстояний.

Он вышел, оставив Дмитрия одного.

«Любовь не боится расстояний», — повторил про себя Дмитрий. Хорошие слова. Только вот сердце боится. Боится, что расстояние станет привычкой. Что они отвыкнут друг от друга. Что их отношения превратятся в переписку, а потом и она угаснет.

Он прогнал эти мысли. Нужно работать. Нужно строить. Нужно верить. Он взял перо и начал писать Анне. Коротко, без лишних слов:

«Анна. Я горжусь тобой. Строй канал. А я буду строить дорогу через Сибирь. Мы встретимся, когда закончим. Я тебя люблю. Дмитрий».

Он запечатал письмо и отдал слуге. Потом подошёл к окну. За окном, над сосновым лесом, плыли облака. Белые, пушистые, похожие на паруса кораблей.

«Скоро, — подумал он. — Скоро мы будем вместе. Не сейчас, но скоро».

Он повернулся и пошёл на совещание. Жизнь продолжалась. Дела ждали. И грандиозные проекты, которые должны были изменить Россию, только начинались.

---

Совещание длилось до позднего вечера. Картографы показывали маршруты, инженеры спорили о технологиях, чиновники подсчитывали сметы. Дмитрий сидел во главе стола и слушал, иногда вставляя замечания. Тракт решено было строить от Петербурга до Иркутска — это был первый этап. Потом — до самого Охотского моря. Первые пять лет — только разведка и подготовка. Дорога через Урал — самая сложная часть. Горы, болота, леса. Нужно будет взрывать скалы, прокладывать мосты, строить станции.

— Потребуется много пороха, — сказал один из инженеров.

— И много рабочих рук, — добавил другой.

— Рабочие руки будут, — ответил Дмитрий. — Я привлеку своих мастеров с Урала. Они умеют работать в любых условиях.

— А деньги? — спросил чиновник из казённой палаты.

— Деньги даст государь, — отрезал царевич. — Выделим из казны. И не будем скупиться. Тракт — это дело всей России.

Когда все разошлись, Дмитрий остался один в комнате. Он подошёл к карте, развёрнутой на столе, и провёл пальцем по красной линии — от Петербурга до самых восточных границ.

«Тысячи вёрст, — подумал он. — Годы работы. Целые поколения. А я — только начало».

Он чувствовал тяжесть этого бремени, но не страх. Он чувствовал гордость. Потому что такого ещё никто не делал. Ни в этом мире, ни в том, откуда он пришёл. Он взял свечу и пошёл в свои покои. Завтра предстоял новый день. Новые споры, новые решения, новые чертежи. А сегодня — сон. Короткий, тревожный, но сон. Он лёг в кровать и закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали образы: Анна на башне порта, Пётр с картой в руках, царевич, говорящий о любви. Всё смешалось, завертелось, и он провалился в темноту. Снилась ему дорога. Бесконечная, прямая, уходящая за горизонт. По ней шли люди. Много людей. Солдаты, крестьяне, купцы, чиновники. Они шли и шли, и не было конца этому шествию. А в конце дороги, там, где она сливалась с небом, стояла Анна. Она улыбалась и махала ему рукой. И он шёл к ней, но расстояние не сокращалось. Чем быстрее он шёл, тем дальше она становилась. Он проснулся в холодном поту. За окном только начинало светать. Тишина, лишь где-то вдалеке кричала птица.

Железная дорога (глава 12)

Ночь в Монрепо выдалась беспокойной. Дмитрий Волков ворочался на жесткой постели, но сон не шел. Мысли о сибирском тракте, о тысячах верст болот и лесов, о горах, которые придется взрывать, о реках, через которые надо строить мосты, — всё это давило на сознание, не давая расслабиться. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где плясали отблески догоравшей свечи, и думал.

«Неужели нет другого пути? — спрашивал он себя. — Неужели мы должны начинать с самого сложного? С Сибири, где вечная мерзлота, где нет ни дорог, ни людей, ни припасов?»

В его мире, откуда он пришел, железные дороги начинали строить не с окраин, а с центра. Соединяли крупные города, где были ресурсы, рабочая сила, пассажиропоток. И только потом, набравшись опыта и технологий, двигались вглубь страны. А здесь, в России XVIII века, Петр хотел сразу прыгнуть выше головы. Это было благородно, но безумно. Он сел на кровати, накинул на плечи кафтан и подошел к окну. За окном, в сером предрассветном сумраке, стояли сосны, словно застывшие часовые. Где-то вдалеке кричала птица.

«Москва и Петербург, — вдруг пришло ему в голову. — Две столицы. Всего четыреста верст. Равнинная местность, леса, но не горы. Близость к центральным заводам, к рабочей силе, к казне. Если начать оттуда, то…»

Мысль, родившись, начала обрастать плотью. Он представил себе рельсы, уложенные на деревянных шпалах, по которым бежит паровоз — не тот громоздкий, паровой, а легкий, на угле или дровах. Вагоны с грузами и пассажирами. Скорость — неслыханная для этого времени — двадцать, тридцать, а то и сорок верст в час. Весь путь от Невы до Москвы можно будет преодолеть за сутки, а не за две недели, как сейчас на лошадях. Он зажег новую свечу, достал из дорожного саквояжа чистый лист бумаги и начал набрасывать чертежи. Не детальные, а концептуальные. Рельсы — чугунные, профилем как в его мире, но попроще, без сложных изгибов. Паровоз — на основе их двигателя внутреннего сгорания, но пока что можно использовать и паровую машину, проверенную и надежную. Вагоны — на железных осях, с рессорами для мягкости хода. Он рисовал и думал. Думал о том, как убедить Петра отказаться от сибирского тракта в пользу железной дороги между столицами. Как доказать, что это не отступление от великой цели, а первый, самый разумный шаг. Как объяснить, что опыт, полученный на коротком участке, потом пригодится на длинном. Свеча догорела до половины, когда он закончил. Он откинулся на спинку стула и окинул взглядом лист. Глаза слипались, но внутри горело чувство, которое он испытывал всегда, когда находил правильное решение. Спокойное, уверенное, почти эйфорическое. Он лег на кровать и на этот раз уснул мгновенно. Снов не было.

---

Утром за завтраком он изложил свою идею царевичу Алексею. Тот слушал внимательно, иногда переспрашивая, иногда хмурясь. Когда Дмитрий закончил, царевич долго молчал, глядя в окно.

— Вы предлагаете отложить сибирский тракт? — спросил он наконец.

— Не отложить, а начать с малого, — поправил Дмитрий. — Построить дорогу между Москвой и Петербургом. Это займет три-четыре года, потребует меньше денег и людей. А когда мы наберемся опыта, когда наши машины станут надежнее, а инженеры — опытнее, тогда и за Сибирь возьмемся.

— Отец будет разочарован, — сказал царевич. — Он мечтал о тракте через весь континент.

— Он получит его, — твердо ответил Дмитрий. — Но не сейчас. Сейчас его мечта может превратиться в кошмар. Мы завязнем в болотах, потеряем людей, потратим деньги, а результата не будет. А железная дорога между столицами — это быстро, зримо, полезно. Торговля пойдет быстрее, войска можно перебрасывать в разы быстрее, пассажиры — купцы, чиновники, офицеры — оценят удобство.

Царевич задумался.

— Покажите отцу, — сказал он. — Убедите его. А я поддержу.

---

Пётр принял Дмитрия в своем кабинете после обеда. Царь выглядел лучше, чем вчера — отдохнувший, бодрый, даже веселый. Он сидел в кресле у окна, листал какие-то бумаги и курил трубку.

— Волков, — сказал он, когда Дмитрий вошел, — смотрю, ты не терял времени даром. Сын сказал, у тебя есть новая идея.

— Есть, Ваше Величество, — Дмитрий развернул на столе свой ночной чертеж. — Я предлагаю вместо сибирского тракта начать с железной дороги между Москвой и Петербургом.

Пётр нахмурился, но не перебил. Дмитрий говорил долго, обстоятельно, как на докладе в Берг-коллегии. Он объяснял преимущества железной дороги перед обычным трактом: скорость, грузоподъемность, всепогодность. Он рассказывал о паровозах, которые будут тащить составы, о рельсах, которые можно отливать на его заводах, о шпалах, которые будут класть из сибирской лиственницы — прочной и негниющей. Он приводил цифры: стоимость строительства, окупаемость за счет перевозок, экономия на лошадях и фураже. Пётр слушал молча, иногда постукивая пальцем по подлокотнику кресла. Когда Дмитрий закончил, он сказал:

— А ты уверен, что твои паровозы потянут состав по рельсам? Не развалятся? Не застрянут?

— Уверен, Ваше Величество. Мы уже делали подобное на Урале, на небольших расстояниях. Теперь нужно повторить в большом масштабе.

— А люди? Где взять столько рабочих?

— Солдаты. Те, кто строил Петербург, знают, что такое земляные работы. Мы создадим инженерные батальоны, которые будут и воевать, и строить. Это сэкономит казне.

Пётр усмехнулся.

— Солдаты — не крепостные. Они не будут работать бесплатно.

— Им будут платить. Жалованье, как на военной службе, плюс премии за ударный труд. Это дешевле, чем содержать армию в казармах без дела.

Царь задумался. Встал, подошел к карте, висевшей на стене, и провел пальцем по прямой линии, соединяющей две столицы.

— Четыреста верст, — сказал он. — Леса, болота, реки. Непросто.

— Но проще, чем Сибирь, — возразил Дмитрий.

Пётр повернулся к нему. В его глазах Дмитрий увидел не гнев, а что-то похожее на уважение.

— Ты всегда был упрямым, Волков, — сказал он. — Когда я впервые увидел твои чертежи, ты тоже спорил. Доказывал, что паровые машины нужны России. Я не верил, но ты настоял. И оказался прав.

Он помолчал.

— Хорошо. Я согласен. Начинаем с дороги между Москвой и Петербургом. Но с условием: ты лично будешь руководить стройкой. И через пять лет я хочу видеть результат.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — Дмитрий поклонился.

— И ещё, — Пётр поднял палец, — ты сказал, что паровозы могут работать не только на паре, но и на газе? На том самом двигателе, который вы делаете?

— Да, Ваше Величество. Но он пока не готов для массового использования. Начнем с паровых, а газовые внедрим позже, когда доведем до ума.

— Хорошо. Делай. А я пока подумаю, как назвать эту дорогу. Может, «Невский проспект»? — Пётр усмехнулся собственной шутке. — Иди, Волков. Работай.

---

Вернувшись в свои покои, Дмитрий сел писать письмо Анне. Он рассказывал о новом проекте, о том, что теперь они оба будут строить — она канал между Волгой и Доном, он железную дорогу между столицами. Две стройки, которые должны были соединить Россию.

«Анна, — писал он, — я знаю, что мы будем далеко друг от друга. Но когда эти проекты завершатся, Россия изменится. Наши дети будут жить в стране, где можно добраться из Петербурга в Москву за один день, а из Волги в Дон — по воде. Это стоит того, чтобы быть в разлуке. Я верю в это. И я верю в нас».

Он запечатал письмо и отдал гонцу.

---

Следующие дни прошли в лихорадочной работе. Дмитрий вместе с картографами и инженерами разрабатывал маршрут будущей дороги. Решили идти по прямой, насколько это позволяла местность, избегая крупных рек и болот. Мосты через малые реки — деревянные, на сваях. Через большие — разводные, чтобы пропускать суда. Станции — каждые пятьдесят верст, для заправки водой и топливом, для отдыха пассажиров и смены локомотивных бригад. Рельсы решили делать из чугуна, но с добавлением небольшого количества стали для прочности. Шпалы — из лиственницы, пропитанной смолой для защиты от гниения. Поезда — из пяти-шести вагонов, каждый на четырех осях. Пассажирские вагоны — с мягкими сиденьями, багажными отделениями, даже с печками для зимы. Грузовые — открытые, для угля, леса, зерна. Дмитрий понимал, что это будет не та железная дорога, которую он знал из своего мира. Примитивная, медленная, с массой неудобств. Но для XVIII века она станет чудом. Чудом, которое изменит всё.

---

Однажды вечером, когда Дмитрий уже собирался уезжать из Монрепо обратно в Волковск, к нему пришёл неожиданный гость. Это был Василий Татищев, тот самый историк и горный инженер, который нашёл золото на Урале.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, входя, — я слышал о вашем новом проекте. Это грандиозно. Но я пришёл не поздравлять, а предупредить.

— О чём? — спросил Дмитрий, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— О том, что у вас есть враги, которые не оставят попыток уничтожить ваше дело. Я был в Петербурге на прошлой неделе. Там шепчутся, что вы слишком много берёте на себя. Что вы хотите стать вторым Меншиковым. Что вы готовите переворот.

— Это всё ложь, — жёстко сказал Дмитрий.

— Я знаю. Но люди верят. Особенно когда им платят. Кто-то финансирует эту клевету. Я подозреваю, что англичане. Ковентри не сдался, он просто залёг на дно.

Дмитрий задумался. Ковентри — его старый враг, который уже дважды пытался его уничтожить. Если он снова взялся за старое, нужно быть готовым.

— Спасибо, Василий Никитич, — сказал он. — Я приму меры.

— Примите, — кивнул Татищев. — И берегите себя. Вы слишком много значите для России, чтобы погибнуть от руки наёмного убийцы.

Он вышел. Дмитрий остался один, глядя на догорающую свечу.

«Ковентри, — подумал он. — Англичане. Вечно они лезут, куда не просят».

Он решил, что по возвращении в Волковск усилит охрану, проверит всех своих людей, особенно тех, кто имеет доступ к секретным чертежам. И ещё — напишет Алексею, чтобы тот прислал в Волковск своих лучших агентов. Игра в шпионов продолжалась, и проигрывать в ней было нельзя.

---

В конце августа Дмитрий вернулся в Волковск. Город встретил его заводским гудком и запахом дыма. Всё было как прежде: дымили трубы, стучали станки, ученики бегали по коридорам школы. Но что-то изменилось. Он сам изменился. Он зашёл в контору, где его уже ждал Игнатыч.

— Ну, Дмитрий Иванович, — сказал старый мастер, — с новым заданием вас. Железная дорога, говорите? Между столицами?

— Да, Игнатыч. Тяжёлая работа. Но мы справимся.

— Справимся, — кивнул тот. — Только вы бы отдохнули. Вон, глаза красные, лицо бледное. Загоняете себя.

— Успею отдохнуть, когда дорогу построим, — усмехнулся Дмитрий.

— А когда её построите, тогда канал, — проворчал Игнатыч. — А потом Сибирь. А потом ещё что-нибудь. И так до самой смерти. Нет, вы отдохните сейчас. Хотя бы денёк.

Дмитрий покачал головой, но спорить не стал. Игнатыч был прав. Он загнал себя. Но остановиться не мог. Внутри горел огонь, который не давал покоя. Огонь, который заставлял его работать, творить, строить. Он подошёл к окну. На площади, где недавно проходил праздник, сейчас было пусто. Только ветер гонял по брусчатке сухие листья.

«Скоро зима, — подумал он. — Зимой строить нельзя. Значит, весной начнём. А пока — готовить чертежи, материалы, людей».

План (глава 13)

Снег выпал в конце октября и уже не растаял. Волковск укутался в белое одеяло, и жизнь в нём словно замедлилась, перетекла из цехов в конторы, из кузниц в чертёжные мастерские. Дмитрий Волков стоял у окна своего кабинета и смотрел на падающие хлопья. Зима в этом году выдалась ранняя и снежная — самая настоящая, уральская. Морозы ещё не пришли, но уже чувствовалось их приближение. Река покрылась тонким ледком, трубы заводов дымили ровнее, и весь город замер в ожидании настоящих холодов.

«Четыре месяца, — подумал Дмитрий. — Четыре месяца, пока снег не сойдёт, пока земля не оттает, пока можно будет начинать строительство. Четыре месяца, чтобы подготовиться. Сделать то, что потом, весной, будет уже некогда».

Он отошёл от окна и сел за стол. На столе лежали десятки листов — чертежи, расчёты, сметы. Письма от поставщиков, отказы от подрядчиков, согласия от чиновников. Вся эта бумажная лавина обрушилась на него в первую же неделю после возвращения из Монрепо. Пётр подписал указ о начале строительства железной дороги между Москвой и Петербургом, и теперь нужно было превратить слова в дело. В дверь постучали. Вошёл Игнатыч, опираясь на клюку, но бодрый, как всегда.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — люди собрались. Ждут вас.

— Какие люди? — Дмитрий поднял голову.

— Да все. Мастера, инженеры, счетоводы. Кого вы сами велели позвать. Десятка три человек. В большой зале.

Дмитрий кивнул, встал, поправил кафтан. Он не любил больших собраний, предпочитая работать с каждым отдельно. Но сегодня был особый случай. Нужно было объяснить всем сразу, что их ждёт в ближайшие месяцы. И убедить их, что это не просто очередной проект, а дело государственной важности, от которого зависит будущее России. Большая зала в конторе Волковска была просторной, с высокими потолками и большими окнами. Вдоль стен стояли длинные столы, на которых были разложены образцы материалов: чугунные рельсы, деревянные шпалы, крепёжные детали. В центре висела большая карта, на которой красной линией был отмечен маршрут будущей дороги.

Когда Дмитрий вошёл, все встали. Он жестом велел садиться и сам опустился на стул во главе стола.

— Господа, — начал он, — вы знаете, зачем я вас собрал. Государь повелел строить железную дорогу между двумя столицами — Москвой и Петербургом. Это — первая в мире дорога такого рода. Никто никогда не делал ничего подобного. И мы должны сделать это первыми.

Он обвёл взглядом присутствующих. В глазах многих читался страх — перед неизвестностью, перед трудностями, перед огромной ответственностью. Но были и те, чьи глаза горели — как у Софронова, главного инженера, который уже видел, как его машины будут бегать по рельсам.

— Я разделил подготовку на несколько этапов, — продолжил Дмитрий. — Первый этап — производство. Нам нужно отлить тысячи пудов рельсов, выковать десятки тысяч креплений, построить паровозы и вагоны. Второй этап — строительство. Нам нужно проложить полотно, построить мосты, станции, водонапорные башни. Третий этап — эксплуатация. Нам нужно обучить машинистов, кондукторов, ремонтников. Четвертый этап — логистика. Нужно доставить всё это на место стройки, распределить материалы, организовать питание и жильё для рабочих.

Он помолчал, давая людям осмыслить сказанное.

— Заниматься всем сразу мы не можем. Поэтому начнём с первого. С производства. И здесь у нас есть преимущество — мы находимся на Урале, где есть руда, уголь, лес. Мы будем производить всё необходимое здесь, в Волковске, а потом отправлять по воде и по суше к месту стройки.

Он развернул один из чертежей и прикрепил его к доске, стоящей у стены.

— Это — рельс. Длина — три сажени, вес — пятнадцать пудов. Профиль — как на этом чертеже. Отливать будем из чугуна с добавлением стали. Прочность должна быть такой, чтобы выдерживать вес паровоза с составом. Я подготовил технические условия. Иван Иванович, — он обратился к Софронову, — вы отвечаете за литейный цех. Сколько рельсов сможете отливать в месяц?

Софронов, худой, вечно взлохмаченный, встал.

— Если перевести цех на круглосуточную работу — пятьсот пудов в месяц. Но для этого нужно больше людей и больше угля.

— Людей дадим, — сказал Дмитрий. — Уголь — тоже. Я договорился с Татищевым о поставках с нового месторождения. Рельсы должны быть готовы к апрелю. К этому времени нужно накопить запас хотя бы на первые десять вёрст.

— Десять вёрст — это примерно тысяча рельсов, — прикинул Софронов. — Свыше пятнадцати тысяч пудов. За три месяца?

— За четыре. И это только начало. Потом темп нужно будет наращивать.

Софронов сел, что-то бормоча под нос, но в его глазах Дмитрий увидел азарт. Он любил вызовы.

— Следующее, — продолжил Дмитрий, — шпалы. Мы будем использовать лиственницу — она прочная и не гниёт. Лес нужно заготовить заранее, чтобы к весне он высох. Этим займётся Потап в Москве. У него есть связи с лесопромышленниками. Шпалы будут доставляться на стройку по воде — по Волге и её притокам.

— Дмитрий Иванович, — подал голос один из счетоводов, — это будет стоить огромных денег. Лес, доставка, рабочая сила. Где взять средства?

— Средства выделит казна, — ответил Дмитрий. — Государь подписал указ. Но мы должны расходовать их разумно. Никакого воровства, никакой халатности. За этим будет следить лично царевич Алексей. Он назначил своего человека в нашу канцелярию.

Счетовод кивнул и больше не задавал вопросов.

— Теперь самое главное, — Дмитрий подошёл к другому чертежу. — Паровозы. Мы не будем копировать английские или немецкие машины. Мы сделаем свои, волковские. Иван Иванович, покажите, что у нас есть.

Софронов вышел в центр залы и развернул большой лист.

— Это — проект паровоза для нашей дороги. Дмитрий Иванович дал основные параметры, я их доработал. Машина будет на паровой тяге, с двумя цилиндрами, с приводом на задние колёса. Топливо — дрова или уголь. Скорость — до двадцати вёрст в час с гружёным составом. Вес — около трёхсот пудов.

Он показал на детали: котёл, цилиндры, поршни, шатуны, колёса.

— Мы уже делали подобные машины для заводских нужд. Но там они возили тележки с рудой на расстояние в полверсты. Здесь — сотни вёрст. Поэтому нужно усилить все узлы. Котёл — из лучшей стали, колёса — чугунные с бандажами, оси — из кованого железа.

— Сколько таких машин мы сможем построить к весне? — спросил Дмитрий.

— Если бросить все силы — пять. Но для этого нужно переоборудовать часть механического цеха под сборку. И обучить новых рабочих.

— Переоборудуем, — твёрдо сказал Дмитрий. — Я выделяю на это отдельный цех. Берите лучших мастеров. И не экономьте на качестве. Первые паровозы будут образцом для всех последующих. Они должны работать безупречно.

Софронов кивнул и сел, уткнувшись в свои чертежи.

— Вагоны, — продолжил Дмитрий. — Их нужно двух типов: грузовые и пассажирские. Грузовые — открытые, на четырёх колёсах, с бортами. Пассажирские — закрытые, с сиденьями, с печками, с окнами. И те, и другие — на железных рессорах, чтобы меньше трясло.

Он посмотрел на одного из мастеров, пожилого, с седой бородой.

— Семён Егорович, вы отвечаете за вагоностроение. Вам нужны будут плотники, кузнецы, слесари. Возьмите учеников из школы — пусть учатся. К весне нужно сделать двадцать грузовых и пять пассажирских вагонов.

Семён Егорович, не проронив ни слова, только кивнул. Он был человеком дела, а не разговоров.

— Теперь о самом трудном, — Дмитрий перешёл к третьему чертежу. — Рельсовый путь. Это не просто положить рельсы на землю. Нужно подготовить основание — выровнять грунт, сделать насыпи там, где местность неровная, проложить дренажные канавы для отвода воды. Рельсы будут крепиться к шпалам с помощью костылей и подкладок. Стыки между рельсами — с зазорами, чтобы не выгибались от жары.

Он помолчал.

— Это работа для тысяч людей. Землекопов, плотников, кузнецов. Мы будем использовать солдат из инженерных батальонов. Им будут платить, кормить, одевать. Жить они будут в специальных лагерях вдоль трассы. Кто будет руководить всем этим? — Он обвёл взглядом присутствующих. — Пока не знаю. Нужен человек с опытом больших строек. У кого есть предложения?

В зале повисла тишина. Никто не хотел брать на себя такую ответственность.

— Тогда я сам, — сказал Дмитрий. — Временно. А вы пока думайте.

Он подошёл к карте и указал на точку между Москвой и Петербургом.

— Первый участок — от Петербурга до Новгорода. Там местность относительно ровная, есть вода, лес. Построим сначала этот отрезок, обкатаем поезда, научим людей. А потом будем двигаться дальше.

Совещание продолжалось ещё два часа. Обсуждали детали, спорили о цифрах, распределяли обязанности. Дмитрий терпеливо отвечал на вопросы, разъяснял непонятное, иногда жёстко пресекал попытки увильнуть от работы. К концу дня все получили свои задания и разошлись, оставив его одного в опустевшей зале. Он подошёл к окну. Снег всё падал и падал, укрывая землю белым пушистым одеялом.

«Четыре месяца, — снова подумал он. — Четыре месяца на подготовку. Много это или мало?»

Он знал, что мало. В его мире, откуда он пришёл, строительство железной дороги занимало годы. Но у него не было лет. У него была зима 1722-1723 годов. И он должен был успеть.

---

На следующий день Дмитрий отправился в литейный цех. Софронов уже вовсю распоряжался, переставляя оборудование, заказывая новые формы, подбирая людей.

— Иван Иванович, — сказал Дмитрий, подходя к нему, — покажите, как идёт работа.

Софронов, не отрываясь от чертежа, ответил:

— Плохо. У нас нет подходящего песка для форм. Тот, что берём из реки, слишком мелкий, формы крошатся. Нужен другой.

— Какой?

— Более жирный, глинистый. Я послал людей на разведку вверх по реке. Говорят, есть хорошие залежи в двадцати верстах отсюда.

— Организуйте доставку. Выделю подводы.

— Подводы — это хорошо. А людей? Нужны формовщики. Опытные. У нас таких всего пятеро.

— Берите учеников. Пусть учатся. Я распоряжусь, чтобы школа направила к вам лучших.

Софронов наконец оторвался от чертежа и посмотрел на Дмитрия.

— Вы серьёзно? Ученики? Они же ничего не умеют!

— Научатся, — твёрдо сказал Дмитрий. — У нас нет времени ждать, пока подрастут мастера. Мы должны готовить их сами. Вот и готовьте.

Он пошёл дальше, в механический цех, где уже начали собирать первый паровоз. Детали лежали на верстаках, рабочие колдовали над ними, подгоняя друг к другу. Главный механик, молодой парень по имени Фёдор, которого Дмитрий приметил ещё год назад, подошёл к нему с докладом.

— Дмитрий Иванович, проблема с колёсами. Чугунные, которые отлили по вашему чертежу, оказались хрупкими. Два уже треснули при пробной нагрузке.

— Покажите.

Фёдор привёл его к верстаку, где лежало треснувшее колесо. Дмитрий осмотрел его внимательно, пощупал пальцами излом.

— Слишком много серы, — сказал он. — Чугун низкого качества. Нужно менять шихту. Добавлять больше известняка. И режим плавки скорректировать.

— Мы пробовали, — вздохнул Фёдор. — Всё равно трескаются.

— Тогда будем делать колёса из кованого железа. С чугунными бандажами. Дороже, но надёжнее. Я подготовлю чертёж.

Фёдор кивнул и вернулся к работе. Дмитрий пошёл дальше, в кузнечный цех, где ковали оси и шатуны. Там было жарко, пахло раскалённым металлом и углём. Кузнецы, полуголые, в фартуках из толстой кожи, били молотами по раскалённым заготовкам. Главный кузнец, дядя Ермолай, увидев Дмитрия, подошёл.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, вытирая пот с лица, — оси по вашему чертежу мы сделали. Но они тяжелые. По два пуда каждая. Паровоз и так не лёгкий, а если на каждую ось по два пуда, то…

— Ничего, — перебил Дмитрий. — Паровоз и должен быть тяжёлым, чтобы колёса не буксовали. А оси пусть будут прочными. Лучше перестраховаться, чем потом ремонтировать на ходу.

— Как скажете, — вздохнул Ермолай.

Дмитрий вернулся в контору уже к вечеру. Усталый, но довольный. Дела шли. Медленно, со скрипом, но шли.

---

В середине ноября в Волковск приехал Потап из Москвы. Он привёз хорошие новости: договорился с лесопромышленниками о поставках лиственницы, нашёл подрядчиков для доставки шпал, открыл в Москве мастерскую по пропитке дерева смолой.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, усаживаясь в кресло, — шпалы будут. Но дорого. Очень дорого. Лесопромышленники дерут втридорога.

— Дорого — это сколько? — спросил Дмитрий.

— По тридцать копеек за шпалу. А нам их нужно десятки тысяч.

— Тридцать копеек — это много, — согласился Дмитрий. — Но казна заплатит. Нам нужно качество, а не дешевизна. Лиственница не гниёт, сосна — гниёт. Если сэкономим на шпалах, через пять лет дорогу придётся перекладывать. А это ещё дороже.

Потап кивнул.

— Тогда договорились. Я скажу им, что берём. Но вы уж поторгуйтесь с ними. Может, до двадцати пяти собьют.

— Поторгуюсь, — пообещал Дмитрий.

Они проговорили до полуночи. Потап рассказывал о московских делах, о школе, о новых учениках, о том, как его приглашали на приём к генерал-губернатору. Дмитрий слушал, изредка улыбаясь. Потап из простого кузнеца превратился в важного человека, но душой оставался прежним — открытым, честным, надёжным.

— А вы, Дмитрий Иванович, — спросил он, — как там с Анной Петровной? Свадьбу-то когда играть будете?

— После того, как дорогу построим, — ответил Дмитрий. — Не раньше.

— Долго ждать, — покачал головой Потап. — Не передумает она?

— Не передумает. Она такая же упрямая, как я.

---

Декабрь принёс морозы. Волковск окутался ледяным туманом, из которого торчали только трубы заводов, дымящие белыми столбами. Дмитрий почти не выходил из конторы — сидел над чертежами, письмами, сметами. К нему приходили десятки людей: мастера с отчётами, чиновники с указами, подрядчики с предложениями. Он выслушивал каждого, отвечал, подписывал, отправлял. Однажды, когда он уже собрался спать, в дверь постучали. Вошёл Алексей, тайный агент, которого Дмитрий почти не видел с тех пор, как вернулся из Монрепо.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — есть разговор.

— Какой? — Дмитрий почувствовал недоброе.

— Я был в Петербурге. Там неспокойно. Сторонники старой партии активизировались. Они говорят, что ваша железная дорога — это блажь, что деньги казны будут разворованы, что вы, Волков, хотите обогатиться за счёт государства.

— Пусть говорят, — устало ответил Дмитрий. — Мне не до них.

— А зря, — Алексей сел в кресло. — Потому что они не только говорят. Они действуют. У меня есть сведения, что готовится покушение на вас.

Дмитрий замер.

— Покушение?

— Да. Наёмный убийца, подосланный английскими агентами. Он уже в Москве. Ждёт удобного случая.

— Почему я ничего не знал?

— Потому что я сам узнал только вчера. — Алексей достал из кармана сложенный лист бумаги. — Вот его приметы. Рыжий, левша, хромой на правую ногу. Будьте осторожны.

Дмитрий взял лист, посмотрел, потом сжёг в пламени свечи.

— Спасибо, — сказал он. — Я приму меры.

— Усильте охрану. И не выходите один. Особенно по ночам.

Алексей ушёл, оставив Дмитрия в тяжёлых раздумьях. Покушение. Англичане. Ковентри. Он думал, что эта игра закончилась после ареста Меншикова. Нет, она только начиналась. Он подошёл к окну. На улице, в свете редких фонарей, кружился снег. Где-то там, в темноте, бродил человек, который хотел его убить. И нужно было сделать так, чтобы он не преуспел. Дмитрий вызвал начальника охраны и отдал распоряжения.

---

Новый, 1723 год встречали в Волковске скромно. Дмитрий не устраивал праздника — было не до того. Он сидел в кабинете и подводил итоги. За два месяца подготовительной работы удалось многое. Литейный цех начал отливать пробные партии рельсов. Качество пока хромало, но Софронов обещал к марту наладить процесс. Механический цех собрал первый паровоз — пока без колёс, но с котлом и цилиндрами. Испытания должны были начаться, как только отрегулируют подачу пара. Кузнецы выковали дюжину осей и полсотни колёсных пар. Древесина для шпал была заготовлена и лежала под навесами, ожидая весны. В Москве Потап организовал мастерскую по пропитке шпал и уже обработал первую тысячу. В Петербурге царевич Алексей подбирал инженерные батальоны для строительства. В Хиве Анна писала, что канал готовится к открытию, но она не забывает о нём, Дмитрии, и шлёт ему свою любовь. Дмитрий перечитал её последнее письмо. Оно было коротким, но тёплым. Она писала, что скучает, что работы много, что она устала, но держится. И что верит в успех его предприятия. Он взял перо и написал ответ:

«Анна, любимая. Зима в разгаре. Мы готовимся к весне. Рельсы, паровозы, вагоны — всё это скоро будет готово. Я скучаю по тебе. Но я знаю, что наше дело важнее наших чувств. Когда дорога будет построена, мы будем вместе. Навсегда. Жди меня. Дмитрий».

Он запечатал письмо и отдал курьеру. За окном начинался новый, 1723 год. Год, который должен был стать годом великих свершений. Год, когда Россия вступит в эпоху железных дорог. И Дмитрий Волков, статский советник, строитель империи, был готов к этому году. Как никогда.

Рождение железа (глава 14)

Зима вступила в свои права в середине декабря, и Волковск превратился в настоящую кузницу империи — не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Морозы крепчали, достигая по ночам двадцати градусов, но в цехах стояла своя, особая жара — от печей, от паровых машин, от дыхания сотен людей, которые теперь работали в три смены, почти не останавливаясь. Дмитрий Волков, закутавшись в тяжёлый тулуп, ходил из одного цеха в другой, и каждый шаг отдавался в пояснице — он давно уже забыл, что такое полноценный сон, но организм, привыкший к нагрузкам, держался. Он начал это утро с литейного цеха. Здесь, под высокими сводами, где даже в самый лютый мороз было жарко, как в бане, рождались главные детали будущей дороги — рельсы. Софронов, весь в саже, с красными от недосыпа глазами, встретил его у входа и сразу потащил к печам.

— Идёмте, Дмитрий Иванович. У нас новая партия. Думаю, получилось то, что надо.

Дмитрий подошёл к разливочной яме. Рабочие, одетые в толстые войлочные фартуки и рукавицы, с помощью системы рычагов и блоков наклоняли огромный ковш, из которого в формы, уложенные на песчаном основании, текла ослепительно белая, почти голубая струя чугуна. В воздухе пахло озоном и горелой землёй. Искры разлетались в стороны, и один из мастеров, стоявший ближе всех, ловко отбивал их щитом.

— Формы из новой смеси, — пояснил Софронов, перекрикивая гул. — Три части песка, одна часть глины, плюс добавка молотого угля. Держат температуру лучше, и поверхность рельса получается чище.

Дмитрий кивнул. Проблема с формами, которая мучила их весь ноябрь, наконец-то решилась. Пробы показали, что трещин стало меньше, а точность геометрии — выше. Но он хотел увидеть готовый рельс, остывший и очищенный. Они прошли к стеллажам, где рядами лежали уже отлитые и обработанные рельсы. Софронов подвёл его к одному из них, самому свежему.

— Смотрите. Длина — три сажени, ровно. Вес — пятнадцать пудов. Профиль — как вы и просили: головка широкая, шейка тонкая, подошва с усиками для крепления к шпалам.

Дмитрий достал из кармана складной аршин и измерил высоту рельса — ровно четыре вершка, как в чертеже. Затем приложил специальный шаблон — вырезанную из жести пластину с выемкой, повторяющей профиль. Шаблон лёг плотно, без зазоров.

— Хорошо, — сказал он, пряча аршин. — А проба на изгиб?

— Провели вчера. Положили рельс на две опоры, расстояние — сажень. Грузили до восьмисот пудов. Прогнулся на четверть вершка, после снятия груза вернулся в исходное положение. Трещин нет.

— Это соответствует расчёту. Но в пути нагрузка будет не статической, а динамической. Паровоз с вагонами весит почти тысячу пудов, и при движении возникают колебания. Нам нужно, чтобы рельс выдерживал нагрузку с запасом в три раза.

— Мы сделаем, — уверенно сказал Софронов. — Следующая партия будет с увеличенным сечением. Добавим стали в шихту — на десять процентов больше. И режим закалки изменим.

Дмитрий одобрительно кивнул. Софронов был из тех инженеров, которые не ждали указаний — они сами искали пути решения. Таких людей он ценил больше всего.

— Сколько рельсов у нас сейчас в запасе? — спросил он.

— К началу января — тысяча штук. Ещё тысячу планируем отлить к февралю. И столько же к марту.

— Три тысячи рельсов — это примерно тридцать вёрст пути. Для первого участка — достаточно. Продолжайте в том же темпе.

— Есть проблема, — признался Софронов. — Уголь. С нового месторождения возят плохо. Дороги разбиты, подводы вязнут. Татищев обещал наладить, но пока запасы на исходе.

— Я позвоню ему, — сказал Дмитрий, хотя звонок в XVIII веке означал только одно — послать гонца с письмом. — И подключу Алексея. Пусть выделит солдат для расчистки дорог. Уголь нам нужен как воздух.

Он вышел из литейного цеха и направился в механический, где собирали паровозы. Переход между зданиями был крытым, но всё равно холод пробирал до костей. В воздухе пахло снегом и дымом.

---

Механический цех гудел. Здесь, под наблюдением главного механика Фёдора, кипела работа над первыми двумя паровозами. Дмитрий подошёл к ближайшему — громоздкой конструкции из котла, цилиндров и рамы. Вокруг суетились рабочие: один подгонял поршень, другой проверял клапаны, третий набивал паклю в сальники.

— Дмитрий Иванович, — Фёдор подбежал к нему, вытирая руки ветошью, — первый паровоз почти готов. Осталось установить колёса и продуть котёл.

— Покажите, что внутри.

Фёдор провёл его к открытому котлу. Дмитрий заглянул внутрь — там, в темноте, угадывались дымогарные трубы, протянутые от топки до дымовой коробки.

— Трубы из красной меди, — пояснил Фёдор. — Стенка толщиной в две линии. Всего сорок штук. По расчётам, площадь нагрева — около двадцати квадратных аршин. Давление пара — до четырёх атмосфер.

— Проверяли на прочность?

— Да. Налили воду, подняли давление до шести атмосфер. Текут два соединения. Сейчас перепаиваем.

Дмитрий осмотрел места пайки — они были выполнены оловянно-свинцовым припоем, как было принято в те времена. Но для такой ответственной конструкции этого казалось недостаточно.

— Фёдор, — сказал он, — я хочу, чтобы мы попробовали делать соединения не пайкой, а сваркой. Кузнечной сваркой. Нагреть два конца трубы докрасна и проковать их вместе. Будет надёжнее.

— Мы пробовали, — вздохнул Фёдор. — Медь при нагреве становится мягкой, трубы деформируются.

— Значит, нужно делать оправку. Внутреннюю. Вставлять внутрь трубы стальной стержень, чтобы она не теряла форму. И нагревать не всю трубу, а только концы.

Фёдор задумался, потом кивнул.

— Попробуем. Но это займёт время.

— Время есть. До весны — два месяца. Успеем.

Дмитрий перешёл к другой части цеха, где собирали ходовую часть. Здесь лежали колёсные пары — колёса, насаженные на оси. Колёса были цельнолитыми, из чугуна, с восемью спицами для лёгкости. Оси — коваными, из тигельной стали, с квадратными цапфами на концах.

— Как сажали колёса? — спросил Дмитрий у мастера, который командовал у пресса.

— Горячим способом, Дмитрий Иванович. Нагрели колёса до малинового свечения, надели на оси, а потом полили водой. При охлаждении чугун сжался и плотно обхватил ось.

— Проверяли на сдвиг?

— Да. Пытались сдвинуть колёса домкратом. Давили до пятисот пудов — не поддались.

— Хорошо. Теперь проверьте, чтобы расстояние между колёсами было одинаковым на всех парах. Колея должна быть строго одна.

Мастер кивнул и полез с аршином проверять. Дмитрий отошёл к другому верстаку, где лежали шатуны и поршневые штоки. Это были самые ответственные детали — они передавали усилие от пара к колёсам. Шатуны ковались из тигельной стали, затем подвергались термической обработке: закалке в масле и отпуску при низкой температуре. Дмитрий взял один шатун, ощупал его поверхность — она была гладкой, без заусенцев.

— Молодцы, — сказал он. — Теперь нужно сделать таких ещё восемь. Для четырёх паровозов.

— Сделаем, — пообещал Фёдор.

---

В кузнечном цеху было невыносимо жарко. Дмитрий, входя, скинул тулуп и остался в одной рубахе. Здесь дядя Ермолай и его подмастерья ковали оси для вагонов и мелкие детали крепления.

— Дмитрий Иванович, — Ермолай, голый по пояс, с закатанными рукавами, подошёл к нему, вытирая лицо мокрой тряпкой, — оси для грузовых вагонов готовы. По два пуда каждая. Для пассажирских — полегче, по полтора.

— Покажите.

Ермолай повёл его к стеллажу, где рядами лежали оси — тёмно-серые, с едва заметными следами от ударов молота. Дмитрий осмотрел несколько штук, проверил размеры аршином.

— Длина — полторы сажени, диаметр в средней части — три вершка, на цапфах — два. Соответствует чертежу.

— А как с прочностью? — спросил он.

— Испытывали на изгиб. Кладём ось на опоры, подвешиваем груз. Ваша норма — выдерживать тысячу пудов без остаточной деформации. Наши оси выдерживают тысячу двести.

— Хорошо. Принимаю.

Ермолай облегчённо вздохнул — он боялся, что Дмитрий забракует партию, как уже было в ноябре, когда оси получились слишком хрупкими из-за плохого железа. С тех пор они сменили поставщика и наладили собственный передел — теперь железо плавили в Волковске, из местной руды.

— Сколько осей у вас в запасе? — спросил Дмитрий.

— Для грузовых вагонов — пятьдесят пар. Для пассажирских — двадцать.

— Маловато. Нужно в два раза больше. К апрелю.

— Людей бы, — вздохнул Ермолай. — И молотов. Наши два молота работают без остановки, но скорость ковки невелика.

— Я выпишу вам третий молот. С Урала, с соседнего завода. И людей — возьмите учеников из школы. Пусть учатся на простых деталях, а вы пока делайте сложные.

— Договорились.

---

Следующим был вагоносборочный цех, которым руководил Семён Егорович. Здесь пахло деревом, смолой и олифой. На стапелях стояли каркасы будущих вагонов — грузовых, открытых, и пассажирских, закрытых. Столяры и плотники строгали доски, сверлили отверстия, сколачивали рамы. Семён Егорович, пожилой, но крепкий мужик, встретил Дмитрия у входа.

— Идёмте, Дмитрий Иванович. Пассажирский вагон почти готов. Хотите посмотреть?

Они подошли к вагону, стоявшему на рельсовом отрезке, проложенном внутри цеха для испытаний. Вагон был длиной около четырёх саженей, с деревянным кузовом, обшитым тёсом. Крыша — двускатная, из досок, покрытых просмолённой холстиной для защиты от дождя и снега. Окна — маленькие, с деревянными ставнями, которые можно было открывать для проветривания.

— Внутри — скамьи по обе стороны, — рассказывал Семён Егорович, открывая дверь. — Вместимость — тридцать человек. Для зимы — печка-буржуйка, труба через крышу. Для освещения — масляные лампы под потолком.

Дмитрий залез внутрь. Скамьи были жёсткими, без обивки, но для XVIII века — это был высший класс. В обычных телегах и возках трясло так, что вылетали зубы. Здесь же, на железных рессорах, должно быть ощутимо мягче.

— Рессоры — листовые? — спросил он, вылезая.

— Да. Пять листов в каждой. Из тигельной стали. Крепятся к раме и к колёсным парам.

— А как с тормозами?

— Пока никак. По вашему чертежу мы сделали ручной тормоз — колодки, прижимаемые к колёсам с помощью винта. Но это только для стоянки. Для экстренной остановки нужно что-то другое.

— Подумаем над воздушным тормозом, — сказал Дмитрий. — Позже. Сейчас главное — чтобы вагоны не разваливались на ходу.

— Не развалятся, — заверил Семён Егорович. — Мы пробовали нагружать вагон песком до тысячи пудов и катать по двору. Два дня катали — ни одна доска не треснула.

— А колёса?

— Колёса — с железными бандажами. Чугунные колёса, на которые надеты стальные шины. Шина нагрета, надета на горячее колесо, при охлаждении села плотно. Проверяли — не соскакивают.

Дмитрий осмотрел колесо. Бандаж сидел ровно, без зазоров. Он постучал по нему молоточком — звук был чистым, без трещин.

— Принимаю. Сколько таких вагонов у вас будет к весне?

— Пять пассажирских и двадцать грузовых. Грузовые — открытые, с высокими бортами. В них можно возить уголь, руду, лес.

— Двадцать — мало. Нужно хотя бы тридцать. К маю.

— Сделаем, — кивнул Семён Егорович. — Но лес нужен. Хороший, сухой. Тот, что заготовили осенью, почти кончился.

— Потап пришлёт из Москвы. Уже договорились.

Дмитрий пошёл дальше, в котельную, где готовили оборудование для будущих станций. Здесь, под руководством молодого инженера Петра Никитича, собирали водонапорные башни, паровые насосы и баки для воды.

— Дмитрий Иванович, — Петр Никитич встретил его у чертежной доски, — у нас проблема с насосами. Те, что мы сделали, дают напор всего в три сажени. А нам нужно поднимать воду на высоту в пять саженей — до бака.

— В чём причина?

— Маловат цилиндр. И клапаны пропускают. Мы уже переделали клапаны — поставили резиновые прокладки вместо кожаных. Стало лучше, но напор всё равно недостаточный.

— Увеличьте диаметр цилиндра на треть. И сделайте два насоса, работающих попеременно. Пока один качает, второй перезаряжается. Тогда напор будет постоянным.

Петр Никитич записал это в блокнот.

— А баки? — спросил Дмитрий. — Какие они?

— Деревянные, на железных обручах. Вместимость — двести вёдер. Этого достаточно для заправки одного паровоза. Но если паровозов будет много…

— Тогда сделаем баки на пятьсот вёдер. И поставим их на высокие башни — из брёвен, с лестницами. Чтобы вода сама текла в котёл самотеком.

— А если башня замёрзнет?

— Обложим её соломенными матами. И поставим внутри печку. Вода не должна замерзать.

Петр Никитич кивнул и вернулся к чертежам.

---

Вечером, когда цеха опустели — не полностью, но основная смена закончилась, — Дмитрий вернулся в контору. Он сел за стол, устало потёр виски. В памяти прокручивались лица, голоса, цифры. Рельсы, колёса, оси, вагоны, насосы — всё это было частями огромного механизма, который он должен был запустить. На столе лежало письмо от Анны. Он вскрыл его дрожащими от усталости руками.

«Дмитрий, любимый. Пишу тебе из Хивы. Здесь тоже зима, но не такая суровая, как у вас. Канал стоит, вода замёрзла, но мы не бездельничаем. Я занимаюсь проектом волго-донской магистрали. Это будет грандиозно — тридцать шлюзов, десятки вёрст каналов. Мы с тобой, как два инженера-строителя, делаем одно дело — соединяем Россию. Я скучаю. Приезжай, когда сможешь. Анна».

Дмитрий улыбнулся, сложил письмо и спрятал на груди. Потом взял перо и начал писать ответ. Не о чувствах — о деле. О рельсах, о паровозах, о насосах. Он писал, что всё идёт по плану, что к весне будет готово, что он ждёт её. И что он её любит.

Люди, Деньги и Сталь (глава 15)

Февраль 1723 года выдался на редкость лютым. Волковск утопал в сугробах, но жизнь в нём не замирала, а, наоборот, набирала такие обороты, каких Дмитрий Волков не припоминал за все годы существования завода. Каждое утро, едва начинало сереть, улицы города наполнялись людьми — не просто рабочими, спешащими на смену, а целыми отрядами, которые расходились по цехам, по мастерским, по складам. Им предстояло сделать невозможное: за оставшиеся два месяца подготовить всё необходимое для строительства первой в России железной дороги. Дмитрий стоял у окна своего кабинета и смотрел, как на площадь перед конторой выкатывают очередную партию рельсов. Десять подвод, гружённых сизыми чугунными брусьями, медленно двигались к временному складу, где рельсы укладывали штабелями. Каждый такой брус был результатом многочасового труда литейщиков, формовщиков, кузнецов. Каждый стоил денег, времени, нервов. Но они были нужны. Тысячи.

В дверь постучали. Вошёл Игнатыч, но не один — с ним был молодой человек в чиновничьем мундире, с папкой бумаг под мышкой.

— Дмитрий Иванович, — сказал старый мастер, — это из Петербурга, из Канцелярии строек. Говорит, срочное.

Чиновник, представившийся господином Колычевым, развернул на столе несколько листов.

— Дмитрий Иванович, Государь утвердил смету на строительство железной дороги. Вот, — он положил перед Дмитрием документ с императорской подписью и печатью. — Выделено пятьсот тысяч рублей на первый год. Деньги пойдут через казначейство, но расходовать их будете вы. Отчётность — каждый месяц.

Дмитрий взял документ, пробежал глазами. Пятьсот тысяч — сумма огромная для того времени. Но он понимал, что этих денег хватит только на начало. На рельсы, на паровозы, на оплату рабочим. А на мосты, на станции, на земляные работы потребуется ещё.

— Спасибо, — сказал он. — Передайте Государю, что я не подведу.

— Государь также велел передать, — продолжил Колычев, — что он ждёт от вас личного письма с перечнем того, что нужно сделать немедленно. И ещё… — чиновник замялся, — он сказал, что если вам понадобятся дополнительные средства, вы можете обращаться напрямую к нему. И к царевичу.

Дмитрий кивнул. Пётр доверял ему, и это доверие нужно было оправдать.

— Игнатыч, — сказал он, когда чиновник ушёл, — у нас проблема. Пятьсот тысяч — это хорошо, но их нужно осваивать с умом. Я хочу, чтобы мы не просто тратили казённые деньги, но и вкладывали свои. Те, что от продажи платины, от хивинской торговли.

— Свои? — Игнатыч удивился. — Дмитрий Иванович, вы что? Это же ваши личные средства. На что жить будете?

— На то, что останется, — усмехнулся Дмитрий. — Но я не могу требовать от людей энтузиазма, если сам не вкладываюсь. Пусть знают: Волков не наживается на казне, Волков строит Россию на свои.

Он подошёл к сейфу, стоявшему в углу кабинета, открыл его и достал несколько пачек ассигнаций — новых, только что введённых в обращение.

— Здесь сто тысяч. Мои. Передайте в кассу. Пусть приплюсуют к казённым.

Игнатыч взял деньги, покачал головой, но спорить не стал. Он знал: Дмитрия не переубедить.

---

Через неделю в Волковске началось небывалое. Дмитрий объявил «великую мобилизацию» — все свободные рабочие руки, все ученики старших классов школы, все служащие конторы должны были выйти на субботники. Не в поле, не на расчистку снега — в цеха, на склады, на стройплощадки. Нужно было расширить производство.

— Мы не можем работать в старых цехах, — объяснял он на общем собрании. — Их мощности не хватает. Поэтому мы построим новые. Временные, но добротные. Из брёвен, с железными фермами. И сделаем это за месяц.

Толпа загудела. Построить цеха за месяц — это казалось безумием. Но Дмитрий уже всё рассчитал.

— У нас есть лес — заготовленный для шпал, но мы используем его временно. Потом, когда дорога будет готова, цеха разберём и пустим на дрова или на другие нужды. А пока — строим.

Работа закипела. Каждое утро сотни людей выходили на строительство новых цехов. Пилы визжали, топоры стучали, лошади таскали брёвна. Дмитрий сам был на стройке с утра до ночи, проверял разметку, указывал, где ставить стены, где прорубать окна. Через три недели, к концу февраля, два новых цеха были готовы. Один — для литья рельсов, второй — для сборки паровозов. Они были грубыми, неотёсанными, но тёплыми — внутри поставили печи-буржуйки, и работа в них могла идти круглосуточно.

— Теперь, — сказал Дмитрий на совещании, — у нас есть три литейных цеха и два механических. Мы можем отливать в два раза больше рельсов и собирать в два раза больше паровозов. Но для этого нужно больше людей.

— Где взять? — спросил Софронов.

— Я написал письмо царевичу. Он обещал прислать из Петербурга ещё двести мастеровых. Из тех, кто строил корабли. Они умеют работать с металлом.

— А с деревянными деталями?

— Для них у нас есть свои. Семён Егорович, — Дмитрий повернулся к вагоностроителю, — сколько плотников вы сможете обучить за месяц?

— Если взять учеников из школы — пятьдесят. Но они будут делать простую работу, обшивку, подгонку. Сложные узлы — только мастера.

— Берите пятьдесят. И ещё тридцать из числа солдат, которые останутся после расчистки дорог. Пусть учатся.

---

Март принёс не только первые проталины, но и новую заботу. Дмитрий понял, что, когда начнётся строительство, он не сможет сидеть в Волковске. Нужно быть на месте, на трассе, где каждый день будут возникать проблемы, требующие немедленного решения. А ездить туда-сюда — терять время.

— Игнатыч, — сказал он, — мне нужен дом на линии. Где-то на полпути между Москвой и Петербургом. Небольшой, но чтобы можно было работать и жить.

— Дом? — Игнатыч удивился. — Дмитрий Иванович, там сейчас лес и болото. Ни дорог, ни людей.

— Поэтому мы и начнём строительство с дома. Для меня. А вокруг него уже будет расти всё остальное.

Он вызвал Потапа из Москвы и дал ему задание.

— Найди место. Желательно на возвышенности, рядом с водой. Построй дом — двухэтажный, из брёвен, с печным отоплением. На первом этаже — контора, столовая, комната для охраны. На втором — мои покои и чертёжная. И чтобы к апрелю было готово.

— К апрелю? — Потап присвистнул. — Дмитрий Иванович, там снег ещё не растает.

— Значит, будешь строить на снегу. Лес подвези на санях. Людей найми из местных. Деньги не жалей.

Потап уехал, а через неделю прислал весточку: место нашёл. В полутора сотнях вёрст от Москвы, у реки Тверцы, где уже проходила старая дорога из Петербурга. Возвышенность, сухая, с сосновым лесом. Идеально. Строительство дома началось немедленно. Потап мобилизовал всех, кого мог: плотников из своей школы, солдат из местного гарнизона, даже крестьян из окрестных деревень. Работали с рассвета до темноты, при свечах и лучинах. Брёвна подвозили на санях, рубили на месте, ставили сруб за срубом. К концу марта дом был готов. Не дворец, конечно — двухэтажный сруб, с крыльцом и большими окнами. Внутри — комнаты, обставленные простой, но добротной мебелью. На первом этаже — длинный стол для совещаний, печь, лавки. На втором — спальня, чертёжная, небольшой кабинет. Дмитрий, когда приехал, оглядел хозяйство и остался доволен.

— Теперь, — сказал он Потапу, — это моя штаб-квартира на всё время стройки.

Он поселился в доме в первых числах апреля. Снег ещё не сошёл, но по дорогам уже можно было ездить. Рядом с домом начали расти временные бараки для рабочих, склады для материалов, конюшни для лошадей. Волковск оставался главной производственной базой, но теперь у Дмитрия было место, откуда он мог управлять стройкой.

---

В середине апреля Дмитрий написал письмо Петру. Не отчёт — предложение.

«Ваше Величество, — писал он, — для строительства дороги потребуются тысячи рук. Земляные работы, мосты, насыпи — всё это делается вручную, и без большого количества людей не обойтись. Солдаты инженерных батальонов — это хорошо, но их мало. Нужны ещё и гражданские рабочие.

Я прошу Вашего разрешения нанимать крестьян на добровольной основе. Не принудительно, как при строительстве Петербурга, а за плату, с питанием и жильём. Пусть те, кто хочет заработать, приходят. Мы дадим им работу, научим, обеспечим. А после стройки они вернутся в свои деревни с деньгами и новыми навыками.

Знаю, что многие против такого новшества. Бояре скажут, что крестьяне должны сидеть на земле, а не шататься по стройкам. Но если мы не дадим им выбора, они будут работать из-под палки, а значит, плохо. Если же предложим выгоду — придут лучшие, самые работящие. И результат будет иным.

Решайте, Ваше Величество. Я жду Вашего слова».

Письмо ушло с нарочным, а Дмитрий занялся организацией набора рабочих. Он не стал ждать ответа — понимал, что Пётр может медлить. Вместо этого он послал гонцов в ближайшие города и крупные сёла с объявлением:

«Требуются работники на строительство железной дороги между Москвой и Петербургом. Плата — десять копеек в день, горячее питание, жильё в бараках. Работа — земляная, плотницкая, кузнечная. Опыт не требуется — научим. Обращаться в контору строительства в селе Медном (так Дмитрий назвал место своего дома). Справки у приказчика Потапа».

Объявления вызвали ажиотаж. Крестьяне, уставшие от малоземелья и поборов, потянулись на стройку. Кто пешком, кто на телеге, кто верхом. Приходили целыми семьями — мужики на работу, бабы в кухарки, дети на подсобные работы. Дмитрий не гнал никого, но устанавливал правила: пьяниц не брать, воров не брать, лентяев не брать. За порядком следила охрана из отставных солдат. К маю на стройке работало уже две тысячи человек. Не только крестьян — бывшие солдаты, городские бедняки, даже несколько обедневших дворян, которые не гнушались физического труда. Дмитрий разделил их на бригады по пятьдесят человек, назначил бригадиров из числа опытных мастеров. Каждая бригада отвечала за свой участок: кто-то копал землю под насыпь, кто-то рубил лес для шпал, кто-то строил мосты.

---

Одновременно с набором людей Дмитрий расширял производство в Волковске. Новые цеха работали на полную мощность, но этого всё равно не хватало. Рельсы отливали днём и ночью, но их накопленный запас таял на глазах — каждый день со складов увозили сотни пудов.

— Дмитрий Иванович, — Софронов пришёл к нему в дом на Тверце, — у нас проблема. Угля не хватает. Татищев обещал, но возят мало. Подводы вязнут в грязи.

— Я поговорю с царевичем, — ответил Дмитрий. — Пусть выделит солдат для прокладки временной дороги от месторождения до Волковска. И ещё: я хочу, чтобы мы начали использовать торф. У нас в округе много болот. Торф горит не хуже угля, а стоит дешевле.

— Торф? — Софронов удивился. — Мы никогда с ним не работали.

— Начнём. Я дам чертежи торфорезных машин. Несложные, ручные. Нарежем торф, высушим, сложим в штабеля. К зиме будем иметь запас.

Софронов кивнул и уехал, а Дмитрий остался один. Он сидел у окна, смотрел на тающий снег и думал. Деньги кончались — не казённые, свои. Он вложил уже двести тысяч в строительство цехов, в закупку материалов, в оплату рабочим. Ещё сто тысяч ушло на дом и инфраструктуру. Оставалось пятьдесят. Надолго ли их хватит? Он взял перо и написал Анне. Коротко, по делу:

«Анна. У меня кончаются личные средства. Не могла бы ты перевести из хивинских доходов ещё сто тысяч? Я верну, когда казна выделит следующий транш. Дмитрий».

Он не любил просить, но выхода не было. Стройка пожирала деньги быстрее, чем он предполагал.

---

В конце мая пришёл ответ от Петра. Царь одобрил наём добровольцев и даже добавил: «Скажи крестьянам, что те, кто проработает на стройке два года, получат освобождение от рекрутской повинности на пять лет». Это была щедрая награда, и Дмитрий немедленно разослал гонцов с новой вестью. Толпы желающих увеличились вдвое. К началу июня на стройке работало уже четыре тысячи человек. Дмитрию пришлось строить новые бараки, новые кухни, новые склады. Бригады укрупнили до сотни человек, назначили десятников и сотников. Порядок был железным: подъём в пять утра, завтрак, работа до обеда, обед, работа до вечера, ужин, отбой в девять. За прогулы — вычет из платы, за пьянство — немедленное увольнение. Люди работали с энтузиазмом. Не потому, что боялись — Дмитрий не был жестоким начальником. А потому, что видели: их труд не пропадает даром. Каждый день вырастали новые насыпи, укладывались новые рельсы, поднимались мосты. Они строили не просто дорогу — они строили будущее. И это чувство окрыляло. Однажды, когда Дмитрий обходил очередной участок, к нему подошёл пожилой крестьянин в лаптях и рваном армяке.

— Барин, — сказал он, снимая шапку, — а правда, что по этой дороге поезда будут ходить? Что не лошадьми, а паром?

— Правда, — ответил Дмитрий.

— А далеко ли до Петербурга?

— Четыреста вёрст. Поезд пройдёт их за сутки.

Крестьянин перекрестился.

— Господи, какая сила. А мы пешком неделю идём. И лошадь — три дня.

— Вот поэтому мы и строим, — сказал Дмитрий. — Чтобы вам, людям, легче было.

Крестьянин поклонился и ушёл. А Дмитрий пошёл дальше, к следующей бригаде, где рабочие как раз заканчивали укладку очередного звена рельсов.

---

Июнь выдался жарким. Строительство шло полным ходом. Рельсы укладывали с двух сторон — от Москвы и от Петербурга, чтобы встретиться где-то посередине. Дмитрий разрывался между Волковском, где отливали новые партии, и стройкой, где каждый день возникали проблемы. Он спал по четыре часа в сутки, питался на ходу, но держался. Однажды, вернувшись в свой дом на Тверце, он застал там неожиданного гостя. На крыльце, опираясь на трость, сидел Игнатыч. Старый мастер выглядел усталым, но довольным.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — я привёз хорошие вести. Первый паровоз готов. Испытания прошёл на «отлично». Софронов говорит, что можно отправлять на линию.

— Когда? — спросил Дмитрий.

— Через неделю. Погрузим на платформы и повезём. А пока — пусть постоит, обкатается.

Дмитрий облегчённо вздохнул. Первый паровоз — это была победа. Маленькая, но победа.

— Спасибо, Игнатыч, — сказал он. — Передай Софронову, что я приеду, как только смогу. А пока пусть готовит второй.

— Второй уже готовят, — усмехнулся старый мастер. — И третий. Не волнуйтесь, Дмитрий Иванович, мы не подведём.

Они посидели на крыльце, глядя на закат. Солнце опускалось за лес, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдалеке стучали топоры — это рабочие достраивали очередной барак.

— Дмитрий Иванович, — вдруг сказал Игнатыч, — а вы не жалеете, что ввязались в это дело? Дорога, заводы, деньги свои тратите… Могли бы жить припеваючи, ни о чём не думать.

— Не мог бы, — ответил Дмитрий. — Я не умею сидеть сложа руки. И потом, — он помолчал, — кто, если не мы?

Игнатыч кивнул, встал, опираясь на клюку.

— Пойду я. Завтра рано вставать. А вы, Дмитрий Иванович, хоть сегодня выспитесь.

— Высплюсь, — пообещал Дмитрий, хотя знал, что не выспится.

Он проводил Игнатыча, вернулся в дом, сел за стол. На столе лежали чертежи новых мостов, письма от поставщиков, сметы на следующую неделю. Нужно было работать. Он зажёг свечу и углубился в бумаги. За окном темнело, где-то кричала ночная птица. Стройка не останавливалась ни на минуту. И он не мог остановиться.

Циклопические масштабы (глава 16)

Июль 1723 года выдался на редкость жарким. Солнце палило так, что смола на шпалах плавилась, а рабочие, раздевшись до пояса, обгорали на глазах. Но стройка не останавливалась ни на минуту. Напротив, она набирала такие обороты, что даже Дмитрий Волков, привыкший к сверхнагрузкам, начинал испытывать что-то похожее на головокружение. Не от слабости — от масштаба. К середине лета на линии между Москвой и Петербургом работало уже двенадцать тысяч человек. Двенадцать тысяч! Это была не стройка, это был передвигающийся город. Бараки для рабочих тянулись на десятки вёрст вдоль трассы. Временные кухни, где варили кашу и щи на сотни котлов, дымили с утра до ночи. Лазареты, открытые при каждом крупном участке, были забиты больными и ранеными — несчастные случаи на стройке случались каждый день. Но люди не уходили. Платили хорошо, кормили сытно, да и интерес к великому делу был огромен. Дмитрий жил теперь в своём доме на Тверце почти безвылазно. Волковск, заводы, школа — всем этим управляли Игнатыч, Софронов и Потап, которые присылали ежедневные донесения с нарочными. Сам Дмитрий полностью погрузился в строительство. Он вставал в четыре утра, объезжал участки, проверял качество работ, решал споры, улаживал конфликты. Иногда ему казалось, что он стал не инженером, а генералом, командующим огромной армией. Армией строителей.

— Дмитрий Иванович, — как-то сказал ему Потап, приехавший из Москвы с очередной партией шпал, — люди говорят, что такой стройки не видали и при царе Иване Грозном, когда Казань брали. А вы говорите — железная дорога.

— При царе Иване, Потап, война была, — ответил Дмитрий, не отрываясь от карты. — А у нас — мирное строительство. И оно не менее важно, чем любая война.

---

Главной проблемой оставались земляные работы. Чтобы поезд мог идти ровно, без крутых подъёмов и спусков, нужно было выровнять рельеф. В овраги засыпали десятки тысяч кубометров земли, срезая их с холмов. На болотах делали дренажные канавы, осушали почву, укладывали фашины — связки хвороста, на которые потом насыпали песок и гравий. Работа была адской, но необходимой. Дмитрий ввёл сдельную оплату. Каждая бригада получала плату за кубометр вынутой земли, за метр уложенных рельсов, за каждую построенную шпалу. Это породило соревнование между бригадами. Кто-то работал быстрее, кто-то качественнее. Лучшие бригады получали премии, худшие расформировывались. Люди рвались в передовики не только из-за денег — их имена гремели по всей стройке, и это было не менее ценно. Однажды Дмитрий приехал на участок, где бригада из тверских крестьян укладывала рельсы. Бригадиром был молодой парень, которого все звали Прохором. Он командовал уверенно, чётко, и его люди работали как единый механизм.

— Прохор, — спросил Дмитрий, — сколько вы сегодня положили?

— Двадцать звеньев, Дмитрий Иванович, — ответил тот, вытирая пот со лба. — По три сажени каждое. Итого — шестьдесят саженей.

— Это много. Как вам удаётся?

— А мы ночью готовим подсыпку, а днём только рельсы кладём. И инструмент держим в порядке. И спиртного не пьём.

Дмитрий улыбнулся.

— Молодцы. Я вас вознагражу.

Он записал фамилию бригадира в блокнот и поехал дальше.

---

Начало августа ознаменовалось событием, которое Дмитрий ждал с особым нетерпением. Из Волковска прибыл первый паровоз. Его везли на специальных платформах, которые тянули два десятка лошадей. Путь от Волковска до Тверцы занял почти две недели — дороги были разбиты, мосты не везде выдерживали тяжесть. Но паровоз доставили целым. Дмитрий лично присутствовал при разгрузке. Машину, весившую почти триста пудов, снимали с платформы с помощью системы блоков и рычагов, которые сконструировал Софронов. Сотни рабочих, затаив дыхание, смотрели, как стальное чудо опускается на рельсы.

— Давай, родимый, — шептал кто-то в толпе.

Паровоз коснулся колёсами рельсовой колеи. Раздался металлический скрежет — колёса встали точно на место. Механики тут же принялись проверять соединения, смазывать детали, заливать воду в котёл.

Через два часа, когда всё было готово, Дмитрий подошёл к паровозу.

— Иван Иванович, — сказал он Софронову, который приехал вместе с машиной, — заводи.

Софронов забрался в кабину, открыл топку, закинул дрова. Прошло несколько томительных минут. Потом из трубы повалил дым, послышалось шипение пара, и паровоз, вздрогнув, медленно покатился по рельсам. Толпа взревела. Люди кричали, махали шапками, крестились. Кто-то плакал. Дмитрий стоял и смотрел на эту картину с чувством, которое не мог описать словами. Это была не гордость — это было что-то большее. Понимание того, что он сделал невозможное.

Паровоз прошёл вперёд на полверсты, потом остановился, дал задний ход и вернулся. Испытания признали успешными.

— Теперь, — сказал Дмитрий, — будем гонять его каждый день. Пусть машинисты учатся, а мы смотрим, где слабые места.

---

После прибытия первого паровоза стройка ускорилась вдвое. Рельсы теперь не просто укладывали — по ним сразу пускали составы с материалами. Вагоны, гружёные шпалами, песком, гравием, доставлялись прямо на линию, экономя дни и недели. Дмитрий организовал конвейер: сначала идут землекопы, выравнивающие полотно, за ними — подсыпщики, укладывающие балласт, потом — шпалокладчики, потом — рельсоукладчики, и наконец — бригада, затягивающая болты и костыли. Каждая операция была расписана по минутам. К концу августа было готово уже пятьдесят вёрст пути — от Петербурга до Тосны и от Москвы до Клина. Две ветки, идущие навстречу друг другу, постепенно сближались. Дмитрий подсчитал, что если темп сохранится, то к ноябрю рельсы соединятся. Но с ускорением пришли и новые проблемы. Мосты. На трассе было несколько крупных рек — Тверца, Мста, Волхов. Через каждую нужно было строить капитальные мосты, способные выдержать тяжесть паровозов и составов. Дмитрий заложил на каждый мост по месяцу, но теперь понимал, что это слишком оптимистично. Он вызвал к себе главного мостостроителя, немца Карла Фёдоровича, которого переманил из Петербурга.

— Карл Фёдорович, — сказал Дмитрий, — через месяц нам нужно переходить Тверцу. Что вы предлагаете?

— Дмитрий Иванович, — ответил тот, разворачивая чертежи, — я предлагаю строить не деревянные мосты, а каменные. Они надёжнее и долговечнее. Но это займёт время. Камень нужно везти, кладку делать по всем правилам.

— А если деревянные? Временные?

— Деревянные — быстро. Но они могут не выдержать вес паровоза. Триста пудов плюс состав — это серьёзная нагрузка.

— Тогда делаем комбинированные. Берега — каменные, а пролёты — деревянные, но усиленные железными фермами. Я дам чертежи.

Карл Фёдорович изучил наброски, которые Дмитрий сделал на коленке, и кивнул.

— Это возможно. Но фермы нужно ковать в Волковске и везти сюда.

— Организуем.

---

Сентябрь принёс новые заботы. Начались дожди, и земляные работы замедлились. Глина налипала на лопаты, насыпи сползали, дренажные канавы заполнялись водой. Дмитрий ввёл ночные смены, чтобы использовать каждую минуту, когда дождь прекращался. Люди работали под фонарями, в промокшей одежде, но не жаловались. Они знали: если не успеть до зимы, стройка замрёт на полгода. Однажды вечером, когда Дмитрий сидел в своём доме, разбирая бумаги, в дверь постучали. Вошёл Потап, мокрый, усталый, но возбуждённый.

— Дмитрий Иванович, новости из Петербурга. Государь одобрил ваш проект набора добровольцев. Теперь крестьяне, которые проработают на стройке два года, освобождаются от рекрутской повинности на пять лет. И ещё: он велел передать, что готов выделить ещё двести тысяч рублей.

Дмитрий облегчённо вздохнул. Деньги кончались катастрофически быстро. Его личные средства были уже почти исчерпаны — он вложил в стройку более трёхсот тысяч. Анна перевела из Хивы сто, но и они ушли на закупку леса и металла. Новые ассигнования казны приходились как нельзя кстати.

— Потап, — сказал он, — передай Государю мою благодарность. И скажи, что я прошу ещё об одном: разрешить использовать пленных шведов на строительстве. Они сидят в лагерях без дела, а здесь пригодятся.

— Пленных? — Потап удивился. — Дмитрий Иванович, они же враги.

— Бывшие враги. Война кончилась. Пусть работают, получают плату, возвращаются домой. И нам польза, и им не обидно.

Потап кивнул и ушёл. А Дмитрий вернулся к бумагам.

---

Октябрь выдался неожиданно сухим и тёплым. Бабье лето продлилось почти три недели, и строители использовали каждый погожий день. К концу месяца было готово уже сто двадцать вёрст пути. Рельсы с двух сторон подходили к Вышнему Волочку, где должна была состояться их долгожданная встреча. Дмитрий решил устроить на этом месте небольшое торжество. Не для того, чтобы хвастаться — для того, чтобы поднять дух рабочих, которые валились с ног от усталости. В назначенный день он приехал на место будущей встречи. Здесь уже было всё готово: последние звенья рельсов лежали на шпалах, ожидая укладки. Рабочие — несколько тысяч человек — собрались по обе стороны линии. Многие приоделись — кто мог, надели чистые рубахи.

— Братцы! — крикнул Дмитрий, встав на импровизированную трибуну. — Сегодня мы соединим две столицы. Не императорским указом, не пушками и не деньгами. Своими руками. Вашими руками.

Толпа загудела.

— Я знаю, как вам трудно. Знаю, что многие не спят ночами, что падают от усталости. Но вы держитесь. Вы делаете то, что не делал никто в мире. Вы строите дорогу будущего.

Он махнул рукой. С двух сторон к месту стыка двинулись бригады укладчиков. Последние рельсы легли на шпалы, застучали молотки, заскрежетали болты. Через час всё было готово.

— Теперь, — сказал Дмитрий, — поедем.

Из-за поворота, дымя и пыхтя, показался паровоз. Он медленно, торжественно, словно сознавая свою великую миссию, подошёл к месту стыка и остановился. Колёса его встали точно на стык. Машинист дал гудок — протяжный, мощный, разнёсшийся на вёрсты вокруг. Толпа взорвалась. Люди кричали, плакали, обнимались. Кто-то стрелял в воздух из ружей — не в кого, просто от радости. Дмитрий стоял на трибуне и смотрел на это море счастья.

— Дмитрий Иванович, — к нему подошёл Потап, — вы бы хоть улыбнулись.

— Улыбнусь, когда первый поезд дойдёт до Петербурга, — ответил Дмитрий. — А пока — рано.

---

Но до Петербурга было ещё далеко. Стыковка рельсов в Вышнем Волочке была символической — дорога ещё не была полностью готова. Многие участки требовали доделки: мосты, насыпи, станции. Дмитрий знал, что впереди — тяжёлая зимняя кампания. Снег, мороз, короткие дни. Но останавливаться было нельзя. Он вернулся в свой дом на Тверце и снова уткнулся в бумаги. Теперь у него была новая цель: запустить дорогу к Пасхе 1724 года. Оставалось пять месяцев.

---

Ноябрь принёс первый снег. Стройка не остановилась — Дмитрий приказал расчищать пути, утеплять бараки, выдавать рабочим тёплую одежду. Валенки, тулупы, рукавицы — всё это закупалось в Москве и развозилось по участкам. Люди работали в три смены, и даже в самые лютые морозы стук топоров и молотков не затихал. Дмитрий сам вышел на линию в метель, когда другие отсиживались по домам. Он хотел видеть, как его приказы исполняются. Увиденное его обрадовало: рабочие, укутанные в тулупы, с обмёрзшими бородами, но бодрые, укладывали шпалы, забивали костыли, подвозили песок.

— Не замёрзли? — спросил он у бригадира.

— Никак нет, Дмитрий Иванович, — ответил тот, стуча зубами. — Работа греет.

— Держитесь. До весны осталось немного.

Он поехал дальше, к строящемуся мосту через Тверцу. Карл Фёдорович, укутанный в несколько шуб, руководил кладкой быков. Каменщики, обвешанные верёвками, работали на лесах, обледеневших и скользких.

— Карл Фёдорович, — сказал Дмитрий, — как идёт?

— Медленно, Дмитрий Иванович. Раствор замерзает, приходится добавлять соль. Камень трескается от мороза.

— А если накрыть леса брезентом и поставить внутри печки?

— Мы пробовали. Брезент рвётся от ветра, печки дымят, работать невозможно.

— Тогда делайте перерыв. Когда потеплеет.

— Но мы и так отстаём на две недели!

— Отставание нагоним весной. А людей терять не будем.

Карл Фёдорович нехотя согласился. Дмитрий вернулся в дом и написал приказ: при сильных морозах каменные работы прекращать, переводить людей на внутренние работы — в мастерские, на склады.

---

Декабрь 1723 года. До Нового года оставалось три недели. Дмитрий подвёл предварительные итоги. За полгода строительства было уложено сто пятьдесят вёрст рельсового пути. Построено тридцать мостов, из них пять — капитальных, каменных. Возведены два десятка водонапорных башен и полсотни станционных построек. Работало пять паровозов и сто вагонов. На стройке было занято пятнадцать тысяч человек. Цифры впечатляли. Но Дмитрий знал, что это только начало. Впереди — ещё двести пятьдесят вёрст, самые трудные. Леса, болота, крупные реки. Весенняя распутица, которая превратит дороги в месиво. Летняя жара, от которой плавится смола. Он сидел в своей комнате, глядя на догорающую свечу. На столе лежало письмо от Анны. Она писала, что канал на Дону готовится к открытию, что она устала, что скучает. И что она беременна. Дмитрий перечитал это место несколько раз. Беременна. У них будет ребёнок. Он будет отцом. Эта новость, такая простая и такая огромная, заставила его забыть о всех проблемах. Он взял перо и написал ответ. Короткий, тёплый, полный любви и надежды.

«Анна, радость моя. Я счастлив. Строй дорогу, рожай, а я закончу здесь и приеду. Мы будем вместе. Навсегда. Дмитрий».

Он запечатал письмо и отдал курьеру. За окном кружил снег, где-то вдалеке стучали топоры — стройка не останавливалась даже в канун праздника. Дмитрий подошёл к окну, посмотрел на тёмное небо, усыпанное звёздами, и подумал о том, что всё, что он делает, — не зря. Ради неё. Ради их ребёнка. Ради России, которая скоро поедет по железной дороге. Он лёг спать, и впервые за многие месяцы ему не снились чертежи, рельсы и паровозы. Снилась Анна. Снился дом на берегу моря, где они будут жить после всех строек. Снился сын — или дочь, — который будет бегать по траве и смеяться. И Дмитрий улыбался во сне, как не улыбался наяву уже очень давно.

Стальной путь Империи (глава 17)

Апрель 1724 года выдался на редкость дружным. Снег сошёл за две недели, обнажив чёрную, набухшую влагой землю, и Дмитрий Волков, стоя на крыльце своего дома в Медном, смотрел, как по ещё сырым насыпям побежали первые ручьи. Стройка, замершая на время зимних морозов, оживала с каждым днём. Из Волковска прибыли новые паровозы — теперь их было уже десять. Вагонный парк насчитывал триста единиц. Рельсы, уложенные на ста семидесяти верстах, ждали продолжения. Оставалось ещё двести тридцать вёрст. Самые трудные. Леса, болота, большие реки. Но Дмитрий знал: если не остановиться, если работать круглосуточно, к концу лета можно закончить. Он не ошибся.

---

Май и июнь пролетели как один долгий, изнурительный день. Дмитрий почти не спал. Он объезжал участки, проверял мосты, спорил с подрядчиками, улаживал конфликты между бригадами. Люди валились с ног, но держались. Премии, похвалы, обещание льгот — всё это работало. Но главным двигателем было то, что они видели результат. Каждый день рельсы удлинялись на вёрсты. Каждый день приближал их к Петербургу. В июле, когда было уложено триста вёрст, в Медное приехал царевич Алексей. Он прибыл не один — с ним была целая свита: сановники, генералы, иностранные гости. Дмитрий, заросший щетиной, в залатанном кафтане, вышел встречать их на крыльцо.

— Дмитрий Иванович, — царевич обнял его, не обращая внимания на дорожную пыль, — вы выглядите ужасно.

— Спасибо, Ваше Высочество, — усмехнулся Дмитрий. — Вы тоже не при параде.

Царевич действительно изменился. Он похудел, загорел, под глазами залегли тени. Последние месяцы он провёл в разъездах между Петербургом и Москвой, организуя снабжение стройки.

— Государь велел передать, — сказал Алексей, когда они вошли в дом, — что он ждёт нас в Петербурге. Когда дорога будет готова, он сам встретит первый поезд.

— Мы закончим к концу августа, — ответил Дмитрий. — Если, конечно, погода не подведёт.

— Тогда готовьтесь. Я хочу проехать по готовому участку. Сейчас. До Москвы.

Дмитрий удивился.

— Ваше Высочество, до Москвы ещё сто вёрст не уложены.

— Значит, проедем, сколько сможем. Я хочу видеть, что вы сделали.

Они сели в паровоз. Царевич настоял на том, чтобы быть в кабине машиниста, а не в пассажирском вагоне. Дмитрий объяснял ему устройство котла, цилиндров, поршней. Алексей слушал внимательно, задавал вопросы, иногда просил показать что-то ещё раз.

— Удивительная машина, — сказал он, когда паровоз, пыхтя, тронулся с места. — Она сама себя движет. Без лошадей, без быков. Сила пара.

— Не только пара, Ваше Высочество, — поправил Дмитрий. — Сила ума. Человеческого ума, который придумал, как заставить пар работать.

Они проехали вёрст тридцать, до свежеуложенного участка, где рельсы ещё не были закреплены как следует. Дальше путь был опасен, и Дмитрий предложил вернуться.

— Хорошо, — согласился царевич. — Но в следующий раз я поеду до конца. До Петербурга.

— До Петербурга мы поедем вместе, Ваше Высочество. Я обещаю.

---

Август выдался жарким и сухим. Дмитрий бросил все силы на завершающий участок — последние пятьдесят вёрст до Петербурга. Здесь, ближе к столице, местность была болотистой, и строителям пришлось возводить многокилометровые насыпи, осушать трясины, укладывать фашины и песок. Работали днём и ночью. Дмитрий лично руководил самыми сложными участками. Он стоял по пояс в воде, когда забивали последние сваи для моста через Неву. Он проверял каждый костыль, каждую шпалу, каждый болт. К двадцатому августа всё было готово. Рельсы, уложенные от Москвы до Петербурга, замкнулись в единую линию. Первая в России железная дорога была построена. За полтора года. Десять тысяч рабочих. Миллионы пудов металла, леса, камня. И одна стальная воля — его воля. Дмитрий стоял на привокзальной площади в Петербурге, где только что закончили строить временное здание вокзала — деревянное, но добротное, с высокими окнами и большой платформой. Рядом с ним — царевич Алексей, Потап, Игнатыч, Софронов, десятки инженеров и мастеров. Все ждали.

— Завтра, — сказал Дмитрий, — мы едем в Москву. На паровозе. А оттуда — обратно, в Петербург. С гостями.

— С какими гостями? — спросил царевич.

— С теми, кто достоин. С лучшими строителями. С лучшими сановниками, которые поддержали нас. С теми, кто верил.

---

Утром двадцать второго августа первый поезд — паровоз и пять пассажирских вагонов — отошёл от платформы петербургского вокзала. В кабине машиниста стоял Дмитрий. Рядом — царевич Алексей. В первом вагоне ехали сановники, согласившиеся на это путешествие: Толстой, Шафиров, Ягужинский, генерал-фельдмаршал Шереметев (несмотря на свою немощь, он настоял на поездке), и несколько иностранных гостей — голландский посол, прусский генерал, австрийский граф. Второй вагон занимали строители — лучшие бригадиры, прорабы, инженеры. Те, кто работал от зари до зари, кто не жалел себя, кто верил в дело Волкова. Среди них был Прохор, бригадир из тверских крестьян, и Карл Фёдорович, мостостроитель, и дядя Ермолай, кузнец, и Семён Егорович, вагоностроитель. Игнатыч, несмотря на свои годы, тоже был здесь — сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо поля и леса. Третий вагон заняла охрана и прислуга. Четвёртый и пятый были грузовыми — с запасом угля, воды, продовольствия. Поезд тронулся под гудки и крики толпы, собравшейся на платформе. Дмитрий дал длинный гудок — прощальный, победный.

— Ну, с Богом, — сказал он и открыл регулятор подачи пара.

---

Поезд шёл медленно — всего десять вёрст в час. Дмитрий не рисковал гнать на первой поездке. Путь был новый, рельсы ещё не укатаны, мосты не обкатаны. Но даже эта скорость была невиданной для того времени. Обычно от Петербурга до Москвы добирались на лошадях за две-три недели. Поезд должен был пройти это расстояние за два дня.

— Дмитрий Иванович, — царевич стоял рядом, держась за поручень, — вы знаете, что сейчас чувствуют те, кто едет в этих вагонах?

— Удивление, — ответил Дмитрий. — И страх. Они никогда не двигались так быстро. Для них это — как полёт.

— Не только удивление. Они чувствуют гордость. Гордость за Россию, которая смогла сделать такое. Вы дали им это чувство.

— Мы дали, Ваше Высочество. Не я. Мы.

Поезд подходил к первому мосту — через Тверцу. Каменные быки, железные фермы, деревянные пролёты. Дмитрий переживал: выдержит ли? Но мост стоял твёрдо. Колёса застучали по стыкам, и через минуту поезд был уже на другом берегу.

— Хорош мост, — похвалил царевич. — Кто строил?

— Карл Фёдорович. Немец, но уже русский душой.

— Наградите его.

— Обязательно.

---

День первый прошёл без происшествий. К вечеру поезд сделал остановку у станции Медное — там, где стоял дом Дмитрия. Всех накормили ужином, напоили чаем. Сановники, непривычные к походной жизни, кряхтели, но держались. Строители же чувствовали себя как дома — они привыкли к тяготам. Ночью поезд не двигался. Дмитрий опасался ехать в темноте — сигнальных огней ещё не было, путь не освещался. Все расположились на ночлег в вагонах и временных бараках. Утром, на рассвете, поезд тронулся дальше. Второй день был труднее — дорога шла через леса и болота. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы расчистить упавшие деревья. Один раз сошёл с рельсов грузовой вагон — его подняли с помощью домкратов и поставили обратно. Но к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, вдали показались очертания Петербурга. Дмитрий, стоявший у окна кабины, увидел сначала шпиль Петропавловского собора, потом купол Исаакия, потом трубы заводов.

— Скоро, — сказал он царевичу. — Ещё час.

---

На перроне временного петербургского вокзала собралась огромная толпа. В первом ряду, опираясь на трость, стоял сам Государь Император Пётр Алексеевич. Рядом с ним — Екатерина, придворные, генералы, иностранные послы. Все ждали. Паровоз показался из-за поворота, дал гудок — протяжный, мощный. Толпа загудела. Поезд медленно, торжественно подошёл к платформе и остановился. Колёса заскрежетали, выпуская последний пар. Дмитрий первым спустился из кабины. За ним — царевич. Потом из вагонов начали выходить сановники, строители, гости. Пётр, несмотря на свою болезнь, пошёл навстречу. Он обнял сына, потом подошёл к Дмитрию.

— Волков, — сказал он, и голос его дрогнул, — ты сделал невозможное. Спасибо.

— Ваше Величество, — Дмитрий опустился на колено, — я только исполнил вашу волю.

— Вставай, — Пётр поднял его. — Не на коленях. Ты не слуга. Ты — творец.

Он повернулся к толпе.

— Господа! — крикнул он. — Сегодня великий день. Россия, которую многие считали варварской страной, построила дорогу, какой нет нигде в мире. На этом поезде, — он указал на паровоз, — можно доехать из Петербурга в Москву за два дня. А не за две недели. Это — наше будущее. И мы его создали.

Толпа взревела. Крики «ура» смешались с гудками паровозов, стоявших на соседних путях. Дмитрий стоял рядом с царём и смотрел на это море счастливых лиц. Он увидел Игнатыча, который вытирал слезу. Увидел Прохора, который обнимал своих рабочих. Увидел Анну — она приехала из Хивы специально к этому дню и стояла в толпе, улыбаясь. Он махнул ей рукой. Она махнула в ответ.

— Волков, — сказал Пётр, — завтра я подписываю указ о присвоении тебе звания генерал-интенданта путей сообщения. И ещё: я выделяю деньги на строительство второй такой дороги — от Петербурга до Архангельска.

— Ваше Величество, — Дмитрий устало улыбнулся, — дайте хоть немного отдохнуть.

— Отдохнёшь, когда умрёшь, — усмехнулся Пётр. — А пока — работай.

Они пошли вдоль поезда, осматривая вагоны, беседуя с машинистами, поздравляя строителей. Пётр был оживлён, почти весел — таким Дмитрий не видел его уже много лет.

— А знаешь, Волков, — сказал он, когда они отошли в сторону, — я ведь не думал, что доживу до этого дня. Врачи говорили — конец. А я вот жив. И дорогу твою увидел. Спасибо.

— Это вы меня спасибо не говорите, Ваше Величество. Это вы дали мне шанс. Вы поверили. Вы дали деньги, людей, власть. Без вас ничего бы не было.

— Без меня — может быть, — кивнул Пётр. — Но без тебя — точно нет.

Они помолчали, глядя на закат. Солнце опускалось за Неву, окрашивая воду в багровый цвет.

— Иди, Волков, — сказал Пётр. — Там тебя ждут.

Дмитрий обернулся. К нему шла Анна, расталкивая толпу.

Они встретились, обнялись, и Дмитрий почувствовал, как усталость, напряжение, все эти годы борьбы — всё уходит куда-то в прошлое. Остаётся только она. И их будущий ребёнок. И дорога, которую он построил.

— Я горжусь тобой, — прошептала она.

— Я люблю тебя, — ответил он.

Вокруг гремело «ура». Паровозы гудели, люди кричали, сановники поздравляли друг друга. А Дмитрий Волков, статский советник, генерал-интендант, строитель первой железной дороги, стоял на перроне и смотрел на это торжество. Он сделал то, что должен был сделать. Он построил будущее.

Завтра начнётся новая жизнь. Но это — уже другая история.

Эхо стального грома (глава 18)

Петербург, сентябрь 1724 года. Торжества по случаю открытия железной дороги отгремели, сановники разъехались по домам, иностранные гости отбыли восвояси, увозя с собой невероятные рассказы о русском чуде. Но эхо этого события продолжало раскатываться по миру, заставляя трепетать биржи, правительства и умы. Дмитрий Волков, наконец-то выспавшийся после многих месяцев бессонницы, сидел в своей петербургской квартире, которую ему выделили на Адмиралтейской стороне. За окном шумел дождливый город, а он перебирал кипу писем, пришедших со всех концов Европы. Писем было так много, что они не помещались на столе и лежали на полу, на подоконнике, даже на кровати. Он взял одно, с большой сургучной печатью, и развернул. Письмо из Лондона, от некоего Джона Уилкинсона, инженера-механика.

«Милостивый государь, — писал Уилкинсон, — наслышан о вашей железной дороге между столицами. Это переворачивает все наши представления о возможностях паровой тяги. Не могли бы вы прислать чертежи ваших паровозов и рельсов? Мы готовы заплатить любые деньги. Сэр Джон Уилкинсон, член Королевского общества».

Дмитрий усмехнулся и отложил письмо. Англичане, которые ещё недавно пытались украсть его секреты, теперь предлагали купить их открыто. Времена менялись. Следующее письмо было из Парижа, от самого герцога Орлеанского, регента Франции.

«Господин Волков, — писал герцог, — ваше достижение поразило Европу. Мы хотели бы пригласить вас во Францию для консультаций по строительству подобной дороги от Парижа до Марселя. Вам будет предложено достойное вознаграждение и любые условия».

Дмитрий и это письмо отложил. Он не собирался уезжать из России. Третье письмо было из Берлина, от прусского короля Фридриха Вильгельма I. Тот был краток: «Продайте мне десять ваших паровозов. Цену назначайте сами».

Четвёртое — из Вены, от императора Карла VI: «Поздравляю. Предлагаю совместное предприятие по строительству дороги от Вены до Триеста».

Пятое — из Стокгольма, от шведского короля: «Мы проиграли войну, но готовы учиться. Пришлите инженеров».

Дмитрий отложил все письма и взялся за перо. Нужно было написать Анне. Она всё ещё была в Хиве, заканчивала дела по каналу. Он писал ей длинное, подробное послание.

«Анна, моя радость, — начал он. — Я получил твоё письмо, где ты пишешь, что скучаешь и хочешь приехать. Не жди окончания работ — приезжай сейчас. Я нашёл нам дом в Петербурге, небольшой, но уютный, на набережной. Там будет тепло зимой и прохладно летом. Я знаю, что ты любишь смотреть на воду — из окон видна Нева.Я скучаю по тебе. Скучаю по нашим разговорам, по твоему смеху, по тому, как ты чертишь, склонив голову, и волосы падают на лицо. Скучаю по тому, как ты споришь со мной, когда я не прав. А я часто бываю не прав, ты знаешь. Здесь, в Петербурге, всё кипит. Открытие дороги произвело эффект разорвавшейся бомбы. Европа в шоке. Англичане, которые считали себя владыками морей и технологий, мечутся в панике. Французы заискивают. Немцы хотят покупать. Даже шведы, наши недавние враги, протягивают руку. Ты не поверишь, но вчера ко мне пришёл сам английский посол. Он говорил о «сотрудничестве», о «вечном мире», о «торговле». Я смотрел на него и вспоминал Ковентри, его шпионов, его попытки украсть наши чертежи. Как всё изменилось. Теперь они не воруют — они просят. Государь в восторге. Он называет дорогу «стальной артерией империи» и хочет строить ещё. Только что он предложил мне взяться за дорогу от Петербурга до Архангельска. Я попросил время подумать. Честно говоря, я не вижу в этом смысла. Архангельск — порт, но он замерзает на полгода. Торговля с Европой идёт через Балтику. Зачем тратить миллионы на дорогу к Белому морю? Я думаю предложить Государю другой путь — на юг. Через Москву, Тулу, Орёл, Курск, Харьков — до самого Чёрного моря. Это даст выход к южным портам, соединит центральные губернии с плодородными землями, позволит вывозить хлеб и другие товары. И потом, — я усмехнулся, дописывая, — это будет наша с тобой дорога. Ты построишь канал от Волги до Дона, а я продолжу рельсы до Азова или Таганрога. Вместе мы соединим Балтику, Волгу и Чёрное море в единую транспортную сеть. Вот это будет империя! Но не думай, что я только пишу письма и строю планы. У меня есть и заботы поважнее. Например, экономика. Ты не представляешь, какой импульс дала эта стройка промышленности. Чтобы отлить тысячи пудов рельсов, мы расширили литейные цеха втрое. Чтобы построить паровозы и вагоны — в два раза увеличили механические мастерские. Чтобы одеть и обуть десять тысяч рабочих — потребовались сотни портных, сапожников, шапочников. Чтобы накормить их — целые армии пекарей, мясников, огородников. Поставки шли отовсюду. С Урала везли металл и уголь. С Волги — хлеб и рыбу. Из центральных губерний — мясо, сало, крупы. Из Москвы — одежду, обувь, инструменты. Целые деревни переключились на обслуживание стройки. Мужики, которые раньше батрачили на помещиков, теперь зарабатывали в два-три раза больше, работая на нас. Купечество ожило. Торговля пошла таким ходом, какого не было со времён Северной войны. Я подсчитал: за полтора года стройки оборот смежных отраслей вырос на треть. Только на поставках леса для шпал нажились десятки лесопромышленников. Только на перевозках — сотни извозчиков. Казна тоже не осталась внакладе. Да, Государь выделил полмиллиона рублей. Но налоги от выросшей торговли принесли в казну почти столько же. А когда дорога начнёт работать, она будет приносить прибыль — перевозки, пассажиры, грузы. Я подсчитал: дорога окупится лет через десять. А потом будет давать чистый доход. Но главное — не деньги. Главное — люди. Они поверили в себя. Десять тысяч рабочих, которые строили эту дорогу, теперь разъехались по домам. Но они унесли с собой не только заработанные рубли. Они унесли знания, навыки, уверенность. Многие из них теперь сами станут бригадирами, мастерами, предпринимателями. Они построят новую Россию — своими руками. Приезжай, Анна. Я хочу показать тебе дорогу. Хочу, чтобы мы проехали по ней вместе — от Петербурга до Москвы. Хочу, чтобы ты увидела мосты, станции, паровозы. Хочу, чтобы ты гордилась мной. И собой тоже. Без тебя ничего бы не было. Я жду тебя. Твой Дмитрий».

Он запечатал письмо и отдал курьеру.

---

На следующий день Дмитрий отправился в Монрепо, к Петру. Царь, несмотря на болезнь, был в хорошем расположении духа. Он сидел в кресле у окна, курил трубку и рассматривал карту России.

— Волков, — сказал он, когда Дмитрий вошёл, — я думал над твоими словами. Насчёт дороги на Архангельск.

— Ваше Величество, — Дмитрий поклонился, — я хотел предложить другой маршрут.

Он развернул на столе свою карту, испещрённую красными линиями.

— Смотрите. Петербург — Москва — Тула — Орёл — Курск — Харьков — далее до Чёрного моря. Это — ось России. Здесь живут миллионы людей. Здесь — плодородные земли, заводы, рудники. Здесь — наши военные силы. Дорога соединит центр с югом, позволит быстро перебрасывать войска к турецким границам, вывозить хлеб и металл через южные порты.

— А Архангельск?

— Архангельск подождёт. Он замерзает на полгода. А Чёрное море — незамерзающее. Если мы построим дорогу на юг, мы сможем торговать с Турцией, Италией, Францией круглый год. И не через чужие проливы — через свои.

Пётр задумался. Он водил пальцем по карте, что-то прикидывая.

— А сколько это будет стоить? — спросил он.

— Дороже, чем до Архангельска. Тысяч восемьсот — миллион рублей. Но и прибыли будет больше. Юг — житница. Если мы сможем вывозить хлеб быстрее и дешевле, цены вырастут, крестьяне разбогатеют, казна пополнится.

— А турки? Они не пропустят наши корабли через Босфор?

— Пропустят, Ваше Величество. Если мы покажем силу. И если дадим им долю в прибыли. Турки — купцы. Они любят торговать больше, чем воевать.

Пётр усмехнулся.

— Ты, Волков, всегда умеешь убедить. Хорошо. Даю добро на дорогу на юг. Но с условием: ты сам будешь строить. И к 1730 году я хочу видеть рельсы до Чёрного моря.

— Ваше Величество, — Дмитрий вздохнул, — дайте мне сначала жениться. А потом — строить.

— Женись, — махнул рукой Пётр. — И детей рожай. Им тоже Россию строить.

---

Дмитрий вернулся в Петербург и снова уткнулся в бумаги. Писем становилось всё больше. Европа не успокаивалась. Газеты писали о «русском чуде» на всех языках. «The Times» назвала дорогу «величайшим инженерным достижением столетия». Французская «Gazette» пророчила, что Россия скоро станет «владычицей мира». Немецкие журналисты требовали от своих правительств немедленно строить аналогичные дороги. Дмитрий читал эти статьи с иронией. Ещё пять лет назад его называли «варваром» и «авантюристом». А теперь — «гением» и «пророком». Как быстро меняется мир. Он взял лист бумаги и начал писать новый проект — «О развитии путей сообщения в Российской империи на 1725-1740 годы». В нём он излагал план строительства сети железных дорог, связывающих центр с окраинами: Петербург — Москва — Нижний Новгород — Казань — Екатеринбург (будущий центр уральской промышленности). Проект был дерзким, дорогим, но, по расчётам Дмитрия, окупаемым. Он подсчитал, что через двадцать лет Россия будет покрыта рельсами, как паутиной. Товары, люди, войска — всё будет перемещаться в десять раз быстрее, чем на лошадях. Экономика вырастет в несколько раз. Империя станет действительно единой. Он дописал последнюю страницу, поставил подпись и отложил в сторону. Завтра он покажет этот проект Петру. А сегодня — отдых. Он подошёл к окну. За Невой, на Васильевском острове, догорал закат. Где-то там, в Хиве, Анна собирала вещи, чтобы ехать к нему. Скоро они будут вместе. Скоро начнётся новая жизнь. Дмитрий Волков, генерал-интендант путей сообщения, строитель первой железной дороги, стоял у окна и смотрел на засыпающий город. Он сделал то, что должен был сделать. Но впереди было ещё больше. Годы работы. Новые дороги. Новые победы. И он был готов.

Новая дорога (глава 19)

Сентябрь 1724 года выдался на редкость хмурым. Петербург затянуло низкими облаками, с Невы тянуло сыростью, и Дмитрий Волков, стоя у окна своей квартиры на Адмиралтейской стороне, чувствовал, как осень медленно, но неумолимо вступает в свои права. Открытие железной дороги между столицами прогремело на всю Европу, но праздничные фанфары давно стихли, и наступили будни. Суровые, тяжёлые будни строительства, которое не заканчивается никогда. Он посмотрел на календарь, висевший на стене — самодельный, с отрывными листами, которые отмеряли дни. Три с половиной месяца оставалось до конца года. Три с половиной месяца, чтобы довести дорогу до ума, исправить то, что сделано наспех, и заложить фундамент для будущего. Потому что Пётр, ознакомившись с его проектом южного направления, дал добро. Но с условием: сначала завершить всё начатое. Дмитрий оделся, вышел на улицу и сел в карету.

— На Московский вокзал, — сказал он кучеру.

---

Вокзал в Петербурге был временным — деревянным, наскоро сколоченным. Но уже через месяц после открытия дороги стало ясно: он не справляется. Пассажиров было так много, что они толпились на платформе, мешая друг другу. Грузовые составы задерживались из-за нехватки путей. Дмитрий решил: вокзал нужно перестраивать. И не просто перестраивать — строить заново, из камня, с учётом всех ошибок. Он вызвал к себе архитектора, молодого, но талантливого, которого рекомендовал Потап.

— Мне нужно здание, — сказал Дмитрий, разворачивая на столе чистый лист. — Каменное, двухэтажное. На первом этаже — залы ожидания, кассы, багажное отделение. На втором — служебные комнаты, телеграф, квартира начальника станции. Платформа должна быть крытой, чтобы пассажиры не мокли под дождём. И путей — не один, а два. Один для прибытия, другой для отправления.

Архитектор, молодой человек с горящими глазами, кивнул и принялся набрасывать эскизы. Дмитрий смотрел через его плечо, вносил правки.

— Фасад — в классическом стиле, но без излишеств. Колонны, портик, высокие окна. И чтобы внутри было светло. И печи — голландские, с изразцами. Зимой в залах должно быть тепло.

— А сроки? — спросил архитектор.

— К весне. У нас есть полгода.

Архитектор побледнел, но спорить не стал. Он знал, что с Волковым спорить бесполезно.

---

Одновременно с вокзалом Дмитрий занялся мостами. Деревянные переправы, наскоро построенные во время стройки, уже начинали скрипеть и проседать. Паровозы, проходя по ним, вызывали вибрацию, которая расшатывала сваи. Нужно было срочно заменять дерево на камень. Карл Фёдорович, главный мостостроитель, встретил Дмитрия у моста через Тверцу.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, указывая на прогнувшиеся пролёты, — ещё год — и этот мост рухнет. Нагрузка слишком велика.

— Знаю, — ответил Дмитрий. — Поэтому мы перестроим его в камне. И не только его — все мосты на линии. От Петербурга до Москвы.

Карл Фёдорович присвистнул.

— Это десятки мостов. Тысячи пудов камня. Годы работы.

— Не годы. Полтора года. Я выделю людей и средства. Работать будем круглосуточно.

Они начали с самого большого — моста через Неву у Петербурга. Это было грандиозное сооружение: каменные быки, железные фермы, деревянные пролёты, покрытые асфальтом — новым материалом, который Дмитрий предложил использовать для гидроизоляции. Быки закладывали из гранита, добытого на берегах Ладоги. Камни весили десятки пудов, их поднимали с помощью паровых кранов — ещё одной новинки, разработанной Софроновым. Рабочие, привыкшие к дереву, поначалу роптали. Камень был тяжёлым, холодным, неудобным. Но Дмитрий сам вставал к каменной кладке, показывая, как правильно тесать гранит, как укладывать блоки на раствор, как проверять уровнем. Постепенно работа наладилась.

— Дмитрий Иванович, — сказал ему однажды Карл Фёдорович, — вы бы поберегли себя. Негоже генерал-интенданту с камнями ворочать.

— А кто, если не я? — усмехнулся Дмитрий, вытирая пот с лица. — Вы, немцы, любите точность, но не любите грязь. А я люблю и то, и другое.

---

Октябрь принёс новые заботы. Дмитрий понял, что одного пути недостаточно. Поезда шли в обе стороны по одним и тем же рельсам, и это создавало задержки. Приходилось составлять расписания, разводить составы на станциях, терять время. Он вспомнил, как в его мире железные дороги делали двухпутными — один путь туда, другой обратно. Это удваивало пропускную способность. Он вызвал к себе инженеров.

— Господа, — сказал он, разворачивая чертёж линии, — мы расширяем дорогу. Делаем её двухпутной. Второй путь — рядом с первым, на расстоянии двух саженей.

— Дмитрий Иванович, — возразил Софронов, приехавший из Волковска, — это же двойная работа! Двойные рельсы, двойные шпалы, двойные мосты!

— Я знаю. Но и пропускная способность будет двойной. Сейчас мы можем пропустить шесть поездов в сутки. С двумя путями — двенадцать, а то и больше. И не нужно будет разводить составы на встречных станциях

Софронов задумался. Он был инженером и понимал логику Дмитрия.

— А мосты? Их тоже перестраивать?

— Мосты уже перестраиваем в камне, с запасом на два пути. Там, где не хватает ширины, сделаем дополнительные пролёты.

— Это будет стоить…

— Знаю. Но деньги есть. Государь выделил новый транш. И потом, — Дмитрий усмехнулся, — мы не зря строим. Дорога будет работать сотни лет. Пусть будет с запасом.

Инженеры разошлись, получив задания. Дмитрий остался один.

---

Теперь нужно было решать вопрос с людьми. Строители, которые возводили первый путь, разъехались кто куда. Многие вернулись в свои деревни, получив расчёт и льготные грамоты. Другие нанялись на другие стройки. Но для второго пути и для новой линии на юг требовались тысячи рук. Дмитрий разослал гонцов в губернии с новыми объявлениями. «Требуются рабочие на строительство железных дорог. Плата — двенадцать копеек в день (на две копейки больше, чем в прошлый раз). Питание, жильё, одежда — за счёт стройки. Опыт не обязателен, но приветствуется.

Одновременно он предложил ветеранам стройки — тем, кто прокладывал первый путь, — вернуться. Обещал повышенную плату, премии, почёт. И половина согласилась. Три тысячи человек, самых опытных, самых надёжных, снова собрались в Медном.

— Братцы, — сказал им Дмитрий на общем собрании, — мы с вами сделали невозможное. Построили дорогу, какой нет нигде в мире. Но этого мало. Нужно строить вторую — рядом с первой, чтобы поезда ходили в обе стороны без остановок. И нужно строить новую — на юг, до Чёрного моря.

Толпа загудела.

— Вы — ветераны. Вы знаете, как укладывать рельсы, как ставить мосты, как копать насыпи. Вы будете бригадирами, десятниками, мастерами. Вы будете учить новичков. А я буду с вами. До конца.

Прохор, бригадир из тверских крестьян, вышел вперёд.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — мы с вами. Куда скажете, туда и пойдём. И новичков обучим. Не подведём.

— Спасибо, Прохор, — ответил Дмитрий. — Тогда распределяемся. Половина ветеранов остаётся здесь — строить второй путь между Москвой и Петербургом. Вторая половина идёт на юг — начинать новую линию. И сразу двухпутную. Чтобы не переделывать потом.

Так и решили.

---

Ноябрь выдался холодным, но снег ещё не лёг. Строительство второго пути шло ударными темпами. Ветераны, работавшие бок о бок с новичками, передавали им опыт. Показывали, как ровнять насыпь, как укладывать шпалы, как забивать костыли. Новички учились быстро — работа была тяжёлой, но интересной. К тому же платили хорошо, и это привлекало людей со всей округи. Одновременно началось строительство линии на юг. Первый участок — от Москвы до Тулы — был выбран не случайно. Здесь жили тысячи людей, здесь были заводы, рудники, оружейные мастерские. Дорога должна была оживить этот край, дать ему выход к столицам. Дмитрий выехал на юг в середине ноября. Он хотел своими глазами увидеть местность, выбрать места для станций, договориться с помещиками о выкупе земли. Поездка оказалась трудной. Дороги развезло, карета вязла в грязи, приходилось часто останавливаться. Но он объехал все ключевые участки, нанёс их на карту, сделал пометки. Главной проблемой оказалась земля. Помещики, через чьи владения должна была пройти дорога, требовали огромные суммы. Некоторые отказывались продавать вовсе, надеясь, что стройку перенесут или отменят. Дмитрию пришлось вести долгие переговоры, уговаривать, обещать, иногда угрожать. Он использовал всё: и личный авторитет, и поддержку царевича, и даже письма от Петра.

— Господа, — говорил он на встречах с помещиками, — дорога принесёт вам не только убытки, но и выгоду. Ваши земли подорожают. Вы сможете вывозить хлеб и лес в Москву и Петербург за сутки, а не за недели. Вы получите доступ к дешёвым товарам с заводов. Неужели вы этого не понимаете?

Некоторые понимали. Продавали земли по сходной цене. Других приходилось убеждать дольше. Были и те, кто писал жалобы в Сенат. Но Сенат, по указу Петра, вставал на сторону Дмитрия. «Строительство дорог есть дело государственной важности, — гласил указ. — Помещики, чинящие препятствия, будут наказаны».

К декабрю все земельные споры были улажены. Дмитрий выкупил полосу земли шириной в пятьдесят саженей на протяжении ста вёрст — от Москвы до Тулы. Это стоило казне триста тысяч рублей, но он знал: затраты окупятся.

---

Зимой строительство не прекращалось. На юге, где климат был мягче, рабочие продолжали укладывать рельсы даже в морозы. Дмитрий организовал обогреваемые бараки, выдал тёплую одежду, наладил горячее питание. Люди работали с энтузиазмом — они видели, как быстро продвигается дело. Однажды, в канун Нового года, Дмитрий приехал на участок под Тулой. Здесь уже была уложена насыпь, лежали шпалы, готовые к укладке рельсов. Временный посёлок строителей, состоявший из десятка бараков и кухни, светился огнями. Рабочие, несмотря на праздник, не отдыхали — они знали, что каждый день на счету.

— Дмитрий Иванович, — к нему подошёл Прохор, назначенный бригадиром на южном направлении, — у нас проблема. Рельсы задерживаются. Волковск не успевает отливать.

— Знаю, — ответил Дмитрий. — Я уже послал гонца к Софронову. Он обещал нарастить темпы.

— А если не нарастит?

— Тогда будем использовать старые рельсы — с первого пути, которые мы заменили на новые. Они ещё годятся.

Прохор кивнул.

— А что с мостами? На юге рек много.

— Мосты будем строить каменные, сразу на два пути. Карл Фёдорович уже выехал на разведку.

— Хорошо, — Прохор улыбнулся. — Тогда работаем.

Они пошли вдоль насыпи, проверяя качество укладки. Снег хрустел под ногами, в воздухе пахло дымом и смолой.

— Знаешь, Прохор, — сказал Дмитрий, — я ведь раньше не верил, что мы успеем. А теперь верю.

— Я всегда верил, Дмитрий Иванович. Ещё когда вы первый рельс уложили, я понял: этот человек не остановится.

— Спасибо на добром слове.

Они прошли до конца участка, повернули обратно.

---

К концу декабря стало ясно: темпы строительства не просто сохраняются, они растут. Ветераны, обучая новичков, создали целую школу укладчиков. Работа стала более организованной, более эффективной. Дмитрий ввёл новую систему: каждая бригада отвечала за свой участок и получала премию за досрочное завершение. Соревнование между бригадами породило здоровую конкуренцию. На юге, где климат был мягче, уже к февралю было уложено пятьдесят вёрст пути — от Москвы до Серпухова. Рельсы, шпалы, мосты — всё делалось сразу на два пути. Дмитрий настоял на этом, несмотря на возражения экономистов. «Лучше потратить больше сейчас, чем переделывать потом», — говорил он. В Петербурге тем временем заканчивали перестройку вокзала. Каменное здание, украшенное колоннами и портиком, возвышалось над площадью. Внутри заканчивали отделку: залы ожидания, кассы, багажное отделение. На втором этаже монтировали телеграф — новое изобретение, которое Дмитрий привёз из Англии через подставных лиц. Телеграф позволял передавать сообщения за секунды, и это должно было революционизировать управление движением поездов. В депо — специальном здании для ремонта паровозов — устанавливали станки. Токарные, сверлильные, фрезерные — все они были сделаны в Волковске по чертежам Дмитрия. Теперь паровозы можно было ремонтировать не в полевых условиях, а в тёплых цехах, с использованием механизмов.

— Дмитрий Иванович, — сказал Софронов, приехавший в Петербург с докладом, — мы отстаём от графика на две недели. Не хватает стали.

— Возьмите у Демидова, — ответил Дмитрий.

— Демидов заломил цену. Вдвое выше обычной.

— Заплатите. Потом разберёмся.

— Но это же…

— Я знаю. Но останавливать стройку нельзя. Платите.

Софронов вздохнул и кивнул.

---

Март 1725 года. Снег начал таять, обнажая чёрные проталины. Строительство второго пути между Москвой и Петербургом близилось к завершению. Оставалось уложить последние двадцать вёрст — от Тосны до Петербурга. Рабочие работали в три смены, не покладая рук. Дмитрий стоял на платформе петербургского вокзала, провожая взглядом уходящий на юг поезд. В вагонах ехали новые строители — новички, набранные в центральных губерниях. Их было пять тысяч. Они направлялись на южное направление, где уже работали ветераны.

— Дмитрий Иванович, — к нему подошёл Потап, — письмо из Хивы. От Анны Петровны.

Дмитрий взял конверт, вскрыл дрожащими руками.

«Дмитрий, любимый. Я выезжаю. Канал сдан, дела переданы. Через две недели буду в Петербурге. Жди. Твоя Анна».

Дмитрий улыбнулся. Он устал, очень устал. Но ради неё стоило жить. Он посмотрел на рельсы, уходящие вдаль. Дорога работала. Второй путь почти готов. Южное направление строилось. Россия вступала в новую эру. Эру стали, пара и скорости.

— Потап, — сказал он, — готовь квартиру. И цветы. Много цветов. Встречаем хозяйку.

— Слушаюсь, — ответил Потап, пряча улыбку в усы.

Дорога в будущее (глава 20)

Петербург, конец марта 1725 года. Весна в этом году выдалась ранняя и дружная. Нева вскрылась в середине марта, и по ней уже ходили небольшие суда, доставляя грузы к строящимся причалам. Дмитрий Волков стоял на платформе только что отстроенного каменного вокзала, смотрел на убегающие вдаль рельсы и ждал. Ждал её. Поезд из Москвы опаздывал на два часа — обычное дело для первой в России железной дороги, где расписание ещё только налаживалось. Но Дмитрий не нервничал. Он стоял, опираясь на трость, и думал о том, сколько всего изменилось за эти полгода. Вокзал, который ещё в сентябре был деревянным сараем, теперь высился каменным двухэтажным зданием с колоннами и портиком. На фасаде красовался герб Российской империи — двуглавый орёл, отлитый из чугуна на Волковском заводе. Внутри залы ожидания были отделаны светлым камнем, полы выложены плиткой, а печи-голландки, облицованные изразцами, давали ровное тепло. На втором этаже разместились служебные комнаты и телеграф — чудо техники, которое позволяло передавать сообщения из Петербурга в Москву за считанные минуты. В депо, построенном рядом с вокзалом, ремонтировали паровозы. Там стояли новейшие токарные и сверлильные станки, работающие от паровых машин. Ремонт, который раньше занимал недели, теперь делали за день. Дмитрий гордился этим депо не меньше, чем самой дорогой. Но главное было не в зданиях и не в станках. Главное было в людях. Пять тысяч строителей, ветеранов первого пути, теперь работали на втором пути между Москвой и Петербургом. Они укладывали рельсы, строили мосты, возводили станции. И делали это так быстро и качественно, что Дмитрий иногда не верил своим глазам. Остальные — ещё пять тысяч — отправились на юг. Они уже прошли Москву, Тулу, приближались к Орлу. Дорога там была ровная, климат мягкий, и стройка шла быстрее, чем когда-либо. Дмитрий подсчитал: если так пойдёт и дальше, то через два года поезда пойдут до Чёрного моря. Паровоз дал гудок. Дмитрий вздрогнул, оторвавшись от мыслей. Состав, пыхтя и выпуская клубы пара, медленно подползал к платформе. Колёса заскрежетали, тормоза зашипели, и поезд остановился. Дмитрий увидел её в окне первого вагона. Анна, в тёмном дорожном платье, с небольшим саквояжем в руке, улыбалась ему. Он забыл о трости, забыл об усталости, забыл обо всём на свете. Он побежал к вагону, расталкивая встречающих, и помог ей спуститься на платформу. Они обнялись. Долго, молча. Вокруг суетились люди, носильщики таскали багаж, паровоз дал прощальный гудок. Но для них будто не существовало никого.

— Ты похудел, — сказала Анна, отстраняясь и оглядывая его. — И поседел. Сильно.

— Работы много, — ответил Дмитрий. — А ты… ты стала ещё красивее.

Она усмехнулась.

— Льстец.

— Правду говорю. Пойдём, я покажу тебе город. Вернее, не город — моё хозяйство.

Он подал ей руку, и они пошли вдоль платформы.

---

Дмитрий водил Анну по вокзалу, показывал залы ожидания, кассы, багажное отделение. Потом они спустились в депо, где она с интересом разглядывала паровозы и станки. Потом поднялись на телеграф, где Анна впервые увидела, как за считанные секунды передают сообщения на сотни вёрст.

— Это удивительно, — сказала она, глядя на стремительно бегущую ленту. — Как в сказке.

— Это не сказка, — ответил Дмитрий. — Это будущее. И мы с тобой его строим.

Они вышли на улицу. Весеннее солнце пригревало, с карнизов капало, воробьи чирикали. Дмитрий повёл Анну к набережной, где стояла его карета.

— Куда теперь? — спросила она.

— Домой. Я нашёл нам дом, помнишь? На Адмиралтейской стороне. Посмотришь, понравится ли тебе.

Они сели в карету и поехали.

---

Дом оказался небольшим, двухэтажным, из красного кирпича. Окна выходили на Неву, и из них открывался вид на Петропавловскую крепость и шпиль собора. Внутри было уютно: дубовая мебель, изразцовые печи, мягкие кресла. На стенах висели карты и чертежи — рабочий кабинет Дмитрия занимал половину второго этажа.

— Нравится? — спросил он.

— Очень, — ответила Анна, подходя к окну. — Только ты здесь почти не живёшь. Всё время на стройках.

— Теперь буду жить. Ты же приехала.

Она обернулась, посмотрела на него.

— А стройки?

— Стройки подождут. Я оставил Потапа на линии, Прохора — на юге. Они справятся. А я хочу побыть с тобой.

Он подошёл к ней, обнял.

— Я скучал, Анна. Очень.

— Я тоже, — прошептала она. — Каждый день.

Они стояли у окна, глядя на закат, который окрашивал Неву в багряные тона. Дмитрий чувствовал, как уходит напряжение последних месяцев, как тело и душа наполняются покоем. Рядом с ней он был не генерал-интендантом, не строителем, не инженером. Он был просто мужчиной, который любил женщину. И этого было достаточно.

---

На следующий день Дмитрий получил известие из Монрепо. Пётр, здоровье которого в последнее время то улучшалось, то ухудшалось, чувствовал себя относительно неплохо и желал видеть Волкова с Анной.

— Едем, — сказал он, прочитав письмо. — Государь хочет познакомиться с тобой.

— Со мной? — Анна удивилась. — Зачем?

— Он знает о тебе. Знает, что ты строила канал в Хиве. Что ты — моя невеста. Хочет поздравить.

Они собрались и на следующий день выехали в Монрепо.

---

Пётр встретил их в своём рабочем кабинете. Он выглядел лучше, чем в прошлый раз, — лицо не такое одутловатое, глаза блестят. Но Дмитрий видел, что болезнь не отступила. Она просто затаилась, как зверь перед прыжком.

— Анна Петровна, — сказал царь, приподнимаясь с кресла, — наслышан о ваших подвигах. Канал на Дону — это великое дело. Россия получит выход к южным морям.

— Спасибо, Ваше Величество, — Анна поклонилась. — Но без Дмитрия Ивановича я бы не справилась.

— Знаю, — усмехнулся Пётр. — Он у нас талант. Но и вы не отстаёте. Говорят, вы шлюзы проектировали сами?

— Сама, Ваше Величество. По чертежам Дмитрия Ивановича.

— Молодец. Таких женщин в России мало. Держись за него, — он кивнул в сторону Дмитрия. — Он надёжный.

Они проговорили около часа. Пётр расспрашивал о канале, о Хиве, о планах на будущее. Анна отвечала обстоятельно, с цифрами, чертежами. Дмитрий смотрел на неё и гордился.

— А теперь о деле, — сказал Пётр, когда разговор перешёл в более спокойное русло. — Волков, я получил твою смету на южную дорогу. Ты просишь полтора миллиона рублей. Много.

— Ваше Величество, — ответил Дмитрий, — дорога будет двухпутной, сразу на два направления. Это дороже, но эффективнее. И потом, — он развернул карту, — посмотрите, какие земли она соединит. Чернозём, уголь, железная руда. Хлеб, который сейчас гниёт на полях, можно будет вывозить к портам. Дорога окупится за пять лет.

— Ты так думаешь?

— Уверен.

Пётр задумался.

— Хорошо. Даю деньги. Но с условием: ты лично будешь контролировать стройку. И отчитываться каждый месяц.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— И ещё, — Пётр помолчал, — я хочу, чтобы ты подготовил указ о создании «Общества российских железных дорог». Чтобы купцы и промышленники могли вкладывать деньги в строительство. Казне одной не потянуть.

Дмитрий удивился. Это была гениальная идея — привлечь частный капитал к строительству дорог. В его мире так и делали. Но здесь, в XVIII веке, это было новшеством.

— Ваше Величество, — сказал он, — это… это перевернёт всё. Купцы пойдут вкладываться, если увидят выгоду.

— Пусть видят. А ты им покажешь. Твоя дорога уже приносит доход?

— Да, Ваше Величество. За полгода перевезли десять тысяч пассажиров и сто тысяч пудов грузов. Выручка — сто пятьдесят тысяч рублей. Чистая прибыль — двадцать тысяч.

— А сколько ты потратил на строительство?

— Шестьсот тысяч. Но это — с учётом вокзалов, депо, второго пути.

— Значит, окупится лет через пять-шесть. А потом будет приносить чистый доход. Так?

— Так, Ваше Величество.

— Тогда чего ждать? Пиши указ. Я подпишу.

---

Вернувшись в Петербург, Дмитрий засел за проект указа. Он писал его три дня, советуясь с Анной, с Толстым, с Шафировым. В указе говорилось о создании акционерного общества, которое будет строить и эксплуатировать железные дороги. Каждый мог купить акции — дворяне, купцы, даже крестьяне (через доверенных лиц). Прибыль делилась между акционерами пропорционально вложенным средствам. Указ был подписан Петром в середине апреля. Дмитрий немедленно разослал извещения в крупные города. Реакция превзошла ожидания. Купцы, унюхавшие выгоду, потянулись в Петербург. Акции раскупали за недели. На строительство южной дороги собрали полмиллиона рублей сверх казённых средств.

— Теперь, — сказал Дмитрий Анне, — дело пойдёт быстрее.

— Ты не боишься, что акционеры начнут вмешиваться в управление? — спросила она.

— Нет. У них есть право на дивиденды, но не на управление. Я — генеральный директор. Назначаю и увольняю сам. Так записано в уставе.

— Ты предусмотрителен.

— Учусь на ошибках.

---

Май 1725 года. Строительство второго пути между Москвой и Петербургом близилось к завершению. Рабочие укладывали последние вёрсты, и Дмитрий решил устроить торжественный пуск двухпутного движения. Пригласили сановников, купцов, иностранных гостей. Пётр обещал приехать, но в последний момент занемог и прислал царевича. Торжество прошло на Петербургском вокзале. Дмитрий произнёс речь, в которой поблагодарил строителей, инженеров, всех, кто участвовал в этом великом деле. Потом дал сигнал, и два поезда — один на Москву, другой из Москвы — одновременно тронулись с двух платформ. Они разъехались по разным путям, и через минуту каждый уже мчался в свою сторону. Толпа аплодировала. Царевич Алексей пожал Дмитрию руку.

— Вы сделали невозможное, Дмитрий Иванович, — сказал он. — Ещё никто в мире не пускал поезда в обе стороны одновременно.

— Теперь будут, — ответил Дмитрий. — На нас равняются.

---

Июнь принёс новые заботы. На юге, где строительство шло ударными темпами, возникли проблемы с поставками леса. Местные лесопромышленники, почуяв спрос, взвинтили цены. Дмитрий выехал на место, провёл переговоры, убедил, пригрозил. Цены снизили, но не намного.

— Придётся везти лес с севера, — сказал он Прохору. — Дороже, но надёжнее.

— Как скажете, Дмитрий Иванович, — ответил тот.

Одновременно решались земельные споры. Помещики, через чьи земли проходила дорога, требовали компенсации. Дмитрий создал специальную комиссию, которая оценивала убытки и выплачивала деньги. Недовольных хватало, но большинство понимало: дорога принесёт выгоду, даже если сейчас придётся потесниться. К концу июня было уложено двести вёрст южного пути — от Москвы до Орла. Станции, вокзалы, водонапорные башни строились одновременно с рельсами. Дмитрий ввёл новое правило: сначала инфраструктура, потом пути. Это замедляло стройку, но зато потом не приходилось переделывать.

— Так надёжнее, — объяснял он инженерам. — Мы строим на века. Пусть наши дети и внуки пользуются.

---

Июль. Петербург. В дом на Адмиралтейской стороне пришло письмо из Монрепо. Пётр снова слёг. Врачи говорили, что дни его сочтены. Дмитрий немедленно выехал к царю. Пётр лежал в постели, бледный, осунувшийся. Но глаза его по-прежнему горели.

— Волков, — сказал он, когда Дмитрий вошёл, — я умираю. В этот раз — точно.

— Ваше Величество, — Дмитрий опустился на колени, — вы ещё поживёте.

— Не обманывай. Я знаю своё тело. Но я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Дорога, канал, заводы — всё это останется после меня. А ты будешь строить дальше.

Он помолчал, собираясь с силами.

— Обещай мне, Волков. Не бросай Россию. Не бросай дело.

— Обещаю, Ваше Величество.

— И сына моего не бросай. Алексей — хороший, но слабый. Ему нужна опора. Ты — эта опора.

— Я буду рядом с ним, Ваше Величество. Клянусь.

Пётр закрыл глаза.

— Иди. Устал я.

Дмитрий вышел. На крыльце его ждал царевич Алексей. Он был бледен, но держался спокойно.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — что нам делать?

— Ждать, — ответил Дмитрий. — И работать. Государь хотел, чтобы мы строили дороги. Будем строить. Что бы ни случилось.

---

Пётр умер 28 июля 1725 года. Неожиданно для всех — врачи обещали ему ещё недели, но сердце остановилось в ночи. Дмитрий узнал об этом на рассвете, когда гонец прискакал в Петербург. Он стоял у окна, глядя на Неву, и не верил. Человек, который дал ему шанс, который поверил в него, который поддерживал все его начинания, ушёл. Остался только холодный, равнодушный город, в котором уже начиналась борьба за власть. Анна подошла сзади, обняла его.

Тишина перед бурей (глава 21)

Петербург, август 1725 года. Город, ещё недавно гремевший праздничными салютами в честь открытия железной дороги, теперь замер в скорбном молчании. Чёрные флаги на шпилях, траурные ленты на воротах, приглушённые голоса прохожих — смерть императора Петра Алексеевича накрыла столицу тяжёлым, давящим покрывалом. Даже Нева, казалось, текла медленнее, словно оплакивая великого строителя, который поднял её берега из болотной трясины. Дмитрий Волков стоял у окна своего дома на Адмиралтейской стороне и смотрел на противоположный берег, где из воды поднимались стены Петропавловской крепости. Там, внутри ещё не достроенного собора, стоял гроб с телом императора. Тело, которое всего несколько недель назад дышало, говорило, требовало, приказывало. Теперь оно было холодным и неподвижным, как гранит набережных, которые Пётр так любил.

— Дмитрий, — тихо сказала Анна, входя в комнату, — ты не спишь уже вторые сутки. Ложись.

— Не могу, — ответил он, не оборачиваясь. — Сон не идёт. В голове такое творится…

— Что именно?

— Боюсь, — признался он. — Не за себя. За дело. Государь был опорой. Он верил в дороги, в заводы, в будущее. А теперь… кто придёт на смену?

Анна подошла и встала рядом, тоже глядя в окно.

— Царевич Алексей. Он стал императором. Он обещал продолжать дело отца.

— Обещал. Но обещания — это слова. А дела… дела требуют воли. И власти. А власть сейчас в руках тех, кто не строил, а только интриговал.

Он замолчал, думая о том, что произошло за последние две недели. После смерти Петра страна формально перешла под власть его сына, Алексея Петровича. Но Дмитрий знал: молодой император, несмотря на все усилия, не обладал железной волей отца. Он был мягче, неувереннее, подвержен чужому влиянию. И это влияние уже начинало проявляться. Похороны Петра состоялись 5 августа. Вся знать, все генералы, все сановники собрались в Петропавловском соборе. Дмитрий стоял в толпе, среди тех, кто ещё недавно спорил с ним, интриговал против него, а теперь делал скорбные лица и шептались о будущем. Царевич Алексей, облачённый в траурный мундир, выглядел бледным и осунувшимся. Он произнёс речь, заученную, но искреннюю. Говорил о величии отца, о его делах, о том, что Россия потеряла. Голос его срывался, но он держался.

— Клянусь, — сказал он в конце, — продолжать дела отца. Дороги, заводы, флот — всё, что он начал, будет завершено. Клянусь!

Толпа ответила сдержанным «ура». Но Дмитрий видел: не все верили. Многие уже прикидывали, как использовать слабость нового императора в своих интересах. После похорон был траурный обед. Дмитрий сидел рядом с Алексеем, но они почти не разговаривали — вокруг было слишком много ушей. Только когда обед закончился и гости начали расходиться, царевич — теперь уже император — задержал его.

— Дмитрий Иванович, — сказал он тихо, — мне нужен ваш совет. Завтра приезжайте в Монрепо. Поговорим наедине.

— Приеду, Ваше Величество, — ответил Дмитрий.

---

На следующий день Дмитрий отправился в Монрепо. Дорога, знакомая до каждой выбоины, теперь казалась чужой. Он ехал в карете и смотрел на поля и леса, мимо которых когда-то проезжал вместе с Петром. Император тогда шутил, ругался, требовал отчётов. А теперь его не было. Монрепо встретил тишиной. Охрана, выставленная у ворот, пропустила его без лишних слов. Дмитрий прошёл в кабинет, где когда-то сидел Пётр, и увидел Алексея, стоящего у окна. Тот был в простом сюртуке, без знаков власти, и выглядел очень одиноким.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, поворачиваясь, — спасибо, что приехали.

— Я обещал, Ваше Величество.

— Не называйте меня так. Пока. Здесь, в Монрепо, я просто Алексей.

Они сели друг напротив друга. На столе лежала карта России, та самая, на которой Пётр чертил планы будущих дорог. Теперь на ней появились новые пометки — сделанные рукой Дмитрия.

— Я хочу продолжать дело отца, — сказал Алексей. — Дороги, заводы, каналы. Но я не знаю, с чего начать. Вернее, знаю, но боюсь.

— Чего боитесь, Ваше Высочество? — спросил Дмитрий, забыв, что тот просил называть его просто по имени.

— Всего. Я вижу, как смотрят на меня сановники. В их глазах — не уважение, не надежда. Они видят слабость. Они думают, что смогут управлять мной. А я… я не хочу быть марионеткой.

Дмитрий помолчал.

— Ваше Высочество, — сказал он, — если вы хотите править, вы должны показать, что способны принимать решения. И первое решение — это выбор советников. Не тех, кто льстит, а тех, кто говорит правду. Даже если эта правда горька.

— Вы говорите правду?

— Всегда.

— Тогда скажите: что мне делать с теми, кто уже начал плести интриги? С Толстым, с Меншиковым (которого, кстати, вернули из ссылки по указу отца перед смертью), с другими?

Дмитрий вздохнул. Это был вопрос, на который у него не было простого ответа.

— Не спешите, — сказал он. — Смотрите, слушайте, но не принимайте поспешных решений. Интриганы боятся не гнева — они боятся неопределённости. Держите их в напряжении. А сами занимайтесь делами. Дороги, заводы, каналы — вот что принесёт вам авторитет. А не казни и ссылки.

— Вы думаете, я смогу? — спросил Алексей, и в его глазах Дмитрий увидел ту же неуверенность, что и много лет назад, когда они только начинали работать вместе.

— Сможете, — твёрдо сказал он. — Я помогу.

---

Вернувшись в Петербург, Дмитрий погрузился в работу. Стройка не останавливалась — она требовала внимания каждый день. Второй путь между Москвой и Петербургом был почти готов, оставались мелкие недоделки. Дмитрий распорядился доделать всё к сентябрю. Южное направление, от Москвы до Орла, строилось ударными темпами. Там работали ветераны — те, кто прокладывал первый путь. Они уже не нуждались в постоянном контроле, но Дмитрий всё равно выезжал на линию раз в неделю, чтобы проверить качество, поговорить с людьми, решить текущие вопросы. Однажды, в середине августа, он приехал на участок под Тулой. Прохор, бригадир, встретил его с докладом.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, — у нас проблема. Лес для шпал задерживается. Поставщик требует предоплату, а казна задерживает выплаты.

— Сколько нужно?

— Тысяча рублей.

— Возьми из моих. Я верну.

— Спасибо, Дмитрий Иванович.

Они прошли вдоль насыпи. Рабочие, увидев Дмитрия, приветствовали его. Многие знали лично, работали с ним ещё на первой стройке.

— Как люди? — спросил Дмитрий.

— Работают, — ответил Прохор. — Но тревожно. Смерть Государя… все боятся, что дороги забросят.

— Не забросят, — твёрдо сказал Дмитрий. — Император Алексей обещал продолжать. И я обещаю.

— Верю, — кивнул Прохор. — Но люди… они хотят не слов, а дела.

— Дело будет. Скоро.

---

В Петербурге тем временем нарастало напряжение. Придворные, притихшие было после смерти Петра, начали понемногу проявлять себя. Толстой, опытный интриган, заискивал перед императрицей Екатериной — вдовой Петра, которая, хотя и не имела официальной власти, сохраняла влияние. Меншиков, вернувшийся из ссылки, пытался восстановить свои позиции, заводил знакомства с гвардейскими офицерами. Другие — поменьше рангом — просто ждали, кто кого переиграет. Дмитрий старался держаться в стороне от политики. Он знал, что в этой игре проигрывают все, кроме самых хитрых и безжалостных. Он не был ни тем, ни другим. Он был инженером, строителем, человеком дела. И он надеялся, что это спасёт его, когда начнётся смута. Но надежда — плохая защита. В конце августа к нему в дом пришёл неожиданный гость. Это был Алексей, тайный агент, которого Дмитрий не видел уже несколько месяцев.

— Дмитрий Иванович, — сказал он, усаживаясь в кресло, — у меня есть новости. И плохие.

— Говори.

— В Петербурге готовится заговор. Не против императора — пока. Против вас.

— Против меня? — Дмитрий усмехнулся. — Кому я помешал?

— Всем, кто хочет денег, власти, влияния. Вы построили дорогу, которая приносит доход. Вы контролируете заводы, которые дают лучшую сталь. Вы имеете влияние на императора. Это слишком много для одного человека.

— И кто заговорщики?

— Называют себя «Союзом спасения». В него входят и Толстой, и Меншиков, и несколько других. Они хотят убедить императора отстранить вас от дел. А если не убедят — устранят физически.

Дмитрий помолчал. Он не был удивлён — он ждал этого.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Уехать. В Волковск. На Урал. Там вы в безопасности. Ваши люди, ваша «Волчья Стая» — они защитят.

— А если я уеду, что станет с дорогами? С заводами? С каналом?

— Всё это рухнет. Но вы будете живы.

— А я не хочу быть живым, если рухнет моё дело, — сказал Дмитрий. — Я остаюсь.

— Дмитрий Иванович…

— Остаюсь. Но спасибо за предупреждение. Я приму меры.

Алексей ушёл, а Дмитрий вызвал начальника охраны и отдал распоряжения: усилить посты у дома, проверить всех слуг, установить наблюдение за подозрительными лицами. Он не боялся смерти — он боялся, что не успеет закончить начатое.

---

Сентябрь 1725 года. Второй путь между Москвой и Петербургом был официально открыт. Дмитрий не стал устраивать торжеств — траур по Петру ещё не кончился. Он просто приехал на станцию, проверил расписание, поговорил с машинистами. Два поезда, идущих в противоположных направлениях, разъехались на новой двухпутной линии без задержек.

— Работает, — сказал он Софронову, который приехал из Волковска.

— Работает, — согласился тот. — А на юге? Как там?

— Тяжело. Но идём по графику. К новому году будем в Орле.

— А дальше?

— Дальше — Харьков. Потом — Чёрное море.

Софронов посмотрел на него.

— Вы верите, что успеете?

— Должен успеть, — ответил Дмитрий. — Пока есть силы.

Они стояли на платформе, глядя на убегающие вдаль рельсы. Солнце садилось, окрашивая небо в багряные тона. Где-то в городе уже зажигались первые фонари.

— Дмитрий Иванович, — сказал Софронов, — а вы не боитесь, что всё это рухнет? Интриги, заговоры, борьба за власть…

— Боюсь, — признался Дмитрий. — Но страх — плохой советчик. Надо работать. Только работа спасает.

Он повернулся и пошёл к карете. Завтра предстоял новый день. Новые проблемы, новые решения. И надежда на то, что Россия, которую он строил, переживёт всех, кто хочет её разрушить. А в городе, в императорских покоях, уже начались первые, пока ещё тихие, разговоры о том, как использовать смерть Петра в своих интересах. Пока не грызлись — только примеривались. Но атмосфера сгущалась с каждым днём. Дмитрий чувствовал это. И готовился к буре.