В тени Андарона

Пролог

Свинцовые тучи медленно скользили по багровому своду, изредка озаряемые вспышками молний. В их чреве копилась влага, тяжёлая, невыносимая, и всё же они не решались пролить её вниз — будто их жадность не позволяла им исполнить своё предназначение.

Внизу же лежала земля — иссушенная, растрескавшаяся, словно кожа древнего мертвеца. Её зияющие раны тянулись к небу, прося о капле спасения, но небеса оставались глухи. Иногда тучи опускались так низко, что дыхание влаги срывалось вниз, но резкий порыв ветра поднимал его обратно, точно смеясь над жаждой умирающего мира.

И тогда земля отвечала обречённым стоном и покрывалась новой порцией трещин из которых вскоре начинал сочиться чёрный дым. Он поднимался к небесам, накапливался в них, и делал их ещё более мрачными.

Вдалеке, сквозь пелену дыма и пыли, проступала вереница серых фигур. Бесконечным потоком они скользили по мёртвому пространству, пересекали его от края до края и исчезали за горизонтом.

Порой из-за туч вылетали огромные птицы — тощие, костяные, с рваными крыльями. Они складывали их и падали вниз, хватая серую фигуру когтистыми лапами и уносили обратно в грозовые облака.

Спустя мгновения вниз осыпались ошмётки плоти. Она была разорвана, искажена, и пугающе суха — в ней не было ни капли крови и влаги.

Останки, ударившись о землю, прокатывались, оставляя за собой пыльный след, и затихали. В тот же миг из ближайших трещин выползали. чёрные скорпионы. Их гладкие панцири блестели, как окаменевшая смола. Они двигались с пугающей слаженностью, словно их вела чья-то невидимая воля.

Добравшись до плоти, они принимались методично разрывать её клешнями, дробя и рассекая, пока от куска не оставалось ничего цельного. Затем собранные ошмётки они сбрасывали в трещины, и сами скользили туда же, растворяясь в чёрной глубине, окутанные дымом.

Над бескрайней выжженной равниной, словно бельмо на глазу мира, возвышалась чужеродная конструкция.

Восемь чёрных, восьмигранных столбов пронзали гранитную плиту, образуя замкнутый круг. В его центре стоял иной столб — песчаный, зыбкий. Песчинки текли по его поверхности непрерывным движением, взмывая вверх и осыпаясь вниз, удерживая его форму на границе распада. Казалось, ещё миг — и он рассыплется в пыль, но невидимая воля вновь собирала его в единое целое.

Над семью чёрными столбами парили бесформенные, полупрозрачные фигуры. Они дрожали, словно от жара, и их очертания постоянно менялись.

— Опять?.. — раскат грома прокатился над столбами, словно сам небосвод заговорил.

— Да… — ответил тихий шелест ветра, проходящий сквозь пустыню.

— Кто на этот раз?.. — спросило эхо, словно капля упала в бездонную пещеру.

— Этого никто не знает… — прошептала пустота, и её голос был тише всех, но заглушил всё остальное.

Молния ударила в песчаный столб, озарив мёртвое пространство белым сиянием. Вереница серых людей остановилась, и мириады пустых, чёрных глазниц одновременно обернулись к песчаному столбу.

Из свинцовых туч сорвалась очередная птица. Сложив крылья, она рухнула вниз и схватила одну из серых фигур. Но на этот раз не скрылась в облаках. Удерживая добычу когтями за плечи, птица взмыла к песчаному столбу и сбросила тело прямо на его вершину.

Оно ударилось о зыбкий песок и осталось лежать бесформенной грудой, обратив пустые глазницы в небо. Постепенно песок начал втягивать её внутрь, и с каждым мгновением фигура всё глубже тонула в нём. Наконец, тело исчезло без следа, будто никогда и не существовало.

Фигуры на чёрных восьмигранных столбах разом остановились. Их тела потемнели, стали чёрными, как обугленный камень, и с гулким стуком они пали на свои основания и стали монолитны с ним.

Из каждого столба вырвалась молния. Семь разрядов встретились над песчаным столбом и слились в единую вспышку, затопившую равнину ослепительным белым светом.

Когда сияние иссякло, в его центре возник образ — силуэт человека, зависший над песчаным столбом. Он проступал постепенно, будто сам свет лепил его из пустоты.

— Явился… — прорезал тишину голос, и миры содрогнулись, начиная свой закат.

Парящая фигура дрогнула и начала открывать глаза…

Глава 1: Говорящий с Богами

На закате горы пылали медью, очерчивая на горизонте бесконечный лабиринт извилистых каньонов, снежных перевалов и запутанных троп. Караван из торговцев, солдат, заключённых и повозок с разнообразным грузом медленно поднимался по пологому хребту.

Торговцы, первыми добравшиеся до плато, замерли. Перед ними открылся вид на гору Андарон — исполина, овеянного легендами, хранящего в своих недрах величайшие запасы ларома во всей Химре.

Когда последняя повозка вползла на возвышенность, старший надзиратель достал рог и поднёс его к губам. Раздался низкий, раскатистый звук, сперва глухой, словно исходящий из самой горы, а затем нарастающий, проникающий в каждую жилу. Его тембр был тяжёлым и древним, как голос тех, кто трубил в рог столетиями раньше, созывая людей к молитве, труду, бою или смерти. Три долгих, пронзительных сигнала разнеслись по плато, растворяясь в вечерних тенях и заставляя даже ветер на миг стихнуть.

Приложив рог к ноге мужчина привстал на стременах.— Привал и ночёвка! Разбить лагерь у ручья! — прогремел его голос, полный усталой, но твёрдой уверенности. — Завтра к обеду прибываем в Шаим! Да прибудет с нами свет Химры!

Солдаты и торговцы склонили головы, прижимая ладони к груди, нащупав медальон из ларома под одеждой. Их взгляды устремились к горе, полные смирения.

Заключённые, тоже повторили этот жест, прижав руку к груди. Только медальона у них не было, их лишили его после вынесения приговора. И теперь, каждый раз этот жест был для них в том числе и напоминанием, чего они лишились, преступив закон Химры. Они утратили щит и пропуск в вечность.

Каждый, чей взгляд был устремлён на гору Андарон, погружался в собственные мысли, сотканные из деяний прошлого и проблесков будущего.

Охрана радовалась, предвкушая, как наконец-то сможет принять тёплую баню и всласть насладиться добрым вином и сытной пищей. А если удача улыбнётся, то и провести время в компании дев сумерек из города Шаим, что раскинулся рядом с рудниками Андарона. Их усталые лица озарялись мыслями о скором, заслуженном отдыхе.

Торговцы тихо считали прибыль и уже мысленно смаковали договоры с управляющим, ведь теперь у них был прямой доступ к ненасытным рудникам, шахтам и городу, которые на время зимних метель становились отрезанными от внешнего мира.

Заключённые лишь с трудом дышали, осознавая: они дошли, выжили, достигнув места, которое станет их домом на долгое время. Мысли о завтрашнем дне не отягощали их. Заботы нового дня пусть решает новый день — это была единственная философия, которую они могли себе позволить.

Один из заключённых, мужчина, не старше двадцати пяти лет, прижал руку к груди и склонил голову. Он выглядел измождённым после долгого пути. Его одежда, хоть и потрёпанная, до сих пор красноречиво говорила о высоком статусе в прошлом. Роскошный, хоть и выгоревший, двойной плащ тёмно-красного цвета, несмотря на пыль и грязь дороги, всё ещё притягивал завистливые взгляды и охраны и заключённых.

Медальона у него тоже не было. Его отдали матери прямо перед тем, как выжечь на его левой руке клеймо преступника. Боль от ожога давно прошла, но иногда клеймо нестерпимо зудело.

Такое же клеймо было у всех заключённых.

Из ста двадцати пяти заключённых лишь сто восемь смогли достичь места отбывания наказания за свои преступления. Пятеро нашли смерть от рук охраны, осмелившись на побег. Остальные пали жертвами болезней, змеиных укусов, истощения. Двое сорвались в пропасть, и один предпочёл каторжным работам самоубийство, съев ядовитый цветок Жёлтой Вдовы во время цветения. Ларом требовал жертв — и он их получал.

Повозки, скрипя колёсами, съехали с дороги к ручью, чьи берега были обрамлены рощей невысоких, корявых деревьев. Люди засуетились, готовя места для костров и ночлега. Охрана достала тюки с шерстяными одеялами и раздала их заключённым. Часть арестантов, находясь под присмотром конвоиров, принялась собирать хворост, пока другие подогревали скудную пищу, готовясь к отдыху.

Ветер с горы донёс терпкий запах горных трав, перемешанный с пылью вековых скал, но в лагере витали иные ароматы. Кроме дыма костров пахло терпким потом усталых людей, вьючными мулами, насквозь пропахшими пылью и мочой, и сырой травой у ручья. Этот запах был тяжёлым, густым, цеплялся за кожу, проникая в каждую складку одежды.

Несколько заключённых наполняли у ручья вёдра и разносили их по лагерю. Напившись, они полоскали в воде свои тряпичные пояса и смывали с себя пыль долгой дороги.

— Командир Парким, караван встал на стоянку, — начал доклад его помощник. — Охрана расставлена, часть заключённых отправлена на сбор дров и воды. На ужин у заключённых сегодня — вчерашний варёный рис, ломоть сушёной лепёшки и кусок сыра. — Скрывая усталость, бодро рапортовал он.

— А для нас что, Маум? — поинтересовался старший, его голос был глух от усталости.

— Простите, командир, то же, что и вчера, — сдержанно отозвался помощник.

— Будь оно проклято! Эта однообразная пища уже поперёк горла стоит. После того как в начале Пыльного Месяца наш основной провиант рухнул в пропасть, я считаю дни до прибытия в рудники. Тогда-то я наконец поем как человек!

— Так и будет, — кивнул помощник. — А пока: рис, лепёшка и кусок сыра.

— Чай, — бросил Парким, будто это была новая мысль.

— Простите, что? — переспросил помощник.

— Ещё чай из сушёных трав, что растут на лугах Химры, — уточнил Парким.

— Ах да, конечно, чай! — Маум заметно оживился, вспомнив что то. — Кстати, о чае. Неподалёку от нашей стоянки есть поляна, где в изобилии растут шалфей, мята и другие ароматные, целебные травы. Молва гласит, что травы из этой местности обладают особой силой, превосходящей все остальные. — Помощник рукой указал направление, где росли травы. — Что, если утром отрядить трёх заключённых и охрану для сбора? Ваша супруга и её подруга, жена нашего командующего, высоко оценят их вкус. Это был бы прекрасный способ порадовать их. — В его голосе чувствовалась не только забота, но и расчётливость.

— Маум, ты и впрямь не забываешь ни о чём. Пошли команду на сбор. В кои-то веки привезу подарок жене! — разрешил Парким и ухмыльнулся.

— Будет исполнено! — подтвердил помощник.

Со стороны места, где расположились заключённые, раздались крики. Старший надзиратель и помощник резко обернулись на шум. К ним, спотыкаясь, подбежал один из солдат; его руки метались в воздухе, словно он пытался ухватиться за невидимое объяснение, витавшее перед ним..

— Там... Это... Того... — громко сглотнул он. — Они... В общем... Так... — невпопад лепетал солдат, трясясь то ли от пронизывающего холода, то ли от всепоглощающего страха.

— Что там?! Что произошло?! Соберись и доложи по форме! — голос Паркима прозвучал хлёстко.

— Он летает... Они боятся... Я тут... Сам... Вот... — Солдат не мог связать и пары слов, указывая дрожащей рукой в сторону заключённых.

Надзиратель шагнул к солдату и с силой ударил его по лицу ладонью. Тот, схватившись за щёку, начал приходить в себя. — Вам надо самому посмотреть, — выдавил он, и в его глазах всё ещё стоял ужас.

Парким и помощник обменялись тревожными взглядами и быстрым шагом направились к месту ночлега заключённых. По пути к ним присоединилось несколько солдат.

Нарастающий гул паники и крики усиливались по мере их приближения к стоянке. Стали доноситься обрывки криков. Парким остановился, оценивая ситуацию.

— Мы прокляты! Мы все умрём! — первое, что услышали они издалека. — Он среди нас! Проклятие на наши головы! — надрывным голосом вопил один из заключённых, Махрай; его слова разносились, сея панику среди заключённых и торговцев.

— Вы не видите?! — голос Махрая дрожал, как лист на сильном ветру, а глаза горели фанатичным огнём. — Он парит над землёй, как дух, отвергнутый Тае! Разве вы не слышали про «Свитки Узревших»? «И восстанет из пут тот, кого коснулся взор Семерых, и всяк, кто узрит его вознесение, падёт в Лабиринт без имени»!

Он рванул цепь, звенья звякнули и опали. Шёпот среди заключенных был тревожным.

— Я видел свитки Рентат своими глазами! — он коснулся двумя руками своих глаз, словно в потдверждение своих слов. — В храме Узревающих, под сводами, где плачут тысячи тысяч глаз! Там сказано: «Говорящий с Богами — предвестник Чёрного Ветра». Он не благословение — он знамение гибели! Не радуйтесь его появлению, а готовьтесь к забвению…»

Его пальцы впились в грудь, будто вырывали сердце. Раздался треск рвущейся рубахи. Вены на его шее вздулись от усилия, как верёвки. Он дёрнул рукой и оголил часть груди. На ней была вытатуирована витиеватая карта лабиринта.

— Вы думаете, это случайность? — смотря по сторонам, он цеплялся взглядом за каждого, попавшегося ему на глаз. — Что Боги заговорили именно здесь, на дороге в рудники и шахты, где кости преступников сливаются со священным ларомом? Нет! Они предупреждают — он затих, оглядывая людей. — Андарон уже мертвец, а мы идём в его глотку! — голос его сорвался на хрип. Брызги слюны сверкнули в свете костра; шёпот силился, разнёсся среди окружающих.

— Успокойся, Махрай, — попытался урезонить его другой голос, более спокойный, но напряжённый. — То, что мы все когда-нибудь умрём, и так всем известно. А то, что один из нас стал Говорящим с Богами, — в этом… — голос дрогнул. — в этом нет ничего страшного. Наоборот, это нам в помощь! Помимо молитв, мы теперь можем обращаться к нему с просьбой поговорить с Богами. — его доводы никого не успокоили.

— Нет! — не унимался Махрай, его голос сорвался на визг. — Это плохой знак! Если ты присутствуешь при рождении того, кто напрямую говорит с Богами — ты умираешь! Так написано в Рентат! — Шёпот толпы перерос в испуганный ропот.

— А может подкинуть дров побольше в костёр под ним, чтобы помочь ему вознестись? — здоровяк с огромными руками и затуманенным взором, озвучил своё предложение отстранённым голосом.

Фанатик с удивлением посмотрел на здоровяка.

Парким сжал зубы. «Фанатики… Опаснее яда. Их слова сеют смерть быстрее меча. Как бы он не наговорил чего лишнего», — пронеслось у него в голове и он дал команду обнажить мечи и двинуться вперёд.

— Да! — радостно подхватил Махрай предложение здоровяка. — пока он ещё не обратился полностью его можно убить!

Часть заключённых, услышав слова Махрая, лихорадочно попыталась отойти от того, кто сеял панику. Но общая цепь, прикованная к мощному стволу дерева и сковывающая всех, безжалостно ограничивала их передвижение, оставляя наедине со страхом и тем, кто его сеял.

— Ни одной страницы Рентат никто и никогда не видел! Это всё выдумки фанатиков, чтобы пугать благочестивых жителей Химры! — послышался чей-то раздражённый голос, пытавшийся заглушить панику.

— Нет! — неистово воскликнул Махрай и слюна из его рта брызнула на рядом стоящих. — Я сам лично видел свитки Рентат и читал её строки! Жители Химры не благочестивы! Они богохульники и предатели истинны! — В его голосе звучала не только вера, но и безумная, опасная убеждённость.

— Что ты несёшь, Махрай?! — рявкнул другой заключённый, полный отчаяния. — Вот за такие слова тебя и отправили сюда! Удивляюсь, что тебя ещё не отдали на съедение львам Ноора! — В его словах сквозили не только угроза, но и страх перед пророчествами фанатика.

— Молчать! — Голос Паркима, словно гром среди ясного неба, прорезал нарастающий гул паники.

— Расступись! — поддержал его помощник, держа короткий меч. Он плавно водил лезвием из стороны в сторону, указывая, где толпе следует разойтись.

Шум стих, постепенно сменившись давящей тишиной. Заключённые, смирившись, перестали пытаться отойти подальше и расступились, насколько позволяли цепи, образуя коридор к виновнику происходящего — мужчине в тёмно-красном плаще, который всё это время спокойно сидел у костра.

В то время как вокруг все вот-вот готовы были поддаться панике, фигура в тёмно красном плаще оставалась неподвижной, будто высеченной из камня; лишь тени от костра плясали на складках ткани. Руки его были скрещены на уровне груди, кулаки сжаты.

Помощник командира отдал приказ, и шесть вооружённых солдат встали по бокам Паркима, образуя живой щит. Отряд медленно направился к костру.

— Кто это? — не отрывая взгляда от сидящего, спросил Парким.

— Лаптай, — Маум немного задумался, перебирая в памяти свиток с перечислением заключённых. — Сын придворного архитектора. Осуждён на двадцать пять кругов за кражу священного свитка из дома уважаемого человека.

Парким кивнул, продолжая изучать сидящего у костра.

— Подойдём ближе, — сказал он солдатам, указывая направление.

Когда отряд приблизился к сидящему, один из воинов вдруг застыл на месте, его глаза расширились от ужаса.

— Что с тобой? — спросил помощник, заметив его оцепенение.

— Он парит над землёй! — солдат, словно в трансе, дрожащим мечом указал на мужчину. — Его нельзя тревожить! Тот, кто его тронет, навсегда застрянет в лабиринтах Тае!

Глухой шёпот ужаса пронёсся среди заключённых. Парким резко оглянулся на стоявших позади, и они мгновенно умолкли, вжимаясь в землю.

— Тебе показалось! Пропустите! — Парким, грубо расталкивая солдат, рванулся вперёд, к костру.

— Смотри! Видишь! — решительно указал он на заключённого.

В этот же миг тело мужчины воспарило над землёй ещё выше, настолько, что даже стоявшие в отдалении отчётливо видели: он парит в воздухе. Шёпот среди заключённых мгновенно перерос в нарастающий, угрожающий рокот.— Он летает! Как он это делает? Боги говорят с ним! — залпом выкрикнул кто-то, и его голос словно прорвал плотину.

— Это плохой знак, боги никогда не говорят с человеком о хорошем. Что нам делать? — волна испуга проносилась над лагерем, сметая остатки разума.

Цепь, к которой был прикован Лаптай, тянулась вдоль всей колонны, связывая заключённых друг с другом. Каждый шаг отзывался глухим дребезгом, когда звенья натягивались и вновь ослабевали.

Когда Лаптай начал подниматься, цепь натянулась с резким лязгом. Несколько человек, стоявших ближе, невольно подались вперёд, один упал, больно ударившись о землю. Те, кто был дальше, почувствовали, как металл рванул их, а потом ослаб, и звенящая дрожь прокатилась по колонне. Теперь Лаптай висел над землёй, а цепь, оставаясь прикованной к нему, тянулась вниз, образуя звенящую дугу, — как будто сама тяжесть несвободы не могла более держать его на земле.

Парящее тело распрямилось и застыло в позе: руки скрещены со сжатыми кулаками, левая нога прижата, глаза широко раскрыты. Каждый, кто хоть раз посещал храмы Химры, узнал бы её сразу. Это была поза Говорящего с Богами, парящего в самом центре Круга Жизни в окружении богов Химры.

Закат ещё полыхал медным огнём, окрашивая горы в багряное золото, но в глазах парящего Лаптая ничего не отражалось. Их затягивала странная белёсая поволока, пронизанная паутиной тёмных прожилок, — чуждая свету, словно взгляд был направлен не наружу, а внутрь мира, скрытого от всех остальных. Контраст между багровым сиянием заката и мёртвой белизной его взгляда был пугающим: казалось, сама жизнь уходила из этих глаз, чтобы открыть им то, что не дано видеть живым.

— Он впал в цимбаду! Боги хотят говорить с ним! А мы все умрём! — голос Махрая, полный дикого ужаса, пронзил воздух.

Гвалт среди заключённых после этих слов вновь взметнулся, угрожая перерасти в бунт.

«Он опасен. Паника и злоба так и льются из его поганого рта, заражая окружающих. Быть беде, если его не остановить», — мысли рождались в голове Паркима и требовали действий. Он, сдвинув брови, наклонился к ближайшему солдату и, указывая на Махрая, быстро что-то прошептал ему. Солдат резко кивнул, развернулся, выхватил меч из ножен и, нацелив остриё вперёд, решительно двинулся к паникёру.

Теперь заключённые отшатывались от Махрая, как от прокажённого, образуя вокруг него пустое пространство.

Солдат вплотную приблизился к паникёру и, поднеся меч к его сердцу, хлёстко произнёс:— Если хоть слово о нашей смерти ещё раз вырвется из твоей глотки, ты умрёшь от моей руки как бунтовщик!

Махрай встретил взгляд солдата — тот вздрогнул. «Сделай это», — промелькнуло в глазах фанатика. На миг вместо глаз Махрая солдат увидел пустые глазницы, наполненные чёрной кровью. Кровь истекала по телу, касалась татуировки лабиринта на его животе, и он жадно поглощал её.

— Мы все у… — начал Махрай и не успел договорить, как меч безжалостно вонзился ему в сердце. Кровь хлынула из-под лезвия и окропила татуировку лабиринта. Махрай поднёс руки к лезвию и схватившись за него попытался извлечь его. Попытка была тщетна. Слабея, он опустил голову.

— Ступай с миром. И не держи на меня зла, — прошептал солдат слова, которые обычно произносит палач, и, не сводя с него глаз, резким движением вытащил меч из тела. Махрай вздрогнул и приподняв правую руку прижал к ране, из которой сочилась кровь. Спустя несколько мгновений рука ослабла и опустилась на татуировку, измазывая её свежей кровью.Махрай дёрнулся и с глухим звуком опал на землю.

Воцарилась тишина,и нарушаемая только звуком ветра.

— И так будет с каждым, кто посмеет сеять смуту! — громко и отчётливо, с ледяным спокойствием, произнёс командир, стоя за спиной солдата.

Все молчали, поражённые лёгкостью, с какой свершилась казнь. Мгновение — и жизнь человека растаяла у них на глазах. Это было далеко не в первый раз, но каждый раз оставляло непередаваемое чувство тяжести и осознание абсолютной беспомощности.

— Отрезать его правое ухо и положить к остальным в соль — для отчётности. Тело немедленно закопать, — распорядился помощник командира, Маум. Его голос звучал буднично и безэмоционально.

Подойдя к ещё истекающему кровью телу, Парким сложил пальцы рук перед собой и закрыл глаза.— Тае, прими Махрая со всеми его прегрешениями и святостями и помоги ему пройти все твои лабиринты! — произнёс он слова быстрой отпевальной молитвы, его голос при этом стал глубок и серьёзен.

— Тае, прими Махрая! — вразнобой подхватили стоявшие рядом, провожая бунтаря в путешествие по лабиринтам Тае.

Надзиратель отвесил глубокий поклон в сторону безжизненного тела. Все остальные, с опаской оглядываясь на Паркима, поспешно повторили его жест, стараясь проявить должное уважение.

На этом импровизированная церемония прощания была закончена. Один из солдат подошёл к телу. Прошептав короткую молитву прощения, он отрезал ухо и положил его в тканый мешочек с солью, затем передал его Мауму.

Парким медленно обвёл взглядом заключённых, его взор был холоден и пронзителен.

— Кто-нибудь хочет что-то сказать? Возразить? — голос его прозвучал твёрдо и угрожающе, словно вызов.

Ответом была абсолютная тишина. Парким медленно осматривал толпу, сузив глаза. Никто не желал встречаться с его взглядом.

— Боги свидетели! Все присутствующие согласны с произошедшим, — подняв руки к небу, огласил он.Выждав паузу, приложил руку к медальону, склонил голову, а затем резко поднял её. — Продолжим, — неожиданно сухо произнёс Парким.

Он снова повернулся к костру. Тело Лаптая по-прежнему парило над землёй, застыв в позе Говорящего с Богами. Его широко раскрытые глаза не мигая смотрели в одну точку, и каждый, кто осмеливался взглянуть на них, чувствовал, как по спине пробегает холодок, и моментально отводил взгляд.

Командир резко отвернулся от Лаптая, бросив взгляд на внимательно наблюдавших за ним заключённых, солдат и торговцев. Все они, ошеломлённые и растерянные, не знали, как реагировать на произошедшее.

Он поднял правую руку, привлекая внимание.— Боги изволили говорить с Лаптаем, — твёрдо произнёс Парким, обводя взглядом оцепеневшую толпу. — Нам, смертным, — указав на себя и далее, на остальных. — остаётся лишь смириться и ждать. — Он обернулся к солдатам. — Цепь Лаптая освободить от общей. Выставить возле него охрану и никого не подпускать.

Солдаты начали выполнять указание. Парким вновь обернулся к заключённым. — Всем остальным — заняться своими делами. Если кто-нибудь заметит хоть что-то подозрительное, немедленно сообщайте охране!

Вздох облегчения и одобрения пронёсся среди наблюдавших. Теперь у них был чёткий план действий и назначены ответственные. Напряжение, казалось, немного спало. Лаптай под присмотром трёх солдат продолжал парить перед догорающим костром.

Заключённые, ранее сдерживаемые цепью, поспешили отойти от него подальше. В этот момент парящее тело начало издавать странные, нечеловеческие звуки, переросшие в стоны и кряхтение. Через несколько мгновений из уст Лаптая вырвались полные сострадания слова:

— Нет! Не надо! — рокочущая волна вибрации прошла от него. — Они ни в чём не виноваты! Они не выбирали, быть ли им со мной! — Ещё одна волна излилась от него, давящая в грудь так, что некоторые начали корчиться от боли. — Я желаю, чтобы они остались живы! — на последнем слове воцарилась тишина.

Лаптай опустил руки, разогнул ногу и без сил рухнул на землю. Его тело, внезапно обмякшее, корчилось в яростных спазмах на примятой траве. Одна за другой судороги пробегали по его измождённому телу. Через несколько мучительных мгновений он попытался подняться, но лишь согнулся пополам, опустошая желудок. Ни одна душа не осмелилась подойти; все были парализованы ужасом. В конце концов, Лаптай нашёл в себе силы сесть, тяжело оперевшись на руки.

— Воды, дайте мне глоток воды! Пожалуйста! — выдавил он.

Все замерли, стиснутые страхом, не решаясь ни шагнуть к Лаптаю, ни вздохнуть полной грудью.

— Воды! — Лаптая снова сотряс приступ рвоты.

Наконец один заключённый, зрелый, кряжистый мужчина, отважился. Взяв кожаный бурдюк, он осторожно приблизился к Лаптаю и полил воду в его протянутые, дрожащие ладони. Лаптай с жадностью выпил и тут же подставил их снова. После пяти таких порций он поднял на мужчину глаза, в которых медленно возвращалась осмысленность.

— Спасибо, незнакомец, за твою доброту. Да воздастся тебе за это! Как тебя зовут?

— Наиль, — мужчина не отводил взгляда. — Кто ты? Человек или уже нет?

Лаптай глубоко задумался, словно пытаясь осознать нечто важное. Он медленно оглядел свои ладони, руки, туловище, ноги, затем вновь вгляделся в ладони, пошевелив пальцами, словно проверяя их принадлежность себе.

— Я тот, кто говорит с богами. Так они решили! — наконец произнёс он, и в его голосе теперь звучала странная, неземная уверенность.

Окружающие, терзаемые любопытством и страхом, не знали, что делать: подойти ближе или отойти ещё дальше? Они нерешительно переминались с ноги на ногу, оглядываясь друг на друга, словно в ожидании команды. Но в конце концов любопытство взяло верх, и, чтобы не пропустить ни слова, толпа медленно начала приближаться к Лаптаю.

Парком внимательно наблюдал за происходящим.

— А кто из богов говорил с тобой? — настороженно поинтересовался Наиль.

Избранный закрыл глаза, нахмурил лоб, вспоминая случившееся.

— Эфил! — Лаптай произнёс имя, и оно, словно туман на рассвете, растворилось в воздухе, наполняя его неведомой силой.

— О! — изумился Наиль. — С тобой говорил Бог Жизни! Да упади семя в чрево плодоносное и выстрадай его чести! — древние слова молитвы, полные смирения, сорвались с его губ, и он глубоко склонил голову.

Вся толпа, не сговариваясь, словно под действием невидимой силы, повторила его движение. Большинство прижало руки к животам — древний жест, изображающий беременность. Даже охранники, обычно циничные, невольно повторили.

Наиль поднял голову, ожидая продолжения от Избранного.

— Эво!

— Жизнь без любви никчёмна! Я рад, что Эво, сам Бог Любви, общался с тобой! — Наиль склонил голову и закрыл глаза, в воздухе повисла тёплая дрожь надежды.

Часть толпы склонилась; кто-то прошептал короткую молитву. За ними последовали остальные — каждый вкладывал свой смысл.

Несколько заключённых перекрестили рты — в южных провинциях Химры верили, что Эво крадёт поцелуи у грешников, а вместе с ними и возможность любить и быть любимым. «Он не просто о любви, — прошептал кто-то, — он же и про ярость ревности». Вспомнили, как в прошлом круге толпа растерзала поэта, посмевшего сравнить Эво с блудницей.

Заинтересованные взоры опять устремились к сидящему на земле.

Он посмотрел на командира охраны.— Рамп.

Парким вздрогнул, вытянулся и сильнее сжал рукоять меча.

— Так уж мы устроены: нам всегда мало, и нам не по нраву те, кто не разделяет наши ценности, — голос Наиля наполнился печалью. — Бог Войны, Рамп Единый, решает эти вопросы. Печально, но такова наша сущность! — и снова, словно по невидимой команде, все присутствующие склонили головы в знак глубочайшего почтения.

Трое охранников синхронно стукнули древком копья о землю и вознесли его к небу — старый обычай приветствия Рампа. «Он не просто бог Войны, — прошептал самый старый. — Он тот, кто сводит проблемы лицом к лицу. В его храмах нет алтарей — только арены…»

На несколько мгновений воцарилась тишина. Наиль внимательно смотрел на сидящего мужчину.— Был кто-то ещё?

Тот задумался, а потом ответил.— Нимра!

— Богиня Судьбы говорила с тобой? — голос Наиля сжался от тревоги. — У неё в руках был кнут и игральные кости? — он шагнул ближе, склонившись над Лаптаем и затаив дыхание.

Лаптай не торопился. Он медленно прижал правую ладонь ко лбу, теребя его, будто пытаясь собрать воедино разбежавшиеся мысли.

— Я не помню… — в конце концов произнёс он почти растерянно.

Наиль разочарованно выдохнул и отступил на шаг. Его лицо выражало горькое недоумение.

— Так о чём же боги говорили с тобой?! Что побудило их выбрать нового Говорящего с Богами именно в этом круге жизни? Что случилось? Чего нам ждать?! Почему ты?!

Лаптай растерянно уставился на Наиля, его взгляд был пуст.

— Ты говорил с богами… — Наиль коснулся своей груди. Места, где должен был быть его знак защиты и платы. — Скажи, они… примут наши души? Без медальонов?

— Я не помню… — прошептал он, и эти слова растаяли в воздухе, как первые снежинки, не успевающие коснуться земли.

Возникла тягостная пауза, которую заполнил звук учащённого дыхания сотен человек, редкое позвякивание цепей и потрескивание костра.

— А что ты помнишь из разговора с ними? — нарушил тишину Наиль, его голос был напряжён.

Лаптай нахмурил брови, крепко зажмурился, словно пытаясь выдавить из себя воспоминания.

— Один из богов сказал мне, что тот, кто причинит мне вред, умрёт в мучениях, — не открывая глаз, произнёс он, и его слова прозвучали как пророчество.

— А кто тебе это сказал? — в голосе Наиля проскользнул страх.

Окружающие замерли, догадываясь, чьё имя сейчас прозвучит.

— Тае, — не сказал, а выдохнул Лаптай.

Шёпот ужаса волной разошёлся по лагерю. Большинство, будто обжёгшись, решило вновь держаться на почтительном расстоянии от того, кто разговаривал с богом Смерти. Некоторые, дрожа, начали лихорадочно молиться, умоляя о защите и милосердии. Один из торговцев, бледный как смерть, принялся рыться в сумке в поисках защитного талисмана. А пожилой солдат лишь горько усмехнулся: «Ну вот, дожили — теперь и подгонять его будет страшно».

Наиль оглянулся на испуганных людей и поднял руку.— Как тень — спутница света, так и смерть — спутница жизни. — тон голоса был спокоен. Слова, произнесённые им были понятны. — Все, приходящие в этот мир, когда-нибудь его покинут и встретятся с Тае, — ответил Наиль словами из поминальной молитвы. Он прижал руку к груди и склонил голову, его движение было полно искренней веры.

Окружающие, услышав знакомые слова и охваченные тем же трепетом, как могли, повторили его жест.

Парким, всё это время стоявший ближе всех к Наилю и Лаптаю, решил, что пора взять инициативу в свои руки. Он смутно чувствовал: продолжение допроса новоявленного избранника может привести к нежелательным последствиям.

— Довольно мучить Лаптая! — властный голос Паркима прозвучал резко и бескомпромиссно. — Боги решили, и мы принимаем их волю как должное. — Он прижал правую ладонь к груди и слегка поклонился Лаптаю, а затем обернулся к заключённым: — Завтра важный день. Я передам вас управляющему города и рудников, и у вас начнётся новая жизнь. О том, что здесь произошло, не говорить ни слова, иначе вас покарают боги! — начальнику не нравилось скопление напуганных людей, а болтовня и слухи на религиозные темы не нравились ещё больше.

— Принять еду и готовиться ко сну. Нужно набраться сил. Кто не хочет ночевать рядом с Махраем, — правой рукой он указал на труп бунтовщика, — марш к своим кострам!

Заключённые не стали ждать повторения приказа и поспешно разошлись.

Командир отряда начал давать указания солдатам.

— Что делать с Говорящим с Богами? — тихо поинтересовался Маум, глядя на растерянного Лаптая.

Парким перевёл взгляд на Маума.— Обращаться с ним аккуратно и вежливо, — его голос был полон прагматизма. — Оставить вместе с ним Наиля, пусть приглядывает. Завтра поставить их в самый конец колонны. И всем держать язык за зубами! Наша задача — доставить арестантов к месту отбывания срока, а не разгадывать загадки богов. — Парким посмотрел в сторону Лаптая. — Завтра передам его в рудники, пусть там решают, что с ним делать.

Этой ночью сон всех участников похода был тревожным и пришёл не сразу. Заключённые шептались, осматриваясь по сторонам и вспоминая старые легенды. Одни переживали за себя, другие пытались найти в случившемся знаки судьбы для всего мира. Третьи просто старались держаться подальше от того, кто парил в воздухе у них на глазах.

Вдалеке от всех, у самого маленького костра, укрытый шерстяным одеялом, лежал обессиленный Лаптай. Сон моментально овладел его разумом, но что ему снилось — было неведомо. Изредка он издавал глухие стоны, порывался что-то сделать, сбрасывал с себя одеяло и беспорядочно махал руками.

Наиль, тот, кто осмелился напоить новоявленного Говорящего с Богами, остался присмотреть за Лаптаем. Он заботливо возвращал одеяло на место и тихо успокаивал его. Время от времени он подбрасывал хворост в костёр, не давая пламени угаснуть. В конце концов сон одолел и его, и Наиль, уронив одеяло, заснул сидя.

В этот момент Лаптай открыл веки.

Глаза, чернее самой тёмной ночи, уставились на Наиля. Ни звёзды, ни пламя тлеющего костра не отражались в бездонной черноте его зрачков. Лицо посерело. Вены на лбу и возле глаз моментально набухли, потемнели и начали пульсировать. Его взгляд сконцентрировался на спящем Наиле, глаза сузились и начали источать едва заметный чёрный дым.

Веки Говорящего с Богами медленно опустились, застыли, словно он задумался, и вновь поднялись.

Голубые глаза испуганного человека смотрели на спящего Наиля. Вены приняли прежний облик. Кровь прилила к лицу.

Лаптай тихо привстал и подоткнул сползшее с Наиля одеяло, подкинул веток в костёр и, вернувшись на прежнее место, укутался в своё одеяло и лёг спать.

Луна молча наблюдала за происходящим, освещая серебристым светом лагерь на плато и гору Андарон на западе, вершины которой были скрыты в облаках.

Глава 2: Наиль

Сон Наиля был спокойным. Впервые с начала похода он погрузился в глубокое, расслабляющее состояние. Ему снился дом родителей в долине Катры, расположенный возле реки.

В руках у него была удочка и соломенный сачок с мелкой рыбой. Он стоял перед полуоткрытой дверью и слышал голоса родителей, обсуждающих сбор винограда.

— Вот как только вернётся Наиль с рыбалки, сразу же, незамедлительно, надо будет дать ему задание, чтобы он приготовился к сбору винограда. — рассуждал отец Наиля.

— Дай мальчику насладиться детством, Пракм! — раздался голос матери, — Он слишком юн для работы под палящим солнцем.

— Я не собираюсь загонять его на целый день на виноградники. Пусть начнёт работать с утра до полудня. Ему необходимо познать труд и цену того, что имеет. — ответил отец.

Наиль стоял перед дверью и улыбался. Сон даровал ему возможность окунуться в детство и услышать голоса родителей, давно покинувших этот мир.

— Обещай мне, Пракм, что будешь следить за ним.

— Обещаю. Он будет всё время подле меня. — смягчился отец.

— Спасибо! — голос женщины успокоился.

— Не за что, любовь моя. — отец глубоко вздохнул. — Но кроме этого, он должен познать большее и сразу после сбора урожая мы отправим его в Химру. На учёбу, как и договаривались ранее. — раздался скрип стула.

— Я уже смирилась с тем, что он покинет наш дом. — с грустью сказала мать. — Ради его же блага. Надеюсь, когда он закончит обучение и вернётся к нам, он применит знания с пользой.

Наиль стоял перед открытой дверью и слёзы текли по его лицу.

— Мама, папа! Я вернулся! — прошептал он и вошёл в дом.

— Кажется, Наиль вернулся с рыбалки. — раздался голос женщины.

— Интересно, поймал ли он рыбы? — поинтересовался отец. В доме раздались шаги и скрип дверей.

— Наиль, это ты? Раздался женский голос из за двери.

— Да мама, это я! — Наиль открыл дверь. За ней никого не было.

— Мама! Я вернулся! — оглядываясь, выкрикнул он.

— Мы тут, сын! — раздался голос его отца из комнаты. Он прошёл коридор и зашёл в комнату.

Комната была пуста. Стулья и стол, покрытые толстым слоем пыли были сдвинуты к стене. Посередине стоял восьмигранный столб испещрённый глубокими, ветвящимися прожилками. Каждая грань имела свой цвет. Столб медленно вращался вокруг своей оси. Когда одна из граней оказывалась напротив Наиля — она вспыхивала, на ней возникали рисунки созвездий, линии и по прожилкам начинал сочиться песок с тихим шелестом. Как только он достигал пола, он испарялся и цветной пар окутывал основание столба.

Клубы пара стелились по полу и с каждым мгновением он покрывал всё больше пространства комнаты.

— Мама! Папа! — Наиль оглядывался, пытаясь найти родителей. На каждое слово столб отзывался изменением цвета граней на короткое время.

С тихим шелестом пар продолжал покрывать комнату. Наиль попытался перешагнуть образовавшийся небольшой цветной бархан, но новая волна пара коснулась его ступни. В этот момент он проснулся. Наиль лежал на соломенной подстилке, укрытый тёплым одеялом. Огонь в костре давно погас. На другой стороне костра лежал Лаптай и спал.

— Просыпайтесь, бездельники! Сегодня последний день, когда я вижу ваши унылые рожи. И сегодня последний день, когда я ем вашу паршивую еду. Подъём! — охранник зычным голосом нарушил утреннюю тишину.

Испуганные птицы с криком и щебетом взлетели с ближайшего дерева и растворились в синеве утреннего неба. Солнце освещало просыпающийся мир и согревало его своими лучами. Один из охранников подул в рог. Ещё больше птиц взлетело с деревьев со всех сторон, испуганно перекликаясь между собой.

Лаптай подёрнулся и проснулся.

«Он так молод и на него взвалили такую ношу» — подумал Наиль, глядя на него.

«Знает ли он, что ему предстоит сделать?» — он вздохнул и начал выбираться из под одеяла.

— Хвала Эфилу, он вновь принял нас в свои объятия после того, как мы вышли из мира сновидений. — Наиль улыбнулся подставляя лицо под лучи солнца.

— Хвала Эфилу. — поддержал Лаптай и поёживаясь от утреннего холода оглянулся в сторону заключённых, находящихся в стороне от них.

— Впервые в этом походе я спал не просыпаясь и не слыша стонов и криков тех, кто был прикован со мной рядом. — Наиль пошурудил веткой золу, пытаясь понять, можно ли возродить пламя. — И видел сон. Очень хороший. Но закончился он странно.

Наклонившись, он подул на место, где, как показалось ему, он увидел тлеющий огонёк. Только облачко золы взлетело вверх от его действий. Разочарованный, он оставил попытку разжечь костёр и сел, уставившись на золу, закутавшись в одеяло.

Лаптай последовал примеру и тоже укутался в одеяло.— Что за сон тебе снился?

Наиль поднял взгляд и начал рассказ, стараясь не упустить ничего.— И пар от столба начал разрастаться. Я пытался перешагнуть его. И в этот же момент проснулся. — закончил свой рассказ, сделал глубокий вдох. — А как прошла твоя ночь?

— Я спал без сновидений. — задумчиво ответил он. — Разбудил меня звук рога. И впервые за время нашего похода я чувствую прилив сил после сна. — отрешённо, глядя вдаль, сказал Лаптай.

— Ты.. Ты помнишь, что произошло вчера с тобой? — переходя на шёпот спросил Наиль.

Лаптай молчал, уставясь в одну точку на горизонте. Со стороны основного лагеря раздались возгласы и громкий смех. Наиль, напряженно ждавший ответа инстинктивно обернулся на звук и вновь повернулся к собеседнику.

Лаптай внимательно смотрел на него. Наиль почувствовал холод в груди, взглянул в его глаза и вздрогнул от неожиданности. Глаза Говорящего с Богами были черны. Солнечные лучи, касаясь этой черноты мгновенно поглощались и терялись в бесконечной тёмной глубине того, кто стал совмещать в своём сознании то, что неподвластно живущим в подлунном мире Химры.

— Да. — глухой голос испугал Наиля. — Он помнит, что произошло с ним вчера и кем он стал. Но сейчас он не хочет говорить на эту тему. — голос был лишён какой либо интонации. — Он опасается, что потерял свою сущность. Так будет до тех пор, пока он не примет то, кем он стал.

Наиль смотрел в бездонную глубину глаз и не мог отвести взгляда от них. Он чувствовал: тот, кто сидел напротив, в любой момент мог сделать с ним всё, что угодно — и он не смог бы дать ему отпор.

— А если он не примет? — набравшись смелости, тихим шёпотом произнёс Наиль и тут же пожалел об этом.

По краям немигающим глаз Говорящего с Богами прорвался черный дым, практически мгновенно растворяющийся в воздухе.

— Обратного пути для избранных нет: если он отвергнет дар, Боги сотрут его, — с уголков его губ начал сочиться тот же дым, что и с глаз. — он исчезнет из памяти людей и собственных воспоминаний. — Говорящий с Богами встал и сделал шаг в сторону мужчины.

Шёпот. Невнятный. Говорящий на незнакомом языке что-то стал наговаривать Наилю. Мир вокруг него исчез, обратившись в песок. Шорох перекатывающихся песчинок сменил шум ветра.

— Кто ты? — спросил Наиль, собрав остаток своих сил.

— Тот, кого ты будешь сопровождать и кому будешь помогать. — звук голоса проникал в мозг Наиля и заставлял его вникать в каждое сказанное слово. — Если я когда либо выскажу сомнение по поводу твоего разума, скажи мне два слова. Миллим и Астраит. Ты запомнил?

— Да.. — ослабевшим голосом, пытаясь не выдать страха, ответил Наиль.

— Повтори. — потребовал голос и он обдал холодом сознание Наиля.

— Миллим. — мужчина перевёл дыхание. — Астраит.

— Хорошо. — холод проникал всё глубже, Наиль задрожал, но не от холода. — А сейчас… — голос стал колючим, словно оброс иголками. — мне надо убедиться, что ты тот, кто нужен.

Песок вокруг двух мужчин начал двигаться, постепенно закручиваясь вокруг них. Песчинки стали собираться в образы, плавно сменяющие друг друга.

Наиль понял, что перед ним прокручиваются сюжеты его жизни. От момента первого самостоятельного вздоха до важных событий в его судьбе, определивших его нынешнее состояние.

Линия детства прошла быстро и была наполнена любовью родителей и познанием мира в долине Катры. Подростковый период прошёл ещё быстрее и выделялся моментами взросления мальчика и изучением мира в моменты учёбы вдали от родителей.

Молодость Наиля заставила песочные образы замедлиться. В то время он открыл в себе тягу к изучению истории мира и он много времени проводил в библиотеках, за изучением манускриптов, в беседах с преподавателями, философами, и всеми, кто по его мнению был ему интересен как источник знаний.

На моменте, когда Наиль, копаясь в груде старых манускриптов случайно обнаружил коллекцию запечатанных свитков движение песчинок остановилось.

Наиль, тот, что ещё не познал содержимое свитков, застыл, сотканный из тысяч и тысяч песчинок. Наиль, тот, что прожил ещё несколько десятков кругов жизни после изучения свитков - по новому взглянул на ещё не вскрытые свитки.

На всех трёх свитках стояла одна и таже восьмиугольная печать. И одна из граней печати была составлена из трёх прерывистых линий, переплетающихся друг с другом. Тогда Наиль не придал этому большое значение, подумав, что печать является вариацией на тему Семи Богов Химры и Говорящего с Богами.

Но сегодняшний Наиль сразу же вспомнил восьмигранный столб, встреченный им во сне в доме родителей.

— Я уже видел восьмигранный предмет с тремя волнами на одной из граней. — голос Наиля в песочном мире прозвучал на удивление ясно, даже резко, словно звук, отскакивая от каждой песчинки не затухал а наоборот, набирал силу.

Песок, окружающий мужчину изменился. Что-то странное стало с ним происходить. Образы незнакомых миров возникали перед Наилем и взрывались в ярких вспышках, стекая вниз, словно сильно разбавленная краска, нанесённая на холст неопытной рукой. Вскоре Наиль был окружён остовами миров, постепенно перемешавшимися между собой.

Он попытался рассмотреть один из них, понять, что случилось, почему этот мир гибнет? И песчинки, словно чувствуя его интерес, стали набухать и понеслись к нему.

Перед его взором за несколько мгновений пронеслась вся история увядшего мира. От пустоты начала до вспышки конца. Знания целого мира за мгновения стали доступны ему и он ужаснулся тому, как небрежно тот мир ими пользовался.

Видения растаявшего мира померкло. Мозг взбунтовался, не в силах удерживать в себе пласт его памяти. Ещё немного и мозг Наиля лопнет.

Шёпот. Проникающий в каждую мысль, в каждую извилину. Очистил от тех знаний. Успокоил. Шёпот незнакомого языка.

— Ты тот, кто нужен. — прозвучал голос Говорящего с Богами, всё также отдающий холодом. При каждом его слове песочный мир содрогался, всё больше смешиваясь между собой.

— Наиль! Что с тобой? — сквозь шуршание песка и гипнотическое нашёптывание пробился знакомый голос.

Образы из песка стали осыпаться. Песочный мир обратился в пустыню. Барханы окружали Наиля и постепенно оседали, обнажая реальность.

— Очнись, Наиль. — голос перекатывался, сметая песок и проявляя реальность.

Барханы начали содрогаться. Одна за другой по ним проносились судороги волн. Но Наиль был спокоен. Почему то он был уверен, что с ним ничего не произойдёт и он вернётся в свою реальность целым и невредимым.

Лаптай стоял перед ним и тряс его за плечо. Наиль пришёл в себя и затряс головой, схватившись за руку стоящего напротив него мужчины, когда начал терять равновесие. Цепь, прикованная к кольцу на лодыжке каждого мужчины, позвякивала, когда Наиль начал топтаться на месте, пытаясь опереться получше.

— Друг, что с тобой произошло? Ты стоял, разговаривал со мной а потом застыл, и ни на что не реагировал. — тревожно спросил Лаптай.

— Я, я… разговаривал с тобой. — мужчина смотрел в голубые глаза Лаптая, словно пытаясь разглядеть в них что-то важное. — А потом ты поменял цвет глаз и поглотил моё сознание.

— Я? — искренне удивился Лаптай. — Я ничего такого не делал. Клянусь тебе! — в его голубых глазах не было ни капли тени. — У меня и в мыслях не было что-то делать с тобой и тем более твоим сознанием. Я не наделён таким даром!

Наиль был уверен, верил каждому слову. «Значит он не может контролировать того, кто с чёрными глазами.»

Он качнул головой, соглашаясь со словами Лаптая.

— Судя по тому, что только что произошло со мной, ты наделен таким даром. — Наиль продолжал смотреть в глаза собеседнику. — Возможно, пока ты не можешь контролировать его. — пытаясь осознать произошедшее, он сел на импровизированную лежанку из сухой травы.

«Мой разум поглотил не Лаптай а кто-то или что-то другое, что вошло в него когда он стал Говорящим с Богами» — Наиль пытался логически обосновать произошедшее с ним.

«Нечто сказало мне, что я должен помогать. Ему или Лаптаю?» — Наиль закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на мучившем его вопросе, — «Или он и Лаптай одно целое? Избранный?» — в этот момент Наиль посмотрел на собеседника. Тот с недоумением продолжал смотреть в ответ. Ветер слегка покачивал его плащ.

Наиль покачал головой, и вновь закрыл глаза.

«Также мне было сказано, что Лаптай не принимает то, кем он стал. Разве такое возможно?» — лицо размышляющего Наиля нахмурилось от нахлынувших вопросов и попыток представить варианты развития событий.

«Такого никогда не было же. Или… Или я думаю, что такого никогда не было?» — Наиль содрогнулся от своей мысли. — «А может такое уже было? Или тот, кто стал Говорящим с Богами не принял это, был стёрт из нашей памяти и поглощён Хаосом?» — Наиль ещё раз внимательно посмотрел на Лаптая.

— Что? Что ты так смотришь на меня как на пойманного базарного воришку. — взволновался Лаптай.

— То, что общалось со мной через тебя, сказало мне, что ты не принимаешь то, что с тобой произошло вчера вечером. — констатировал Наиль. — Ответь мне. — он перешёл на шёпот. — Это правда?

Лаптай медленно кивнул и глубоко вздохнул. — Я не понимаю, почему выбрали именно меня, — проговорил он. — Почему? Что мне теперь делать? Я не хочу участи Говорящего с Богами. Я хочу только вернуться к…

Он замолчал, осознав, что делится с человеком, которого едва знает.

— К кому? К любимой?

— С чего ты решил?

— Это не трудно! Судя по твоей одежде, — Наиль провёл рукой верх и вниз, указывая на собеседника, — ты из богатой семьи и жил в достатке.

Лаптай утвердительно кивнул головой.

— Ты молод, симпатичен, излучаешь приятную энергию. В твоём возрасте мечтают вернуться не домой к матери, а кинуться в объятия любимой и проводить всё время с ней. — Наиль улыбнулся. — Я прав? Кто она?

— Это не важно. — Лаптай смутился и отвёл взгляд.

Неожиданный порыв ветра качнул собеседников и потревожил золу.

— До вчерашнего происшествия для меня это действительно было бы неважно. — улыбка пропала с лица Наиля, — Всё, что меня заботило, это то, как выжить ещё один день в пути. — голос Наиля с каждой фразой становился твёрже.

Вдалеке вновь раздался смех. На этот раз Наиль не стал оборачиваться на него и продолжил.

— Но, сегодня ты, или то, что вселилось в тебя, сказало мне, что я должен помогать тебе или ему, — он отвёл взгляд, задумавшись на мгновенье. — Я пока не пойму кому. — и шагнул к Лаптаю. — И раз судьба свела нас вместе в таких обстоятельствах, самое лучшее, что мне пришло в голову, это то, что мы должны быть откровенны друг с другом.

Со стороны основного лагеря показался солдат, шедший в их сторону. Не доходя расстояния, достаточного, чтобы его могли слышать он остановился и обратился к Лаптаю.

— Маум, помощник командира, прислал вам завтрак. — мужчина поднял правую руку в которой был мешок. — Можно мне подойти к вам и оставить его?

Наиль и Лаптай обернулись к нему.

— Почему ты боишься его? Ты же знаешь, Говорящие с Богами приходят для того, чтобы помогать людям. — Наиль старался говорить дружелюбно.

— Знаю. Но они приходят тогда, когда произойдёт что то плохое. — солдат старался не смотреть в их сторону. — Я не хочу испытывать судьбу и участвовать в том, что не под силу человеку. — он понимал, что лгать избранному «себе дороже». — Мне подойти или оставить еду здесь?

— Если ты оставишь еду там, где стоишь, нам не хватит длины цепи, чтобы забрать продукты. — Лаптай указал на цепь на ноге которая тянулась к ближайшему корявому дереву, — Так что тебе придётся подойти к нам. — лицо солдата болезненно дёрнулось от его приглашения.

Солдат махнул головой и осторожно подошёл к потухшему костру, оставив мешок с провизией и бурдюк с водой. Затем, пятясь назад и всё время глядя под ноги Лаптая он стал медленно отходить в сторону лагеря.

— Ты не против, если мы поговорим во время завтрака? Я голоден. Да и ты наверняка тоже. — поинтересовался Лаптай, доставая из мешка кусок сыра, засохшую лепёшку и протягивая их Наилю.

— Согласен. — Наиль принял лепёшку. — Извини, за резкость, но нам действительно лучше быть откровенными друг с другом. — он сел у потухшего костра. — Пока у нас есть время побыть наедине, следует воспользоваться этим и напрямую обсудить, что нам делать.

— Я тебя уже говорил, что не помню, чтобы что-то с тобой делал и не помню, поглощал твой разум или нет. — поникшим голосом ответил Лаптай. — Ты просил быть откровенным и вот тебе мои мысли по этому поводу. — глубокий вдох и выдох а затем пауза дали понять, что он серьёзно обдумывает каждое последующее слово.

Дуновение ветра и щебет птиц вдалеке разбавляли их разговор. Да иногда со стороны основного лагеря доносились звуки голосов солдат, что-то приказывающих заключённым.

Лаптай решился и начал.— Извини, у меня возникают сомнения по поводу твоего разума. — он посмотрел на удивлённого Наиля. — Вероятно, тяготы похода и произошедшее вечером сказалось на твоей способности воспринимать окружающее. — Лаптай достал бурдюк с водой и жадно отпил несколько глотков из него, словно заливая бушующее в нём пламя сомнений.

— Ты считаешь, что я сошёл с ума? — Наиль встал, вглядываясь в собеседника, пьющего воду и вспомнил то, о чём предупреждал его тот, кто показывал ему образы из песка.

— Не совсем. — Лаптай вытер рот рукой. — Временно твой разум перестал работать как обычно. Не знаю, как ещё сказать. — он отвёл взгляд, словно ища поддержку. — Тебе следует не напрягать мозги и отдохнуть, пока есть возможность. — завершил он с облегчением, стараясь не обидеть Наиля и протянул бурдюк собеседнику.

— Я был бы рад если бы это было так, Лаптай. — Наиль принял бурдюк. — Но ты… другой ты… предвидел то, что ты однажды усомнишься в моём разуме. — Лаптай расширил глаза и перестал есть. — И другой ты сказал мне передать тебе два слова, которые заставят тебя поверить в мою адекватность. — Наиль поставил бурдюк на землю.

Теперь удивляться пришлось Лаптаю. Он развёл руками, смотря на мужчину напротив.

— Два слова? — широко открыв глаза, с сомнением в голосе уточнил он, — Какие же?

— Миллим. — ответил он и с интересом уставился на Лаптая, ожидая его дальнейшей реакции.

Тот мгновенно оцепенел. Удивление на его лице сменилось гневом.

У потухшего костра воцарилась напряжённая тишина. Наиль понял, что вот, вот Лаптай выйдет из себя …

Его зрачки расширились, пульсация вен на шее и лице стали отчётливо видны. Он встал.

— Откуда тебе известно это имя? — еле сдерживая свою ярость, произнёс Лаптай, учащённо дыша — Тебя подослал отец Миллим, чтобы окончательно избавиться от меня? — в пылу тирады Лаптай приблизился к Наилю и схватил его за одежду.

— Астраит! — выпалил Наиль, пытаясь устоять на месте под внезапным натиском.

На этом слове Лаптай застыл на месте. Через несколько мгновений он отпустил мужчину и поник.

Ветер покачивал его длинные волосы, отросшие за время похода , так и норовившие опасть на лицо и закрыть его голубые глаза.

— Астраит. — повторил Наиль, — Я не знаю, что значит это красивое слово, но ты просил сказать мне два слова тебе, когда ты выразишь сомнение в моей адекватности. Миллим и Астраит. — он вытер пот со лба и облегчённо вздохнул.

— «Миллим» — это имя моей любимой. А «Астраит» — наше тайное слово, которое она придумала; оно значит «встречаемся сегодня в нашем потайном месте».

Лаптай отошёл на два шага назад и подставил лицо солнцу. — Оно известно только нам двоим. Извини, за то что я вспылил и думал, что ты не в своём уме или подослан моим врагом. — он закрыл глаза.

— В этом нет твоей вины. Но если тебе станет легче, извинения приняты. — Наиль попытался изобразить реверанс. Поправил одежду, поднял бурдюк и развязав горлышко сделал несколько глотков.

Поникший Лаптай вернулся и сел у потухшего костра склонив голову. Ветер шевелил его волосы, но он не замечал этого. Перед его внутренним взором вставали образы прошлого, такие ясные, будто это было вчера...

Они стояли в тени старой айвы на краю виноградников, где ветви сплетались в естественный шатер. Миллим, смеясь, прижала палец к его губам:

— Тише! Если отец узнает, что я здесь… — в её озорных, зелёных глазах горели огоньки тайны.

— Твой отец ненавидит меня, — прошептал Лаптай, обнимая её за талию. Платье из тончайшего шелка шуршало под его пальцами.

— Он ненавидит всех, кто не принадлежит его семье, — она закатила глаза, но потом серьезно посмотрела на него. — Но я придумала кое-что. Когда захочешь встретиться, скажи слуге: 'Астраит'. Это будет наш тайный код.

— Астраит? - он улыбнулся. — Что это значит?

— Это значит... — она приподнялась на цыпочках и прошептала ему на ухо, — 'встречаемся сегодня в нашем потайном месте'. — жар её дыхания у самого уха начал сводить его с ума.

Миллим засмеялась, но смех замер на губах, когда вдалеке послышались голоса. Она побледнела.

— Это отец! Беги! — испуганные глаза смотрели на него. И даже в этот момент она была прекрасна.

Лаптай нехотя развернулся и пошёл, постоянно оглядываясь на неё.

— Постой! — пронзительный шёпот девушки прорезал тишину расставания.

Миллим подбежала к Лаптаю и взяла его за руки. Кровь прильнула к её лицу, учащённое дыхание поднимало и опускало груди. Ни говоря ни слова он прижал девушку к себе и поцеловал её…

Лаптай вздрогнул, вернувшись в настоящее. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он вспомнил тот последний вечер, когда всё пошло наперекосяк. Помнил, как через три дня его схватили на улице, обвинив в краже священного свитка из её дома. Помнил лицо отца Миллим - холодное, удовлетворенное, - когда судья выносил приговор.

— Двадцать пять кругов в каменоломнях Андарона, — произнес судья, и где-то в зале раздался сдавленный женский крик. Но охрана уже тащила его прочь, не дав даже попрощаться с близкими.

Наиль молча наблюдал, как по щекам Лаптая катятся слезы, смешиваясь с дорожной пылью. Он не стал спрашивать - по горькой складке вокруг рта собеседника и так всё было ясно. Это была история, где не нужны слова.

— Она... думает, что я втёрся к ней в доверие, вскружил ей голову для того, чтобы украсть священный свиток и продать его фанатикам из тайной секты Рентат, — наконец выдавил Лаптай. — Что не любил её а лишь использовал…

«Вчера на наших глазах казнили одного из последователей культа Рентат. — Наиль глянул на собеседника. — Знает ли он об этом?»

Наиль протянул ему бурдюк с водой. — Когда-нибудь ты ей всё объяснишь, друг. И если ваша любовь та, о которой все мечтают - она поймёт, что ты хочешь ей сказать.

Лаптай горько усмехнулся, глядя на свои закованные в кандалы ноги: — Через двадцать пять кругов? Кто я тогда буду? Что от меня останется?

Вдалеке закричали птицы, кружа над дорогой к Андарону. Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Мгновения тянулись за мгновением. Лаптай сгорбился и смотрел на потухший костёр.

— Дружище, не вешай нос. — подбодрил его Наиль. — Вчера днём ты был простым заключённым. А вечером стал Избранным. Кто знает, что случится завтра? — Он взял мешок и достал кусок лепёшки из него и тут же улыбнулся, — Смотри, в мешке лежит пара сладостей и мешочек с изюмом. Маум, зараза, хитёр, решил задобрить тебя! — и рассмеялся добрым, заразительным смехом, решив разбавить тягостное молчание.

Смех Наиля и неожиданный подарок в виде сладостей вывели Лаптая из раздумий о своей судьбе.

— Изюм… Я и не помню, когда пробовал его в последний раз.

Наиль понюхал содержимое мешочка, закрыл глаза и прошептал: — Запах детства! Мои родители выращивали виноград — этот изюм пахнёт солнцем.

Он протянул мешочек Лаптаю. Мужчины продолжили скромную трапезу.

— Значит ты не ощущаешь присутствия, эмм, — Наиль запнулся, пытаясь дать определение тому, что оживало в Лаптае, когда глаза у того покрывались невообразимой чернотой. — существа, которое может поглощать разум и создавать правдоподобные иллюзии.

— Не ощущаю. — ответ Лаптая прозвучал искренне.

Наиль задумался.

— А как выглядел я в тот момент, когда другая сущность в тебе общалась со мной?

— Ты оцепенел. Застыл. Буквально. Ни моргал, ни дышал. Дуновение ветра не шевелило твои волосы. Я пытался потрясти тебя за плечо. Но не смог сдвинуть тебя никак, как бы я ни старался. Ты словно превратился в каменного истукана.

Наиль с удивлением слушал Лаптая, словно услышал то, что было ему знакомо.

— Скажи, а подошвы моих ног в этот момент... Не шёл ли от них пар, туман или что-то подобное? — с тревогой в голосе спросил Наиль.

— Я не смотрел на твои ступни. — Лаптай развёл руками и отрицательно покачал головой.

Наиль соскочил с места и подошёл к месту, где его вывел из состояния транса Лаптай. Цепь потянулась за ним, извиваясь по земле и временами звякая о небольшие камни.

— Где-то здесь ты вернул меня к реальности своим голосом, — Наиль внимательно осматривал заросшую травой землю.

— Три локтя правее. Возле большого камня, со стороны, где он оброс мхом, — уточнил Лаптай, указывая рукой на камень.

Наиль пошёл в указанном направлении и остановился, увидев что-то на земле. Он присел, внимательно разглядывая траву.

— Что? Что ты там нашёл, Наиль? — Лаптай привстал с подстилки.

Тот обернулся и взмахами руки позвал Лаптая к себе.

— Смотри. Отпечатки моих сандалий. Обрати внимание на траву, которую я тогда примял.

Лаптай подошёл и осмотрел место, куда указывала рука Наиля.

На сухой земле отчётливо виднелись неестественно глубокие отпечатки сандалий Наиля. Примятая трава на месте отпечатков была высушенная, словно настала жестокая засуха. При этом трава, не затронутая отпечатками, была зелена и сочна.

— Трава там, где ты стоял, высушилась, пожухла. Как такое может быть? — удивлённый Лаптай рассматривал следы на земле.

Наиль присел и внимательно осмотрел свои отпечатки сандалий.

— Присмотрись внимательно к краям отпечатков, Лаптай.

Лаптай присел, нагнулся и осмотрел следы. Запах. Словно после грозы. Он исходил от следов.

— Пахнет грозой! Песок. Очень мелкий... Откуда он здесь?

— Смотри ещё внимательнее, Лаптай. — Таинственно ответил Наиль.

Мужчина уставился на следы и через мгновение взволнованно прошептал:

— Он становится прозрачным! — удивлению Лаптая не было предела. — И потом исчезает вовсе! Что происходит, Наиль?

— Вероятно, существо, что в тебе, в момент общения со мной останавливало время внутри меня или снаружи. — он уставился на Лаптая. — Ты слышал что-нибудь про песок времени?

— В детстве мама рассказывала мне сказку про расхитителей усыпален императоров. — задумался, вспоминая Лаптай. — В одной из них воришка выкрал у таинственного незнакомца на базаре мешочек с песком, который тормозил всё и всех вокруг, кроме того, кто держал этот мешочек. В конце концов, когда песок в мешочке иссяк, воришка обратился сам песок, а мешочек исчез.

Порыв ветра растрепал его волосы.

Лаптай улыбнулся. — Помню, я так впечатлился этой сказкой, что начал сам додумывать, что стало с мешочком дальше.

Наиль утвердительно закачали головой.— Он самый. Так вот, этот мешочек действительно существует. Я видел его в коллекции семьи Хатмира. — Наиль нахмурил лоб, то ли пытаясь вспомнить, то ли вспомнив что-то плохое.

— Ты был вхож в дома знати Химры? — Лаптай взглянул на собеседника по-новому.

— Да. Я подружился с одним из сыновей знатного семейства на фоне изучения истории. — отогнал плохие мысли Наиль. — И помог ему позднее с написанием научного труда о пятой эпохе Химры. — настроение его вновь заметно упало. — В процессе совместного написания он ввёл меня в круг своей семьи и, что самое важное, ознакомил с коллекцией, собираемой несколькими поколениями его рода.

— Подожди. Ты помогал в написании труда Парсина о пятой эпохе Химры? — Лаппай встал с места от удивления. — Того самого труда, который обязан изучить каждый в Химре, кто чтит себя образованным?

— Да. «Свет Химры. Пятая Эпоха.» — вздохнув, ответил Наиль.

— Преклоняюсь перед вашим гигантским трудом. — Лаптай слегка поклонился. — Собрать воедино столько оборванных нитей и сплести из них такой качественный научный труд... — он покачал головой от восхищения . — Когда я изучал его, я поражался изяществу мыслей и утверждений автора. Я был уверен, что авторов на самом деле больше, чем один, указанный в начале. — он усмехнулся. — И я рад, что моя догадка подтвердилась. — Лаптай заметил, что настроение Наиля окончательно упало. — А почему твоего имени нет в авторах труда?

— Это воля благодетеля нашего труда, оплатившего наши путешествия и покупки артефактов из той эпохи. — отца Парсина. — Наиль отвёл взгляд в сторону.

Он поднёс руку к небольшой бородке, отросшей за время похода и нервно погладил её внешней стороной пальцев.— За доступ к изучению коллекции древностей я согласился убрать своё имя из авторов книги.

— Это не справедливо! — тут же воспылал гневом Лаптай.

— Зато я изучил тысячи древних свитков, записей, рисунков и артефактов. — Наиль поднял взгляд к небу, словно пытаясь увидеть в нём всё им перечисленное.

Солнце отразилось в его глазах.— И, в том числе, отец Парсина разрешил мне провести эксперимент с песком времени.

Удивление Лаптая погасило его гнев.— Эксперимент с песком времени?! Как? Что произошло? — с нескрываемым любопытством в голосе спросил он. — Расскажи! — Лаптай сел поудобнее на подстилку.

— Нас было трое. — начал Наиль. — Я с мешочком. Парсин, стоял вдалеке и фиксировал всё происходящее. Его слуга. У каждого были песочные часы. — настроение Наиля заметно поднялось. — После того как мы одновременно их перевернули, я кинул щепотку из мешочка в слугу. — Наиль сделал паузу, погрузившись в воспоминания.

По мере слов Наиля лицо Лаптая постепенно расплылось в детскую, улыбку.

— Не томи, Наиль. Что произошло дальше? — словно ребёнок, слушающий незнакомую сказку, попросил Лаптай.

— По словам Парсина, слуга застыл, как вкопанный, а я начал постепенно растворяться в воздухе. — Наиль на мгновение сделал круговой жест рукой, словно изображая спираль. — Последнее, что он видел, — пар у моих ног: я буквально исчез. Хоп! — он хлопнул в ладони. — И меня не стало. — С улыбкой на лице произнёс Наиль.

— А слуга? Что рассказал он? — в нетерпении Лаптай подвинулся ближе к рассказчику.

— По его словам, для него ничего не произошло. Вот я, кидаю на него песок, а через мгновение песчинки пропали, и я вновь стою перед ним. — Наиль развёл руками.

— А что произошло для тебя? — спросил шёпотом Лаптай.

Всё вокруг перестало существовать для них. Один был погружен в воспоминания а второй был заворожён рассказом

— Всё замерло. Слуга, друг, облака на небе, птицы, всё! Я словно очутился в застывшем мире! — Наиль закрыл глаза, вспоминая произошедшее.

Порывы ветра и изредка доносившийся шум из лагеря не тревожили его.

— Я пытался выйти за пределы комнаты. Дверь и окна не поддавались мне. Я не мог их открыть. — шёпотом, не открывая глаз, продолжил Наиль. — Я не мог сдвинуть пустую глиняную вазу на столе. Я не мог поднять яблоко с тарелки на столе. — Наиль пожал плечами, разведя руки.— В конце концов, действие песка начало спадать, и мир вновь ожил, вернувшись в привычное мне состояние.

Наиль открыл глаза. Лаптай сидел, изумлённый рассказом.

— Когда всё вернулось в привычное русло, слуга так и остался стоять на месте, как вкопанный. — продолжил Наиль. — Вероятно, высокая концентрация песка времени оказала на него такое воздействие,— он бросил взгляд на Лаптая. — Для Парсина я проявился в другом месте практически в то же мгновение, что и исчез. Хотя по меркам моих часов прошло гораздо больше. — сузив глаза, он наблюдал за собеседником. — Когда слуга полностью вернулся в наше время, его часы только начали испускать песчинки вниз сосуда. — он закружил кистью, показывая пальцем путь песчинок вниз. — Хотя к этому времени мои часы переворачивали уже три раза, а Парсин свои перевернул два раза.

Ошеломлёный рассказом Лаптай не отрывал взгляд от Наиля. Тот глубоко вздохнул и выдохнул.

— Так вот, когда мы стали изучать место, где я стоял в начале эксперимента, там были отпечатки моей обуви. — Наиль сделал паузу и с хитрецой смотрел на собеседника.

— Что? Что было с отпечатками? — Лаптай понял, что произошло что-то интересное.

— Следы моих кожаных сандалий остались на каменном полу! — откликнулся Наиль с воодушевлением. — Представляешь? Чтобы кожа буйвола продавила камень!

— Это невозможно! — из сторону в сторону покачал головой Лаптай, широко раскрыв глаза.

— И я о том же сказал Парсину! Но следы были, и любой, кто имеет доступ в то помещение, может их увидеть. Хоть сейчас! — Наиль был доволен, тем что так удивил собеседника и прогнал его грустные мысли.

— У меня голова кругом от всего рассказанного. — Лаптай развёл руки, подняв плечи.

— Скажу больше: по краям отпечатков какое-то время виднелся песок, наподобие того, что мы видели только что. И пахло грозовым дождём. — подвёл жирную точку к своему рассказу Наиль.

— Невообразимо! — Лаптай покачал головой и прижал кисть ко рту.

— От вновь пережитого у меня аппетит проснулся. Давай мешочек с изюмом доедим? — предложил Наиль.

Лаптай утвердительно махнул головой, и мужчины приступили к еде.

— Пока ты рассказывал, я забыл, что я низложен в правах, осуждён, обречён на двадцать пять кругов работ в каменоломне, и то, что что-то поселилось внутри меня. Так это было захватывающе. — насыпав изюма в ладонь, рассуждал Лаптай.

— Я думаю, то, что ты пока не можешь принять, это временно. — Наиль вспомнил свой разговор в трансе об участи того, кто отказывается от выбора богов.

— Почему? — застыл Лаптай.

— Потому что тебе не оставили иного пути, — покачал головой Наиль. — Я хочу быть с тобой откровенным.

Наиль замолчал на мгновение, встретил тревожный взгляд Лаптая и продолжил: — У тебя нет выбора. Ты либо примешь своё новое состояние, либо Боги сотрут память о тебе. Не станет тебя и никого, кто бы помнил о тебе — Наиль решил не мешать ему и подождать, когда Лаптай заговорит сам.

Лицо Лаптая побелело. Он отложил еду и уставился на золу в погасшем костре.— Стану как зола, развеянная по ветру. — Лаптай протянул руку к земле и набрал в ладонь холодной золы. Поднёс её ко рту и слегка дунул на неё. Остатки былой жизни, сорвались с ладони и полетели, подхваченные ветром. Он молчал, провожая взглядом искрящиеся на солнце частицы золы.

— А если приму выбор богов, то, согласно легендам, в конце, они заберут меня к себе, в мир вечной жизни. — прошептал он.

— Вечная жизнь. Хороший подарок за труды! — Наиль решил подбодрить друга.

— Вечная жизнь. В одиночестве. Без Миллим. Абсолютно один. — голос Лаптая поник ещё больше. — В чужом мире.

Наилю нечего было возразить на это. В его мыслях вертелось только то, что в мире богов он может встретить других избранных, предыдущих. Но зная прошлое некоторых из них, он и врагу бы не пожелал встречаться с ними.

— Я не знаю, почему именно тебя выбрали боги, но, кажется, догадываюсь, зачем они подтолкнули меня к тебе, — сказал Наиль, решив сменить тему, нарушить тягостное молчание.

— Почему? — продолжал смотреть вослед развеянной золе Лаптай.

— Знания! Это единственное ценное, что есть в мире. И это то, что влечёт меня. Боги хотят, чтобы я делился своими знаниями с тобой.

Он отложил изюм в мешок с едой.

— А что ты хочешь взамен? Ты думал об этом? - не оборачиваясь, поинтересовался задумчивым голосом Лаптай. — какой твой приз?

— Думал. — сознался он. — Я же всего-навсего человек и, признаюсь, думал не раз и вчера, когда ты спал и сегодня, что могу получить взамен.

— И что же?

— Зна-ни-я! — громко и отчётливо отчеканил Наиль.

Лаптай вздрогнул и обернулся в его сторону.

— Прикоснуться к миру Богов и познать их мир. Вот мой приз! — сказал Наиль радостно.

Он встал. — Этот шанс один на эпоху жизни всего человечества. И ради этого я готов помочь тебе исполнить твоё предназначение. Остановить надвигающийся хаос. Спасти…

Он запнулся: вдруг осознав, что не знает, что и как надо сделать. Наиль поднял руку и покрутил кистью, словно пытаясь схватить ускользающую мысль.— Что? Что тебе надо сделать, Лаптай?

Лаптай развёл руками.— Я не знаю. Я смутно помню, кто со мной говорил. Но о чём? И что надо сделать? Понятия не имею.

Со стороны лагеря раздались три коротких звука рога и один протяжный. Оба собеседника оглянулись на него.

— Сигнал к сбору. Скоро тронемся в путь. — Лаптай обрадовался, что можно сменить тему. — А про нас, что ли, забыли? Так и оставят прикованными к дереву?

— Не забыли, — Наиль махнул рукой в сторону двух солдат, направляющихся к ним.

— Встаём! Собирайте одеяла и подстилки — идём дальше! — прокричал один из солдат, держась на расстоянии. Второй обошёл их и направился к дереву, чтобы снять цепь.

— Да, идём дальше. Надеюсь, судьба смилостивится перед нами, и мы благополучно дойдём до каменоломни. — Наиль хотел бы, что бы они продолжили беседу.

Вздохнув, он поднялся и приступил к сборам.

Гора Андарон, размытая в мареве солнечного зноя и испаряемой влаги, безмолвно наблюдала за всем, что происходило в лагере. Казалось, она ревностно оценивала каждого в караване своим тяжёлым, безмолвным взглядом.

Глава 3: Кантит

Полуденное солнце безжалостно палило, заливая ослепительным светом площадь перед канцелярией города Шаим, раскинувшимся рядом с рудниками Андарона. Казалось, оно пыталось искупить своё отсутствие ночью, когда уступало небосвод холодной Луне и далёким звёздам, но теперь с лихвой возвращало долг, превращая каждый уголок в пекло. Даже редкие порывы ветра не приносили облегчения, а лишь обдавали иссушающими волнами зноя, подобно жару из открытой печи.

Укрывшись от палящего солнца под холщовыми навесами, управляющий городом и рудниками Кантит тяжело опустился в плетёное кресло. Рядом стоял помощник а поодаль расположились два солдата из личной охраны управляющего. На маленьком столике перед ним лежали сводки по добыче ларома и пара медных стаканов с водой. Его взгляд скользил по отчётам, в надежде найти ошибку. И с каждым мгновением, что его глаза пробегали по строкам, росло осознание: план не будет выполнен к сроку. Второй раз подряд. Эта мысль давила, как раскалённый камень.

Воспоминание о последней встрече с Литамом, присланным из столицы для проверки работы рудника жгло сильнее полуденного солнца. Посланник, проводивший инспекцию, недвусмысленно предупредил: если рудник снова не выполнит план, Кантит будет снят с должности, лишён всех регалий. Хуже того, его семейный дом в столице будет продан, средства пойдут на покрытие недостающего, а он сам, вместе со всей семьёй, изгнан в глухую провинцию.

— Подумай о своих дочерях, Кантит, — произнёс Литам со всей возможной долей сочувствия. — Старшую, максимум через два круга, необходимо выводить в свет, подыскивать ей достойную пару и заключать долгосрочный союз с выбранным домом. Судьба всей её последующей жизни! — каждое его слово молотом стучало по сознанию. — В провинции её будущее будет обречено. Всё ваше семейство окажется там на положении отверженных чужаков. — он понизил голос. — Говорю тебе как друг: в столице я изо всех сил стараюсь поддерживать о тебе положительное мнение. Но, после смерти твоего тестя и без ларома это становится непосильной задачей.

Слова Литама, тот откровенный монолог, глубоко засели в памяти Кантита, подобно занозе. Каждый раз, когда он брал в руки сводки по добыче руды, угрозы посланника эхом отзывались в его мыслях.

Взгляд Кантита метался по строкам, он искал, умолял цифры раскрыть ошибку, дать хоть какую-то надежду. Но суровая реальность не оставляла шансов. План был обречён на провал, если он сейчас же не предпримет каких либо решительных действий.

— Ларом, ларом, ларом, только и нужно всем в столице что он. Они его, что, едят вместо лепёшек? — Кантит с раздражением бросил сводки на столик и откинулся на спинку плетёного кресла, переведя взгляд на своего помощника.

— Нет, мой господин, в этом году юбилей у нашего правителя, Лакмита. — Помощник услужливо наклонился и поправил брошенные свитки. — Как всегда, всех, кто живёт в столице, он одарит особым медальоном из ларома, с помощью которого можно миновать коварных проверок слуг Тае в его Лабиринтах.

— Ты в это веришь, Сибл? — Кантит прищурился, пронзительно глядя в глаза помощника.

— Если бы я в это верил, я бы не был сослан вместе с вами в это проклятое богами место, — безо всяких эмоций ответил Сибл и почтительно склонил голову, обернувшись к управляющему.

— Да, Сибл, ты говоришь правду, — голос стал мягче, Кантит кивнул и, расслабившись, откинулся на спинку. — Ты пошёл со мной сюда по доброй воле, когда меня сослали, и обрёл здесь своё истинное призвание. — он шумно вздохнул, — Твоя работа собирателя слухов бесценна, и я искренне благодарен тебе за неё. — управляющий оторвал спину от спинки кресла и, обернувшись к Сиблу, спросил: — Что ты можешь рассказать о настроении охраны после моего последнего указа?

Сибл подошёл ближе, обернувшись по сторонам и убедившись, что посторонние не слышат их, доложил. — Практически все недовольны.

— Насколько сильно их недовольство? — в голосе Кантита прозвучали железные нотки; он поднял голову, прищурился, а взгляд стал острым, как лезвие.

— Как мне доложили мои люди в бараках, некоторые из охранников открыто выражали своё недовольство, не стесняясь ни заключённых, ни вольнонаёмных рабочих. — Сибл шагнул ещё ближе к управляющему и продолжил доклад приглушённым голосом. — А вчера в поселении вольнонаёмных работников, в трактире «Глоток Вечернего Камня», группа новых охранников в компании дев сумерек изображала непристойную сцену добычи ларома. И… — помощник остановился, словно решая, продолжать ли.

— Что, «и»? — управляющий сдерживал свой нарастающий гнев, понимая, что Сибл тут ни при чём.

— И, что хуже всего, один из них изображал вас, мой господин, — помощник подошёл ближе. — сопровождая свои действия непристойным поведением — понизив голос, помощник сделал шаг назад.

— Каким именно, по… — Кантит остановился и закрыв глаза сделал глубокий вдох,стараясь успокоиться. — Каким именно поведением?

— Обнаженный охранник использовал свой… член как… как кирку. — помощник внимательно посмотрел на сидящего с закрытыми глазами управляющего. — И показывал им как добывать ларом из…. из…. Из расщелин…. — Сибл замялся, понимая, что оставаться далее в рамках приличий ему всё труднее. — Извините, мой господин. Я не хочу осквернять свой рот описанием подробностей, того, что происходило в таверне ночью, но если вы жела… — Управляющий поднял руку в его сторону, помощник тут же остановился.

— Довольно подробностей. — голосом, сдерживающим свою ярость, остановил он Сибла. — Я понял. Кто-нибудь пытался их остановить? — лицо Кантита стало пунцовым, вены на лбу вздулись, дыхание стало шумным, он вцепился в ручку кресла так, что, казалось, они сотрут дерево в порошок.

— Да. Хозяин трактира. Охранники избили его и ушли, не заплатив за выпивку и услуги дев. — помощник достал из складок накидки свиток. — Вот. Сегодня утром трактирщик лично доложил мне о произошедшем, — Сибл подошёл к столику и положил на него бумагу с доносом.

Управляющий медленно взял свиток, его взгляд скользнул по строкам. С каждой прочитанной фразой ярость его только нарастала, словно пламя пожара, раздуваемое ветром. Кантит несколько раз отрывался от бумаги, оглядываясь по сторонам, глубоко и быстро вдыхая горячий воздух, отчего его ноздри широко раздувались и краснели. Наконец управляющий резко закончил чтение.

— Осудить их! — гнев кипел в нём и требовал возмездия. — За порчу имущества, за оскорбление представителя империи, — голос Кантита пылал, но он себя старался сдерживать. — Понизить в звании всех и на круг отправить в шахты. — в уголках губ возникло подобие улыбки. — Пусть добывают ларом по-настоящему! Тому охраннику, кто изображал меня… — его глаза сузились, дыхание замедлилось — Осудить на три круга работ в штольнях.

Помощник внимательно слушал приказ управляющего и кивал головой. Кантит вздохнул и расслабленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Опустил взгляд на свиток с доносом, свернул его. — Трактирщику возместить урон из жалования осуждённых.

— Спасибо, мой господин. Вы строги, но справедливы и настолько же великодушны. Их наказание несомненно послужит примером для остальных, — Сибл склонился в глубоком поклоне. — А девам сумерек? Им тоже выплатить компенсацию? — напомнил он о ещё одной стороне пострадавших от действий охраны.

— Нет. — прозвучал резкий ответ. — Пусть это будет им уроком. Нельзя потакать и обслуживать тех, кто выступает против власти, — голос Кантита был холоден, он отложил свиток на столик.

Сибл молча склонил голову в знак полного согласия. — Абсолютно с вами согласен. Ваше решение правильное и полностью в рамках закона Химры и будет принято всеми как должная кара. — Сибл говорил успокаивающим тоном, и это начало действовать на управляющего, но он нахмурил брови и внимательно посмотрел на помощника.

— Так, Сибл. Ты со мной не первый круг. И я узнаю этот тон твоего голоса, — Кантит махнул рукой. — Ты так говоришь тогда, когда я допускаю ошибку. Что я сделал не так?

— Вы всё сделали правильно, мой господин! — помощник приблизился к столу и взял свиток с доносом. — Придраться не к чему. Порядок восстановлен. Виновные наказаны. Пострадавшему возмещён убыток. — Свиток исчез в складках его накидки. — Но! — Сибл подошёл вплотную к управляющему и наклонился к его уху. — Можно сделать ещё один маленький шаг и им укрепить наши позиции. Дайте компенсации девам сумерек, и они станут бесплатно и, самое главное, добровольно, искренне поставлять нам самую свежую информацию и сплетни. — Сибл распрямился и, склонив голову, отошёл на два шага.

Кантит задумался. Затем потянулся к стакану на столе. Медленно сделав глоток, одобрительно закачал головой. — Ты прав. Моя ошибка. С моей стороны это ничего не стоит, а вызовет доверие. — он посмотрел на Сибла, который всё ещё стоял с опущенной головой. — Дадим компенсацию и им.

Помощник поднял голову и ещё раз опустил её. — Ваша проницательность не знает границ, мой господин!

Кантит откинулся на спинку своего кресла, сработанного из грубого местного дерева, и его пальцы медленно барабанили по потёртой столешнице. В столице его рабочий стол был полированным капом, источающим тонкий аромат воска и благородной древесины.

— Да, да, да… — его губы растянулись в кривой, безрадостной улыбке.

Мысленным взором он окидывал путь, пройденный за эти полкруга. Полкруга? Нет, здесь время текло иначе, мерялось не оборотами светила, а массой выкопанной руды, количеством «списанных» тел и растущей стеной цинизма в его собственной душе. Его падение с высот кабинета главного помощника управляющего столицей — кабинета, где пахло пергаментом и властью, а решения касались судеб кварталов и торговых гильдий — в эту убогую конторку, пропитанную запахом пота, страха и угольной пыли, было не просто стремительным. Оно было сокрушительным.

И самый главный урок, полученный здесь, выжженный в его сознании, был прост и отвратителен: чтобы удержаться на поверхности, нельзя парить в эмпиреях высоких планов и имперских стратегий. Нет. Здесь надо было погрузиться с головой в самую гущу низменных, грязных, подлых дел тех, кого он когда-то с высоты своего положения даже не замечал.

Порыв ветра на мгновение принёс облегчение. Кантит улыбнулся, понимая, что Сибл льстит, но льстит аккуратно, и там, где это не навредит ему.

Высшее общество, из которого он был вырван, существовало теперь как болезненный, сладкий сон. Он вспоминал балы, где движение взглыда дамы было сложнее дипломатического трактата, а язвительная эпиграмма могла стоить титула. Здесь же страсти были голыми, примитивными и оттого — чудовищными. Здесь не интриговали, чтобы получить пост. Здесь убивали за краюху хлеба. Не в переносном смысле — в самом прямом. Любая провиность каралось здесь не штрафом, а отрубанием руки или головы, и он должен был присутствовать при этом, сохраняя ледяное спокойствие, пока его желудок сжимался в комок.

Он посмотрел на свитки на столике.«Отчёты, может хранитель слитков ларома, главный по складам, Шатри, что-то упускает? Делает сводки для отчёта с опозданием? — перед его взором всплыл образ зрелого, педантичного, мужчины, переболевшего чахоткой, всё время держащего при себе слугу с кипой свитков, который, чуть что, подставляет спину, как столик для записи свитков. — Нет. Это врядли. Наверняка, у него каждая мышь на складе пронумерована и внесена в учёт. — усмехнулся Кантит.»

— А что Инор? — Кантит поставил стакан на стол и взял свитки со стола, начав заново перебирать их один за другим, словно за то время, что он их оставил, они изменились.

— Начальник охраны — стойкий сторонник военной дисциплины, мой господин, — негромко ответил Сибл. — Он публично поддержал ваш приказ на утреннем совещании со своими помощниками и дал чёткие указания донести его до всей охраны рудников и лагеря. На него можно положиться.

Кантит одобрительно покачал головой, продолжая искать в цифрах из свитков что-то новое, что он недоглядел в прошлый раз. Низкий, утробный звук рога донёсся издалека.

Помощник обернулся на звук, внимательно прислушиваясь. Звук рога повторился.

— Наконец-то! — Сибл, сияя, повернулся к Кантиту. — Это наша надежда! Возможное решение всех проблем с добычей ларома. Прибывает караван из столицы с новой партией осуждённых — их численности хватит, чтобы организовать новую штольню и полноценную бригаду по первичной обработке руды. — Радость его была искренна, и это передалось управляющему.

Лицо Кантита смягчилось, морщины разгладились.

— Ты умеешь вселять надежду, Сибл, — проговорил он с облегчением. — Надеюсь, заключённых будет достаточно и они окажутся физически выносливы. Прошлая партия, помнится, была сплошь из стариков и калек.

— Дозорные, что повстречали караван сегодня утром, доложили: практически все заключённые физически крепки и на вид здоровы, — Сибл сиял, голос его был бодр. — Ваша идея стимулировать деньгами, подарками тех, кто распределяет заключённых в столице, и надзирателей каравана даёт свои плоды. У нас есть реальный шанс не только выполнить требования столицы, но и самим неплохо заработать!

— Хвала судьбе! Всё идёт так, как спланировано! — воскликнул Кантит, подняв взгляд к небу.

Сибл утвердительно покачал головой, радуясь вместе с хозяином.

Со стороны бараков для охраны показался начальник охраны с десятком сопровождавших его вооружённых солдат.

Кантит привстал со стула, чтобы поприветствовать начальника охраны.

— Инор! Рад видеть! — Кантит склонил голову и на мгновение дотронулся до лба в знак уважения.

— Мой господин! Благодарю за почтение. Моя радость взаимна! — сухо, немного похрипывая, по-военному ответил Инор, склонив голову.

Сибл склонил голову в знак почтения. Инор повернулся к нему и ответил кивком.

— Караван на подходе, Инор. Новые товары, свежие новости, важные слухи и, главное, рабочие руки. — Кантит рукой указал на центральные ворота. — Ты и твои люди готовы к их приёму? — он решил сразу перейти к делу.

— Да, мой господин. Для приёма новой партии заключённых я отобрал самых опытных солдат и провёл с ними тщательную тренировку непосредственно перед нашим приходом сюда. — Инор повернул голову к воротам, и на его шее стал виден глубокий шрам — причина хрипа в голосе.

— Я надеюсь на твою проницательность, Инор. Если среди прибывших заметишь тех, кто потенциально настроен против правил, кто будет сеять смуту или просто покажется тебе подозрительным, немедленно сообщи Сиблу. — Кантит указал рукой на помощника. — Он переведёт таких заключённых в особый отряд.

— Да, мой господин. На этот счёт можете не волноваться. Я и мои помощники внимательно изучим каждого прибывшего и все выданные на него документы. — Хоть его голос и был хриплым, слова звучали отчётливо.

— Хорошо, хорошо, — Кантит одобрительно кивнул, затем жестом указал в сторону. — Инор, предлагаю отойти и поговорить с глазу на глаз.

— Слушаюсь, — без промедления ответил Инор.

Мужчины сделали несколько шагов в сторону, оказавшись на расстоянии, где их разговор был бы недоступен для чужих ушей.

— Инор, говорю тебе лично, — начал Кантит, решив говорить без витиеватости. — Вчера несколько твоих подчинённых позволили себе лишнее в таверне, и за это они будут наказаны по всей строгости закона Хи́мры. — Управляющий говорил хлёстко. — Сибл посвятит тебя в детали после встречи новой партии заключённых.

Взгляд начальника охраны стал острым, глаза сузились от слов Кантита. Он по-военному кивнул резко, не выражая эмоций.

— Вот что я хочу от тебя, Инор, — Кантит слегка изменил тон. — Я ценю твой профессионализм как начальника охраны и даю тебе полную власть над организацией охраны здесь. Но помни: кроме чёткой военной дисциплины, твои люди должны быть сами примером, а не источником смуты. — Слушай, — сказал Кантит, опустив голос. — Вчера твои люди устроили дебош — это нельзя оставлять без. Я отдал тебе власть — покажи, что она не пустой звук. Это поле боя. Нельзя давать слабину. — Инор кивнул без слов; шрам на его шее дрогнул, глаза сжались, как при прицеливании.

— Да, мой господин, — ответил Инор, не скрывая лёгкой горечи. — Последний набор в охрану... это были люди, которых я бы никогда не принял, если бы мог выбирать. Но вы настаивали.

— Да, я знаю, я настаивал, — согласился Кантит. — Сейчас времена трудные, мы вынуждены брать тех, кто приходит, а не тех, кого хотим. Но я полностью тебе доверяю. Ты справишься, Инор. — Кантит полностью обернулся к собеседнику и посмотрел ему в глаза. — Так же, как ты справлялся, будучи командующим при десятках битв во славу Хи́мры.

При этих словах шрам на шее Инора запульсировал, глаза заблестели.

— Благодарю за доверие, мой господин! — Инор резко вытянулся, словно струна, и чётко, по-военному склонил и выпрямил голову.Вдалеке тяжело, натужно заскрипели большие деревянные ворота. Охрана наконец открывала их перед показавшимся караваном.

Возглавлял процессию старший надзиратель каравана Парким, восседающий на сером коне; рядом с ним ехал его помощник. За ними тянулись повозки торговцев, сопровождаемые охранниками. Но всё внимание приковывала огромная повозка, от которой тянулась длинная блестящая металлическая цепь. На равных промежутках по её длине крепились малые кольца, к которым короткой цепью были прикованы по двое заключённых. Эти более пятидесяти пар, двигавшиеся по обе стороны от главной цепи, были разделены так, чтобы исключить любое общение между собой. Замыкали караван две повозки с различным скарбом, а также повозка с несколькими замыкающими охранниками.

Как только управляющий караваном миновал ворота, Кантит и Инор двинулись к возвышенному помосту на площади. Их помощники, следовали за ними. Солдаты из личной охраны Кантита остались у подножия помоста, а люди Инора по сигналу начальника незамедлительно выстроились вдоль пути каравана, образуя живой коридор.

Молва о прибытии каравана разнеслась мгновенно, и вольнонаёмные рабочие, не занятые работой, с неподдельным любопытством выстроились вдоль его пути. Для этого места, зажатого горами и отрезанного от мира не только расстоянием, но и равнодушием империи, караван был не просто транспортом для пополнения. Он был пульсирующей артерией, единственным связующим звеном с той, почти мифической жизнью «там». Он доставлял не только заключённых, провизию и инструменты. В его повозках была бесценная роскошь — весточки от родственников, запечатанные свитки с гербами столичных канцелярий, а иногда и личные заказы для начальства: книги, дорогие чернила, бутылки с выдержанным вином, напоминавшие о цивилизации.

Но главным сокровищем, ради которого люди готовы были стоять часами, были новости. Не официальные сводки, а живая, пусть и пережеванная десятком ртов, молва. Слухи о войнах на границах, о смене фаворитов при дворе, о ценах на хлеб в провинциях. Просто послушать в душной, пропахшей перегаром таверне косноязычные рассказы погонщиков или охранников каравана — уже было грандиозным событием, разрывающим монотонное полотно здешнего существования.

Предстоящий вечер в Шаиме обещал быть по-настоящему живым. В воздухе уже витало предвкушение шёпота за столами, споров у бочки с дешевым пойлом, пересказов услышанного завтра утром, у входа в штольни. Ночь, обычно чёрная и безмолвная, как могила, сегодня должна была наполниться смутным гулом чужих голосов и отблесками далёких, почти забытых миров.

— Валдит! Эй, Валдит!

Крик, пронзительный и полный нетерпения, разрезал гулкую кашу из звуков каравана. Это была одна из девиц, притулившаяся на обочине, у самого края толпы. Она отчаянно махала рукой, пытаясь поймать взгляд солдата, сидевшего на одной из повозок.

— Валдит! Ты привёз то, что обещал мне в прошлый раз?

Солдат по имени Валдит обернулся на знакомый голос, и его лицо, загрубевшее от дорожной пыли и ветра, тут же озарила широкая, бесхитростная улыбка. Он энергично кивнул, и в этом кивке было столько обещаний, что у девицы вырвался настоящий визг восторга. Она запрыгала на месте, словно девчонка, забыв на мгновение о всей грязи и тяжести окружающего мира.

Солдаты, окружавшие Валдита, тут же оживились. Они стали толкать друг друга в бока, перешептываться с похабными ухмылками, указывая глазами на парочку. Но это веселье было недолгим. Помощник надзирателя каравана, человек с лицом, высеченным из гранита, резко обернулся на этот всплеск радости.

Заметив его взгляд, солдаты на повозке мгновенно сделали каменные лица и уставились в одну точку, изображая полное отсутствие эмоций. Стоявшие рядом с девицей зеваки быстро шикнули на неё, и она, смутившись, прекратила верещать, но улыбка и восторг у неё никуда не делись.

— Валдит! — отчаянно, не в силах сдерживать накопившиеся эмоции, выкрикнула девица.

Солдат, к которому обращалась девушка, видя, что помощник командира продолжает смотреть назад, сидел с каменным лицом. Как только помощник отвёл взгляд, Валдит обернулся к девушке. В ответ она послала ему воздушный поцелуй. Смех и сальные шуточки зазвучали как со стороны встречающих, так и со стороны сидящих рядом с Валдитом солдат. Помощник надзирателя каравана вновь обернулся, и его грозный взгляд вновь остудил всех.

Наконец, весь караван проехал сквозь центральный проезд, полностью оказавшись на территории плошади. Позади него с тяжёлым, натужным скрипом начали медленно смыкаться огромные деревянные ворота. Этот скрип, всегда одинаково пронзительный и раздражающий, вновь разрезал воздух, смешавшись с негромкой, но злой руганью солдата, который споткнулся о край мощёного проезда. Звук его сдержанной брани, скрип ворот и стук копыт стали первым приветствием вошедшим.

Торговцев, пришедших с караваном, сразу же проводили к месту стоянки их лошадей и повозок, отделив от общей колонны. Заключённых же оставили прямо на площади, перед высоким помостом, на котором уже стояли Кантит, Инор и их помощники. Они оценивали прибывших тяжёлым, холодным взглядом.

— Где жрец? Его оповестили, что он должен присутствовать? — управляющий обратился к Сиблу, продолжая смотреть на колонну.

— Вчера я лично сходил к нему и пригласил на церемонию. Сегодня я вновь заглянул в храм и встретил его. Он был не в очень хорошем состоянии. — помощник сделал многозначительный акцент на последнем предложении.

«Наверняка бурдюк отвратного пойла для него оказался важнее церемонии.» — усмехнулся Кантит про себя.

— Начнём без него. — негромко ответил он.

Выйдя вперёд, Кантит медленно окинул взглядом строй заключённых, будто рассматривал не людей, а вещи, нужные ему для работы. Между ними и помостом стояли две плотные живые цепи солдат, застывшие, как каменные изваяния, но готовые в любой момент обрушиться и подавить малейшее волнение. Это молчаливое напряжение означало одно: начиналась процедура передачи заключённых в его полную власть. Как того требовал ритуал, Кантит должен был произнести свою приветственную речь.

— Приветствую тех, кто сумел дойти до Андарона! — голос Кантита разнёсся по площади, строгий и ровный, как лезвие ножа. — Высший суд даровал вам право искупить свою вину тяжким трудом и вернуть себе медальон из ларома, дарующий шанс переродиться и вновь стать честными, законопослушными гражданами Хи́мры — как перед лицом закона, так и перед Богами! — На последних словах он поднял руку к своему медальону, висевшему на груди, словно напоминая: каждый из них когда-то носил такой же.

Большинство присутствовавших повторили его жест.

— А теперь я обращаюсь к тому, кто не стремится ни к возвращению медальона, ни к правам гражданина Хи́мры! — провозгласил Кантит, его голос резал воздух. — Заяви о себе! Подними левую руку и сделай шаг вперёд!

Все взгляды собравшихся на площади, от простых рабочих до солдат, неотрывно устремились на строй заключённых, неподвижно стоявших под палящим солнцем. Гнетущая тишина, наступившая после слов Кантита, натянула воздух до предела, словно туго сжатую струну. Казалось, ещё миг — и она оборвётся, разрубив этот неподвижный мир на «до» и «после».

Кантит выдержал положенную ритуалом паузу, выпрямился и произнёс, гремя голосом: — Никто из прибывших не желает встать на путь тьмы! Все здесь стремятся к свету Хи́мры, все находятся под присмотром Семи Богов! Хвала Богам! Всё во имя их и для них!

— Хвала Богам! — единым хором подхватили все присутствующие, синхронно повторяя ритуал с медальоном. Звуки возгласа перемежались между собой и, отражаясь от домов, окружающих площадь, уносились ввысь.

Настроение Кантита улучшилось ещё больше. Стоять выше всех и управлять толпой доставляло ему удовольствие.

— Управляющий караваном Парким, приступим к передаче тех, кто стремится вернуться на путь света и закона Хи́мры, — чётко произнёс Кантит, обернувшись в сторону старшего в караване и жестом пригласил его подняться на помост.

Парким и его помощник Маум спешились с коней. Маум достал из подсумка на коне кожаный футляр со свитком и передал его Паркиму. Затем, подойдя к ближайшей повозке, он принял из рук солдата холщовый мешок с бурыми пятнами и молча последовал за Паркимом на помост.

После приветствия Кантита управляющий караваном достал из кожаного футляра увесистый свиток и передал его Кантиту. В свитке подробно перечислялись все, кто был отправлен на рудники, указывались причины их наказания, сроки отработки, а в самом конце стояла личная подпись судьи и его печать.

— Сто двадцать пять человек, — отметил про себя Кантит, изучая список. Он с удовлетворением заметил, что на этот раз большинство заключённых были не старше сорока пяти лет. Затем Кантит поднял взгляд и быстро пробежался глазами по рядам прибывших.

— Как и договаривались, мы тщательно заботились о них: давали хорошую воду, мясо, зелень. На ночь выдавали шерстяные одеяла, — отрапортовал управляющий караваном, его голос звучал ровно.

— Да, Парким. Я вижу, — Кантит одобрительно кивнул. — Большинство из них в очень хорошем физическом состоянии. Но зачем твой помощник принёс это? — Кантит указал на холщовый мешок с бурыми пятнами в руках Маума. — Неужели кто-то не смог осилить тяготы пути?

— К сожалению, да, — тон Паркима стал суше. — Сюда смогло добраться только сто восемь человек. Вот список, в нём подробно описано, что произошло с остальными. А в мешке... — он сделал паузу, — находятся доказательства. Правое ухо тех, кто не выдержал тягот пути.

Парким бросил взгляд на Маума, и тот передал мешок Сиблу. Помощник управляющего пальцем подозвал слугу и отдал ему мешок.

— Печально, — Кантит медленно покачал головой. — Семнадцать пар рук могли бы многое сделать. Но, видимо, судьба решила иначе. — Он продолжал изучать список, и, как ни странно, несмотря на известие о гибели заключённых, настроение его лишь улучшалось.

— Судя по списку, большинство осуждённых — это люди рабочих профессий, случайно преступившие закон, — Кантит с явным воодушевлением посмотрел на Сибла. — Я не встретил ни одного вора, убийцу, бездельника-казнокрада или отверженного больного.

— Это означает, что мы сможем быстро организовать новую бригаду, и она окажется весьма эффективной, мой господин, — Сибл поддержал воодушевление Кантита, кивнув в знак согласия.

— Кхм… — решил напомнить о себе Инор, при этом его хрип прозвучал громче, чем он хотел бы.

— Ах. Да. — Кантит обернулся на хрип. — Инор. Только после того как ты проведёшь свой анализ прибывших, мы приступим к формированию новой бригады. Твоё слово будет решающим, — Кантит передал свиток Инору.

— Парким, давай ускорим официальную часть. Я поставлю свою печать и подпись о том, что принял всех дошедших до Андарона.

Парким извлёк из висящего на поясе маленького кожаного тубуса ещё один свиток и передал его Кантиту. Тем временем Сибл подал знак, и служащие быстро внесли на помост небольшой письменный столик и два стула. На столе уже стояла коробка с сургучом и ложечкой, рядом — небольшая медная чаша с длинной ручкой, свечка, пропитанная маслом чёрного тмина, зажигательная палочка и изящное устройство для поджига. Сибл аккуратно положил часть сургуча в чашу, поджёг палочку и начал разогревать чашу.

Кантит дождался, пока сургуч полностью расплавится, и размашисто поставил свою подпись на свитке. Из бокового кармана он извлёк тяжёлую печать, затем, взяв из рук Сибла чашу, аккуратно вылил часть расплавленного сургуча на бумагу, рядом с подписью. Вернув чашу, Кантит с силой надавил печатью на сургуч, подержал её немного, а затем осторожно поднял.

На бумаге теперь красовалась его личная печать: герб его дома и чёткая, крупная надпись: «Боги всё видят. Боги всё знают. Но свою судьбу ты вершишь сам».

— Отныне новоприбывшие перешли под мою власть, — голос Кантита звучал уверенно, на губах играла улыбка. — Ты прекрасно выполнил свою работу и моё личное поручение о заботе над заключёнными. Как и договаривались, тебя ждёт щедрое вознаграждение. Сейчас ты передашь Инору ключи от замков, а твои люди — заключённых людям Инора. На этом официальная часть будет завершена.

Парким молча кивнул.

— А вечером, — добавил Кантит, — приглашаю тебя и твоего помощника ко мне. Хочу из твоих уст услышать всё, что случилось в Хи́мре и не только.

— Да, мой господин, — ответил Парким. — Спасибо за приглашение! Обязательно придём.

— Отлично. Буду вас ждать. — Кантит начал спускаться с помоста, завершая церемонию.

— Мой господин... — неуверенно произнёс Парким, его голос нарушил наступившую тишину. — Хочу доложить вам о чрезвычайном происшествии, произошедшем вчера вечером на стоянке каравана.

Кантит, уже спустившийся с помоста наполовину, замер.«А ведь всё шло так гладко, — пронеслось в его мыслях. — Надеюсь, ничего экстраординарного?»

— Да, Парким, — голос Кантита звучал настороженно. — В чём дело?

— Информация конфиденциальна, мой господин, — Парким понизил голос. — Рекомендую оставить только доверенных людей, прежде чем я её озвучу.

Оптимистичное настроение Кантита враз испарилось, словно дым на ветру.«Неужели, всё так плохо? — смирившись с дурной новостью, подумал он. — Осталось понять только, насколько?» С тяжёлым сердцем Кантит вернулся и приказал служащим покинуть помост.

Вместе с ним остались лишь Сибл, Инор, Парким и Маум.

— Слушаю тебя внимательно, Парким. Без витиеватостей. Говори суть случившегося, — голос Кантита был холоден и требователен.

Парки вытянулся в струнку и с лицом истукана, стараясь не смотреть на управляющего, начал.— Вчера вечером, во время привала, заключённый Лаптай воспарил над землёй и обратился в Говорящего с Богами, — выпалил он, и в тот же миг понял, насколько дико и невероятно это звучит.

Глава 4: Кантит. Прошлое.

Парким стоял как вкопанный, не моргая, глядя куда-то вдаль. Маум, услышав слова своего начальника о перевоплощении Лаптая в Говорящего с Богами, тоже замер и отвёл взгляд от Кантита.

— Что? — тихо спросил удивлённый управляющий, — Что ты сейчас сказал? — сознание Кантита отказывалось верить в происходящее. — Я не ослышался? — переспросил он изменившимся голосом. — Я правильно понял, что некто Лаптай обратился в… — Фраза замерла на его губах, словно он наткнулся на невидимую стену.

Мир в глазах Кантита стал нестерпимо резким. Капли пота на лбу Паркима блестели так ослепительно, что глазам становилось больно. Кантит судорожно схватился за поручни помоста двумя руками. Гул толпы на площади, размеренные шаги солдат по площади, бряцание цепей заключённых — всё это стало глухим и далёким, словно вода попала в уши. Из глубин подсознания Кантита начали долетать навязчивые обрывки его прошлой жизни, твердя что-то отчаянно неприятное, что его сознание отчаянно не желало воспринимать. Стоявшие рядом Сибл и Инор тоже замерли, их дыхание остановилось, и они постепенно растворялись, уступая место мощному потоку прошлого, хлынувшему в мозг Кантита.

А солнце, жгучее солнце стало печь ещё невыносимее. Синева неба внезапно заполонило собой всё и вся, обволакивая своей густотой. Время для Кантита застыло, и на него, словно приливная волна, обрушились воспоминания.

Весна в столице стремительно приближалась к своей середине, радуя глаз невероятным изобилием зелени, а тело — приятным, ласковым ветром. Всё это вместе создавало идеальное созвучие тепла и комфорта. Дождливая и промозглая зима уже давно осталась позади, а знойное лето ещё не решилось вступать в свои права. Жизнь ощущалась во всей полноте, смело устремляя взгляд вперёд и намечая планы на будущее.

Кантит, одетый в праздничное одеяние, ехал в крытой карете. Её поверхность была обильно украшена изящными геометрическими орнаментами, покрытыми раствором искрящегося лазурита семи оттенков. Улицы Химры стояли пустыми. Традиции Дня Возрождения Жизни требовали, чтобы жители не покидали свои дома и усердно возносили благодарности Богу жизни, Эфилу, за новый начатый круг. В этот день любые работы были запрещены всем — от рабов до знати, если только они не были связаны со спасением жизни, поддержанием порядка или ритуальными действиями.

Немногочисленные прохожие, попадавшиеся на пути следования кареты — чаще всего это были стражники городской охраны, водовозки или разносчики священного блюда мартип — немедленно останавливались и почтительно склонялись. Им было прекрасно известно, что лишь самые высокопоставленные представители знати Химры имели привилегию использовать искрящийся, многоцветный лазурит для инкрустации своих роскошных карет и украшения фасадов фамильных домов.

Карета подкатилась к перегороженной улице, прямому пути в центральный квартал города, и остановилась. Почти сразу послышались суетливые крики охраны, сдвигающей ограждения с проезжей части, и вскоре, получив явный сигнал, карета вновь тронулась с места.

Аккуратные вымощенные улицы центральных районов столицы были обрамлены административными зданиями, на каждом из которых размещался величественный герб Химры.

Гептагон, фигура с семью гранями, испускающая лучи света из круга внутри и символом власти в центре, меча, свитка и щита.

Вдоль всех улиц были высажены ухоженные культивированные вечнозелёные деревья. Летом они дарили желанную тень и прохладу, а зимой служили укрытием от неожиданного дождя под своей плотной листвой. Сложная система арыков связывала каждое дерево, и помимо орошения деревьев, газонов и цветов, эти каналы также предназначались для сбора ливневой воды, что спасало центральные районы от подтоплений.

Беззвучно скользя по вымощенным улицам, карета всё глубже и глубже въезжала в сердце административного района. Улицы оставались совершенно пустыми, словно город замер в ожидании.

Карета остановилась около одного из зданий. Из неё выскочил помощник и поднявшись по ступенькам кулаком постучал по железными дверям, с искусной гравировкой геометрических орнаментов.

Громкий стук казался неуместным а тиши квартала. Вскоре за массивной дверью послышалась возня и на уровне груди сдвинулась одна из пластин двери, обнажив маленькое окошко с изящной решёткой.

— Кто такие? — раздался грозный голос охранника.

— Господин Кантит прислал меня забрать из его кабинета важные свитки. Вот его записка с печатью. — помощник просунул в окошко свёрнутый свиток.

— Как будто я читать умею. Но карета точно его. — пластина резко задвинулась, раздался звук выдвигаемых щеколд.

Дверь распахнулась и мужчина у входа шагнул внутрь и прошёл к кабинету.

Отперев его он подошёл к вычурно сделанному, позолоченному столу и взял с него кипу свитков. Оглядевшись по сторонам он нашѣл тубус и сложил свитки внутрь него.

Выбежав из здания он вновь сел в карету и она двинулась вперёд.

Проносясь словно призрак сквозь пустой правительственный квартал, карета наконец достигла его западных границ. Там, у выезда, их уже ожидал пост охраны, и вся знакомая суета с раздвиганием ограждений повторилась, разве что только охрана была молчаливой и действовала более слаженно, чем предыдущая. Экипаж выехал из официального квартала и направился к левому, живописному берегу Нирты, где издревле располагались усадьбы высшей знати Химры.

К этому времени солнце уже клонилось к закату. Вечер медленно, но верно вступал в свои права, окрашивая небо в мягкие тона и приглашая темноту.

Прямо напротив Кантита, расположился Сибл с тубусом. Оба мужчины в полном молчании наблюдали за проплывающими мимо роскошными усадьбами через приоткрытое окно левой двери. Однако вскоре близость большой воды начала ощутимо давать о себе знать. Внутрь кареты, неожиданно залетела целая стайка мелкой мошкары. Она мгновенно заполнила пространство, начав назойливо и пронзительно зудеть, что неизбежно вызвало раздражение у сидящих внутри.

Кантит и Сибл почти синхронно начали отмахиваться от этих крошечных, но крайне надоедливых незваных гостей.

— Вот поэтому я ни за что и никогда не построю здесь дом! Ни постоянный, ни летний, никакой! — резко высказался Кантит, отмахиваясь от назойливой мошкары.

Его помощник тоже отчаянно боролся с маленьким гнусом.

— А ведь нам ещё предстоит провести время внутри усадьбы Пантила, — продолжал Кантри с нескрываемым раздражением. — При всём уважении к нему, запах трав, сжигаемых для того, чтобы отогнать этих мелких созданий, так пропитывает одежду, что по специфическому аромату сразу понятно, где проживает его хозяин.

— Предлагаю закрыть окно, — отмахиваясь и крутя головой, предложил Сибл.

— Да! И быстрее, пожалуйста! — поторопил Кантит, отчаянно отмахиваясь.

Сибл тут же потянулся к дверце кареты и одним движением защёлкнул маленькое окно.

— Справедливости ради, мой господин, летом вся мошкара исчезает без следа, и тогда в этом районе наступает настоящая благодать. — откинувшись на спинку и продолжая изгонять насекомых Сибл решил напомнить о плюсах жизни у реки — Непрерывные волны свежего, прохладного воздуха с реки создают здесь исключительно благоприятный климат для здоровья, — заметил Сибл, пытаясь смягчить напряжение.

— Да, Сибл, я это прекрасно знаю, — ответил Кантит, в его голосе слышалось упрямство. — Но стоит лишь прийти осени, как мошкара вновь возрождается, и тогда все мучения с ней, а также отвратительный запах от сжигаемоых растений, возвращаются с новой силой. — он устал махать рукой, отгоняя насекомых. — Даже не пытайся меня уговорить на постройку или покупку летнего дома здесь. Я знаю, как ты любишь смотреть на широкую воду и на величественные корабли, проплывающие мимо, которые так хорошо видны отсюда. Однако, мошкара действительно всё портит. — он смирился и лишь изредка прогонял особо назойливых комаров.

— Мы уже подъезжаем, мой господин, — тихо произнёс Сибл, умело сменив тему разговора.

Кантит, услышав это, отвлёкся и посмотрел в запёртое окно.

— Да. Совсем скоро мы прибудем к парадному въезду дома Пантила. — голос его потеплел. — Я буквально сгораю от нетерпения, чтобы узнать, что он расскажет о нравах обитателей империи Мирадса и о тех диковинных механизмах, которые они получают от вольного мегагорода Длора. — настроение явно улучшилось. — Каждое его возвращение оттуда для меня сродни чтению древних рукописей со сказками. Всё в той империи настолько загадочно, и у них есть столько всего, чего у нас совершенно нет.

— Мой господин, — мягко начал Сибл, — хочу напомнить вам, что наши боги строго порицают любые механизмы, используемые в Мирадсе. Я, конечно, не желаю остужать ваше восхищение, но ради вашей же безопасности, настоятельно рекомендовал бы вам не выражать подобные эмоции по поводу Мирадса публично.

— Да, да, да! Я всё прекрасно понимаю, Сибл, прекрасно! — Кантит раздражённо махнул рукой, будто отгонял назойливую муху. — Наше общество погрязло в этой закостенелой, дряхлой религии, которая напрочь отвергает любые нововведения, любое движение вперёд.

Его лицо потемнело; блеск мечтаний мгновенно исчез.

— Я всерьёз опасаюсь, что разрыв между нами и Мирадсом однажды станет столь велик, что они просто сотрут нас, так же легко, как мы сами уничтожили жалкий Кратл двадцать кругов назад.

Сибл вздрогнул и испуганно посмотрел на своего господина.

— Вспомни, Сибл, — Кантит понизил голос до ядовитого шёпота. — Те несчастные вышли против нас с примитивными копьями и кожаными щитами — и были сметены в одно мгновение. У них не было ни малейшего шанса. — Его глаза сузились. — Такое может произойти и с нами. Однажды Мирадс решит, что мы слабы… Помяни моё слово, Сибл… даже наши боги тогда не помогут.

— Мой господин! — выдохнул Сибл, и его голос дрогнул, превращаясь в отчаянный шёпот. — Ради всех… богов, что ещё благоволят нам, прошу вас, умоляю, сдерживайте свои слова и эмоции!

Он торопливо склонил голову, сложив ладони у лица в знак глубочайшего почтения и мольбы.

— Вы ведь знаете, — продолжил он, и в каждом слове сквозила тревога, — Совет Семи суров. Они недавно осудили самого советника правителя на изгнание в пустыню Кайла сроком на десять кругов… и за слова куда мягче ваших!

Сибл поднял взгляд на Кантита, полный ужаса и преданности одновременно. Карета качнулась. Им пришлось упереться руками.

— Ради вашей же безопасности… ради всего святого, молю вас! — голос его сорвался, и он низко опустил голову, попытавшись прижать сложенные ладони к макушке.

— Достаточно, Сибл, — прервал Кантит. — Перестань унижаться и впредь никогда не смей так поступать.

Он пристально смотрел на помощника, и в его взгляде не было ни гнева, ни холода.

— Я искренне ценю твою преданность, твоё беспокойство обо мне, — произнёс он медленнее, мягче, чем прежде. — И да, я внемлю твоим советам. Буду сдерживать свои эмоции. Можешь не тревожиться на этот счёт.

Он протянул руку и коснулся ладоней слуги, осторожно опуская их вниз, словно снимая с него тяжесть страха.

Сибл разомкнул руки и поднял голову. Карета начала мягко тормозить, и тут же раздался еле слышный скрип массивных металлических ворот. Проехав их, карета двинулась дальше, но уже медленно.

Центральная аллея усадьбы плавно изгибалась, устремляясь к главному входу в дом. По лужайке бегала прислуга, зажигая уличные фонари. Заметив карету, один из служащих сразу зашёл внутрь. В тот момент, когда карета остановилась для высадки пассажиров, из дома вышел Пантил – хозяин усадьбы, поверенный империи Химра по внешним связям с Мирадсом и отец жены Кантита.

К остановившейся карете тотчас подбежал слуга. Он почтительно склонил голову и распахнул дверцу. Кантит вышел из экипажа и, следуя этикету, отвесил Пантилу неглубокий поклон.

— Долой весь этот официоз, Кантит! — радостно воскликнул Пантил, широко улыбаясь и раскинув руки. — Это же семейная встреча, а не приём у императора! — Не дожидаясь, пока зять поднимется по аллее, Пантил сам быстро спустился к карете. — Мне не терпится воспользоваться мужским обществом и от души излить свою душу, пока есть такая возможность, перед тем, как завтра сюда прибудет моя дочь Самти с внучками.

Пантил, нисколько не церемонясь и явно испытывая радость от встречи, крепко обнял Кантита.

— Рад видеть вас в полном здравии и в столь прекрасном расположении духа, отец! — с искренней теплотой в голосе начал Кантит, отвечая на объятие.

— И я несказанно рад видеть тебя, очень рад! — Пантил энергично похлопал его по плечу. — Знаешь, сегодня же, едва я прибыл во дворец, мне уже успели нашептать, что ты делаешь просто невероятные успехи!

Тесть похлопал Кантита по плечу.

— Говорят, тебе настоятельно прочат повышение до самого старшего советника управляющего столицей. — Кантит и Сибл с удивлением переглянулись между собой. — Поразительно, как же стремительно ты идёшь по карьерной лестнице! — довольный тесть ещё раз похлопал его по плечу.

— Правда?! — с неподдельным изумлением в голосе переспросил Кантит. Он явно был застигнут врасплох этой новостью.

— Ты действительно не знал об этом? — с лёгким удивлением поднял бровь Пантил.

— Нет, не знал! Шаквим, действующий старший советник, он же, насколько я знаю, полон сил и энергии! — Кантит всё ещё выглядел озадаченным. — Вчера я видел его.

— Что ж, — Пантил усмехнулся, — по его поводу мне тоже нашептали люди, к которым однозначно стоит прислушаться: говорят, что он не вполне оправдывает оказанного ему доверия. — Мужчина выразительно поднял палец вверх, указывая на незримые "высшие сферы", а затем поднёс его к губам, призывая к абсолютной секретности. — Только т-с-с-с… — хитрая улыбка всё же выдала, что он очень доволен карьерой зятя.

Кантит понимающе кивнул головой, принимая информацию к сведению. И посмотрел на стоящего не далеко Сибла.

— Мои поздравления, мой господин! — изящным поклоном Сибл дополнил свои слова.

Тесть одобрительно покачал головой.

— Я так устал от всех этих сплетен, и невероятно рад, что могу быть с тобой откровенен, Кантит, — признался Пантил, вздохнув с облегчением. — Знаешь, признаться честно, кроме бокала настоящего, свежайшего шормо, в Мирадсе мне больше всего не хватало именно откровенности и элементарной честности. — он слегка поднял руку и махнул ею. — Всё время, проведённое там, мне приходилось постоянно улыбаться, и сыпать пустые, ничего не значащие похвалы. — он начал расшаркиваться перед воображаемыми собеседниками, и отвешивают поклоны перед ними.

Кантит невольно улыбнулся. Тесть заметил это и остановился.

— А вот, общаясь с тобой, я чувствую, что могу быть абсолютно откровенным и честным, и ты никогда не воспользуешься этим со злым умыслом. Для меня это, поверь, дорогого стоит. — Мужчина с тёплой улыбкой в очередной раз похлопал по плечу своего зятя.

Пантил довольно крякнул и развернулся в сторону центрального входа, приглашая Кантита за собой.

— Добро пожаловать ко мне домой, Кантит! — радостно произнёс он, его голос звенел от предвкушения приятно проведённого времени. — По нашей давней традиции, сначала обязательно по бокалу свежего шормо, а уже только потом можешь начать засыпать меня всеми своими вопросами по Мирадсу!

С этими словами он бросил взгляд на слугу, стоявшего невдалеке с изящным разносом, на котором уже ждали глиняный кувшин и два блестящих серебряных бокала, и щёлкнул пальцами.

Слуга тут же поспешил к ним, и Пантил, не доверяя эту важную процедуру никому другому, лично, не спеша, разлил ароматный напиток по бокалам.

— Как же я скучал по настоящему, свежему шормо! — Кантит с наслаждением поднёс свой серебряный бокал к лицу, глубоко вдохнул его неповторимый, фруктовый аромат, а затем закрыл глаза на мгновение, впитывая его.

— За нашу встречу! — громко произнёс Пантил, поднимая свой бокал.

— За встречу! — ответил Кантит, повторяя жест.

Глоток лёгкого алкогольного напитка, пропитанного ярким ароматом свежевыжатого фрукта и специй Ноора, мягкой волной обдал его горло, оставляя приятное послевкусие.

Насладившись моментом, мужчины поставили опустевшие бокалы обратно на разнос. Приободрённые и словно наполнившиеся новой энергией от выпитого напитка, они наконец направились к центральному входу, поднимаясь в дом.

Пантил привёл Кантита в свой рабочий кабинет. Это было не просто помещение, а настоящее хранилище знаний, до потолка уставленное полками, буквально ломящимися от свитков.

Глаза Кантита невольно расширились: перед ним открывался целый мир, спрятанный в тысячах свёрнутых и разложенных рукописей. Они были всевозможных размеров — большие и маленькие, небрежно брошенные или аккуратно свернутые. Материалы поражали своим разнообразием и экзотичностью: гладкая, почти прозрачная бумага соседствовала с грубыми глиняными табличками и деревянными пластинами. На одной полке поблескивал тонкий свиток из прессованной муки, а рядом грубо темнели затвердевшие листы из навоза. Тут же лежали и драгоценные свитки из выделанной кожи, и десятки других, совершенно невообразимых материалов, доставленных в этот кабинет со всех концов Химры.

В воздухе витал густой аромат пыли, старой бумаги и трав, которыми обрабатывали свитки для сохранности. К этому примешивались десятки иных запахов — пряных, резких и едва уловимых, словно сама история мира застыла в этом помещении.

Одна стена кабинета была целиком отдана под полки, на которых хранились невероятные предметы. Они шокировали Кантита до глубины души, когда он впервые их увидел при первом посещении этого кабинета.

Теперь его взгляд снова остановился на одном из них: аккуратный прямоугольный предмет, обтянутый мягкой, хорошо выделанной кожей. По одному краю проходила толстая, но удивительно ровная прошивка, скрепляющая то, что находилось внутри.

Осторожно раскрыв его, Кантит едва сдержал вздох. Перед ним был не свиток и не табличка, а нечто иное. Страницы — сшитые, идеально одинаковые, из тонкого, гибкого папируса. С первого взгляда он понял, что держит в руках — и насколько далеко шагнул вперёд Мирадс в своём умении хранить и передавать знания.

Словно заворожённый, он начал медленно, почти благоговейно листать прямоугольные страницы. Каждое движение казалось откровением: невероятное удобство, простота обращения, интуитивная навигация по огромному объёму текста, заключённому в столь компактный и прочный формат.

Кантит ощутил, как холодок пробежал по его спине. Это было не просто изумление — это был страх. «Если они сумели так упорядочить знание, что же ещё скрыто в их арсенале?»

— Их называют кодекс, — спокойно проинформировал его Пантил, внимательно наблюдая за реакцией зятя. — Поразительно удобная штука, не правда ли? — в его голосе проскользнуло что-то вроде детского восторга. — Жаль только, что наши боги строго запрещают использовать такой способ фиксации информации.

Кантит чуть не выронил находку.«Почему?» — искренне, почти до глубины души, удивился он. — «Чем может быть опасен предмет, столь надёжный, столь простой? Это же не кощунство, а дар! Разве порядок и сохранение знания не приближает нас к самим богам?»

Мысли вихрем закружились в его голове, и с каждой секундой удивление всё больше превращалось в непонимание. «Неужели боги боятся этого? Или же… кто-то боится за богов?»

Эта последняя мысль, пронзившая его, заставила Кантита внутренне вздрогнуть. Он поспешно отогнал её, будто обжёгшись.

Кантит ещё раз внимательно и с неподдельным восхищением осмотрел прямоугольный предмет, ощупывая его твёрдую обложку и тонкие страницы.

— Кодекс... — произнёс он едва слышным шёпотом, словно пробуя на вкус это новое, почти волшебное слово.

— Ко. Декс. — по слогам, как ребёнок пооизнёс он.

Всю свою жизнь он пользовался исключительно свитками и глиняными дощечками для записей, и даже в самых смелых мечтах не мог предположить, что существует настолько более совершенный и удобный способ хранения и передачи информации.

И позже, во время одного из своих регулярных посещений Храма Богов, Кантит внезапно обратил внимание на деталь, которую прежде видел сотни, если не тысячи раз, но никогда не придавал ей значения.

На одном из искусно выбитых в камне барельефов был изображён Бог Созидания — Ноит. Его могучие руки бережно держали огромный, развёрнутый свиток, на котором, как гласили верования, было начертано всё, что должен сделать каждый рождённый в Химре, от первого вздоха до последнего выдоха.

Рядом, на другом барельефе, с той же тщательностью была запечатлена Богиня Судьбы Нимра. В её руках струился бесконечный свиток судеб, в котором, согласно догмам, была описана судьба каждого существа: тех, кто уже был, тех, кто живёт сейчас, и тех, кто ещё только родится в подлунном мире Химры.

И вдруг Кантит понял то, чего раньше никогда не замечал: все изображения, все мифы, все священные символы связаны со свитком. Словно сама его форма — развёрнутая, бесконечная, скручивающаяся в рулон — являлась неотъемлемой частью священного смысла.

Кодекс, который он недавно держал в руках, всплыл в памяти с болезненной ясностью. Компактный. Удобный. Совершенно иной. Ересь — подсказала часть сознания. Но другая, тихая и упрямая, прошептала: «А что, если боги действительно боятся иной формы? Что, если сама судьба должна быть только свитком, потому что иначе рушится их власть?»

Кантит поспешил отвернуться, будто опасаясь, что каменные глаза Ноита и Нимры читают его мысли.

С того момента в душу Кантита начали закрадываться сомнения. Если Боги действительно заботятся о Химре и её процветании, то почему, во имя всего святого, они запрещают использовать то, что придумали и развили граждане свободного мегагорода Длор и империи Мирадс? Почему их общество до сих пор вынуждено пользоваться громоздкими, неудобными свитками, в то время как им прекрасно известно о существовании практичных кодексов Мирадса?

Пользуясь своей необычайной близостью с тестем, Кантит неустанно пытался найти ответы на эти мучившие его вопросы. Однако на все его расспросы он постоянно получал один и тот же, неизменный ответ:

— Так указано богами.

Эти слова всякий раз обрушивались на него тяжёлой плитой, словно перекрывали путь мысли, загоняли её обратно в темноту. И каждый раз следовал один и тот же строгий совет:

— Ни с кем более, ни под каким предлогом, не разговаривай на эту тему.

В центральном храме Химры, открытом для посещения только на праздник Жизни, Кантит обратил внимание на один из барельефов. Он изображал Говорящего с Богами из пятой эпохи, читающего Свиток Судеб после того, как мир Химры был уничтожен, а все души его жителей были растворены Ономом. В свитке Говорящий с Богами узнаёт о месте рождения последователя Онома и о способе вернуться назад во времени. Используя эту информацию, он убивает злодея сразу после рождения. Тем самым Говорящий с Богами не даёт ему вернуть Онома в мир Химры в будущем и предотвращает хаос растворения душ, прописанный в Свитке Судеб.

— Что за чушь! — Разум Кантита буквально вскипел от возмущения. Его сердце забилось так, будто он только что бежал наперегонки с ветром. Он не заметил, как кулаки сжались сами собой.

Свиток Судеб, написанный в момент возникновения самого мира, неизменный… меняется? Меняется потому, что смертный, пусть и называемый Говорящим с Богами, вернулся назад во времени и убил младенца?

Вернулся назад во времени? Как? — он вспомнил про ещё один миф, про последователей мрачного учения Рентат. Их жрецы якобы могли пронзать время, прыгать вперёд… — Кантит покачал головой, — окнчательно потерявшие разум фанатики.

А что тогда с судьбами всех, кто был растворён Ономом? Они тоже переписаны? А судьба самого Онома — самого могущественного и страшного из богов?

Он чувствовал, как его мысль срывается в пропасть, в место, куда не должен ступать ни один человек.

— Это же немыслимо! — губы шевельнулись, хоть он и не издавал звука. — Сказки для детей! — Рациональный ум Кантита отказывался уложить эту информацию в ложе логики.

В тот же миг Кантит поймал себя на том, что его взгляд метнулся по сторонам — не услышал ли кто? Не почудилось ли ему, что высеченные из камня лики богов на стенах слегка повернулись в его сторону?

Холодок страха прошёл по спине. Но было поздно. Трещина уже пролегла.

Всё это пронеслось за мгновение в разуме Кантита, когда он переспрашивал управляющего караваном, Паркима, о том, в кого обратился некий Лаптай.

Кантит, управляющий каменоломней, полностью вернулся в реальность.

«Наверное, ему солнце напекло голову», — подумал Кантит, глядя на Паркима.

Разум Кантита с облегчением ухватился за эту простую мысль, мгновенно отбросив все последствия тревожных воспоминаний. Осталась лишь одна, неоспоримая истина: он прав, и боги — лишь искусная выдумка, инструмент для управления империей, погрязшей в архаичных догмах, что намертво блокируют любой путь новому.

— Парким, ты случайно не перегрелся на солнце? — с натужной, почти вымученной улыбкой спросил Кантит.

— Никак нет, мой господин, — мгновенно, без тени сомнения, ответил управляющий караваном, продолжая смотреть в никуда.

Улыбка моментально сползла с лица управляющего. Он обернулся в сторону Маума.

— Ты. Как тебя… Помощник… — Кантит прищурился, пытаясь вспомнить имя нового помощника Паркима.

— Маум, мой господин, — не отводя взгляда от невидимой точки на горизонте, ответил Парким, хоть его голос был ровен, нотка волнения проскользнула в конце.

— Маум. — Кантит мрачно взглянул на помощника. — Ты подтверждаешь слова Паркима? — шаг в его сторону управляющего словно добавил веса его словам. — Хорошо подумай, прежде чем ответить. От твоего ответа зависит твоя судьба.

При этих словах на лбу Паркима выступили крупные, обильные капли пота. Наверняка, ему хотелось их смахнуть, избавиться от неприятного чувства. Но умудрённый опытом Парким чувствовал, что лучше стоять как истукан.

— Да, мой господин. Я подтверждаю слова управляющего караваном Паркима, — без малейшего колебания ответил помощник, его взгляд был прям и твёрд.

— И? Что ты подтверждаешь? — спросил Кантит, подойдя к Мауму и внимательно на него смотря, в надежде, что тот скажет что-то другое.

— Вчера вечером, во время привала заключённый Лаптай воспарил над землёй и обратился в Говорящего с Богами, — повторил помощник слова Паркима, стараясь избежать встречи с глазами спросившего.

На помосте возникла пауза, которая для всех, кроме Кантита, казалась бесконечной. Ему хотелось смеяться, хотелось плакать, хотелось биться головой об эту проклятую гору, нависающую над площадью. Сделать что угодно, лишь бы не слышать то, что сейчас произнесли два стоящих перед ним взрослых человека, прошедших такой долгий путь в компании преступников.

«Что за чушь! Это невозможно! Сказки для детей! Я сплю!» — подсознание Кантита вяло пыталось подкинуть ложный путь для спасения. Разум же, напротив, лихорадочно пытался осознать услышанное и решить, что делать дальше.

Управляющий каменоломней перевёл взгляд с Маума на Паркима и заметил у последнего свиток в руках. Край его был отогнут, и легко можно было разглядеть свежую печать.

«Боги всё видят. Боги всё знают. Но свою судьбу ты вершишь сам», — промелькнула в его голове знакомая фраза. Сейчас она показалась ему злой насмешкой Богов над ним, за его крамольные мысли.

Он резко обернулся в сторону заключённых, пытаясь понять, кто из них тот, через кого боги решили обрушить его мировоззрение и принизить его в собственных глазах.

«Тот, что сидит на повозке? Нет, судя по тому, как он с трудом двигается, у него, скорее всего, проблемы с ногами».

Кантит перевёл внимание на следующих заключённых, но ни один из них не попадал под его критерии того, как должен выглядеть Говорящий с Богами.

Когда его глаза достигли конца цепочки заключённых, он сразу понял: он смотрит на Говорящего с Богами. Несмотря на разделяющее их расстояние, глаза, наполненные абсолютной чернотой выделялись на фоне всего и моментально обволокли Кантита и начали поглощать его разум.

«Неужели это мой конец?» — последнее, что успел подумать Кантит, перед тем, как его разум растворился в бесконечной черноте глаз того, чьё существование он так яростно отрицал.

Глава 5: Тень

Говорящий с Богами стоял неподвижно, словно изваяние, высеченное из тьмы самой ночи. Его чёрные, бездонные глаза парализовали разум Кантита. Управляющий застыл, будто его собственное тело перестало принадлежать ему. В груди застрял тяжёлый ком, дыхание стало прерывистым, а по спине пробежал холодный озноб.

Жаркое солнце нещадно палило, раскаляя булыжники на площади. В одно мгновение всё вокруг лишилось движения: люди застыли на своих местах, глаза их остекленели, а дыхание оборвалось. Даже стайка воробьёв, ещё миг назад резво пикировавшая к обронённой крошке, застыла в воздухе, распластанная в нелепых позах.

Затем мир за пределами площади начал медленно расплываться, как будто кто-то провёл мокрой кистью по краям реальности. Каменные дома и людские силуэты растворялись в зыбком мареве, превращаясь в вихрь наклонных линий. Они тянулись, изгибались, словно струны, и постепенно стягивались друг к другу, формируя над площадью тёмный, давящий купол. Ни одного звука не было слышно. Тишина опустилась на площадь.

Разум Кантита погрузился в липкую, разъедающую атмосферу ожидания. Это был не просто страх. Внутри него рождалось нечто иное — первобытное, древнее, слишком глубокое, чтобы принадлежать человеческой природе. Страх, который не имеет имени. Страх, с которым не спорят и перед которым не прячутся, потому что он не приходит извне — он встаёт внутри самого сердца и смотрит на тебя твоими же глазами.

Этот страх знает всего тебя со всеми твоими постыдными грехами. Он принимает тебя со всеми твоими извращёнными фантазиями. Он — это ты, только тот, который отбросил маску условностей, и стряхнул налёт приличий.

Кантит почувствовал, как его мысли тускнеют, словно кто-то медленно тушит свечи в его сознании. И в этой тьме оставались только эти два глаза — бездонные, чёрные, в которых не было ни обещания, ни угрозы. Только вечное молчаливое присутствие.

Того, во что ты не верил. Просто делал вид. Подчинялся правилам, придуманными так давно, что никто уже не знал, для чего? Повторял имена богов, соблюдал предписанные ритуалы и делал вид, что готовишься к встречи с ними.

И вот, это случилось…

«Этого не может быть. Это… это не может быть. Это бред. Или сон?» — где-то на задворках сознания Кантита пульсировала одинокая мысль. Она стонала, жалобно, как раненый зверь, тщетно пытаясь вырваться наружу, продолжить своё развитие, ухватиться за остатки рассудка.

Но чем дольше Кантит смотрел в бездонные глаза Говорящего, тем слабее становился этот жалкий огонёк внутри. Мысль билась, глохла, и вот уже её стоны превращались в протяжный, почти неслышный шёпот. И Кантит с ужасом понял, что слышит этот шёпот так же ясно, как собственные слова.

Не смотри… не слушай… уходи… — умоляла мысль, прежде чем потухнуть окончательно.

В тот миг Кантит остался один — без мыслей, без воли, лишь лицом к лицу с тем, в чьё существование не верил, отрицал…

— Он и его спутники представляют для нас угрозу? — разрезал тишину площади голос. Но это был не звук, а эхо, возникшее в самой глубине его безмолвия. Мысль проступила в воздухе, дрожащей дымкой наполнила пространство, и Кантиту показалось, что она проникла в его тело, вытесняя всё остальное. И его тоже.

Он хотел отвернуться, зажать уши, но понял: бесполезно. Эти слова не нужно было слышать — они сами находили дорогу внутрь. Каждое слово прирастало к нему, как лишай к камню, и отрывать их было больно.

Вид того, кто пленил его разум, не вызывал у Кантита ни страха, ни почитания. Он был управляющим города и рудников, он видел всякое. Страх был роскошью, которую он не мог себе позволить. Удивление — да. Заинтересованность — тоже. И холодная, практичная мысль: «На моем месте мог быть и ты. Просто у тебя своя роль, у меня — своя».

Перед ним стоял заросший, загорелый молодой мужчина с обветренными губами, но правильными, даже приятными чертами лица. Он был закутан в поношенный, но явно дорогой тёмно-красный плащ — последний лоскут из мира свободы, чужого и недосягаемого для него сейчас… И на ближайшие круги.

На фоне других заключённых он был как бельмо на глазу. Слишком стройный, слишком наивный, слишком… другой. Не хуже и не лучше — просто не из их мира. Не из мира, где мысли выцарапаны на камне голодом и болью, где главная молитва — о том, чем накормить умирающего от голода ребёнка, вырастет ли урожай, или опять придётся отправлять жену и дочь на заработки… в город… в бордель?

В стоящем напротив него заключённом чувствовалась порода. Столичная порода. Та, что не смывается ни грязью, ни потом, ни страхом.

Вот только глаза. Именно здесь анализ Кантита дал трещину. Они не просто были чужими. Они принадлежали не человеку. В их глубине плавала непроглядная, старая темнота, и смотреть в них было всё равно что смотреть в заброшенный колодец, зная, что something смотрит на тебя из глубины.

И даже его тень…Она была какая-то… резкая. Неправильная. Будто приделанная наспех, как заплата на ветхой одежде, которую свет падал не так, как должен, и контуры её жили собственной, отдельной от человека жизнью.

«Я сплю… Это сон…» — отчаянно, в последний раз попыталось убедить себя сознание Кантита, цепляясь за привычную реальность, как за якорь. Но якорь сорвало, и его разум медленно начало уносить в ледяную воду настоящего кошмара.

«Ха Ша Вам» — раздался низкий, глухой голос Говорящего.

Тень Говорящего с Богами, — дёрнулась и обрела самостоятельность. Раздуваясь и чернея, она отделилась от своего хозяина.

Смолянисто-чёрное нечто, поглощало свет, будто жадно вытягивало его из воздуха. По краям Тени переливался болезненный, дрожащий отсвет и сочился призрачный дымок, клубящийся, оставляющий за собой на мгновения пустоту, обрамлённую бахромой истлевпющего пара.. Он тянулся за ней подобно шлейфу, распадаясь на нити, и они трепетали, словно мёрзли.

«Зол Ма Кур» — прошептал Говорящий с Богами.

Тень двинулась вперёд, раздался едва слышный, липкий шорох, похожий на трение сухих листьев или шелест костей, сжимаемых под тяжестью земли. Тень устремилась к помосту.

«Нет! — хотел выкрикнуть Кантри. — Вернись к телу! Следуй за ним…»

Но… Нет. Бесплотная чернота парила сквозь людей и предметы, будто и не замечая их существования. Лишь шлейф тёмного, клубящегося дыма, тянувшийся следом, оседал на каждом, к кому прикасался, обволакивал и просачивался сквозь кожу, одежду, дыхание, прежде чем окончательно исчезнуть. И на мгновение проявлял пустоту.

Аморфный сгусток клубящейся тени приблизился к помосту принял очертания фигуры в развевающемся плаще. И воспарил над помостом. От него, будто отражения в треснувшем зеркале, отделились ещё четыре абсолютно идентичных тёмных, пульсирующих сгустка, клона Тени.

На мгновение они все замерли. А затем, с пугающей скоростью, без звука, все Тени синхронно рванулись вперёд и вонзились в тела оставшихся на помосте. Кантита, Сибла, Инора, Паркима и Маума.

Тёмный дым, шлейфом тянущийся за каждой Тенью, стал последним, что ещё напоминало о них. Он плавно оседал на помост, истончался, колебался в воздухе, и наконец окончательно растворился, словно его никогда и не было.

Кантит почувствовал вторжение. На грани. Если бы он не видел стремительного броска — он бы не обратил внимания на мимолётное похолодание при контакте с Тенью. После зрачки Кантита замерли, превратившись в неподвижные точки бездны, а затем начали медленно заполняться густой, чернильной тьмой, переливающейся в глубине ледяным блеском. Вены на его лбу и шее вздулись, налившись угольной чернотой, и по ним, как по старым трещинам, побежал тонкий, еле заметный дымок, источая запах сырости и древнего мрака.

То же происходило и с остальными — Сиблом, Инором, Парком и Маумом, — их тела дрожали, словно сопротивляясь, но в тот же миг растворялись в объятиях рассредоточившегося в них тёмного облака, что безмолвно поглощало их волю и саму их суть. Глаза Кантита превратились в бездонные чёрные провалы, из которых, казалось, сочилась сама ночь. Вены на его шее продолжали вздуваться и принялись зловеще пульсировать, будто тьма в них искала выход наружу. Его веки дрогнули, тяжело опускаясь, на мгновение скрывая чужие, ледяные глаза, но затем вновь распахнулись и замерли в мёртвой неподвижности, как створки древнего храма, открытые для неведомого божества во время жертвоприношения.

— Они слабы, — низким, утробным голосом заговорило тело Кантита. Его сознание отчаянно пыталось сформировать крик, но звук так и не родился. Его собственное «Я» будто растягивалось до предела, истончаясь, пока не наполнилась ледяной, резонирующей пустотой. Он чувствовал свой голос, но слова, что вылетели из его рта, были чужими, несли в себе невероятный вес и авторитет, которых он никогда не знал. Холодное мерцание чуждой мысли — обширной и древней, порождающей мироздания — коснулось его сознания, пронзая леденящей болью каждую клетку и парализуя пульсации воли.

— Они… не представляют угрозы нам, — продолжило говорить его тело тем же низким, потусторонним голосом, и с каждым словом из его рта вырывались клубы густого, тягучего, чёрного дыма, словно дыхание подземного мрака.

— Значит, пусть всё течёт своим чередом. — ответил Говорящий с Богами. — Нет смысла тратить на них силу поглощения, — пристально глядя на помост, не отводя взгляда от глаз оцепеневшего Кантита не сказал,а изрёк он.

Сгустки тёмного дыма один за другим вырвались из тел Инора, Сибла, Паркима и Маума и, извиваясь в воздухе, синхронно устремились к Кантиту, издавая звук осыпающегося песка. С сухим шелестом они вливались в его грудь, словно змеи, вползающие в своё логово, оставляя за собой пунктир тёмного дыма, постепенно растворяющегося.

Чёрные, зловеще пульсирующие вены на его шее и лбу замерли, а затем начали медленно бледнеть, как угасающие тлеющие угли. В глубине его бездонных, чёрных глаз проступили тонкие прожилки былого цвета зрачков, болезненно напоминая, кем он был до того, как в него вселилась тёмная безликость.

Тень вышла из него и вновь раздулась, возвращая свой первоначальный объём, и, мгновение спустя медленно поплыла к Говорящему с Богами.

Приблизившись, она мягко опустилась к его ногам, словно живой, текучий саван, и растеклась по земле густым чёрным покрывалом, издав звук сдувшихся кожаных мехов в кузне, вновь заняла своё привычное место подле хозяина.

Когда шлейф дыма, оставшийся от Тени на Кантите, окончательно развеялся, его тело пронзила резкая, жгучая боль, словно нити ледяного огня вырывались из самых тайных глубин его существа. Тех глубин, что прежде были сокрыты от всех и даже от него самого, но теперь оказались обнажены и вывернуты наружу. Из его груди вырвался хриплый вздох — смесь безмерного облегчения и чистой, всепожирающей агонии. Чернота в его венах дрогнула, медленно отступая, растворяясь в памяти, оставляя по себе лишь фантомную боль — жгучее воспоминание о чуждом присутствии, которое ещё мгновение назад было в нём.

Говорящий с Богами продолжал неотрывно смотреть на Кантита, обратился к нему.— Забудь о Лаптае. Пусть всё идёт своим чередом. — слова, словно раскалённые угли проникли в сознание управляющего.

— Ха Ша Ту. — изрёк Говорящий с Богами голосом, который недавно звучал из уст Кантита.

Вращающийся купол с изогнутыми линиями замер, а затем бесследно растворился в воздухе. Никто на площади не помнил ни зловещей метаморфозы Тени, ни того, как она поглотила людей на помосте, ни той краткой, всеподавляющей тишины, когда само время перестало течь. Для всех это течение времени просто никогда не существовало. Всё было списано на внезапный приступ дурноты и удушающую жару, оставляющую лишь неприятный осадок.

Лаптай слегка пошатнулся и опустил голову, тяжело дыша, словно только что выбрался из ледяной реки. Его сердце бешено колотилось, но разум был странно пустым и тяжёлым одновременно. Он не помнил, что происходило с ним всего мгновение назад, но его тело ощущало это как смертельную усталость. Казалось, что каждая кость, каждая связка и каждый нерв горят тусклым, но жгучим огнём. Внутри было пусто, как в заброшенном храме, где только эхо напоминало, что когда-то здесь звучали молитвы. Дрожь прошла по его телу и обильный пот выступил на лице. Он не понимал, что происходит. Пытаясь унять боль он прижал руку к лицу и закрыл глаза.

В то же мгновение, когда купол над площадью растворился, Кантит почувствовал, как из его тела выскользнуло нечто холодное и чужеродное, оставив после себя лишь мерзкий осадок и глубокое опустошение. Воздух вокруг него, ещё мгновение назад застывший, теперь завибрировал от вернувшихся звуков: галдёж толпы, бряцание цепей, скрип повозок, удары его сердца и взмахи крыльев птиц. Но эти звуки казались чужими, далёкими, словно он слышал их сквозь толщу воды. Он судорожно схватился за поручни помоста, ногти царапали отполированное дерево.

Перед глазами стояла абсолютная, всепоглощающая чернота, которая, казалось, ещё мгновение назад была его собственными глазами. Это было не просто видение — это было ужасающее, отчётливое воспоминание о чужом сознании, о чужих мыслях, произнесённых его голосом.

«Нет. Они не представляют угрозы нам и Лаптаю.» — Слова, сказанные через него, но не им, отзывались в его голове эхом кошмара.

«А если бы представлял? Например, приказал бы его выпороть кнутом? Что со мной сделали бы?» — во рту появился привкус вопроса, ответ на который он знать не хотел.

«Тень, это что? Это Сущность… — мысли Кантита замерли, наткнувшись на барьер его логики, но факты смяли эти барьеры. — Сущность Говорящего?»

Он чувствовал, как отвратительная дрожь пробрала его до самых глубин его “Я”. Рационалист до мозга костей, он всегда насмехался над суевериями, над "Богами", над "избранными". Его отталкивала мысль, что кто-то, играет жизнями людей, народов так, как ему заблагорассудится, и при этом ему ещё поклоняются те, кто для него лишь песок под ногами.

И вот теперь он сам стал свидетелем, нет, жертвой, проявления того, что его разум отказывался принимать и что он в себе запрещал воспринимать как реальность.

Это был не обморок от жары, не галлюцинация. Это было реально. И это было в нём.

Кантит конвульсивно дёрнулся, задыхаясь от набежавших мыслей и попыток осознать произошедшее.

Он попытался отдышаться, но воздух казался слишком плотным, слишком горячим. Сердце колотилось в груди диким барабаном, отбивая ритм панического страха.

Что это за сила? Что за Тень, что за Говорящий с Богами, который одним взглядом мог не только парализовать волю, подчинить сознание, но и разделяться на Тени?

И, самое страшное, — что это означает для него самого? Он, Кантит, управляющий каменоломней, человек порядка и логики, был использован как марионетка. Это было унижение, куда более глубокое, чем ссылка сюда, унижение, которое клеймило его не только в глазах других, но, что было гораздо важнее для него, и в его собственных.

Пот струился по его лицу, не от жары, а от овладевшего ужаса. Он чувствовал себя грязным, осквернённым, вывернутым наизнанку и отброшенным за ненадобностью. Каждая клеточка его тела кричала от омерзения к тому, что произошло. И сквозь этот ужас прорывалось острое, болезненное осознание: он видел, он чувствовал, он был частью нечто, что превосходило все его представления о мире.

Это была не "ересь", это была реальность, гораздо более страшная, чем любых наказаний за неприятие догм Химры. И эта реальность, казалось, только что поставила его на колени и окунула лицом в его же насмешки.

Не только Кантит был потрясён. Сибл, до этого стоявший неподвижно, вдруг пошатнулся, его лицо посерело. Он поднёс руку к голове, словно пытаясь смахнуть невидимую паутину, его глаза беспокойно бегали по площади. Маум, обычно бесстрастный, тяжело опёрся на перила, его дыхание стало прерывистым, а на лбу выступил холодный пот. Инор, самый крепкий из них, тоже побледнел, его мышцы дрожали, словно после изнурительной работы. Они все почувствовали что-то, даже если их разум отказался это осознать. Для них это был, лишь странный приступ слабости, вызванный полуденным зноем, но их тела помнили холод проникновения.

Порыв ветра принёс с собой новую волну удушающего жара, тяжёлой пеленой накатившую на толпу, и сорвал застывшее оцепенение с площади.

Воробьиная стая, до этого замершая в полёте, всполошилась, взметнулась вверх, словно испуганная чем-то невидимым, и разлетелась в разные стороны, оставляя после себя лишь быстро тающие в раскалённом воздухе тени крыльев.

Лаптай смотрел в сторону помоста и заметил, как управляющий уставился прямо на него. Взгляд Кантита был таким, будто он видел перед собой не человека, а бездну.

Внезапно мужчина на помосте резко вцепился пальцами в поручни и застыл, словно весь мир вокруг него исчез. Даже с такого расстояния Лаптаю были отчётливо видны его широко раскрытые, полные первобытного ужаса глаза. В следующее мгновение Кантит дёрнулся, отшатнулся назад и едва не рухнул на помост. Стоявшие позади него люди успели вовремя подхватить его, не дав упасть.

Инор, первым очнувшись от странного оцепенения, инстинктивно подхватил управляющего, удерживая его за локти, пока Парки с Маумом спешно пришли на помощь с другой стороны. На их лицах читались не столько понимание произошедшего, сколько неприкрытая растерянность и искреннее желание помочь начальнику, который вдруг так резко сдал.

Галдёж на площади, до этого заполнивший собой пространство постепенно замер. Все стоявшие на площади затаили дыхание и смотрели как трое мужчин на помосте усаживают управляющего на стул.

Один из мужчин поднёс бурдюк с водой, плеснул немного на сложенный платок и осторожно протёр его лоб, словно пытаясь стереть с него невидимую пелену. Затем, налив воду в медный бокал, он протянул его Кантиту, который медленно приходил в себя, всё ещё пребывая где-то на границе потустороннего и реальности.

— Наверное, перегрелся на солнце… — предположил стоящий рядом с Лаптаем мужчина, пытаясь найти логическое объяснение поведению управляющего.

Это объяснение, простое и понятное, словно спасительный глоток воды в пустыне, тут же распространилось по толпе. Люди, до этого напряжённо наблюдавшие за сценой на помосте, облегчённо выдохнули. Слухи и пересуды, начавшиеся было шепотком, теперь разнеслись по всей площади.

Охранники, стоявшие стеной у помоста, опустили взгляд, кто-то поправил шлем, кто-то перехватил копьё. Для них это был просто ещё один день под палящим солнцем, с его неожиданными неприятностями. Никто не видел никаких мистических куполов, никаких скользящих теней, никаких чёрных вен на лицах своих командиров. Их реальность была приземленной: зной, пыль и утомительная работа.

Среди заключённых тоже поползли свои пересуды. "Управляющий совсем изнежен", — хмыкнул кто-то. "Видать, так и не привык к здешнему солнцу", — добавил другой. Для них падение Кантита было лишь подтверждением того, что "начальство" живёт в другом мире, не зная настоящего труда и усталости. Они не заметили ничего, кроме его внезапной слабости. Их волновало лишь собственное выживание и то, что касалось их самих.

— Признаться, я чувствую себя так измождённо, что вот-вот свалюсь с ног, — пробормотал Лаптай, обращаясь к Наилю. — Как будто за одно мгновение из меня выкачали все силы… словно я целый день карабкался по крутому горному склону с тяжестью за спиной. — сгорбившись, он смахнул пот с лба и замахал ладонью как веером, стараясь охладить лицо.

Он не помнил ни момента, когда обратился в Говорящего с Богами на площади, ни странного купола в небе, который, казалось, существовал лишь мгновение назад, ни тени, исполняющий его приказы. Вся площадь вокруг выглядела обычной, лишь воздух дрожал от жары, а люди обсуждали палящее солнце и обморок Кантита.

— Потерпи, Лаптай. Сейчас я достану тебе воды, — сказал Наиль, увидев его бледное лицо, стараясь говорить спокойно, но в его голосе слышалась тревога.

Он засуетился, быстро пробираясь к ближайшему охраннику, насколько позволили цепи, и обратился к нему с мольбой, прося хотя бы ковш холодной воды для Лаптая. Охранник, зная о вчерашнем перерождении Лаптая на привале, не стал задавать лишних вопросов и передал просьбу дальше.

Вскоре в руках Наиля оказался кожаный бурдюк с прохладной, чистой водой. Лаптай жадно сделал несколько глотков, и к нему вернулись силы. Он пригубил воды, ощущая, как прохлада горного источника стекает по горлу, возвращая ясность мыслям.

С помоста спустились управляющий караваном Парким и, следом за ним, начальник охраны Инор. Подойдя к своим солдатам, Парким коротко распорядился передать заключённых в ведение охраны лагеря. Инор, в свою очередь, отдал своим людям чёткие приказы: доставить новоприбывших в бани, а затем к лекарю и только после этого накормить и разместить их в бараке, расположенном в северной части лагеря.

— Наконец-то я смою с себя этот мерзкий запах, да ещё и в тёплой воде! — Наиль радостно улыбнулся, ликовал, как ребёнок, впервые увидевший реку после долгой жары.

Остальные заключённые тоже загудели, не скрывая радости от скорого конца изнурительного похода.

— Бани! Тут есть бани! — возбуждённо воскликнул один из них. — Да я на воле себе такого позволить не мог, всё в ледяной речке да заиленном озере мылся!

— И накормят после! — подхватил другой, глаза его жадно блеснули. Гул одобрения прокатился по колонне заключённых.

— Не обольщайтесь, — тут же осадил их один из конвоиров, его голос звучал глухо и сурово. — За всё это с вас тут три шкуры сдерут и семь потов сольют в каменоломнях и шахтах.

Повозка медленно двинулась, увлекая за собой заключённых, прикованных к цепи, идущей от неё.

— А ну, чего стоите, рты раззявив? Двинулись за повозкой! — продолжил он и резко наклонил копьё, указывая направление движения.

Площадь начала пустеть. Солдаты, конвоировавшие заключённых из столицы в Шаим негромко переговаривались между собой. Выполнив свою работу, пройдя столь долгий путь и сдав заключённых, большинство из них наконец-то сбросили шлемы, нагрудники и сложили копья в повозки. Предвкушая долгожданный отдых в городе, они направились в отведённый им казармы, по пути обсуждая, что сегодня вечером будут пить в местной таверне.

Кантит всё ещё сидел на стуле посреди помоста, медленно приходя в себя.

— Мой господин, может стоит пройти в покои? Вы выглядите... неважно. — встревоженный Сибл стоял рядом, держа медный бокал и влажный платочек.

Кантит отрицательно покачал головой. Движение было резким, почти истеричным. Затем он махнул ладонью Сиблу, подзывая к себе. Сибл нагнулся, его ухо оказалось почти у самых губ Кантита, и тот начал шептать. Слова выходили прерывисто, сбивчиво, словно рвущиеся из запертой клетки.

— Ты видел, что сделал… Сделал Говорящий с Богами... Как тень... — Кантит замер, его взгляд скользнул по помосту, а затем сфокусировался на пыли под ногами, подбирая слово, описывающее весь тот ужас, что произошёл, который он помнил в малейших, жутких деталях. — Как тень вселилась в нас? — еле слышно прошептал он, снова ощущая чувство полного, леденящего отчаяния, охватившего его, когда тень вошла в его плоть и разум.

Сибл внимательно слушал каждое слово Кантита, его лицо оставалось бесстрастным, хотя в глазах мелькнуло что-то похожее на глубокое сомнение.

— Мой господин, солнце напекло вам голову. Вы упали в обморок от перегрева, как и некоторые здесь. Да и я тоже, признаться, чувствовал себя неважно. — он понизил голос. — Я настоятельно рекомендую вам лечь, отдохнуть и восстановить своё здоровье. — Сибл старался говорить мягко, — То, что вы сказали про тень. Намёк на подобное... Даже просто разговор на эту тему будет расценено как безумие, а это куда хуже, чем любая ссылка.

Эти слова, хоть и сказанные с заботой, ударили Кантита сильнее, чем удар кнута.

"Сумасшедший". Именно это слово могло поставить крест на всём, что у него осталось: на его власти, его статусе, на самом существовании его семейства в Химре. Сумасшедших отправляли в места хуже каменоломен, где их разум медленно угасал в одиночестве и мраке.

Он, рационалист, который сам объявлял ересью верования в Богов, теперь был вынужден молчать о самом ярком и ужасающем проявлении божественной силы, которое он когда-либо видел.

Или это была не божественная сила? Что это было? И не было ли это всего лишь началом чего-то, что было описано в древних свитках о предзнаменовании конца сущего, над которыми он втайне смеялся и за неуважение к которым и был сослан сюда?

Он прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Вся его жизнь, построенная на логике и отрицании мистики, рухнула в одно мгновение. Он не мог понять, не мог принять, но и не мог отрицать то, что видел и чувствовал. Страх, жгучий и всепоглощающий, смешивался с отвращением к себе и к тому, что в нём побывало.

В этот момент в его голове снова прозвучало эхо, не его собственное, а чужое, холодное и глубокое: «Забудь о Лаптае. Пусть всё идёт своим чередом.» Эта фраза, произнесённая, нет, не Лаптаем а Говорящим с Богами, прямо в его лицо, теперь стала его единственным законом. Ему оставалось лишь следовать воле того, кто так бесцеремонно проник в его сознание.

Кантит открыл глаза. Холодная решимость застыла в них, вытесняя остатки ужаса. Он должен был действовать. Не для себя, не для Сибла, а для сохранения хоть какого-то подобия порядка в этом новом, разрушенном мироздании. Он, который всегда считал себя хозяином своей судьбы, теперь был лишь пешкой в чужой, невидимой игре. Поверженной пешкой, сметённой с игрового поля.

Кантит вновь поманил Сибла к себе ладонью. Тот мгновенно склонился, на его лице читалась абсолютное внимание. Кантит зашептал; голос его был надтреснутым, но приобрёл странную, непривычную властность.

— Передай Инору. Приказываю ему и всем, кто был на помосте и возможно видел нечто необычное, держать язык за зубами. — он посмотрел по сторонам. — Строжайший запрет на любые разговоры о произошедшем. Пусть всё идёт своим чередом. Любой, кто заикнётся об этом, будет отправлен в самые глубокие и тёмные шахты, без права на отдых. И…

Кантит задумался, обдумывая каждое своё следующее слово, его голос стал чуть твёрже, но в нём всё ещё слышался отзвук панического страха.

— И сделай так, чтобы Лаптай, заключённый в красном плаще не попадался мне на глаза. Ни под каким предлогом не подпускать ко мне. — он вытянул спину, и приблизился вплотную к уху Сибла. — Настоятельно рекомендуй мне не инспектировать северную часть лагеря, где его поселят. — он перешёл на шёпот. — И передай Инору, чтобы он издал указ, негласный указ, не прикасаться, не нагружать работой Лаптая. Под страхом смертной казни! — он мелко закивал головой. — Я не хочу никаких лишних инцидентов с ним. — Кантит с облегчением вытер пот со лба.

Сибл молча кивнул головой, внимательно наблюдая за господином. Он хотел задать уточняющие вопросы. Но. видя состояние управляющего, не решился.

Почти вся колонна уже вышла с площади. Кантит, пришедший в себя, провожал её взглядом. Глаз инстинктивно уцепился за тёмно-красный плащ в конце колонны. Он моментально понял, кому он принадлежит.

Лаптай шестым чувством осознал что-то неприятное позади и машинально обернулся на помост. Управляющий сидел, уставив взгляд вниз и внимательно разглядывал свою обувь, прикрывая лицо рукой…

Глава 6: Хаким

— Герм, может ну его, пусть работает, а? Ну, какое нам дело до него? — Солдат с коротким мечом на поясе неуверенно шагал впереди по узкой штольне и освещал путь фонарём, покачивающимся в его руке.

Герм молчал и продолжал идти вперёд, держа ещё один фонарь.

Пламя фитиля, запертое в помутневшем стекле в медной оправе, трепетало и извивалось, бросая скудный свет вперёд, вырывая из темноты скальные породы, посечённые ударами кирки и протоптанную за много кругов использования дорожку со следом по центру — оставленным бесчисленным количеством рейсов тачек. Хоть свет был слаб, его хватало на то, чтобы видеть, что находится на пути и на то, чтобы понять, что за тем местом, где свет тускнел начинается тьма и неизвестность.

Чем дальше солдаты углублялись вглубь горы, тем уже становилась штольня и тем медленнее шёл первый охранник. Когда группа достигла места, где часть жилы ответвилась от центральной и ушла немного вправо, Герм предложил сделать привал, видя как его новый напарник, впервые спустившийся в штольню стал нервничать.

— Кадл, привал! Дыхание, что-то сбилось. Посидим, отдохнём.

Обрадованный напарник моментально остановился и начал подыскивать место для отдыха. Освещая фонарём пол штольни, усеянный мелкими камнями он случайно наткнулся на свалку из досок, когда-то бывшими мостками. Воодушевлённый находкой, он подтащил две доски к стене и начал удобно устраиваться, сев на одну доску. На вторую доску сел Герм.

— Может он уже вышел из штольни и давным давно в лагере, ужинает, довольный жизнью? А, Герм? — с надеждой в голосе спросил напарник, прислонившись к каменной стене.

— Нет, Кадл. У этой штольни только один вход, он же и выход. Мы целый день стояли там, забирали бирку у каждого, кто заходил, и отдавали тому, кто выходил. — Герм похлопал по сумке на правом боку. — И бирка Хакима сейчас у меня.

Он склонился влево, запустил руку в сумку, нащупал шнур и вытащил медную бирку с выбитым номером и именем владельца, задержав её в свете фонаря. В его руке болтался грубо сделанный медальон, с отверстием на краю. В это отверстие была протянута верёвка, тёмная, просаленная. На одной стороне было нацарапано имя и номер. На другой стороне стояло клеймо, когда заключённый должен был покинуть каторгу.

— Я ведь читать не умею, Герм. Ты точно уверен, что это его бирка? — спросил Кадл, с надеждой в голосе, словно пытаясь посеять хотя бы тень сомнения.

— Читать я тоже не умею, но цифры различаю. — Герм поднял бирку повыше, чтобы свет фонаря лег на неё ровнее. — Здесь его номер. За столько лет работы я выучил номера наизусть, а уж его — тем более. Советую и тебе так же сделать. — Он убрал бирку обратно в карман и, помедлив, достал из нагрудного кармана небольшую флягу.

Откупорив её, он шумно отпил, издавая довольные кряхтящие звуки, и только потом протянул напарнику.

— О! Шормо! И ты всё это время молчал?! — Кадл жадно припал к фляге, делая несколько больших глотков забродившего напитка. Затем он начал осматривать медный сосуд в свете мерцающих фонарей, которые они повесили на крючки, вбитые над их головами.

— Да если бы я проболтался о шормо, ты бы мне весь мозг вынес и заставил опустошить его ещё засветло! — ухмыльнулся Герм.

Кадл раскатисто расхохотался. Звук его смеха разлетелся по штольне и многократно отражаясь, возвращался зловещим эхом.

— Да, дружище, это уж точно! Я бы извёлся от одной только мысли, что у тебя припрятан такой напиток. Хоть он и перебродил сверх меры, но сейчас это даже к лучшему! — Мужчина жадно припал к фляге снова.

— Эй... Оставь мне хоть что-нибудь, Кадл! Имей совесть! — Герм тут же выхватил флягу у напарника и допил остатки.

— Ладно, всё. Пора тащиться за этим таеном, Хакимом. — Герм воткнул пробку во флягу и тяжело встал. — Боги! Помогите нам в этом деле. — произнёс с закрытыми глазами Герм, приложив руку к груди.

Кадл тоже встал, и, отряхнувшись, помолился о помощи. После мужчины вновь двинулись в путь, в темноту штольни, держа перед собой фонари.

Чем глубже они уходили, тем сильнее воздух становился тяжёлым, влажным, пропитанным едким запахом мочи и влажного камня.

Было в нём и нечто едва уловимое, острое, металлическое – запах, который казался самой сутью камня, раздираемого на части.

Свет фонарей был болезненно слабым. Слюдяные стёкла были мутными, в паутинке трещинок. Он лишь выхватывал искажённые тени и отбрасывал их на грубые стены, испещрённые следами кирок, словно чьими-то таинственными, древними письменами.

Каждый шаг отдавался глухим эхом в каменной утробе.

Вода, стекающая по стенам, ритмично капала куда-то вниз, создавая постоянный, монотонный аккомпанемент их тяжёлым мыслям.

Кадл, несмотря на порцию шормо, чувствовал, как холод пробирается под одежду, цепляясь за кожу. Он не мог отделаться от ощущения, что каждая тень движется, каждый уголок скрывает что-то неведомое.

Под ногами хрустел мелкий щебень.

Воздух был таким плотным, что казалось, он давит на грудь, заставляя дышать глубже и чаще.

Здесь, вдали от солнца, мир казался бесконечным лабиринтом, высеченным не только в камне, но и в сознании. Ловушкой, из которой даже после смены не было полного выхода. Даже во сне возникали бесконечные коридоры стен.

Под ступнёй Герма что-то треснуло с неприятным, чавкающий звуком. Он поспешно убрал ногу и посветил вниз. На полу лежало разбавленное им насекомое с большим количеством ног. Некоторые из них ещё пытались сдвинуть то, что осталось от тела. Герма инстинктивно передернуло, он развернулся и пошёл дальше, нагоняя едва идущего напарника.

— Может он уже того? — Кадл махнул кистью слева направо, у горла, — а мы тут переживаем только зря. А?

Герм затряс головой.

— Только не в нашу смену. За это Инор у нас сразу же снимет часть нашего оклада. Нет, нет, нет. — он продолжил энергично трясти головой из стороны в сторону. — Наверняка Хаким забрёл в самый конец штольни и бездумно колотит киркой, так, что сразу понимаешь, что разум покинул его, и тело не может остановиться, пока не получит приказа от кого нибудь. — очередное насекомое скользнуло под его ногой и перебирая сотнями ног скрылось в темноте.

— И не говори! Когда я в первый раз случайно увидел Хакима, я подумал, что это мертвец, восставший из старой могилы! Жуткий человек. — напарник вздрогнул от воспоминаний.

— Побудешь здесь с моё, Кадл, и не такое увидишь. То, что было только в страшных сказках, которыми пугали детей, здесь обретает реальность. — Голос Герма понизился, стал глуше, словно он говорил не столько Кадлу, сколько самим стенам штольни.

— Я сталкиваюсь с Хакимом каждую смену, и всё равно, мне жутко не только от его вида, но и о мысли о том, что он где то рядом. — продолжил Герм, — Знаешь, Кадл… Я ведь знал Хакима раньше. До того как он… Как он угас.

Герм старался подобрать правильные слова, чтобы ненароком не оскорбить того, о ком они говорили.

— Добряк, бывший мельник. Отец пятерых детей. Случайно перешедший дорогу тем, у кого были связи с властью. Эх. — глубокий выдох сожаления и обиды на несправедливость этого мира вырвался из него.

Стены штольни, всплывающие из темноты молча наблюдали за охранниками.

— Хаким не просто угас в неволи. Его тоска по дому и по тем, кого он любил, выела его изнутри, как ржавчина выедает железо. — Герм перешагнул камень на пути. — Каждый день я видел, как он бледнеет, худеет, как его взгляд становится всё пустее. Он не потерял волю к жизни – он сам её отдал. С тех пор он работает без остановки, как будто пытается выкопать ход назад, к своему дому, к тем, кто ждёт его там… — Герм шумно вздохнул. — только никого там уже нет. И если его не остановить, он в конце концов просто перестанет дышать, но не потому, что умер – а потому что его сердце не выдержит этой тоски.

Мужчина наклонил голову, стараясь не наступать на камни под ногами. Штольня начала сворачивать влево.— Ты раньше встречал таких, как Хаким? — спросил Кадл.

— Да. Я однажды уже видел такое существо здесь. Старый Арик. Работал ещё на поверхности. Никого не трогал, только смотрел в одну точку и улыбался. Ел, когда ему приносили, спал, когда стемнеет. А потом просто лёг на землю и не встал. Ни ран, ни болезни, просто... угас. Будто его душа выгорела и улетела. — мужчина взмахнул рукой, — Его тело мог бы поднять ребёнок, настолько он был лёгок. Удивительно, как вообще он мог столько протянуть. — Герм потёр лоб, — Когда сжигали его тело, сама гора сотряслась! Боги свидетели! Великий Андарон содрогнулся! — солдат эмоционально притопнул, подняв небольшой столб пыли. — И никто не мог объяснить, почему? То ли от горя, то ли от облегчения.

Звук шагов, дыхания и горечи рассказа смешался со звуком капель и общим эхо. Спина Кадда покрылась холодным потом.

— В сказках, что рассказывала мне мать, говорилось — нельзя смотреть таенам в глаза. — Кадл замедлил шаг, глядя себе под ноги. — Ещё была одна сказка… про семью рыбака, что нашёл лодку с таеном. Они заразились тоской от него и он увёл их за собой в море. И иногда, ночью, они возвращались и тоскливо причитали. А наутро, на берегу находили труп утопленника. — Он вздохнул, словно стараясь выдохнуть внезапно навалившийся страх. — Неужели их тоска и правда… заразна?

— Да! — Герм резко качнул головой. — Даже не сомневайся в этом и не смей с ним говорить ни о чём! — от нахлынувших эмоций ему не хватало воздуха и ему пришлось отдышаться. — Ходят слухи, что таены запоминают тех, кто смотрит им в глаза. И когда они покидают наш мир и не могут пройти лабиринты Тае, они являются во сне к тем, глаза кого они видели. — Герм перешёл на шёпот. — И сеют в их душах неимоверную тоску. И эти несчастные со временем сами становятся таенами.

У Кадла от слов напарника предательски задрожали пальцы.

Герм свободной рукой прикоснулся к груди к медальону под одеждой, — Не забывай… просто не смотри им в глаза,— мужчина заметил очередной камень на пути и перешагнул его, — Если, всё же, ты посмотрел в глаза таена, молись всем богам и как можно скорее сделай им подношения. — его пальцы нащупали медальон и ладонь распрямилась, вжавшись в грудь. — Они словно тени, что питаются чужим светом. Как будто их души уже наполовину в другом мире, и они пытаются утащить туда и твою.

Кадл при последних словах Герма изменился в лице и выставил фонарь вперёд, словно щит. Вжав голову в плечи, он сбавил шаг.

Герм же продолжал, — Таен… Не мёртвый, не живой. Тело дышит, руки работают, а душа уже в лабиринтах Тае. Говорят, если боги милосердны, он просто перестанет дышать. Но если нет — он так и останется бродить между мирами. До самого Заката.

— Жуть, — пробормотал Кадл. Его передёрнуло от рассказа напарника, и из-за этого фонарь в его руке закачался так размашисто, что свет начал беспорядочно метаться то вверх, то вниз по штольне.

Кадл сбавил шаг, пытаясь остановить безудержное раскачивание фонаря. Но внезапно он сам резко остановился и присел, задрожав. Охватившая его дрожь тут же передалась фонарю в его руке.

Шедший позади напарник едва не задел своим фонарём голову присевшего солдата.

— Ты чего, Кадл? — шёпотом поинтересовался напарник, заметив как у того дрожит вытянутая рука с фонарём.

— Ты чувствуешь? — еле слышным, дрожащим шёпотом ответил Кадл.

— Что? — Герму передался страх напарника и он тоже присел на корточки, оглядываясь по сторонам.

— Тссс…— Кадл указал пальцем свободной от фонаря руки вперёд по направлению движения.

Они остановились, замерев посреди штольни. Несколько долгих мгновений ничего не происходило. Только тишина, влажная, липкая, казалась живой, обвивая их со всех сторон. Фонари чуть подрагивали в их руках, отбрасывая на стены зыбкие тени, которые медленно колыхались, словно дышали.

Где-то высоко над ними лениво скрипнула балка перекрытия, и этот звук, почти неуловимый, показался им раскатом грома. Время потянулось, как густая смола, и каждый вдох казался слишком громким, слишком резким, словно его мог услышать кто-то или что-то в глубине горы.

…кап…Тишина вокруг казалась плотной, как камень.…кап…Штольня дышала вместе с ними, вслушиваясь в темноте.…кап…Далеко впереди словно кто-то вздохнул.…кап…Они сидели, не смея пошевелиться. Слышали только своё дыхание, густое, резкое, и мерный стук воды.

Двое мужчин с опаской всматривались во тьму штольни впереди себя. Чистый воздух, зелень и солнце на закате были далеко позади. Тьма, неизвестность лежала впереди. И таен, нагоняющий на всех мистический страх, был где-то там. Возможно, ещё живой. А может быть — мёртвый. Если с ещё живым таеном ещё как то можно было взаимодействовать, то что делать с покинувшим мир живых таеном в глубине штольни в полной темноте — Герм не знал а Кадл даже не задумывался, поглощенный липким страхом, постепенно заполняющим его разум.

Внезапно из глубины штольни донёсся звук, похожий на протяжный, сухой стон, будто камень треснул под неимоверным давлением. Звук эхом пронёсся по узкому пространству, ударившись о стены и затихнув, оставив после себя лишь звенящую тишину.

Кадл вздрогнул так сильно, что его фонарь чуть не выскользнул из рук, и он прижал его к груди, как щит. Герм напрягся, его взгляд метнулся вперёд, пытаясь пронзить мрак. Они замерли, прислушиваясь к каждому шороху, но кроме собственного учащённого дыхания, ничего не было слышно. Время тянулось бесконечно долго, каждый момент был наполнен ожиданием ужасного. Кадл заметно отступил, попятившись назад, его губы задрожали.

— Что это было? — прошептал он, его голос был едва слышен. — Гул. Ты чувствуешь гул под ногами?

Герм расставил ноги шире, напрягаясь, вслушиваясь в собственное тело. Дрожь. Он ясно ощущал вибрацию, равномерную, возвращающуюся через одинаковые промежутки времени. И в тот же миг понял её источник.

Он медленно приподнялся, поставил фонарь на пол, опёрся руками о колени, глубоко выдохнул, опустил голову и слегка покачал ею.

— Кадл, ну и напугал же ты меня! — очередной вздох облегчения вырвался из него. — Видят Боги, я уже приготовился встретить чудищ Онома прямо у нас на пути и жалел только об одном — что не взял копьё! — громко выпалил Герм, продолжая шумно вдыхать и выдыхать.

— Фух… — он ппотёр пот рукой. — Этот забродивший шормо так разыграл моё воображение, что я и не думал, что оно у меня настолько буйное! — Мужчина распрямился, и звонко, с явным облегчением, рассмеялся, выпуская наружу накопившееся напряжение.

Кадл тоже немного расслабился, но всё ещё оставался настороже.— Так что это за гул?.. — пробормотал он, сжимая рукоять фонаря.

— Это Хаким лупит киркой по камню с утра и до вечера, словно что-то зовёт его из глубины горы. Машет и машет без остановки. — отозвался Герм, не меняя интонации, — Дрожь идёт оттуда, через каменные породы..

— А почему тогда удара не слышно? — не унимался Кадл, чуть наклонив голову.

— Потому что он далеко, — просто ответил Герм. — К тому же, штольня не прямая, а извивается, как и сама жила ларома. Вот звук и теряется по пути. — Он тяжело вздохнул. — Ну всё, вставай. Видят Боги, у меня сегодня прибавилось седин на голове.

Объяснение опытного напарника почти успокоило Кадла, и они продолжили путь вглубь штольни. По дороге им пришлось сделать ещё две остановки для отдыха. На последнем привале звук удара металлической кирки по камню доносился до них уже отчётливо.

По мере приближения к месту работы Хакима они замедлили шаг.

По указанию Герма они старались смотреть исключительно под ноги, в страхе случайно встретиться взглядом с глазами Таена.

Звук удара и лязг кирки становились всё громче.

Наконец они достигли конца штольни.

Хаким работал в полной темноте. Его собственный фонарь, потухший, висел на крюке в стене.

Свет фонарей охранников едва достигал его, вырывая из мрака лишь обрывки движений.

Кирка в его руке мерцала слабым отблеском, когда он заносил её, но тут же исчезала во тьме, едва опускаясь вниз. В момент удара металл высекал из камня россыпь искр. Тогда на миг всё вокруг таена озарялось кратким, будто сотканным из молний, призрачным светом.

Пауза. Взмах. Сноп искр.

Герм вышел вперёд и глядя под ноги громко выкрикнул — Хаким! Остановись! — охранник выставил фонарь вперёд и свободной рукой достал из кармана бирку заключенного, — Одень бирку на шею и возвращайся в лагерь, поешь и ложись спать. — Герм сделал ещё несколько шагов вперёд, размахивая фонарём перед собой и кинул бирку под ноги заключенного, при этом он старался не смотреть в его сторону в страхе наткнуться на взгляд таена.

Хаким замер на взмахе. Затем оглянулся. Его глаза были пусты, но где-то в глубине промелькнул отблеск чего-то… Может, памяти. Может, тоски по жизни. Два солдата стояли позади, держа фонари перед собой, стараясь спрятать лица от его взгляда. Исхудалый, со впалыми щёками и безжизненным взглядом, Хаким опустил кирку, поставив её у стенки. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым, с лёгким хрипом, словно горная пыль разъела ему горло. Он поднял бирку на бечёвке, равнодушно надел её на шею и подошёл к своему потухшему фонарю. Сняв фонарь с крючка, он выставил его перед собой и прошёл мимо охранников, вжавшихся в стену. Те стояли, отвернувшись, с побелевшими от страха лицами, надеясь, что если не смотреть на таена, тот не заметит их.

Когда Хаким отошёл на достаточное расстояние охранники осмелели и пошли за ним, освещая себе путь фонарями и стараясь смотреть только себе под ноги. Свет их фонарей не достигал Хакима и тот шёл в полной темноте, держа перед собой неработающий фонарь. Уверенно и не сбавляя шаг. Переступая камни по пути и огибая возникавшие временами выступы.

Путь обратно казался бесконечно длинным. Каждый изгиб штольни, каждый тёмный провал в стене, каждый капающий звук воды, который раньше был просто фоном, теперь вызывал подспудный, иррациональный страх.

Образ Хакима, безмолвно шагающего во тьме, неразличимого силуэта, прочно засел у них в головах. Кадл то и дело бросал нервные взгляды за спину, словно ожидая, что таен может возникнуть прямо из темноты, чтобы взглянуть прямо в его глаза. Герм, хоть и пытался держать себя в руках, чувствовал, как напряжение сдавливает его виски. Его многолетний опыт в каменоломнях учил его не поддаваться панике, но столкновение с необъяснимым, мистическим всегда оставляло в нём глубокий след.

Слова о заразительной тоске, о "лабиринтах Тае", которые покидавшие этот мир не могут пройти, эхом отдавались в его мыслях, наполняя душу неприятным предчувствием. Герм, привык к крикам, к боли, к бунтам, но тихая, безмолвное угасание таена пугало его куда больше.

Герм и Кадл весь путь до выхода из штольни прошли в полном молчании и вышли наружу в гнетущем состоянии. Солнце уже село, оставив над горизонтом лишь тусклую полосу угасающего света. Тяжёлый воздух штольни, пропитанный пылью и сыростью, сменился резким вечерним холодком, пахнущим горной травой и дымом дальних очагов.

До слуха доносились глухие удары молота по металлу со стороны кузницы, тонкие, щемящие крики ночных птиц в ущельях, лай собак в лагере. Где-то далеко слышался протяжный звон колокольчика — призыв на вечернюю молитву или сигнал смены караула. Мир был полон звуков, запахов, жизни, но после удушливой мёртвой тьмы штольни всё это казалось нереальным, почти чужим.

Хаким давно скрылся за поворотом, на тропе, ведущей в западную часть лагеря, туда, где стоял его сарай — место, куда его отселили, как только заметили, что он стал таеном.

— Пусть идёт в свой сарай сам. Путь туда он найдёт даже в полной темноте. Он уже никуда не сбежит. Гора для него всё. Она держит его, тянет к себе. — Герм нарушил тягостное молчание, голос его прозвучал глухо, устало.

Кадл глубоко вдохнул, но в лёгких всё ещё стоял запах пыли и страха.

— В казарме хоть осталось шормо? Или что покрепче? — спросил он, всё ещё уставившись в землю у своих ног.

— Нет. Мы с тобой сегодня допили всё, что у меня было.

— Тогда надо навестить таверну. Иначе я сойду с ума от своего первого дня в пещерах и от пережитого в штольне. Я уже жалею, что соблазнился на повышенную оплату и перевёлся сюда. Лучше бы я остался работать на камнедробилке. Пусть там шумно и полно пыли, но там ни разу не было таена. — вздох досады вырвался из него. — Ты идёшь? Я плачу. — ему не хотелось идти одному по темноте.

— Спрашиваешь? Конечно, иду! — Герм, хоть и сказал это повеселевшим голосом, но в его глазах всё ещё читалась усталость, глубокая, не только физическая, но и душевная. Он с усилием поднял голову, посмотрел на тускнеющее небо, где последние отблески заката смешивались с первыми звёздами, и услышал над головой короткий крик ночной птицы, такой резкий и одинокий, что по коже побежали мурашки.

— Подними голову, Кадл. Хаким уже давно скрылся за несколькими поворотами, быть может, уже в своём сарае. Он больше не наша забота.

— Ты уверен? — Голос Кадла был едва слышен, и он всё ещё не отрывал взгляда от земли, будто боялся, что Хаким мог материализоваться перед ним, как только он поднимет глаза.

Герм засмеялся, звук был немного натужным, но живым. Он похлопал Кадла по плечу, ощущая тонкую кость под тканью.

— Более чем, дружище. С тебя оплата сегодня. С меня хорошие шутки и добрые истории. С первым днём в пещерах… и пусть он будет последним таким для тебя.

Они двинулись к городу, и каждый шаг отдалял их от тьмы, но не от воспоминаний, которые будут преследовать их ещё долго, смешиваясь с привкусом забродившего шормо, холодом горного ветра и глухими ударами кирки, звучащими теперь в их памяти.

Глава 7: Встреча

Колонна заключённых вышла с площади Шаима и миновав жилые постройки вольнонаёмных рабочих вышла на дорогу, ведущую к мастерским и далее к баракам для заключённых. На пути изредка встречались небольшии деревца, плотные кусты какого то колючего растения. По бокам дороги иногда лежали нагромождение камней, кучки щебня, и зола.

Слева показались ряды неказистых построек. Судя по их состоянию — это были не жилые помещения.

Взбодрённые речью управляющего Кантита, и обещанными благами — бани, осмотр лекарем и сытная еда — заключённые заметно изменились. Лица мужчин, ещё недавно недоверчивые с долей отчаяния, теперь ожили, они двигались с непривычным рвением, устремив взгляды вперёд, окрылённые призрачной надеждой на лучшее. Они перестали замечать Лаптая с Наилем, что шли в самом конце шествия, — каждый был поглощён собственными грёзами, отчаянно цепляясь за мысль, что худшее для них, возможно, осталось позади.

Под палящим солнцем, поднимая клубы пыли и позвякивая цепями, заключённые двигались вперёд. Они оживлённо обсуждали свои внезапно открывшиеся перспективы. Охрана, растянувшаяся по бокам колонны, не пресекала этот нарастающий гул, но их тени, вытянутые солнцем по земле, казались хищными, а блеск наконечников копий явно предупреждал: малейшее отклонение от дозволенного будет замечено и строго наказано. За этой видимой снисходительностью скрывалась неусыпная бдительность за теми, кто уже однажды преступил закон.

Лаптай и Наиль замыкали цепочку заключённых, молча изучали окрестности. Лаптай невольно замедлил шаг и посмотрел в небо. Там, за белым, безжалостным солнцем, как ему чудилось, скрывалась другая тьма, и в ней дремали имена, которые он когда-то слышал в своих снах. Казалось, что сама земля под его ногами дышит скованной тоской, как больной старик, укрытый тяжёлыми одеялами.

Общая цепь не давала ему останавливаться и, постоянно прерывала его размышления, возвращая в реальность.

Его взгляд скользнул по спинам заключённых впереди. Каждый шёл, склонясь, но в их плечах и движениях появилась едва заметная гордость – будто возможность помыться и поесть тёплой пищи возвращала им не только чистоту но и человеческий облик.

Он вдруг подумал, что, возможно, эта надежда – худшее из наказаний, ведь надежда может обмануть. Лаптай ощущал, как в груди, под ребрами, поднимается тонкая, колючая тревога, жгущая печень и горло. Ветер тронул край его плаща, и на миг он услышал свой собственный шёпот, хотя губы были плотно сжаты. «Что ты несёшь туда, Лаптай?» – произнес он сам себе беззвучно. — «Омоется ли оно вместе с твоим телом, или нет?». Он вздрогнул и ускорил шаг, повинуясь ритму сотен заключённых, шедших впереди и прикованных к одной цепи.

— Как думаешь, всех, кто шёл с нами в караване, заселят в один барак и оставят работать в одном отряде, или нас раскидают по разным местам? — Лаптай, пытаясь скрыть собственное волнение, обратился к Наилю.

Тот не отрывал взгляда от однообразных построек, мимо которых они проходили, словно пытаясь прочесть их прошлое и предугадать по ним будущее.

— Начальник местной охраны чётко приказал заселить нас в новый барак в северной части лагеря, — Наиль говорил задумчиво, его взгляд продолжал цеплять каждую деталь окружающей территории. — Думаю, это не просто так. Им ведь нужны не бесконечные бунты, а рабочие руки. Гораздо логичнее сформировать из нас отдельный отряд. Смешивать новеньких с бывалыми — это значит нарываться на драки, поножовщину и прочие «развлечения». Им проще контролировать одну, сформированную группу, чем разгребать бесконечные стычки и потасовки.

Наиль отвечал, не переставая внимательно изучать окрестности, словно сканируя каждый куст и камень на предмет потенциальной угрозы. — Сам понимаешь, — его голос стал тише, почти неразличимым на фоне общего гомона, — большинство попавших сюда — люди отнюдь не благородных кровей. И пользуясь тем, что они здесь давно и всё знают, они могут не только унижать новеньких, но и калечить, а то и вовсе убить любого, кто не захочет подчиняться. — Наиль сделал шаг ближе к Лаптаю, наклонив голову в его сторону, и понизил голос до шёпота. — Знаешь, что меня поразило до глубины души, когда я впервые увидел тех, кто был со мной в караване?

— Нет, и что же? — Лаптай, заинтригованный, тоже наклонился к Наилю.

— В нашем отряде нет ни одного убийцы, разбойника или насильника, — ответил Наиль, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько глубокое, едва уловимое понимание.

Лаптай замедлил шаг, погружаясь в водоворот собственных воспоминаний. Он прокручивал в памяти лица тех, кого успел заметить во время этапирования: измождённые работяги, угрюмые крестьяне, обнищавшие горожане с потухшими взглядами. У всех них были руки, привыкшие к тяжёлому, черному труду, мозолистые и сильные. И тут Лаптай с болезненной ясностью осознал, что именно его руки этим не обладали. Как и руки Наиля. Это было нечто, что выбивалось из общего ряда, вызывая тревожные мысли.

— Ты прав. Я не припомню ни одного, кого ты перечислил.

— И это ещё не всё! — Наиль чуть повысил голос, его глаза блеснули. — В тюрьме, где я сидел, истории о «караванах смерти» передавались как самые жуткие кошмары. Бывалые говорили, что едва ли половина доживает и достигает места заключения, остальные гниют по дороге. А наш караван? — он кивнул на впереди идущих.— Едва ли десяток человек не дошёл, и то, большинство — по собственной глупости или неосторожности. Это удивительно низкое, аномальное число смертей для такого этапа! — Лаптай, подтверждая его слова кивнул головой. — Нам, представь, на ночь выдавали тёплые шерстяные одеяла, а еда была чистой и без червей, словно в лучших трактирах! Это не укладывается ни в одну из тюремных баек про пересылку!

— И к чему это ты ведёшь? Что всё это значит? — Лаптай, предчувствуя важный вывод, старался не упустить ни одного слова попутчика.

— А к тому, что все эти «случайности» — вовсе не случайны, — Наиль кивнул, словно подтверждая свои собственные, давно оформившиеся мысли. — Нас отбирали и вели сюда с определённой целью: добывать ларом. А для такой работы им нужны не рабы, умирающие на полпути или гниющие в бараках, и бесполезно потребляющие ресурсы, а здоровые, крепкие рабочие руки. Понимаешь? — его глаза блеснули. — Поэтому, если хочешь знать моё мнение, нас не разделят. Из нас сформируют отдельный отряд, чтобы мы работали слаженно и продуктивно.

— Логично. — Лаптай ощутимо облегчённо выдохнул, почувствовав, как часть ноши спадает с его плеч. — Теперь я спокоен, что мы останемся вместе.

— Меня это тоже успокаивает, — пробормотал Наиль, но его тон был далёк от истинного облегчения. Он опустил взгляд, словно пытаясь спрятать нечто важное и тревожное. — Но гложет другая мысль.

Лаптай, чьи чувства обострились после недавних событий, мгновенно уловил эту перемену. Он резко перевёл взгляд на Наиля, его глаза стали пронзительными. — Это касается меня, не так ли?

— Да, — подтвердил Наиль, его голос понизился до едва слышимого шёпота, а взгляд нервно метался между спинами впереди идущих заключённых и равнодушными лицами конвоиров с копьями. — Как думаешь, долго ли наши попутчики по каравану будут молчать о том, кем ты стал? Захотят ли они делить с тобой один кров и работать вместе? И что будет, если об этом узнают Они? — Последнее слово он выделил почти неощутимым кивком в сторону охранников.

Навстречу проехала повозка, гружённая доверху яркими, сочными фруктами, излучающими такую сладость, что воздух вокруг наполнился почти невыносимым, дразнящим ароматом. Персики размером с кулак, налитые солнцем дыни и гроздья тёмного винограда — каждый плод, манил к себе, сверкая и переливаясь. Вся вереница заключённых, словно по команде, повернула головы. Их лица на мгновение вспыхнули тоской и голодом, и они с наслаждением втягивали шлейф аромата, тянущийся за повозкой, будто могли насытиться одним лишь запахом.

Наиль, тяжело дыша, проводил взглядом повозку и провёл рукой по лицу, размазывая пыль.

– Знаешь, – вдруг тихо сказал он, – иногда мне кажется, что всё это место – не просто рудники, не просто каменоломня. Будто мы шагаем не к баракам, а в пасть какого-то чудовища. Ты слышишь этот запах?

Лаптай сделал глубокий вздох.

Запах гнили, серы и давно умерших костров из ближайшей кучи мусора на обочине перемешался с ароматами фруктов в тяжёлую, сладковатую вонь.

Внезапно из середины колонны раздался голос, полный робкой надежды: — Добрый человек, скажи, пожалуйста, а сколько раз в день здесь кормят? — Обратился один из заключённых к конвоиру, идущему по краю.

Солдат, не сворачивая с шага, равнодушно бросил: — Обед и ужин. На завтрак — лепёшка и кипяток с солью. По великим праздникам Богов, фрукты, и напитки Преклонения.

По строю прокатился вздох облегчения, переходящий в одобрительный гул. Лица заключённых, ещё недавно напряжённые и тревожные, теперь озарились непривычной, почти детской радостью. Ответ мгновенно подхватывался и передавался от усталых уст к усталым ушам, словно волна, и каждый, кто слышал, кивал, впитывая эти слова как самое заветное обещание.

— Но о фруктах из тележки не мечтайте, — голос солдата стал суше, лишая их последних иллюзий. — Это для тех, кто живёт в поселении вольнонаёмных, и для начальства. — Он на мгновение задержал взгляд на проехавшей повозке с яркими плодами, и спрашивающий заметил, как солдат заметно сглотнул слюну, словно сам боролся с искушением. — Но на праздник урожая, — добавил конвоир, чуть смягчившись, — если ваш план будет выполнен, может быть, что-нибудь перепадёт и вам. — В его словах звучала не столько надежда, сколько глубокая, горькая ирония.

— Спасибо тебе, добрый человек, — искренне, почти наивно произнес вопрошавший, склоняя голову. Он тут же повернулся к своему попутчику справа, его лицо светилось воодушевлением. — Вот видишь, не так всё сурово, как нам рассказывали в долговых ямах Химры! Кормят, поят, есть где спать. Бани обещают! Брадобрея! Лекарь осмотрит! — В его голосе звучала искренняя, почти безумная вера. — У меня, впервые с момента вынесения приговора, появилась уверенность, что я выдержу весь срок и смогу вернуться к своей семье!

— Не знаю, не знаю, Паркил — пробормотал его попутчик, голос которого звучал вязко от сомнений. — Не доверяю я словам. Посмотрим, что на деле будет. Что-то всё слишком гладко да сладко здесь. Явно есть какой-то подвох. Помяни моё слово, Паркил, помяни.

— Да что ты такой мнительный, Тамнки? — Паркил, чья внезапная радость не хотела угасать, раздражённо сплюнул на пыльную землю. — Радуйся жизни, а не выдумывай страхи. — и демонстративно отвернулся от того с кем был прикован к тому же малому кольцу на цепи, что и он.

Путь проделанный ими у одного кольца сблизил их и перебранка между ними лишь вызвала улыбки у окружающих.

— Опять наша парочка поссорилась на ровном месте! — язвительный голос позади вызвал хохот у нескольких заключённых.

— Молчать! — грозно выкрикнул солдат слева и угрожающе опустил в сторону колонны копьё.

Навстречу отряду проехало ещё несколько повозок, гружённых разнообразными овощами — тяжёлые мешки с корнеплодами, корзины капусты и пучки трав. Повозками управляли вольнонаёмные крестьяне, их лица были загорелыми и равнодушными, они привычно объезжали колонну заключённых, не задерживая взгляда на них. Одна из повозок, следующая за ними, была наполнена тяжёлыми, блестящими инструментами — новыми кирками, лопатами и тележками, их металл тускло поблёскивал на солнце. Это был не только провиант, но и непрекращающаяся артерия, питающая ненасытный голод рудников.

Отряд продолжал своё шествие.

На пути показались нескольких кузниц, из которых доносился лязг молотов и запах раскалённого металла. Колонна проходила мимо рядов небольших, кривых бараков, где на веревках сушилась поношенная одежда. В воздухе, помимо привычной пыли, ощущался едкий запах серы и чего-то приторно-гнилостного, который, как уже успел понять Лаптай, был неизменным спутником этих мест. Иногда из открытых дверей доносился приглушенный стон или чей-то монотонный, лишенный эмоций голос – звуки, к которым новые заключённые ещё только привыкали, а их конвоиры, казалось, уже не замечали вовсе.

Впереди отряда внезапно возник какой-то переполох. Ведущая повозка, к которой были прикованы заключённые, резко съехала на обочину и замерла, увлекая за собой всю цепь прикованных к ней заключённых. Солдаты в начале колонны начали суетиться, нервно выкрикивать что-то друг другу, их голоса звучали отрывисто и встревоженно. Затем их крики обрушились и на заключённых, полные приказной грубости и открытой паники.

Лаптай и Наиль, находясь в самом конце цепочки заключённых, последними сошли на обочину, и, оторванные от начала колонны, совершенно не понимали, что происходит. До них доносился лишь смутный шум, переходящий в тревожные крики.

Лаптай вдруг почувствовал необъяснимое похолодание воздуха, будто солнце на мгновение скрылось за невидимой тучей. Кожа на руках покрылась мурашками, а в сознании мелькнул обрывок чего-то древнего и безмолвного, напоминающего глухой, давящий удар гонга в пустой пещере. Он поднял голову, оглядываясь, но небо было безоблачным, а жара и не думала ослабевать. «Странно, — подумал он, — словно сама земля дрожит от чего-то невидимого». Он посмотрел на Наиля; тот тоже казался немного напряжённым, но не настолько, как Лаптай.

— Не смотрите в его глаза! Не смотрите! — пронзительный, почти надломленный окрик одного из солдат впереди, стоявшего ближе всего к ним, внезапно прорезал нарастающий гул сотен заключённых. Те, словно поражённые единым невидимым ударом, в одно мгновение замерли, их движения оборвались, и они вжались в пыльную обочину, инстинктивно пытаясь слиться с землёй. Казалось, сам воздух вокруг них наполнился этой всеобщей, необъяснимой паникой, и даже солнечный свет померк в их глазах.

— Друг, что случилось? — недоумевающий Наиль, пытаясь перекричать нарастающий гул паники, обратился к замыкающему солдату. Тот стоял, вцепившись в копьё, его глаза лихорадочно метались, а дыхание было тяжёлым.

— Молчать! — резко скомандовал солдат, подняв руку. Его голос был натянутым от страха и гнева. Он даже не смотрел на Наиля, лишь вслушивался в нарастающую суматоху впереди колонны, его взгляд был прикован к невидимой угрозе. В то же мгновение, словно инстинктивно, он выставил копьё в сторону Наиля, острый наконечник угрожающе замер почти касаясь его груди.

— А-а-ен! имание, на пути а-аен! — донеслись обрывки криков с самого начала колонны, теряясь в общей, нарастающей суматохе. Слова были искажены паникой и расстоянием, но их тревожный тон был понятен каждому. Гомон сотен заключённых и нервные выкрики солдат заглушали любые попытки разобрать, что именно означало это предупреждение.

— Боги… спасите наши души… — хрипло выдохнул солдат. Его голос звучал так, будто его вырвали из самой глубины, откуда не возвращаются. Он судорожно зажмурил глаза, резко опустил голову и, словно цепляясь за последнюю надежду, поднял копьё вертикально, вонзив его в землю и сжав двумя дрожащими руками, прижался лбом к древку. Его губы беззвучно шевелились в лихорадочной молитве, а всё тело мелко дрожало, выдавая животный, всепоглощающий страх перед тем, что не имеет имени.

Наиль и Лаптай быстро переглянулись, их взгляды были полны растерянности и нарастающего, липкого ужаса. Солдат рядом с ними замер, словно каменное изваяние, но его тело мелко дрожало, выдавая страх, который рвался наружу из каждой жилки. Глаза его были крепко зажмурены, и казалось, если он их откроет, то безумие вырвется наружу и разорвёт его. Лаптай, ощущая, как холодок страха расползается по его спине, сперва покачал головой в бессильном замешательстве, затем развёл руками, бросая умоляющий взгляд на Наиля, как бы говоря: «Скажи мне, что это значит?».

— Друг… что с тобой?.. — тихо, но настойчиво повторил Наиль, его голос, словно тонкая нить, вытянул солдата из его транса ужаса. Он резко оборвал безостановочное бормотание обращений к Богам, но остался стоять в той же скованной позе, не поднимая головы и не открывая плотно зажмуренных глаз. Лишь немного повернул голову на голос Наиля. Из его горла вырвался истошный, хриплый шёпот, полный неприкрытого отчаяния: — Закройте глаза, глупцы! Закройте глаза! Не смотрите в глаза таена!

Лицо Наиля, только что выражавшее недоумение, внезапно изменилось, исказившись от шока и потрясения. — «Таен? Откуда он здесь? Ведь…» — его мысли, начавшие складываться в нечто ужасное, резко оборвались. Их заглушили новые, панические окрики, передающиеся по цепочке спереди, словно сама реальность не давала ему додумать до конца.

— Всем закрыть глаза и опустить головы! Хотите остаться людьми — слушайте! Закройте глаза и опустите головы! — крик разнёсся эхом по колонне, и в нём звучала такая безысходная, рвущая душу паника, что ни у кого не осталось сомнений в том, что это приказ жизни и смерти.

Наиль, мгновенно осознав всю опасность, резко взглянул на Лаптая и коротко, но решительно кивнул, давая понять, что спорить бесполезно. — Я читал о них, — выдохнул он, — о таенах. В легендах говорилось, что нельзя смотреть им в глаза и говорить своё имя.

— Понял, — коротко ответил Лаптай. Не раздумывая ни секунды, он плотно закрыл глаза и опустил голову, следуя отчаянному приказу.

То же самое сделал Наиль. Сотни заключённых и дюжина солдат, словно единый организм, замерли в напряжённом молчании, опустив головы и крепко зажмурив глаза. Единственным звуком, нарушающим давящую тишину, было их собственное, учащённое дыхание, и едва слышный стук сердец, с почти неслышным шумом иногда налетающего ветра. Тишина лишь усиливала приближение нечто неизбежного.

Лаптай вдруг ощутил запах железа, прогнивших, проржавевших цепей и старой крови, хотя рядом не было ничего с этим связанного. Этот запах исходил спереди, но одновременно и от земли под ним. На краткий миг Лаптаю показалось, что земля сочится кровью, а что-то, что спит под ней, вздрогнуло и начало открывать веки. Он почувствовал, как по его затылку стекает капля холодного пота, медленно прокладывая путь вдоль позвоночника, и ему показалось, что вместе с этой каплей в его тело входит холод неизбежной катастрофы, отсвет далёкой молнии.

И в этот миг Лаптай увидел образ – свой собственный лик, искажённый беззвучным криком. Он висел в пустоте, залитый светом далёких звёзд. Перед ним парил полупрозрачный тёмный столб высотой в два - три его роста. Но не круглый а с явными гранями, блестящими и отражающими не только звёзды но и его отражение. Столб вращался. И когда одна из граней повернулась параллельно Лаптаю — за блеском отражений, внутри грани он увидел женщину в изящном тёмном с вкраплениями красного платье. Словно залитая янтарём, она застыла на месте, подняв левую ладонь к верху. Над ладонью застыли подброшенные игральные кости. В правой руке у неё был небольшой кнут. Взгляд женщины навечно застыл на игральных костях.

Столб продолжал вращение и грань с застывшей женщиной начала скрываться. Новая грань открылась взору Лаптая. Из глубины застывшего времени, за гранью познанного на него смотрел мужчина, раскинувший руки, словно приглашая упасть к нему в объятия. Что то наподобие пара исходило от его обнажённого тела. Влекущее, дарующее то, к чему все стремятся всю жизнь. Лаптай почувствовал внутри себя жар желания жить и продолжать жизнь. Застывшая улыбка мужчины была полна обещаний исполнения всего ради одной цели — жизни.

Если бы Лаптай мог двинуться — он бы упал в его объятия, зная, что в них таится смысл жизни.

Столб продолжал вращение и перед ним показалась грань, абсолютно чёрная, поглощающая свет звёзд и не отражающая ничего наружу. Глубина черноты грани заворажила Лаптая. Не в силах отвести от неё взгляд он почувствовал её притяжение. В середине грани образовалось завихрение и вытягиваясь потянулось к Лаптаю. Удлиняясь, оно разрасталось и делилось на несколько завихрений. Те, в свою очередь, отклонялись в сторону, продолжая расти и тоже делились на несколько чёрных, клубящихся отростков, заполняющих с нарастающим шелестом всё вокруг. Первый отросток коснулся груди Лаптая и начал втягивать его в сторону грани, в безмолвную завораживающую пустоту внутри столба.

Пространство вокруг него начало вибрировать. Боль пронзила его разум и перед ним начала проносится вся его жизнь.

— Нет! — вырвалось из его уст. — Нет! — руки обрели свободу и он схватил впившийся в него вращающийся отросток и с силой выдернул из своей груди.

Мир замер. Видение начало осыпаться на тысячи тысяч песчинок, вернув его в реальность. Он стоял с закрытыми глазами, склонив голову, ожидая встречи с неизведанным.

Впереди колонны, замершей на обочине, показался Хаким. Он двигался прямо по центру дороги, неся в вытянутой руке потухший фонарь, который казался абсолютно ненужным под ярким солнечным светом. Его кожа была неестественно, почти болезненно белой, словно никогда не видела солнца. Лучи, падая на неё, не просто освещали, а просвечивали насквозь, открывая жуткую картину: под тонкой, почти прозрачной оболочкой виднелись иссушенные вены, по которым еле текла загустевшая, почти чёрная кровь, и вытянутые в струну, кажущиеся почти неживыми, остатки сухожилий, каким-то чудом связывающие почти пустотелые кости Хакима. В нём было что-то призрачное, словно он состоял не из плоти, а из света, тени и того, что когда то было человеком.

Его поступь была неестественно равномерна, почти механична. Он не спешил, но и не шёл медленно; его движение было неумолимым, словно течение реки, не зависящее от желания обрамляющего берега. Заношенный до дыр балахон, одетый на нём, бесшумно болтался от каждого шага и малейшего порыва ветра, напоминая собой истлевшее бельё, забытое на просушке в ветреную погоду. Сандалии, которые он, казалось, не снимал на протяжении многих кругов жизни, вросли в его огрубевшую кожу, и при каждом движении они издавали тонкий, ноющий звук, словно живая плоть, требующая срочного избавления от этих въевшихся в неё пут.

Вся колонна, подобно загнанному зверю, что чувствует приближение хищника, вдавилась в обочину. Казалось, если бы было возможно, люди с готовностью опустились бы под землю, лишь бы исчезнуть из поля зрения. Заключённые, словно поражённые единым, инстинктивным ужасом, моментально поняли, что перед ними не просто опасность, а истинная, смертельная угроза, и без единого звука, без промедления выполнили указание охраны: плотно закрыли глаза и опустили головы. Как маленькие дети, испуганные ночью и прячущиеся под одеялом, взрослые мужчины надеялись — если не шевелиться и закрыть глаза, зло минует их.

Хаким прошёл уже половину колонны, его взгляд был пуст и безразличен, он не замечал ни замерших заключённых, ни съёжившихся солдат. Длинные, давно не стриженные, неестественно белёсые волосы удивительно контрастировали с пылью и грязью вокруг: они были непорочно чисты, что ещё больше усиливало его потусторонний, жуткий вид. Под порывами ветра они мягко развевались и затем возвращались обратно на плечи, обволакивая спину идущего по дороге таена, словно призрачная, живая аура.

С каждым его шагом тень падала на землю, как чёрная вода, растекаясь, но затем вновь втягивалась обратно в тело таена, будто сама земля отказывалась прикасаться к этому существу.

В воздухе раздалось тихое, едва слышное стрекотание – как если бы тысячи насекомых шевелились в унисон под кожей мира, предупреждая о приближении того, чего быть не должно.

Когда Хаким достиг конца колонны с заключёнными, он внезапно остановился. Его рука с потухшим фонарём продолжала тянуться вперёд, будто цепляясь за невидимую нить, ведущую его сквозь мир живых. Медленно, словно пробуждаясь от векового забытья, он повернул голову в сторону замерших от ужаса людей. В этом движении не было ни жизни, ни воли – лишь холодная предопределённость чего-то древнего, чуждого человеческому пониманию, движения, в котором звучал отголосок беспощадной, ледяной истины, лишённой милосердия.

Хаким устремил свой взгляд на человека, стоящего в самом конце колонны, в поношенном тёмно-красном плаще. Таен уставился на него и начал разворачивать руку с фонарём, словно желая осветить Лаптая, разглядеть его внимательно.

Рука с фонарём замерла, указывая точно на Лаптая. Он открыл глаза.

Говорящий с Богами, с глазами, чёрными как самая глубокая заброшенная штольня Андарона, смотрел прямо в остекленевшие глаза таена, в которых зияла немигающая бездна чужого мира, холодная и бесконечная.

— Ха ша вам. — произнёс Говорящий с Богами и пространство вокруг начало меняться…

Глава 8: Взгляд

Порыв ветра взъерошил волосы Хакима, поднял и опустил на нём балахон — и всё замерло. Мир вокруг него и Говорящего с Богами начал менять структуру. Пространство позади подрагивало, и вскоре искажения стремились сложиться в наклонные линии — те, что хотели бы стать горизонталью и оплести всё вокруг двух существ, переставших быть людьми.

Один из них трансформировался в таена — полностью, без остатка, когда утратил волю к жизни, пал духом и лишь формально мог называться человеком.

Второй только вступил на путь трансформации. Он пока не принимал, кем стал. Растворялся в сущности своей Тени — той, что жила в нём и появлялась, когда ей было угодно, неподвластная его воле.

Наклонные линии, исказившие всё за собой, сошлись, замкнулись куполом над двумя существами не из этого мира. Время остановилось.

Говорящий с Богами, глядя своими бездонными глазами, будто парализовал Хакима, застывшего на месте.

— Кто он? Почему его все так боятся? — голос прозвучал ниоткуда, разрезая тишину вращающейся сферы.

Тень Говорящего с Богами вздрогнула, начала обретать объём, превращаясь в абсолютно чёрную субстанцию, поглощающую свет. Оторвавшись от тела, она поплыла к Хакиму, оставляя за собой призрачный, эфемерный след, постепенно исчезающий в воздухе.

Сгусток черноты пролетел сквозь застывшего с закрытыми глазами солдата, вцепившегося в древко копья, не замечая его вовсе. Лишь исчезающая нить Тени зацепилась за него, но вскоре растаяла, не оставив после себя ничего.

Когда Тень приблизилась к Хакиму, её движение замедлилось. Мерцающий след за ней стал гуще и не оседал, как прежде, а зависал в воздухе.

И в этот миг внутри Хакима что-то сжалось — будто невидимая рука выжала из него дух. Он не слышал слов, но древний вздох прошёл сквозь его грудь, оставив в ней холод и привкус пепла.

Мир замедлился. Края зрения поплыли, как сквозь толщу мутной воды. И оттуда, из искажённого пространства, на него смотрело нечто. Не глазами — волей. Без ненависти. С жаждой.

«Не ты стоишь здесь. Тот, кто стоит, уже сломан. Тот, кто спит в тебе — я знаю его имя.»

Слова не звучали, но звенели в костях — как пение над погребальной лодкой. Уши заложило. Хаким не слышал ни голосов, ни шёпота — только стук собственного сердца, чужой и резкий, будто в теле поселился кто-то ещё.

«Ты тёмен, как и я. Но ты ещё не выбрал. Выбор — это боль. Готов ли ты гореть?»

Будто ветер дохнул изнутри — не снаружи, а из живота. Лёгкие на миг отказались слушаться. Кожу покрыл холодок. Хаким чувствовал, как замедляется кровь, как тело готовится к смерти, а душа — к чему-то худшему.

Он стоял недвижимо. Не потому что не мог — потому что знал: любое движение, даже мысль, будет шагом в сторону бездны.

И тут Хаким почувствовал: не тепло, не холод, не страх — а сверлящее ощущение, будто кто-то развязывает тугой узел в его сознании. Как если бы в нём давно спал гость, забытый даже самим собой, и вот теперь он проснулся, потянулся, не открывая глаз.

Мир вокруг не только искажался — он отступал, как зрение в миг обморока, когда всё сжимается в точку, и лишь потом взрывается вспышкой, в которой видно больше, чем ты хочешь знать.

«Это не враг. Это измеритель. Это меряющее существо. Оно измеряет, что ты уже потерял и чего ещё не лишён.»

Мысль не принадлежала Хакиму. Она не имела языка, голоса, даже формы. Но она была внутри — как тошнота перед падением, как запах дыма до огня.

«Ты — зыбкий. Ты — недооформленный. И потому — интересен. Ты ещё шевелишься, значит, можешь быть присвоен.»

Где-то в глубине — в костях или, может, в прошлом, которого он не помнил — Хаким знал: если он пошевелится, дрогнет, подумает что-то слишком ясно, Тень изменит курс. И войдёт. И останется. Не как паразит — как семя.

Он сжал зубы. Но семя чего?

Тень не просто приближалась. Она открывала старые двери. И из глубин Хакима, куда уже никто давно не заглядывал — ни он сам, ни боги — начали всплывать образы: мать, сад с пыльной вишней, запах угольного хлеба, жена, дети. Но воспоминания эти были не как утешение — а как приговор.

— Ты уже не здесь, — прошептало внутри. — Ты уже там, где никто не ждёт.

Воздух над Хакимом сгустился, будто горный дух сам лёг на плечи, напоминая о том, кто он теперь. Мир не стал темнее — он выцвел, как старое знамя. Линии искажались, как лоскуты реальности, стекавшие по нему, и каждый шажок этих сдвигов отзывался внутри пустотой, где прежде был страх.

Его тоска, старая, живая, вдруг обрела голос — и этим голосом говорила Тень.

Он не испугался. Тоска радовалась. Она встретила родное.

Обречённость узнала себя в приближающемся. Как камень узнаёт камень, как гниение тянется к гниению. Хаким больше не чувствовал себя телом. Он стал пустым мехом, и внутри этого меха кто-то стучал — но стучал не чтобы выбраться, а чтобы умереть.

Мир стал зыбким, как сон умирающего. Линии реальности обвились вокруг него, как ленты погребального савана, и он не сопротивлялся. Зачем?

Хаким уже был мёртв, просто дыхание ещё оставалось в лёгких.

Тень — не враг, не бог, не проклятье. Она была зовом. Домой. К камню, к забвению, к тишине.

Он не дрожал. Он хотел лечь. И исчезнуть.

Вот только одна мысль, как назойливый комар, всё никак не давала ему испустить дух: «Кто тот, в красном плаще, что безотрывно смотрит на него и не прячет свой взгляд? Почему он так притягивает к себе? Сегодня я впервые бросил работу и перестал прокладывать путь к тому, кто зовёт меня к себе, и пошёл искать своего нового спасителя. Путь к нему мне освещал мой фонарь, который светил мне в темноте горы и спасал от опасностей. И вот я стою перед тобой.»

Всё это время Тень не могла приблизиться к нему. Как она ни старалась войти в тело Хакима, она всё время проскальзывала мимо.

Хаким слегка дрогнул и моргнул. Фонарь в его руке замерцал и зажёгся, испустив дрожащий, неуверенный поток белоснежного света.

— Спаси меня! Тень не спасает, спасаешь ты! Спаси меня! — обратился он к Говорящему с Богами, полностью игнорируя Тень, которая со всё нарастающей скоростью пыталась проникнуть в него.

Говорящий с Богами вздрогнул и приподнял голову.

— Покончи с ним. Он опасен. — сотряс пространство под сферой приказ для Тени.

Чёрное нечто, безостановочно пытающееся проникнуть в Хакима, моментально замерло и начало делиться. Каждое мгновение от неё отделялась новая копия, которая, в свою очередь, тоже делилась. Когда масса, взгляд на которую тонул в абсолютной черноте, заполнила всё пространство вокруг Хакима, Говорящий с Богами кивнул головой — Тени ринулись к таену.

Первый ряд летящих на Хакима теней был испепелён светом из фонаря, который он всё время держал перед собой и который стал светить ярче, как только реальная опасность нависла над таеном. Поднятый над головой фонарь обеспечивал круговую защиту от беспрерывно рождаемых Теней. Они сгорали моментально, как только достигали луча от фонаря.

— Спаси меня! Тень не спасает, спасаешь ты! Спаси меня! — мольба вырывалась из глубин отчаяния и прорывала себе путь сквозь липкую безысходность. — Тот, кто снаружи, не спасает, спасаешь ты! Ты внутри и ты боишься! Спаси меня! — Таен сделал шаг навстречу к Говорящему с Богами, испепеляя всё новые волны теней, пытавшихся его поглотить.

Под куполом не осталось свободного места. Копии Тени, киша как черви в гнилом мясе, рождались, устремлялись на таена и растворялись, погружаясь в свет из фонаря.

Хаким поднял свободную руку к фонарю и покрутил вентиль на нём. Его яркость возросла многократно. Луч света из него стал невыносимо белым, мгновенно испепеляющим любую тень, коснувшуюся луча.

По мере движения яркость света, долетающая до Говорящего с Богами, возрастала. Таен выкрутил мощность свечения фонаря на максимум. Тени начали исчезать, не успевая делиться. Мгновение — и на месте очередной тени оставался эфемерный след, безмолвно растворяющийся в воздухе. Постепенно все Тени были растворены.

— Кто ты? — вылетело в Хакима из уст Говорящего с Богами. — Почему ты сильнее нас?

— Я тот, кто пошёл на зов из горы. До этого дня мне хотелось только одного — исчезнуть в объятиях того, кто находится в ней и ждёт своего пробуждения.

— А что ты хочешь сейчас?

— Спаси меня! Тень не спасает меня, спасаешь ты! — Хаким сделал шаг вперёд, и луч фонаря осветил чёрные глаза Говорящего с Богами. — Спаси меня! Тот, кто снаружи, не спасает меня, спасаешь ты! Ты внутри и ты боишься! Спаси меня! — он сделал ещё шаг навстречу, и всепоглощающие глаза избранного начали дымиться.

— Стой! Ты не можешь. Я сильнее… — закричал Говорящий с Богами, пытаясь спрятать свой взгляд от безжалостного света из фонаря Таена.

Хаким сделал шаг ближе и прошептал:

— Ты — трещина. Я — то, что заполняет трещины. Если трещина велика — я стану тобой. Если мала — ты станешь мной.

— Нет. Это невозможно! — в этих словах была печаль. Древняя. Такая, какую может чувствовать лишь тот, кто много раз видел, как гаснут огни жизни, и каждый раз понимал: «Я вечен». Но в этот раз пришли за его огнём.

— Так спаси меня! Тень не спасает меня. Тот, кто снаружи, не спасает меня, спасаешь ты! Ты внутри и ты боишься! Спаси меня! — Хаким поднёс фонарь к дымящимся глазам избранного, и луч фонаря осветил их ещё сильнее.

Чернота правого глаза Говорящего с Богами осыпалась песком, и под невыносимо ярким лучом показалась радужная оболочка глаз Лаптая. Хаким моментально сбавил яркость фонаря и поставил его на землю.

— Ты явился! И ты спасёшь меня! — на выдохе, почти шёпотом, Хаким приветствовал Лаптая, слегка опустив голову и вытянув вперёд раскрытые ладони.

Лаптай осматривал место, которое за мгновение до этого было залито солнцем и всепоглощающим страхом толпы. А теперь это место напоминало дурной сон. Вращающаяся сфера, толпа окаменевших заключённых, солдат и… то, что некогда было человеком, стояло перед ним и просило о спасении.

И кто-то ещё. Непрошенный. Совсем отчётливо. В его голове. Нет, в его сознании. Прямо сейчас кто-то смотрел на мир через его глаза, чувствовал через него и знал. Знал всё, что проносится в мыслях.

«Наконец-то, ты начинаешь принимать то, кем ты стал» — раздался голос в его голове. — «Сейчас не стоит тратить время на выяснения, кто я. Сейчас надо уничтожить этого монстра. Он опасен.»

— Не слушай его. Он — зло! — прохрипел Хаким, не поднимая головы. — Он пытался меня убить, но он слаб. И будет ещё слабее. То, что в Горе его съест! Ты — силён, и ты спасёшь меня! — Хаким поднял голову, и их взгляды встретились.

— Я хочу домой! Я хочу обнять жену и видеть, как растут мои дети. Спаси меня! — леденящая тоска обдала Лаптая, такая холодная, что кристалликами льда забилась мысль: «Хочу ли я домой также? Хочу ли я обнять Миллим? Миллим… неужели я тебя никогда не увижу? Неужели не коснусь твоих губ?»

Смертельная тоска овладела Лаптаем настолько, что он замер и уставился в одну точку, с каждым мгновением погружаясь в бездну отчаяния.

«Убей его! Он поглотит тебя своей тоской» — закричал голос в голове Лаптая.

— Нет! — резко ответил Хаким и вскинул руки. Правый рукав его рубашки съехал вниз. — Я не хочу его растворять в себе. Я хочу, чтобы он спас меня. — в этот момент он обратил внимание, какими стали его руки.

Высушенные руки мертвеца, с кожей, сквозь неё просвечивали кости, каким-то чудом ещё держащиеся вместе. Хаким провёл взглядом вниз и осмотрел то, что осталось от его тела.

Подобие слезы выступило на его глазах и тут же скатилось по омертвевшей коже.

— Почему я всё ещё хожу, разговариваю и думаю? Почему моя душа страдает? Я хочу домой! — с отчаянием в голосе обратился он к Лаптаю.

«Он уже не человек. Он сосуд, наполненный силой не из этого мира. Спаси его. Пронзи его сердце. Избавь от страданий! Дай ему то, что он просит!» — шептало в голове существо. — «Возьми меч!»

Лаптай почувствовал, как существо в его голове концентрирует его зрение на застывшем невдалеке солдате. Том самом, что выставил копьё перед Наилем во время всеобщей паники. Короткий меч у него на боку завибрировал и выскочил из ножен, застыв в воздухе.

«Просто раскрой правую ладонь, и меч сам окажется в твоей руке. А затем — проткни им сердце таена!» — продолжал голос в его мыслях.

Хаким стоял напротив и смотрел на Лаптая. В его остекленевшим глазах, в навечно застывших, пугающе мутных зрачках, где-то в бездне глубин тоски, овеваемая ветрами безразличия, дрожала надежда. И она смотрела на Лаптая, умоляя о помощи.

— Нет! Я верю таену и хочу ему помочь! — прокричал Лаптай. Меч, застывший возле солдата, словно потеряв опору, упал на землю.

Лаптай тяжело дышал, хватал ртом воздух и с силой проталкивал его в грудь, одновременно сжимая руки.

— Я верю словам таена. Он хочет спастись, а не убить меня. — он расслабил ладони. — Он сильнее меня, сильнее тебя. Если бы он хотел убить… — Лаптай обрёл контроль над дыханием. Спокойно выдохнул . — Он бы это уже сделал.

Хаким внимательно слушал его и в конце качнул головой.

Лаптай сделал шаг к таену.

— Меня зовут Лаптай. Как тебя зовут?

Искра надежды проскользнула в глазах таена. Затем удивление.

— Имя моё… — он посмотрел по направлению к горе. — Оно витает рядом, но я никак… никак не могу его вспомнить... — он опустил глаза и огляделся по сторонам, словно ища что-то оброненное, очень, очень важное. И мгновенно замер, когда вспомнил, как выглядит то, что он искал. Наклонив голову, он двумя руками снял с шеи засаленную верёвочку, к которой была прикреплена бирка с его номером и криво вырезанным именем, и осторожно передал её Лаптаю.

И в этот миг Лаптай едва не отдёрнул руку.

От бирки исходило тепло. Но это не было телесное тепло — скорее, отзвуки дыхания. Медленного, глубинного, как если бы где-то в самой древесине дышал кто-то иной. Лаптай почувствовал, как в воздухе повис неуловимый запах — камня, мха, пепла и сырости древней трещины в сердце горы. Мир вокруг будто на миг притих. И в этой тишине он услышал… нет, ощутил — внимание. Тихое, тяжёлое, как взгляд, упавший на спину в тёмной пещере.

Это было не просто воспоминание о страданиях. Это было присутствие. Что-то — или кто-то — жило в этой вещи. Нет, не в ней. Сквозь неё.

Лаптай на миг утратил ощущение себя. Пространство вокруг него пошатнулось, как подземная глубь, едва ощутимо, но неотвратимо. Он понял — перед ним не просто таен. И не просто человек.

Он взял бирку и начал её изучать.

— Тебя зовут Хаким. — он посмотрел на таена. — Тут написано это имя. Правильно? — с надеждой спросил он.

Таен преобразился. Он будто стал… живее.— Да, так меня зовут. Хаким! — кивок головы таена подтвердил слова.

Лаптай вернул ему бирку.

— Меня зовут Лаптай, и я Говорящий с Богами. — низкий поклон головы и он продолжил. — И сейчас я не один. Во мне ещё есть… Тень. — он взял паузу. — С ней ты уже успел познакомиться.

— Ты сможешь помочь! — заволновался Хаким, если так можно было сказать про того, у кого атрофировались мышцы, а лицо было навечно застывшим. — То, что внутри тебя — нет. Оно слабо, и чем ближе к горе, тем слабее будет. — перебил Хаким. — Оно не смогло справиться со мной, а я — ничто по сравнению с тем, что в горе.

«Ты слышишь, что сказал Хаким? Ты слабеешь, приближаясь к горе? Наши Боги бессильны?» — Лаптай обратился к Тени внутри него. Ответом была тишина.

— То, что внутри горы… как оно говорило с тобой? Что обещало? Угрожало или, наоборот, обещало блаженство? Мне надо понять, как помочь тебе. — Лаптай волновался и не знал, какие слова подобрать.

Хаким протянул руку.

— Много говорить. Коснись, и всё поймёшь.

Лаптай уставился на руку. Когда он брал бирку, он уже почувствовал энергию, исходящую от неё.

Ощущение. Безвозвратности.

Если зайдёшь дальше, чем разрешено. Если подойдёшь ближе, чем сможешь выдержать. Тоску…

А тут ему надо было тронуть руку.«Что мне делать? Тень?» — Тень молчала.

Он осторожно поднял правую руку. Хаким терпеливо ждал, вытянув руку.

«Не надо! — ожил голос в голове. — Он поработит тебя… — Тень закружила в голове избранного, словно ища выход.. — И.. — Лаптай с удивлением услышал… страх, страх в голосе Тени. — И меня тоже… — созналась она.»

Его рука застыла перед биркой. Таен терпеливо ждал. Его остекленевшие глаза не выражали никаких эмоций. Только холодная, пугающая бездна таилась в них. И надежда. Которая могла быть и ловушкой…

Лаптай не знал, как поступить. «Сила богов, Тень, только что сказала, что она слабее. А я… я простой человек. Что я могу сделать?» — его глаза забегали по Хакиму, он испугался, осознав, что стоит перед тем, кому не страшны боги и он ждёт, когда он, Лаптай, коснётся его руки.

Таен чуть наклонил голову в его сторону. Длинные, белёсые волосы, по плечи, съехали вперёд на болезненно белую, иссушенную кожу лица.

Лаптай закрыл глаза и… прикоснулся к вытянутой руке Хакима. Пальцы таена были сухими, ломкими, как старые корни, вырванные из земли. И в тот же миг мир исчез.

Он не вошёл — его втянуло. Не в дверь, а в щель меж костями, не в проход, а в трещину в ткани самого бытия. Лаптай не чувствовал своего тела — только скольжение. Он падал, но не вниз — вглубь. Вглубь чужой памяти, вглубь боли, которую забыл даже сам её носитель.

Вокруг был песок. Не пустыня — бескрайнее море песка, сотканное из мгновений. Каждая песчинка — утрата. Лаптай чувствовал, как они царапают его разум: мать, забывшая имя сына. Жена, чьё лицо выцвело. Дети, исчезнувшие из сна, как дыхание из лёгких. Их имена были как стираемые буквы, и каждый порыв ветра в этом мёртвом море уносил кусочек былого.

Он шёл по песку и слышал, как под ногами хрустит не кварц, а смех, крик, молитвы — всё то, чем раньше был Хаким. Песчинки липли к ногам, ползли по телу, проникали в уши, в глаза. Они шептали: «Ты — забытое. Ты — ушедшее. Ты — безымянный. Ты — пустота.»

Впереди — гора. Не та, что снаружи. Это — её дух, её сердце. Она дышала разложением. Её вершина была ртом, из которого несло мёртвым светом. Тьма не лежала внизу — она капала сверху, как кровь с потолка. Лаптай понял: эта гора — дом. Тот, что строится на боли. Камень был не камень, а память. Лица заключённых были вплавлены в склоны, как застывшие крики.

Ветер принёс с горы голос. Он не говорил — он разлагал. Как кислота, он сжигал смысл с каждого слова, оставляя только голую жажду: «Сдайся. Вернись. Ложись.»

И в самой глубине — алтарь. Платформа, утопающая в слезах, стеклянных и острых. Посреди неё — Хаким. Но не тот, кто сейчас стоял перед Лаптаем. Это был ребёнок, свернувшийся в комок. Дрожащий, весь в песке и крови. Он не плакал — он смотрел. Его глаза были пусты.

И над ним — существо. Без формы. Оно не имело тела, но имело волю. Оно не касалось, но поглощало. Как плесень, как забвение. Оно протягивало к ребёнку не руки, а… обещания. Без слов. Без условий. Просто: «Хочешь не чувствовать? Отдай себя. Я укрою.»

И Хаким… отдал. Не криком. Не жестом. Он просто закрыл глаза.

Лаптай почувствовал, как его тоже начинает тянуть это дыхание. Затягивать к себе. Эта воронка тишины, в которую можно упасть и стать ничем — и этим быть спасённым.

Он понял: внутри Хакима живёт не демон. Не проклятие. В нём поселилась тоска. Олицетворённая. Сильная. Древняя. Та, что ходит по мирам, собирая тех, кто больше не верит в возвращение. Не к богам. К себе.

И последнее, что он увидел, — это лицо. Тёмное, древнее, будто выдолбленное в недрах самой горы. Оно не смотрело. Оно знало. И это знание прожгло в Лаптае след. Оно сказало безмолвно: «Ты пришёл. Но не ко мне. Но пока — забери своего раба. Он ещё не мой. Совсем.»

И Лаптай вынырнул — в собственное тело, в дрожь, в жар. Но песок всё ещё был на ладонях. Он чувствовал, как он шуршит в складках души.

«Спаси. Я устал.»

Хаким опустил руку, и Лаптай вырвался из его души. Опустошённый, он еле устоял на ногах. Дрожал. Не от холода. От страха. От страха стать тем же, кого называют Таен…

И Лаптай заплакал. Слёзы вернули ему тепло. И жизнь. Он рыдал и оживал…

— Теперь ты знаешь. — прошептал Хаким. — Теперь знает и оно.

— Я спасу тебя, Хаким! — Лаптай вытер слёзы. — Но для этого мне нужна помощь того, что во мне. Что слабо перед тобой.

— Знаю! Вы спаяны, и вам надо научиться быть одним. Тогда сила будет больше. — в глазах таена как будто что-то блеснуло.

Лаптай кивнул головой и обратился к самому себе:

— Хакима не надо убивать, достаточно просто помочь ему стать человеком, и грозная сила покинет его. Подскажи, как это сделать?

— После погружения в его глубины стало понятно, что он не жилец в этом мире, — зазвенел голос Тени в голове Лаптая. — Никто не сможет помочь ему сохранить его огонь жизни. Он тлеет только благодаря образам из его памяти, каким-то чудом ещё не покорившейся тому, что завладело его разумом. Тебе и ему надо с этим смириться! — Голос стал тише. — Это был его выбор, и отменить его уже нельзя.

Лаптай поник от этих слов, но тут же вспомнил мальчика на платформе, окружённого стеклянными и острыми слезами.

— Спаси меня! — Хаким с надеждой смотрел на Говорящего с Богами как… как щенок, полностью доверившись ему.

— Когда Хакима покинет сила, овладевшая им, он подчинится течению жизни и смерти. Он не доживёт до заката, и душа его отправится в лабиринты Тае, — констатировал голос в голове Лаптая.

— Тело спасти нельзя. А его душу? Её наверняка можно спасти. Я хочу, чтобы душа Хакима была спасена и омылась водами избавления! — громко и уверенно произнёс Лаптай, обозначив цель, выпрямляясь и устремляя взгляд на таена.

Хаким не отрываясь смотрел на Говорящего с Богами, ожидая своей участи.

— Ты прекрасно знаешь, что нужно для прохождения лабиринта, — голос в голове Лаптая звучал, резко, холодно.

— Медальон из ларома, — поникшим голосом ответил Лаптай, касаясь груди. Он прижал левую руку к тому месту, где должен был висеть медальон.

— Да. И не просто медальон, а именно тот, что дала ему мать при рождении, — уточнил голос. — Нет медальона — нет шанса. Никто не сообщит его семье о его смерти, и они не расплавят его медальон в храме как плату Тае за ожидающую душу. — Голос звучал жестоко, но правдиво.

— Душа Хакима не найдёт покоя… И она исполнит то, за что его здесь боятся. Его тень будет возвращаться сюда и уносить души слабых и тех, кто смотрел ему в глаза. — Голос в голове затих.

Лаптай изо всех сил старался не пасть духом, глядя на Хакима, ожидавшего своей участи.

— Прошу тебя, ты пришёл ко мне из мира богов. Ты должен знать намного больше, чем я! Подумай, как можно спасти Хакима! — Лаптай, собрав всю свою волю, обратился к Тени внутри себя.

— Я не знания. Я управление и сила, — прозвучал холодный ответ в его голове.

Лаптай стиснул зубы и отвернулся от Хакима. «Управление и сила» — эхом пронеслось в его сознании, рассыпаясь искрами о реальность.

— Но рядом есть тот, кто может знать больше чем ты и я… — голос в голове подложил хворост в почти угасший костёр надежды Лаптая.

— Наиль! — вскрикнул он. — Прошу, разбуди Наиля! — Он вцепился в эту мысль и повернулся к безмолвно застывшему другу. — Ты можешь это сделать?

— Да. Но для этого мне нужно слиться с твоим разумом и взять часть контроля над тобой, — ответил голос.

— Делай что нужно, но я должен сохранить возможность управлять собой, — взволнованно воскликнул Лаптай.

— Ха ша вам, — произнёс голос, и Лаптай дёрнулся. Его лицо исказилось от боли.

Говорящий с Богами — с левым глазом, чёрным как самая тёмная тайна Андарона, и правым, голубым глазом Лаптая — уставился на замершего Наиля.

— Ха ша вам, — произнёс он вслух, и пространство вокруг Наиля задрожало. Мелкие искры вспыхивали и гасли вокруг него. Мгновение — и он дрогнул, пошатнулся.

— Наиль! Очнись, открой глаза. Это я, Лаптай. Мне нужна твоя помощь! — Лаптай не знал, можно ли тормошить тех, кто попал под действие сил Тени.

Наиль медленно поднял голову. Его глаза были закрыты.

— Наиль! Очнись! — крикнул Лаптай.

Наиль открыл глаза и отшатнулся от Говорящего с Богами, сделав несколько шагов назад. Но цепь, связывающая их, не дала ему отступить дальше.

— Не бойся! Я контролирую Говорящего с Богами, Тень. — попытался успокоить его Лаптай.

— Твои глаза… — наконец проговорил Наиль, указывая на левый глаз Лаптая.

— Что? Что с моими глазами? — Лаптай потрогал их.

— Твой левый глаз абсолютно чёрный. Я впервые вижу такую черноту! — воскликнул Наиль, окончательно приходя в себя. — Что это? Сфера? Где мы? — Его научный интерес требовал ответов даже в такой ситуации.

— Всё это сделал Говорящий с Богами. Я и он… мы сейчас связаны с моего согласия, — Лаптай не знал, как объяснить происходящее.

Наиль покачал головой. — Ты уже сознательно связался с ним… Вы стали одним целым?

— Нет. Мы разные, — резко ответил Лаптай. — Но сейчас дело не в этом. А вот в нём. — Он шагнул вправо, и в поле зрения Наиля попал Хаким.

Таен всё это время стоял неподвижно и молчал. Увидев его, Наиль машинально опустил взгляд.

— В древних свитках я читал о таенах. Признаться, думал, что они существуют только в сказках. Но даже в сказках их описывали с ужасом, — тихо проговорил он, не поднимая глаз.

«Я могу передать ему всё, что ты узнал о Хакиме. Всё, до мельчайших подробностей твоего путешествия в его глубины. На это уйдёт пара мгновений. Ты согласен?» — предложил голос.

«Только если предупрежу его и он даст согласие», — мысленно ответил Лаптай.— Наиль, требуется твоя помощь. Твои знания. — Лаптай замахал руками . — Тень, Я… В общем ни я, ни Говорящий с Богами не знаем как помочь Хакиму пройти Лабиринты Тае без медальона.

Лаптай опустил голову.

— Наиль. Сейчас я передам тебе мои знания о Хакиме, может тебе это поможет. — он поднял взгляд на друга. — Предупреждаю: это может тебя шокировать. Ты согласен?

Наиль, не раздумывая кивнул головой.— Не спрашивай моего согласия, когда речь о новых знаниях и помощи! — он шагнул вперёд. — Что мне нужно сделать?

— Ничего. — Говорящий с Богами слегка наклонился, и Наиль замер. Его глаза, ещё мгновение назад полные жизни, потемнели и расширились. По телу учёного пробежала дрожь, он схватился за живот, жадно хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

— Наиль! — Лаптай подхватил друга.

— Всё… в порядке… Я сейчас… отдышусь. Я не ожидал, что это будет так… — Наиль искал слово, чтобы описать пережитое, — так безысходно. Ещё мгновение — и я остался бы на той платформе, рядом с тем мальчиком.

Лаптай дождался пока друг придёт в себя.— Нам нужно помочь Хакиму. Ты знаешь что-нибудь о том, как пройти Лабиринты Тае без медальона? — перешёл к делу Лаптай.

— Это невозможно. Всегда, при любых обстоятельствах, требуется медальон из ларома, полученный при рождении. Ничто не может это изменить, — Наиль напряжённо вспоминал всё, что могло бы сейчас помочь.

— Есть легенды. Про тех, кто может вечно ходить по Лабиринтам Тае и возвращаться из них в мир людей с помощью смерти своего ученика.

— Узревшие… — прошептал Лаптай.

— Да. Страшный культ неправильной смерти.

«Это сказки мира людей! — раздался голос в голове Лаптая. — Если ты умер, вернуться нельзя!»

— Голос Тени в моей голове сказал, что это сказки мира людей. — передал Лаптай

— Я согласен с этим. — прошептал он и задумался о других вариантах.

— Неужели даже боги бессильны? — глухо спросил Лаптай.

— Да. Это то, что не подвластно ни богам, ни людям, — ответил Наиль, продолжая мысленно перебирать знания.

— Ни богам, ни людям… Ни богам, ни людям… — мысль завертелась, и Наиль вдруг вспомнил. — Тебе нужно обратиться к богу Экро! — воскликнул он, дрожа от возбуждения. — Ты же Говорящий с Богами! Обратись к богу Экро!

— К богу Торговли? Но причём тут он? Нам нужно спасти душу Хакима! А не молить о прибыли! — удивился Лаптай.

— На заре времён Тае и Экро поспорили, кто из них важнее, — Наиль усмехнулся, представляя эту сцену. — Тае, угрюмый Бог Смерти, говорящий с мёртвыми, и Экро, хитрый бог Торговли и Словоплетений, любитель сделок, обмана и коллекционер редкостей. — Он нахмурился. — Экро поставил на кон Рог Изобилия. Тае в ответ — сундук с медальонами всепрощения. — При этих словах Лаптай улыбнулся. — С помощью хитрости, почти граничащей с обманом Экро выиграл спор.

Наиль радостно качал головой.— Тебе нужно обратиться к Экро и попросить у него медальон всепрощения, — продолжил он. — Судя по легендам, Экро ничего не даёт просто так. Ему нужно что-то ценное, чего нет ни у него, ни у кого другого. — он прищурил глаза. — Лаптай, ты уже понял, о чём я? — Наиль выдохнул и провёл рукой по лбу.

— Нет, — покачал головой Лаптай. — У меня нет ничего, что могло бы заинтересовать бога.

— Я знаю, что это! — хрипло дыша, вмешался Хаким.

Наиль и Лаптай обернулись к нему.

— Вот! — Таен поднял бирку и фонарь.

— Да! Артефакт силы, превосходящей могущество наших богов. Такого нет в нашем мире. Это должно заинтересовать Экро, — подтвердил Наиль.

Лаптай взял бирку и фонарь и вновь ощутил отзвук непостижимого. Он поспешно сунул бирку в карман плаща а фонарь прицепил к поясу и прикрыл плащом

— Что теперь? Как поговорить с богом Экро? Наиль, ты знаешь?

— Нет. Ни один из прежних Говорящих с Богами не оставил записей об этом, — развёл руками Наиль.

«Тебе надо впасть в цимбаду. Закрой глаза и помолись нужному тебе Богу. А затем представь, что стоишь рядом с ним» — ответил голос в его голове.

— А если он занят? — настороженно, вслух спросил Лаптай.

— Это Бог. Он всегда найдёт время для того, кто Говорит с Богами! Он не может игнорировать твой зов. Таковы правила.

«Закрыть глаза. Помолиться ему. Представить, что нахожусь рядом с ним» — шептал про себя Лаптай.

После нескольких безуспешных попыток тело Лаптая воспарило, его сознание погрузилось в цимбаду. Руки скрестились, кулаки сжались, широко раскрытые глаза покрылись белёсой поволокой, пронзённые сеткой тёмных , временами пульсирующих разными цветами линий.

Хаким и Наиль подняли голову вверх и внимательно наблюдали за происходящим.

Сфера продолжала безмолвно вращаться, искажая пространство за собой. Застывшие от ужаса фигуры солдат и заключённых продолжали стоять на своих местах.

Лаптай упал на землю. Судороги прошли по его телу. В этот раз поднести воды было неоткуда, но и Лаптай был готов к этому и, хоть процесс возвращения в свою реальность был болезненным, он справился с приступами тошноты и ломкой организма.

Наиль поддерживал тяжело дышащего друга. Наконец Лаптай смог говорить.— Обмен состоялся! Теперь Хаким точно пройдёт лабиринты Тае и окунётся в воды спасения. — избранный достал из кармана медальон из ларома на аккуратной серебряной нити.

Ларом был белый. Без металлического блеска. Восьмиугольный. Без каких либо рисунков, надписей. По центру было сделано отверстие. Серебряная нить крепилась к одному из углов.

Наиль внимательно осматривал медальон. «Воля бога Смерти создало это амулет на заре времён. — дыхание перехватило у Наиля. — Неисчислимое количество кругов оно хранилось у бога Торговли. И вот… оно в шаге от меня….»

Лаптай посмотрел на таена. Лицо Хакима просветлело. Он протянул ладони к медальону и, взяв его из рук Лаптая, аккуратно надел себе на шею.

— А теперь — нужный этап. Экро сказал мне, что делать дальше.

Лаптай снял плащ, расстелил его на земле. Затем сел рядом с ним и пригласил Хакима присесть рядом, на плащ.

— Последнее путешествие. Ты готов, Хаким?

Ответа не прозвучало. Хаким выразил согласие тем, что присел рядом, доверившись плану Лаптая. Измождённый, утративший образ живого, Хаким сидел и смотрел в глаза Говорящего с Богами.

Именно через этот взгляд Лаптай проник в то место, где находился алтарь, утопающий в стеклянных слезах. Хаким, не тот, кто сейчас сидел рядом, а ребёнок, свернувшийся в комок, весь в песке и крови, всё ещё находился на платформе. В этот раз глаза его были полны жизни.

Существа без формы уже не было. Оно уступило Хакима.

Ментальный Лаптай снял свой плащ и укрыл им ребёнка. Затем протянул ему руку. Ребёнок, не раздумывая, взялся за неё, укутавшись в большой для него плащ.

Говорящий с Богами повёл ребёнка к мерцающему впереди свету.

Хаким покинул мир спокойно. Последнее, что он увидел, — это взгляд Лаптая, полный тепла.

— Спасибо! — прошептал он напоследок и опал на руки Лаптая.

Невесомое тело Лаптай аккуратно уложил на плащ.

— Тае, Прими Хакима. — голос избранного задрожал, — Со всеми его пригрешениями и добродетелями, и помоги ему пройти все твои лабиринты! — прошептал Лаптай и провёл по глазам Хакима, закрыв их. Правой ладонью Хакима прикрыл медальон Всепрощения, и поправил взъерошенные волосы на голове.

Тень напомнила о себе.«Я не могу вечно держать сферу замедления течения времени. И, признаться, близость горы подкашивает мои силы. Ещё немного, и течение жизни и времени восстановится» — голос в голове Лаптая напомнил о том, что реальность застыла. — «Ты готов к возвращению в свой мир?»

— Да. — и в этот же миг вращающаяся сфера остановилась и начала растворяться. Пространство стало уплотняться и переструктурироваться.

Первым звуком был стук сотен испуганных сердец и… пение птиц.

Ветер потревожил волосы Хакима. Лаптай огляделся на очнувшийся мир и решил, что пора начать отсчёт новой истории.

Он поднял голову и набрал воздуха в лёгкие.— Его больше нет с нами. Он ушёл в лабиринты Тае. — громко крикнул Лаптай надорванным голосом.

Хаким лежал на плаще, глаза его были сомкнуты, а одна из рук прикрывала медальон на груди. Рядом сидел Лаптай и поглаживал его волосы.

Глава 9: Прощание

— Его больше нет с нами, — прошептал Лаптай, голос его задрожал. — Он стал… — ком застрял в горле, дыхание оборвалось. — Он стал свободным.

Лаптай медленно повернул голову к колонне, лицо его исказилось, и вдруг он выкрикнул, сорвав голос:

— Очнитесь!

В ответ лишь завыл ветер, качнувший высокие сухие травы, да где-то в вышине издевательски выкрикнула птица. Никто, кроме Наиля, не шевельнулся. Их головы были склонены, глаза зажмурены, как будто сама смерть прошла между ними и дотронулась до каждого ледяным пальцем. Страх впился в заключённых и охрану, цепко и хищно, сковав не только мышцы, но и мысли.

Солдаты, в жизни своей испытавшие муки, кровь и смерть, молчали. Они привыкли прятать страх в такие тёмные глубины, что не могли достать его даже сами. Теперь же этот страх, пробуждённый и чёрный, держал их головы склонёнными, зубы — стиснутыми до боли. Никто не поднял головы. Никто не ослабил хватку копья, вонзённого в землю, словно в собственное сердце. Они знали, чувствовали нутром — они бессильны, они пыль на пути урагана. Всё, что они могли противопоставить — сжаться и надеяться что непостижимое пройдёт мимо, не заметив их

Заключённые, потрясённые паникой солдат при виде таена, инстинктивно ощутили, что смерть приблизилась к ним вплотную. Они без колебаний выполнили приказ опустить головы и зажмурить глаза, и с тех пор никто не пошевелился. Их тела окаменели в напряжении, а души свернулись в тугой узел ужаса.

Когда Лаптай вновь крикнул, и в голосе его звучала боль, скорбь и глухое безумие, этот крик заставил всех вздрогнуть. Но никто не осмелился поднять взгляд. Их сердца отозвались на этот крик, как на зов далёкой грозы, но тела остались неподвижными, ввергнутыми в безмолвное оцепенение.

Солдаты по голосу поняли, что это кричит кто-то из новых заключённых, и значит, верить ему нельзя. Их разум оставался холодным и замкнутым, как камень. Заключённые же, в отличие от охраны, узнали голос того, кто нарушил тишину застывшей колонны, и в их сердцах шевельнулся ещё более тяжкий страх. Они поняли, что слышат не просто человека – их звал тот, кто уже стоял одной ногой в мире богов, и его слова могли быть не утешением, а приговором судьбы.

К ним взывал новоизбранный Говорящий с Богами. Ещё вчера они видели его парящим над землёй, слышали его слова после выхода из цимбады, когда голос его звучал, тихо, но за ним чувствовался раскат далёкой бури, от которой не скрыться.

Вопрос, кто из двоих — Лаптай или Хаким — был страшнее для заключённых, даже не стоял у них. Потусторонний таен для них был понятен и ближе. Как воплощением смерти, её молчаливая тень, с которой можно было договориться простыми правилами: не смотри на него, не называй своё имя, не прикасайся — и, выживешь. А если что-то из описанного произошло — срочно молись всем богам! Но Говорящий с Богами… он был как сама бездна, в которой смерть лишь часть пути. Одним словом он мог разорвать нить судьбы, лишить человека даже посмертного покоя и бросить его душу туда, где не светит ни одна звезда, где боги становятся тенью воспоминаний.

Появление Говорящего с Богами означало лишь одно: что то сломалось и его послали это исправить. И их жизни при этом были лишь расходным материалом.

«Мы все умрём!» — калённым железом были выжжены крики фанатика Махрая в их памяти, последователя тайной секты Рентат, убитого вчера у них на глазах, ставшего первой жертвой на пути Говорящего.

«В храме Узревшших, под сводами, где плачут тысячи тысяч глаз! — разносилось эхом по их памяти. — Там сказано: Говорящий с Богами — предвестник Чёрного Ветра! Он не благословение — он знамение! Не радуйтесь его появлению, а готовьтесь к забвению…»

Их жизни больше не принадлежали им — они стали пеплом на ладони избранного, который мог развеять их в любой миг, если того пожелает. И цель этой воли могла быть где угодно: в иных мирах, в будущем, о котором смертные не смеют даже помыслить, или в бездне, где нет ни света, ни мрака, ни памяти о прошлом ни мысли о будущем. Перед его волей не было спасения. После крика Лаптая заключённые сжали глаза до боли, втянули головы в плечи, пытаясь исчезнуть, но знали — от его взгляда не спрячешься.

Его друг огляделся и развернулся в сторону колонны.

— Я Наиль, сын винодела Пракма из долины Катр, — пространство прорезал его голос, понявшего, что голос Лаптая лишь усиливает ужас толпы, — и я говорю вам: таен испустил дух и покинул наш мир. — Его слова прозвучали громко и удивительно спокойно, будто он читал древнее погребальное пророчество. Его голос принёс весть о смерти Хакима с благородством и печальной торжественностью, будто совершая тайный обряд прощания.

Местами над колонной раздался тяжёлый вздох облегчения, словно заключённые впервые вдохнули после долгого погружения в ледяную воду. Глухой звон цепей нарушал застывшую тишину: кто-то осторожно менял позу, возвращая телу жизнь, но их души всё ещё оставались прикованы страхом к земле и к тому, кто говорил с богами.

— Он умер? Отчего? — донёсся голос из глубины колонны, и слова эти, словно брошенные в воду камни, начали расходиться кругами, всё дальше и дальше, — Прими, Тае, его душу! Что теперь делать? Почему охрана не поднимает головы и не размыкает глаз? — доносились вопросы и возгласы, перекатываясь по веренице людей, как тревожный подземный гул, пробуждающий в каждом древний ужас перед миром неизведанного.

Наиль подошёл к сидящему Лаптаю, склонился и, прошептал:

— Друг… отпусти его. Его путь завершён, а ты не должен держать мёртвого рядом с живыми.

Лаптай не ответил. Он покачал головой, будто отгоняя от себя эту мысль, и медленно поднялся, тяжело, как будто в нём пробуждалось нечто большее, чем просто человек. Его глаза были устремлены в незримую даль, где среди теней и богов таилась та истина, которую никто больше здесь не знал. Кроме него и Наиля.

— Тае! — голос Лаптая звучал спокойно, но в этой тишине его слова отзывались тяжким эхом, словно провозглашая приговор, — Прими душу Хакима со всеми его прегрешениями и добродетелями. Проведи его сквозь свои лабиринты и даруй ему воды успокоения. — Он говорил во весь голос, делая значительные паузы, чтобы каждое слово проникало в сердца окружающих, чтобы никто не посмел уйти от этих слов без отклика.

Заключённые, стоявшие ближе других, поспешно повторяли молитву вслед за Говорящим с Богами, прижимая руки к груди. Каким бы ни был их страх перед таеном или самим избранным, промолчать во время проводов души считалось грехом, за который боги карали не только в этой жизни, но и в жизни за гранью.

Первым из солдат очнулся тот, кто наставлял на Наиля своё копьё. Он всё ещё сжимал древко, вонзившееся в землю, когда осторожно открыл глаза и, не поднимая головы, начал осматриваться. Склонённая голова мешала видеть, но страх был сильнее любопытства.

Он инстинктивно повторял слова прощальной молитвы вслед за Лаптаем, шёпотом, едва слышно, как будто не столько молился, сколько прятался за этими словами, как за щитом. И в какой-то момент почувствовал, как их ритм проникает внутрь него, вытесняя холодную липкую панику, уступая место тому, чему обучали с момента, когда он решил стать солдатом – долгу.

Он поднял голову и повернул её на голос, произносящий молитву. Перед ним, на земле, был расстелен тёмно-красный плащ, на котором лежало иссохшее, измождённое тело таена. Два заключённых стояли рядом, прижав руки к груди, а один из них читал прощальную молитву вслух. Слова текли, словно тёмная река, уносящая душу умершего в мир богов.

Солдат крепче сжал древко копья, выставив его вперёд, и, преодолевая всепоглощающее чувство ужаса, сделал шаг к телу на плаще. Его движения были медленными, словно он шёл через вязкую темноту. Пот выступил на лбу и тонкими струйками стекал в глаза, обжигая солёной болью, скатывался по скулам и исчезал под воротом. Мелкая дрожь пробегала по его рукам и ногам, выдавая первобытный страх перед чем-то, что человек не в силах понять или победить. В каждом шаге чувствовалась ломкая граница между долгом и ужасом перед тенью смерти и богами, которые всегда возьмут дань с их мира.

Он старался удерживать взгляд на Лаптае, всеми силами избегая смотреть на безжизненное тело таена. Скатывающийся со лба пот помогал ему в этом, застилая обзор и жаля глаза солёной болью, но раздражение только усиливало внутреннее напряжение. В каждом шаге его сердца звучала гулкая пустота, и казалось, что если он посмотрит вниз, то не выдержит и рухнет рядом с мёртвым. Наконец, глубоко вздохнув, солдат медленно перевёл взгляд вниз, словно прикасаясь к запретной тайне, от которой веяло древним холодом и властью иных миров.

Лицо таена было удивительно умиротворённым, будто смерть забрала с него всё земное и оставила лишь пустоту. Глаза были плотно закрыты, а на шее покоилась изящная серебряная цепочка, переливающаяся в ярком свете, как светила иных миров. Правая ладонь сжалась на груди, точно пытаясь удержать в себе последние крохи жизни, но сквозь её тонкие, иссушенные пальцы проступал тяжёлый медальон. Его поверхность была испещрена странным, витиеватым узором, и солдату на миг показалось, что эти линии шевелятся, сплетаются и извиваются в гипнотическом, запретном танце, будто зовя его разум в холодную бездну, где нет места человеку.

Солдат отвёл взгляд от тела, поднял копьё вверх и медленно вытер липкий пот со лба. Затем, прижав правую ладонь к груди, он склонил голову и прошептал прощальную молитву, слова которой звучали как попытка защититься от незримой тьмы. Ему казалось, что без этого он навлечёт на себя гнев умершего или тех богов, что следили за каждым движением живых в этом месте..

Облегчённо вздохнув, он с силой воткнул копьё рядом с собой в землю. Обернувшись к началу колонны, солдат сложил ладони рупором, поднёс их ко рту и, набрав воздуха, прокричал:

— Говорит охранник Улал из девятого корпуса. Под-тверд-ждаю! — он сделал паузу, глядя в начало колонны, и повторил с ещё большей решимостью, стараясь отогнать дрожь в голосе: — Под-тверд-ждаю! Таен испустил дух и покинул наш мир!

Остальные солдаты, услышав голос Улала, стали медленно открывать глаза и с осторожностью смотреть в ту сторону, откуда звучали его слова. С середины колонны один из солдат громко передал дальше в цепочку слова Улала, чтобы известие дошло до самого начала. Вскоре к Улалу подошёл другой солдат. Он остановился позади, глядя поверх его плеча на тело Хакима, и только потом осмелился заговорить:

— Жуткое зрелище… — пробормотал он, сглатывая комок страха. — Никогда раньше не видел таена. Всё время закрывал глаза, как только нас предупреждали о его появлении.

Подойдя ближе, он медленно наклонился, чтобы лучше разглядеть измождённое, но странно умиротворённое лицо мёртвого Хакима.

— А плащ-то чей? — произнёс он, присев на корточки и проведя пальцами по алому краю. — Да он стоит больше, чем я тут за несколько сезонов наскребу.

Улал молча указал на Лаптая:

— Его.

Солдат фыркнул, ощупывая ткань под мёртвым таеном, и в его глазах зажглась алчная искра.

— Был его… станет моим, — пробормотал он, прищурившись, будто уже видел, как накидывает плащ себе на плечи. — Правда ведь, Улал? — он поднял голову, и голос его стал тягучим, с хриплым оттенком угрозы.

— Нет. — ответил Улал резко. — Побойся богов, Нопрак.

Солдат медленно обернулся к Лаптаю и усмехнулся, направляя на него острие копья.

— Боги? — его голос звучал как шорох сухой травы на ветру. — Пусть смотрят… если не боятся.

— Прекрати, Нопрак. Мы охрана, а не разбойники. Если Инор узнает об этом, ты будешь махать киркой вместе с ними, — голос Улала прозвучал глухо, но твёрдо.

— Да шучу я, шучу… — Нопрак усмехнулся и воткнул копьё в землю, будто ставя точку в разговоре. — Больно ты серьёзный, Улал. Шуток не понимаешь! — он сделал шаг назад, но взгляд его зацепился за тонкую цепочку на шее мёртвого таена.

— Подержи-ка. — Он протянул своё копьё Улалу и, опустившись на корточки, наклонился к телу, чтобы рассмотреть медальон поближе.

— Даже не думай дотрагиваться до его медальона, Нопрак, — раздался грозный голос Лаптая.

Солдат вздрогнул, резко выпрямился, и мгновенно оказался возле Лаптая.

— Ещё слово, и я забью тебя до смерти, раб! — проорал Нопрак. Разъярённый солдат дышал тяжело, словно загнанный бык, глаза его налились кровью.

Заключённые, стоявшие поблизости, инстинктивно попятились, стараясь отойти как можно дальше от этого места.

— Этот солдат не ведает, кому угрожает… Боги, вы видите, мы тут ни при чём! — заголосил один из заключённых, прижимая руки к груди.

— Замолчи! — шикнул на него другой, не поднимая глаз. — Боги сами разберутся без твоего лепета.

— Нопрак! Не трогай этих бедолаг. И не забирай медальон у мёртвого, — голос Улала был тихим, но в нём звучала тревога, словно он взывал не только к разуму солдата, но и к милости богов. Он встал между Нопраком и Лаптаем, преграждая путь жадности.

Нопрак сжал зубы, в его глазах метнулась злоба и что-то дикое, нечеловеческое. Мгновение он колебался, затем резко развернулся к телу Хакима. Его рука потянулась к серебряной цепочке на иссохшей шее таена.

Как только пальцы приблизились, из цепочки вырвалась бледная искра, ударив солдата в ладонь. Раздался сухой треск. Нопрака отшвырнуло назад, словно невидимая сила оттолкнула его. Он закричал коротким, рваным криком боли, переходящим в звериное, бессильное рычание проклятий.

Наблюдавшие заключённые охнули и тут же, спотыкаясь о собственный страх, начали шептать молитвы о спасении. Их голоса смешались в дрожащий хор, ползущий по колонне, словно холодный туман.

— Не трогай его, иначе тебе будет ещё хуже, — голос Лаптая прозвучал тише, но в нём звучала угроза, ледяная и древняя. Это был голос, от звука которого холодок бежал по телу.

Нопрак, тряся обожжённой рукой, резко шагнул вперёд, подскакивая к Лаптаю с безумной решимостью в глазах. Улал, стиснув оба копья, встал между ними, как непреклонный щит, и даже земля под его ногами будто напряглась, ожидая исхода.

— Что тут происходит, Нопрак? — раздался голос старшего охранника, идущего с двумя солдатами.

Ярость мгновенно покинула Нопрака.

— Ничего особенного, Тахти. Новенький солдат, Улал, попросил меня показать ему, как держать копьё в штольне, — улыбаясь, солгал он, и улыбка эта была уродливой и лживой, как трещина в в подвесном мосту. — Вот я и начал показывать, воспользовавшись непредвиденным перерывом.

Тахти, увидев тело на плащу сбавил шаг и моментально отвёл от него взгляд. Через несколько шагов он остановился и сжав зубы повернулся в сторону таена. Убедившись, что тот и правду испустил дух он подошёл к лежащему телу и осмотрел его.

— Что же. Одной проблемой меньше, — произнёс он изображая равнодушие, всеми силами пряча свой страх, обходя Хакима кругом, словно осматривал не человека, а падаль на дороге. Его взгляд задержался на медальоне, покоящемся на груди мертвеца. — Откуда у него медальон? Где его бирка?

Все молчали, сжавшись в тишину, в которой слышался лишь рваный, вой ветра.

— Ладно. Это не наше дело. Улал, Нопрак, отнесите тело подальше от дороги, — голос его был бесцветным, как пепел, он указал рукой в сторону, где редкая трава сбивалась в жухлые комки..

Он повернулся к Улалу.

— Ты. Останешься возле мертвеца. Никого к нему не подпускай. Ясно?

— Да, Тахти.

— Нопрак. Ты пойдёшь в ближайшую мастерскую, — Тахти кивнул в сторону видневшихся домов с чёрными крышами. — Возьмёшь там крытую повозку. Если не будет крытой, найди то, чем можно будет хорошо скрыть тело от любопытных глаз. — Тахти стало легче и страх с каждой фразой покидал его. — После приедешь к Улалу, вместе погрузите тело и отвезёте его в мертвецкую. Дальше он, — взгляд его скользнул по безжизненному лицу таена, — будет их проблемой. Всё ясно?

— Да, — ответили они в унисон.

— После вернёте тележку и явитесь в лагерь с докладом. Выполняйте.

Улал и Нопрак двинулись выполнять приказ, избегая смотреть на закрытые глаза Хакима.

Тахти развернулся и пошёл к началу колонны, продолжая отдавать короткие, резкие приказы солдатам. Вдруг за его спиной раздался голос, прозвучавший почти смиренно, но слишком громко для тишины вокруг:

— Уважаемый! А что будет с телом Хакима дальше?

Стоящие рядом застыли. Тахти медленно обернулся и посмотрел на Лаптая долгим, изучающим взглядом — снизу доверху, словно решая, говорит ли с ним человек или ему показалось. Одеяние спросившего, хоть и потрёпанное, склонило чашу его весов к тому, что перед ним всё таки человек.

— Согласно традициям Химры, тело заключённого будет сожжено вместе со всем, что было на нём в момент смерти.

— Хвала Богам и процветай Химра, — спокойно произнёс Лаптай, склоняя голову в поклоне.

Тахти слегка приподнял голову и ешё раз окинул взглядом Лаптая. Затем отвернулся и пошёл в начало колонны.

Дойдя до тележки с тяжёлым железным кольцом, он коротко махнул рукой. Колонна дрогнула, скрипнули цепи и колёса, и процессия обречённых снова двинулась в путь, оставляя позади тёмно-красный плащ на земле и неподвижное тело, которое уже перестало быть частью их мира.

Лаптай обернулся и в последний раз взглянул на тело Хакима. Взгляд Лаптая задержался на мёртвом таене, пока поворот дороги не скрыл его из виду вместе с одиноко стоящим рядом солдатом.

Наиль дождался, пока они свернули за укрытие барака, и, не в силах более терпеть, выдохнул вопрос, который жёг ему душу. Его шёпот прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине их уединения.

— Это сделал ты?

Лаптай медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни волнения, ни гордости — лишь глубокая, бездонная отрешенность.

— Что именно? — голос его был ровным и тихим.

— Молния... — Наиль подался вперед. — Та, что ударила солдата, когда он попытался сорвать медальон. Это твоих рук дело?

Уголки губ Лаптая дрогнули в едва заметной улыбке. В его взгляде на мгновение мелькнуло что-то древнее и непостижимое, тень иной реальности, лежащей за гранью привычного мира.

— Нет, — ответил он спокойно. — Медальон защищает того, кому дарован. Никто не в силах снять его против воли носящего. — Лаптай медленно покачал головой, и в его движении читалось странное удовлетворение. — Ни человек, ни бог. Только тот, кто возложил его, может и снять. — Улыбка исчезла, его черты заострились, стали серьезными и твердыми. — А после... когда мое тело предадут огню, медальон исчезнет. Об этом мнге рассказали, когда я выменял его на фонарь и бирку Хакима.

Наиль слушал, затаив дыхание. Его глаза горели. Сотни вопросов, словно испуганные пауки, копошились в его сознании. Он схватился за самый простой, за тот, что лежал на поверхности.

— Каков он? Экро... — Наиль попытался представить, совпадают ли канонические изображения могущественного божества в золотых одеяниях с... реальным обликом.

— Нет, — Лаптай снова мягко улыбнулся и покачал головой. — Не совпадают.

— В чём же не совпадают? — Наиль почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Начнем с того, что это — женщина.

— Что?! — Наиль выкрикнул это слово так громко, что сам испугался. Он схватился за голову руками, будто боясь, что череп не выдержит напора этой еретической, невероятной информации.

— Да. Бог Торговли и Закона, великий Экро, — на самом деле женщина, — Лаптай усмехнулся, наблюдая, как Наиль, всё ещё держась за голову, бессознательно продолжает идти рядом.

— Но почему... зачем всем внушать нам, что он — мужчина? — пытался понять Наиль, отчаянно цепляясь за обломки рушащейся картины мира.

— У меня не было времени спросить её об этом, — пожал плечами Лаптай. — Представь моё изумление. Я ждал увидеть патриарха в сияющих золотых одеждах... а передо мной предстала женщина в расцвете лет, с осанкой императрицы и пронзительным, всевидящим взглядом. Леденяще красивая. И беспощадная, как свиток бухгалтера.

Наиль слушал, разинув рот. Все остальные вопросы разом вылетели у него из головы.

В этот момент навстречу им, скрипя, поползли телеги, гружённые углём. К задним бортам каждой на коротких цепях были прикованы заключённые. Грязные, измождённые, с потухшими взорами, они плелись, волоча ноги, как тёмные призраки, выброшенные из ада. Они были зловещим олицетворением того, во что могут превратиться все эти новоприбывшие.

Колонна новичков замерла, в полной, гнетущей тишине взирая на это шествие живых мертвецов. И ещё очень долго они шли молча, не смея вымолвить ни слова, подавленные тяжестью увиденного и невероятностью услышанного.

Когда солнце, холодное и безразличное, поднялось выше зубчатых пиков, колонна достигла подножия уродливого каменного строения — лагерных бань. Дым из его труб смешивался с туманом, создавая впечатление, будто гора дымится от внутреннего жара. Без лишних слов, под тычки копий, заключенных втолкнули в сырые, продуваемые сквозняками помещения.

Воздух внутри был тяжелой смесью пара, ледяной влаги и запахом страха. Сюда по желобу с гор бежала ледяная вода, наполняя огромные чаны, под которыми пылали костры, раскаляя дно до багрового свечения. Процедура омовения была быстрой, грубой и унизительной. Кипяток ошпаривал, обжигал до волдырей. Стрижка напоминала прополку: тупые ножницы не стригли, а рвали волосы и спутанные бороды, выдёргивая клочья кожи. Головы и тела скоблили до боли, до красноты, временами сдирая слой грязи вместе с верхним слоем кожи. Всё это — волосы, частицы кожи, обрезки ногтей , которые со скрежетом срезали ржавыми щипцами, — сбрасывали в отдельную жаровню. Там это добро тлело, издавая тошнотворный сладковатый запах палёной плоти.

Следом наступал черёд чёрного, густого как деготь раствора. Им прижигали ссадины и царапины. Жидкость не лечила — она прижигала, пахла не просто безнадёжностью, а гнилой серой и пеплом угасших надежд. Это было не лекарство, а клеймо процесса очистки.

В центре зала, подобно древнему стервятнику, восседал лагерный лекарь — сгорбленная фигура в чёрном балахоне, сшитом из, казалось, самой тьмы. От него тянуло запахом высушенных горьких трав, но под этим ароматом сквозил другой — сладковатый, трупный. Его глаза, блестящие из-под капюшона, бесстрастно скользили по каждому голому телу. Он был не целителем, а инспектором по браку. Тупым пером, обмакнутым в разную краску, он ставил на спинах знаки: быстрые, небрежные руны, понятные только ему и его помощникам. Одним — чёрточку, другим — крест, третьим — зловещий круг. Помощники, молчаливые тени, подносили заключённым раствор на основе крепкого самогона: одним — мутную взвесь против глистов, другим — вонючую жижу, убивающую клещей. Тех, у кого до этого в волосах копошилась жизнь, силой окунали по голову в чан с отвратительно пахнущим известковым раствором, не давая захлебнуться, но и не заботясь о том, что будет после этого.

Тем временем их одежду, пропитанную потом и болью, сгребали баграми и швыряли в кипящие чаны. Там она теряла цвет и форму, а вместе с ними — и последние следы прошлой жизни. После кипятка её полоскали в едком хвойном растворе, а затем развешивали сушиться на ржавых прутьях, протянутых над кострами, куда подбрасывали ароматные, удушающие смолистые ветви — не для приятного запаха, а чтобы отпугнуть злых духов болезней.

В конце, когда промороженные, обожжённые и помеченные люди получали на руки своё бесформенное тряпье, — лекарь ещё раз осматривал отмытых мужчин и иногда поднимал костлявую руку, требуя показать зубы, заглядывая в уши, заставлял раздвигать ягодицы. Он молча ткнул пальцем в троих мужчин, чьи тела, несмотря на молодость, уже несли на себе печать неизлечимых хворей или немощи.

— Этим троим на поля, — проскрипел он. — В штольнях они долго не проживут. Пусть корнеплоды для лагеря растят.

Их увели. Остальным же, дали команду одеть своё тряпьё, пахнущее дымом и тошнотворным настойками. Прибывшие понимали: эта баня совмещала в себе очищение, и первый круг мучения в новом месте. И было не самым плохим местом. Здесь о них заботились. Криво, с кровью и безразличием. Но заботились. Худшее было ещё впереди.

К вечеру колонна прибыла к северным баракам, и заключённых впустили внутрь. За тяжёлыми воротами пахло холодом, металлом, старой одеждой и гнилым деревом – запахом долгих ночей в надежде, что новый день не принесёт бед.

Вскоре к бараку подъехали несколько повозок, и мрачный звук горна прорезал вечернюю тишину, зовя на последнюю трапезу перед смертью. Охрана выгнала заключённых на улицу, строя их в длинную змеиную очередь к повозкам.

— Нас не обманули, Паркил! Помыли, подстригли, побрили, полечили! — радостно воскликнул один из тех, кто уже получил свою миску похлёбки и кусок лепёшки.

— Да с такой кормёжкой я эту гору насквозь пройду! — проговорил другой, жадно хлебая тёплую жидкость, будто боясь, что её отнимут.

— Не обольщайся. — ответил кто-то сзади, голос его был хриплым, как сухой тростник на ветру. — Если бы здесь было так радостно, как ты думаешь, в штольни стояла бы очередь из желающих.

В ответ, занятый едой лишь махнул рукой и обмакнул край лепёшки в бульон и вытащив её, принялся с наслаждением её облизывать, закрыв глаза.

Лаптай и Наиль были последними в очереди. Когда они получали свои порции, из-за повозки появился солдат и медленно направился к ним. Это был Улал. В его руках было что-то бесформенное, тёмное, как сгусток тени в сгущающемся сумраке.

— Это твоё, — тихо сказал он, отдавая Лаптаю аккуратно сложенный предмет.

Лаптай улыбнулся усталой улыбкой, снял свёрток и расправил его. Перед ним предстал его плащ.

— Благодарю тебя, что вернул его мне… — произнёс он, голос его дрогнул, словно что-то далёкое и важное коснулось сердца. — Этот плащ подарила мне моя любимая, когда я находился в тюрьме.

Он встряхнул плащ, и тот, словно красные крылья, раскрылся в вечернем воздухе, обняв его плечи своей тканью.

— Я отдал его на стирку… — голос Улала звучал тихо, почти виновато. Он переминался с ноги на ногу, словно мальчишка перед суровым отцом. — Одна из женщин… позарилась на пуговицы и… срезала их. Вот. — он раскрыл ладонь, где лежали несколько красивых, сверкающих пуговиц.

Лаптай принял их и медленно положил во внутренний карман плаща.

— Не твоя вина, — ответил он, — Как-нибудь пришью. Спасибо, Улал… Когда этот плащ на мне, я чувствую себя сильнее… и… — он замолчал, взгляд его потускнел и обратился куда-то вглубь себя. — И ощущаю любовь.

Солдат улыбнулся в ответ, качнув головой.

— Улал! Ты чего там расшаркиваешься с заключённым? — раздался хриплый голос его напарника, в котором звучала насмешка. — Наша смена закончена. Повозки до лагеря скоро поедут. Не хочу топать по этой пыльной дороге пешком. Пошли!

— Иду… — глухо отозвался Улал, но прежде чем уйти, задержал взгляд на Лаптае. В его глазах теплилось странное, тяжёлое сострадание.

— Я тут недавно… — тихо начал он, глядя Лаптаю прямо в глаза, словно пытаясь передать ему то, о чём не мог сказать вслух. — Но с первого дня понял… ночью ваши жизни переходят в руки плохих людей.

— О чём ты? — настороженно спросил Лаптай, в голосе его прозвучал холод будущей боли.

Глава 10: Дом Кантита

Дом Кантита в городе Шаим стоял отдельно от основных жилых строений, и, глядя на него, сразу становилось понятно — тут живёт важный человек. Построенное прошлым управляющим, аляповато окрашенное трёхэтажное каменное здание было рассчитано на большую семью, прислугу, званые вечера и бахвальство своим статусом. Ничего этого Кантит не любил.

Когда он впервые увидел дом, в котором ему предстояло провести свою ссылку, он понял, насколько глубоко он пал. Ни одного стеллажа для хранения рукописей, ни одного письменного стола. Все стены были уставлены ничего не значащими побрякушками. Первым его приказом было вычистить весь дом от этого хлама, перекрасить стены, потолки и закрыть третий этаж, оставив на втором только хозяйскую спальню.

Его семья осталась в столице; тащить их на эту окраину мира он и не помышлял. У Кантита не было ни малейшего желания устраивать пышные званые вечера. Всё, чего он искренне желал, — это как можно скорее покинуть этот проклятый город Шаим. Одного этажа и спальни на втором этаже для него самого, не многочисленной прислуги и пары охранников было более чем достаточно.

Сразу после церемонии передачи заключённых Кантит, потрясённый контактом с Говорящим с Богами, отправился домой в сопровождении своего помощника.

По прибытии домой Кантит, едва переставляя ноги, поднялся в спальню на втором этаже. Он не чувствовал веса своего тела, словно ступал сквозь сон. Дойдя до постели, он опустился на её край и долго сидел неподвижно, уставившись в тёмный угол комнаты, где, казалось, шевелилась чья-то тень.

Не раздеваясь, он лёг на заправленную кровать, прижимаясь затылком к прохладной подушке. Несколько раз Кантит пытался осмыслить, что с ним произошло, но мысли разбегались, как испуганные муравьи, оставляя после себя лишь жгучую пустоту.

«Остаётся только смириться… смириться и попытаться забыть происшествие на площади», — думал он, глядя в потолок, где плясали мутные блики уходящего дня. Но забыть не получалось. Он чувствовал внутри себя холодное, чужое присутствие — словно невидимая рука всё ещё сжимала его сердце, лишая сил и воли.

И в этой гнетущей тишине ему чудилось, что Тень Говорящего с Богами по-прежнему где-то рядом, внутри него, дышит вместе с ним, шепчет ему слова, которых он не хотел слышать, и лишь крепче сжимает свои призрачные пальцы на его душе. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, опозоренным перед самим собой, словно Тень испачкала его изнутри своей ледяной грязью и оставила навсегда этот мерзкий след.

В дверь постучали. Он встал с кровати и сел в кресло.

— Да. Войдите. — отозвался на повторный стук Кантит.

В комнату вошёл слуга с разносом, на котором лежало несколько запечатанных тубусов со свитками.

— Мой господин. Посланник от Паркима, управляющего караваном. Передал письма из столицы и послания от вашей жены.

Кантит встрепенулся и указал на стол слева. Слуга переложил тубусы на него и после вышел из комнаты.

Кантит начал изучение с содержимого тубусов со штампом главной канцелярии рудников Химры: никчёмные приказы, формуляры, правила празднования Дня Нового Круга — сплошная бюрократия.

Под конец он сломал печать с тубуса, на котором красовался герб его дома. Тонкий запах шафрана и сухих лепестков алой камелии, которые его жена, Самти всегда клала в свитки, ударил ему в ноздри, пробудив в памяти аромат её волос. Её почерк, ровный, с тонкими удлинёнными литерами, казался ему всегда отстранённым, почти канцелярским, но именно в этой холодной чёткости скрывалась вся её сила. Даже восковая печать на каждом письме была оттиснута безупречно, с идеально выраженным гербом их рода, словно Самти боялась допустить малейшую небрежность — и в словах, и в жизни.

В тубусе находились свитки, написанными ею за время разлуки. Среди прочего, в тубусе он нашёл какой-то грубый лоскут. Осмотрев его с удивлением, ничего не поняв, положил на стол.

Он взял первое письмо. Почерк Самти, знакомый до мельчайшей черточки, заставил его сердце болезненно сжаться. Он аккуратно развернул свиток, будто в руках у него было не письмо, а сама её рука, и начал читать.

«Мой дорогой,

дни без тебя тянутся, как годы. Дом наш в столице кажется пустым, несмотря на то, что в нём всегда шумят девочки. Но твоя тень повсюду — в книгах, в кресле у окна, в каждой мелочи. Я жду твоего возвращения, как жду весну, хотя знаю, что это ожидание может быть долгим…»

Кантит провёл рукой по лицу, словно стирая слабость. Он чувствовал, как в груди поднимается глухой ком, но заставил себя продолжать.

«Я должна пожаловаться тебе на Наин. Ты помнишь, ещё до твоего несчастья приходили к нам сваты из самых знатных домов. Но теперь они словно исчезли. Никто из них больше не осмеливается переступить наш порог. Наин плачет ночами. Её сердце разбито, она не понимает, почему все отворачиваются. Но ты понимаешь — все видят в нас семью опального.

Зато к нам начали приходить совсем иные люди. Семьи не из благородных кровей, но богатые, очень богатые. Их сыновья жадно смотрят на Наин, и я боюсь, что именно так выглядит наша новая участь — не благородство, а лишь торг. Что мне делать, Кантит? Как быть с дочерью, которой уже пора подыскивать пару?»

Кантит откинулся на спинку кресла, сцепив руки на груди. Мысль о плачущей Наин жгла его. Он видел её улыбку, её светлые глаза, и в груди всё сжималось от беспомощности. «Они не смеют… — стиснул зубы Кантит. — Я верну ей право выбора. Верну имя семье. Пусть хоть горы рухнут, но я добьюсь этого».

Он вновь наклонился к письму.

«Малир же — вся твоя копия. Ей только десять, а она уже берёт свитки и спорит со мной о смысле прочитанного. Она задаёт вопросы, которые даже взрослым непосильны. Недавно спросила: почему боги позволили изгнать тебя, если ты лишь искал истину? Что я могла ответить, кроме того, что отец мудрее всех их?

Но я боюсь за неё, Кантит. Боюсь, что твой ум, твой дар достались ей в наследство вместе с твоей судьбой. И всё же она наш свет. Когда Наин плачет, Малир утешает её, уверяет, что папа вернётся и тогда все снова будут к нам ходить в гости и приглашать на празднестаа. Иногда в её голосе звучит твоя сила, твоя уверенность. И я держусь за это.»

Глаза Кантита на миг затуманились. Он вспомнил, как Малир садилась к нему на колени, с серьёзным видом задавая вопросы, будто сама уже была взрослой. Он гордился ею — и в то же время чувствовал холодок страха: эта девочка слишком умна для такого мира.

Последние строки письма он читал медленно, будто сам хотел продлить этот разговор:

«Кантит, я прошу тебя — пиши чаще. Одного твоего письма хватает, чтобы день мой снова наполнился светом. Я держу твои слова в сердце, как оберег. Возвращайся скорее. Здесь всё ждёт тебя: я, наши девочки, наш дом. И, пусть люди от нас отворачиваются, для меня ты всегда останешься тем, кого я встретила когда-то на праздновании весеннего праздника в доме твоих родителей и в чьих глазах увидела всю мою жизнь.

Пиши чаще, прошу тебя. Мне тяжело без твоего голоса. Мы все ждём тебя. Я жду.

Самти.»

Кантит аккуратно сложил письмо и долго сидел в тишине. В комнату тянуло холодом с гор, но он его не замечал. Мысли о жене и дочерях сковали его куда сильнее любой стужи.

Перевезти их сюда, в Шаим? Никогда. Этот город, забитый пылью рудников и криками заключённых, был слишком мрачен, слишком опасен. Здесь нет ни весны, ни радости, только камень и жестокость. Нет — пусть остаются в Химре. Он будет терпеть север и его цепи один.

Кантит встал, прошёлся по комнате и вернулся к столу. Склонился над бумагой, взял перо. Его пальцы дрожали, но он знал: ответить он должен.

Кантит задержал взгляд на этих последних строках. Слова жены будто ожили в воздухе: её тихая печаль, её тоска и нежность проникали в каждую жилку, впивались в сердце. Он сжал письмо в руках и закрыл глаза. На мгновение он снова был там — в Химре, среди огней столицы, где в доме пахнет церемониальным хлебом и травами, где смеются дочери, и где она, его Самти, всё ещё ждёт его, несмотря ни на что.

В комнате было тихо. Только камни гудели глухим эхом горы. Кантит не мог собраться с мыслями. Решил прочитать следующее письмо.

Последнее письмо было написано сухо, резко. Его чтение взволновало его до такой степени, что он даже забыл про инцидент на площади. Встав с кресла он стал нервно ходить из стороны в сторону по комнате и напряженно размышлять, время от времени останавливаясь и перечитывая послание от жены.

Успокоившись он вновь уселся обратно. Сидя в кресле, взял с прикроватного столика колокольчик и громко зазвенел им. Вскоре дверь в его спальню бесшумно отворилась, и на пороге появился старый слуга, перешедший в его услужение вместе с домом.

— Кримп, будь любезен, пригласи ко мне Сибла. — громко попросил он, зная о глухоте слуги. — И принеси, пожалуйста, свежезаваренного красного чая для нас обоих, — дополнил Кантит, не отрывая взгляда от письма.

Слуга почтительно отвесил поклон. — Да, мой господин! — и тут же отправился выполнять распоряжение.

Кантит перечитал письмо ещё несколько раз, не отрываясь, пока наконец не появился его помощник. Вслед за Сиблом вошёл слуга, неся поднос с двумя дымящимися чашками чая.

— А, Сибл! Вот и ты, наконец-то! — воскликнул обрадованный Кантит, жестом приглашая помощника присесть.

Слуга бесшумно поставил чашки на стол и, притворив за собой дверь, вышел.

— Сразу к делу, — начал Кантит, голос его дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Моя жена, Самти, пишет, что к ней поступила записка от неизвестного лица, представившимся как неравнодушный, которому я ранее помог. — Кантит пожал плечами и не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, управляющий резко поднялся с кресла, начал мерно расхаживать по комнате, словно пытаясь понять, о ком речь.

Сквозняк из открытого окна ворвался внутрь, потрепав свитки, лежавшие на столе.

— В записке был указан адрес в одном из районов Химры. Там настоятельно рекомендовалось отправить соглядатаев, чтобы те разузнали у местных про оптовую покупку благоухающих трав к предстоящему празднику, — Кантит остановился, подошёл к столику и медленно, почти машинально, взял чашку, сделал глоток чая, пытаясь успокоить дрожь в пальцах. — И при этом… — он поднял взгляд на Сибла, глаза его сверкнули гневом, — в письме был чёткий намёк: среди этих трав есть товар из наших штолен. Из Андарона!

При этих словах Сибл резко привстал с кресла, словно его кольнуло иглой:

— Но у нас же только один товар… — начал он, но, осознав сказанное, лицо его побледнело, и он медленно опустился обратно на сиденье.

— Да! — почти выкрикнул Кантит, голос его дрогнул от злости. — И это ларом! — Он с силой сделал глоток чая, стукнул чашкой о столик, так что несколько капель напитка пролилось на стол. — Всё здесь вертится только вокруг него! Все эти рудники, каждый человек в них, вся наша жизнь! Всё!

— Так вот, — продолжил Кантит, нервно сжимая пальцы. — Самти обратилась за советом к своей матери, в ты знаешь, моя тёща столько всего повидала! — он сжал кулак, словно это показывало силу характера тёщи. — И она порекомендовала нанять шпионов из Прентита. Как ты знаешь, это невероятно дорогое удовольствие. Но их репутация безупречна. Эти люди лягут костьми, но докопаются до истины, и никто, никогда, ни при каких пытках не узнает, кто их нанял. — Голос Кантита дрогнул. — Моя жена не колебалась. Она поступила именно так.

Сибл слушал его, затаив дыхание, и его голова непроизвольно двигалась вслед за управляющим, словно он опасался упустить хоть слово из его уст.

— Через три заката ей пришёл отчёт, — голос управляющего дрожал от возбуждения и нарастающего гнева, он начал непроизвольно размахивать руками, словно отбиваясь от невидимых мух. — В торговом районе Химры некто приобрёл оптовую партию ларома. Ларома, Сибл! Причём ввезённого прямо из наших штолен! — Кантит резко остановился, вскинув глаза в потолок, как будто моля богов открыть правду. — Более того, там же, — продолжил он, резко выдохнув, — оформили заказ и на будущие поставки ларома… на неопределённый срок.

Управляющий резко развернулся и ускорил шаг, громко отбивая ногами по полу, точно маршируя в бой против невидимого врага.

— Ты только представь… — голос Кантита звучал тихо, но в этой тишине слышалась сталь. — Мы здесь вгрызаемся в гору, как проклятые. Пытаемся любыми способами увеличить добычу, трясёмся над каждой крохой ларома — он эмоционально размахивал руками, словно сам, своими руками махал киркой в штольнях. — Подкупаем судей, тюремщиков, стражу, чтобы получали нужных нам заключённых… — он замолчал, и в наступившей паузе воздух в комнате словно потяжелел. — А в это время кто-то за нашей спиной… — его губы дёрнулись в злобной усмешке, — крадёт наш ларом. Продаёт его, наживается на нём. Контрабанда… — Кантит резко развернулся, и его взгляд впился в Сибла, ледяной и полный скрытой угрозы. — Кто бы это ни был, он играет с огнём. Моим огнём.

— А на чём основывались шпионы, когда указывали наши штольни в своём отчёте? С чего они взяли, что ларом из наших штолен? — спросил Сибл, хоть и ошарашенный новостью, но сохранивший свой обычный прагматизм.

— Ах, да! Вот, — Кантит указал на предмет, лежавший на столе, поверх вскрытых тубусов и скрученных свитков. — Это было срезано с одного из мешков, что шёл на продажу.

На столе, поверх всего лежал небольшой неровный кусок грубого джутового полотна.

Сибл взял лоскут в руки и, тщательно изучая, повертел его со всех сторон. На одной из сторон отчётливо выделялся выжженный оттиск герба штолен Андарона.

— Да. Это определённо мешок из наших рудников, из Шаима, — Сибл ещё раз внимательно изучил прожжённый оттиск. — Этот мешок из последней партии, закупленной нами у торговцев чуть меньше полкруга назад. Сразу, как вас сослали сюда, нам пришлось сменить поставщика из за плохого качества прежних поставок. — помощник поднял взгляд на управляющего. — Могу я ознакомиться с подробностями в письме?

— Да. Прочти внимательно, — ответил управляющий, передавая ему письмо. — Я пока попробую собрать свои мысли. — Он взял чашку и задумчиво пригубил чай.

Сибл принял послание и погрузился в чтение.

Несколько раз, по ходу чтения, он удивлённо вскидывал взгляд на Кантита, который в ответ лишь кивал головой, словно без слов подтверждая: — Да, я поражён не меньше твоего.

Помощник наконец закончил чтение и вернул послание управляющему.

— А вот, Сибл, ещё одно послание от моей жены, написанное за день до отправки каравана сюда. — Кантит передал ещё одно письмо.

«Кантит,

пишу тебе о событиях, которые не дают покоя городу. Несколько вечеров назад над Химрой явилось нечто, что никто не в силах объяснить. В небе показался тёмный силуэт, будто сама ночь прорвалась сквозь закат. За ним тянулся след, похожий на чёрную рану, и он долго не рассеивался, словно сам воздух был отравлен этим знаком.

Народ встревожен. На улицах и рынках не смолкают разговоры, в домах зажигают лишние лампы, будто свет может отогнать тень. Жрецы Света Химры выступили с речами: они назвали увиденное «испытанием веры» и призвали хранить спокойствие, вознося благодарственные молитвы кругу Жизни. Но их слова звучали слишком осторожно. Даже в храме чувствовалось напряжение — толпы молились с жаром, но в глазах у людей больше страха, чем веры.

И тут же, как всегда, выступили сектанты. Их тайные проповедники уже на площади, шепчут, что это был Чёрный Вестник, разрывающий ткань мира, и что скоро начнётся Эра Хаоса. Их слова быстро расходятся — их повторяют на рынках, в трактирах, даже в домах знати. Хотя их учение гонимо, в такие времена именно оно находит себе уши и сердца.

Ходят слухи, что Совет Семи собирается на особое заседание. Говорят, жрецы требовали от Совета решительных мер: одни настаивают на том, чтобы обострить преследование сектантов, другие — что нужно подавить сами разговоры о «знамениях». Но пока официального решения нет, город полнится слухами.

Мне страшно за детей. Страшно за тебя. Я прошу лишь одного — не отмахивайся от этого. Что бы это ни было, оно уже затронуло Химру.

Твоя Самти.»

Письмо было короткое и его чтение не отняло много времени. Прочтя его, Сибл свернул свиток и не показывал своей реакции на него.

— Это странное письмо. Я ожидал что угодно, но только не то, что в нём изложено, — медленно начал Сибл, аккуратно подбирая слова.

— Как ты думаешь… — голос Кантита зазвучал неожиданно живо, словно в нём проснулся кто-то ещё. Он резко подался вперёд, глаза вспыхнули тревожным блеском. — Этот чёрный объект… он мог быть связан с… — он осёкся, мучительно перебирая в памяти слова, будто боялся самого их произнесения. — С Говорящим с Богами, — наконец выдавил он хриплым шёпотом. — С нашим новым заключённым?

Управляющий замолк, и в эту паузу послышался лишь слабый звон фарфора: чашка в его руке предательски дрогнула. Внутри всё сжалось от воспоминаний. Перед его мысленным взором вновь встал тот миг, когда Тень проникала в его разум — холодная, как стылый лёд, чуждая и беспощадная. Она перебирала в нём самые потаённые мысли, как вор, заглядывающий в запретные сундуки. От этого касания душа его будто сковалась инеем, и даже сейчас он чувствовал едва заметное похолодание в груди.

Сибл, сидевший напротив, уловил это мгновенное изменение. Он внимательно всмотрелся в лицо господина: уголки губ дрогнули, взгляд потерял твёрдость. Мысли помощника метнулись быстро и точно: «Письмо о контрабанде ларома отвлекло его, заставило забыть о странном происшествии на площади и мучительном видении. Но стоило упомянуть о чёрном следе в небе над Химрой — и всё вернулось. Он сразу связал знамение с Говорящим с Богами. Надо его успокоить, иначе он окончательно утратит самообладание».

Сибл чуть придвинулся вперёд, склонил голову, придавая голосу спокойный и почти будничный оттенок, готовясь разрядить эту опасную напряжённость.

Помощник сделал вид, что задумался. Кантит внимательно ожидал, что ответит Сибл.

— Не думаю, что чёрный объект над столицей как то связан с нами! И вот почему, — Сибл принялся с воодушевлением излагать свои доводы, пытаясь отвлечь управляющего.

— С момента появления описываемого в письме объекта в небе Химры до сегодняшнего дня прошло почти три полнолуния! — для пущей убедительности Сибл поднял руку, демонстрируя три растопыренных пальца. — И к тому же, мы здесь, в Шаиме, ничего подобного не видели. Я настоятельно рекомендую вам не ломать себе голову по этому поводу. — С напускным безразличием Сибл взял свою чашку чая со столика и пригубил напиток.

Управляющий утвердительно кивнул головой. — В твоих словах, Сибл, есть логика. Вот только вся моя жизнь, построенная на ней, на этой самой логике — сегодня, пф, — лопнула, — провёл рукой Кантит, заметно взволнованный и поднялся с кресла.

Отойдя к окну он уставился на улицу и нервно перебирал пальцы на левой руке.

— Я не могу держать в себе то, что произошло со мной сегодня. — не оборачиваясь, промолвил он. — Я полностью доверяю тебе и хочу выговориться. Тем более, то, что случилось со мной, случилось и с тобой. Один в один! Просто ты этого не помнишь.

Сделав несколько шагов вглубь комнаты, управляющий вернулся к окну, вновь устремив взгляд на улицу.

— Если я буду держать это в себе, я просто сойду с ума, Сибл, — произнёс Кантит, резко развернувшись и устремив взгляд на своего помощника.

Взволнованный Сибл тут же соскочил с кресла и, подойдя к окну, плотно закрыл его.

— Пообещайте мне, мой господин, что этот разговор останется только между нами! — Сибл быстрым шагом направился к двери, приоткрыл её и осторожно выглянул в коридор.

Убедившись, что поблизости никого нет, он вернулся в кресло. — Осторожность в столь деликатном вопросе никогда не помешает, мой господин. — негромко проговорил он.

— Ты прав, эта информация действительно только для тебя. Обещаю, Сибл! Это в моих же интересах, — с заметным облегчением в голосе ответил Кантит.

— Мой господин, я весь внимание, — помощник устроился поудобнее и приготовился слушать то, что собирался рассказать ему Кантит.

К тому моменту, как Кантит закончил свой рассказ, Сибл выпил чай, и сидел, погружённый в глубокую задумчивость.

— И вот, я сидел тогда, на помосте, ты стоишь передо мной и говоришь, чтобы я ни с кем не разговаривал на эту тему, — завершил своё излияние Кантит, чувствуя заметное облегчение.

Прошли томительные мгновения тишины, прежде чем Сибл наконец заговорил.

— Оно… Тень, она… Она проникла в меня… В нас? — помощник отчаянно пытался представить, как всё это выглядело, но его рациональный мозг отказывался принять подобное.

— Да. И перед этим она заставила нас застыть на месте. Обездвижив! — прошептал Кантит.

— Всех на площади? — уточнил Сибл.

— Всех, — подтвердил Кантит. — Более того, мне кажется, Говорящий с Богами в тот момент остановил само время!

— Как вы это поняли, мой господин? — с нарастающим интересом спросил Сибл, не отводя взгляда от Кантита.

— Я не чувствовал сердцебиения. Я. Его. Не. Чувствовал! — управляющий выталкивал каждое слово, — Дыхание — его тоже не было, — Кантит подошёл вплотную к помощнику, его голос звучал отстранённо. — Всё замерло. Ни единого дуновения ветра, ни одного звука. Стая воробьёв застыла прямо в воздухе. Двигалась только сфера.

— Сфера? — изумлённо переспросил помощник.

— Да. Она возникла мгновенно, стоило Говорящему с Богами посмотреть мне в глаза. Множество горизонтальных, вращающихся линий сплелись между собой, образуя её. Но самое страшное было не это… — Кантит тяжело вдохнул, и его зрачки расширились, словно он снова видел происходящее перед собой. — В тот миг воздух пахнул холодом каменной бездны, как если бы на меня дохнуло из чрева горы. Я слышал, Сибл… — он сжал руку в дрожащий кулак, — я слышал, как внутри этих линий скребётся что-то, словно когти по меди… тихо, еле различимо… но я слышал.

Он зажмурился, словно пытаясь отогнать воспоминание, навевающее ужас.

— И ещё… — прошептал Кантит. — В этой сфере… был запах. Запах времени, Сибл. Оно пахло ржавой водой и гнилым мхом, как под старой плотиной в детстве, когда идёшь туда на спор и знаешь, что один неверный шаг — и тебя засосёт в тину. Так пахла эта сфера. Так пахла сама остановка мира.

Управляющий тяжело опустился в кресло, откинувшись головой на спинку.

— Когда Говорящий с Богами вновь стал обычным человеком, сфера исчезла, и мир вернулся в прежнее русло. — после этих слов ему стало заметно лучше.

Тягучая, давящая тишина опустилась на спальню. Кантит сидел с закрытыми глазами. Сибл застыл, пытаясь проанализировать то, что только что услышал.

— Сотни заключённых, десятки торговцев и солдат из каравана — все они знают, кого именно доставили в рудники Андарона, — Сибл наконец нарушил давящую тишину. — Сегодня же вечером в таверне об этом прознают вольнонаёмные рабочие и местные солдаты. Завтра об этом будет знать каждый в городе. Через неделю это докатится до ближайших деревушек. До долины и речного порта. И, в конце концов, и доберётся до самой столицы…

Помощник непроизвольно потянулся к пустой чашке, но на полпути отдёрнул руку.

— Да. И теперь нужно решить, что с этим делать, — проговорил Кантит, сидя в кресле с закрытыми глазами, словно размышляя вслух. — Писать ли донос по этому поводу или просто пустить всё на самотёк?

— Мой господин, — начал Сибл, — позвольте мне выразиться иначе, чтобы вы в полной мере осознали масштаб произошедшего.

Кантит медленно открыл глаза, и в его взгляде читался неподдельный интерес. — Разрешаю. Говори.

— Я скажу так, — Сибл встал с кресла, поправляя складки на одежде. — Кто первым напишет донос в столицу, в “Совет Семи”, по поводу явления в мир Химры Говорящего с Богами? — Он сделал шаг к управляющему. — Кто станет этим благим вестником? — Ещё один шаг сократил дистанцию между ними. — Кому “Совет Семи” воздаст хвалу, почести, простит прежние прегрешения и впишет его имя в свиток свидетелей обращённого? — Сибл подошёл вплотную к Кантиту.

Управляющий сжал губы и задумался.

— Кому? Вам, человеку из знатного рода, образованному, женатому на не менее достойной женщине из не менее знатного рода? — Сибл встал в пафосную позу и поднял подбородок вверх, — Да, оступившегося и наказанного. Но покаявшегося и увидевшего Чудо! — он поднял взгляд и руки к потолку. — Или кому-то из ушлых торговцев, что вчера побирался на базаре, считая медные пятаки? А может, кому-то из охраны каравана, кто обрезает уши мертвецам? — он подошёл вплотную и перешёл на шёпот, — Или тому, кто наладил контрабанду прямо из нашего рудника?

С каждым словом, произнесённым Сиблом, до Кантита доходило: то, что ещё недавно унизило его, втоптало в грязь все его внутренние убеждения, теперь может обернуться небывалой выгодой, если он сумеет подсуетиться и первым воспользоваться ситуацией. К тому же, пресечение контрабанды ларома разом решит проблему с выполнением его требований из столицы.

День, который, казалось, завершился для Кантита полной катастрофой, неожиданно открыл совершенно новые пути к осуществлению его заветной мечты: как можно скорее покинуть это проклятое место, рудники Андарона, и вернуться в столицу на белом коне. Лицо его заметно преобразилось, на щеках появился румянец.

— Какие действия, по-твоему, следует предпринять, Сибл? — спросил Кантит, в его голосе теперь звучала решимость.

— Прежде всего, необходимо перекрыть ущелье и никого не выпускать без нашего письменного разрешения. Мы точно знаем, что канал контрабанды существует, но нам пока неизвестно, кто за ним стоит в столице. Здесь нужно быть предельно осторожными: это могут быть как влиятельные люди из знати, так и обычный криминал, завязанный на ком то из стражи.

Сибл вновь потянулся к своей пустой чашке. На этот раз он взял её в руки и задумчиво осмотрел подсыхающие на дне чаинки.

— Для начала нужно вскрыть всю гниль здесь, в руднике и городе, а затем потянуть за эту ниточку в столицу. Посмотрим, кто отзовётся, — помощник задумчиво приложил руку к лицу.

— Вам же придётся отправиться в столицу и сообщить новость о пришествии Говорящего с Богами лично Совету Семи.

— Да, это даже не обсуждается, Сибл. Путь предстоит неблизкий, так что нужно основательно подготовиться, — Кантит поднял глаза, мысленно составляя план своих действий.

— Предлагаю вам отправиться вместе с караваном, — продолжил Сибл. — Он отправится обратно через несколько дней и повезёт с собой партию ларома. К тому времени я вскрою весь здешний «гнойник» и найду того, кто крадёт ларом на нашей стороне. — Сибл уже мысленно прокручивал в голове все возможные варианты предстоящего расследования.

— А что же по поводу Говорящего с Богами, его человеческой сущности? — спросил Кантит, вновь возвращаясь к своей главной теме.

— На площади вы отдали самый разумный приказ из всех возможных, мой господин, — Сибл поставил чашку на стол и повернулся к Кантиту. — Исполнили волю Говорящего с Богами!

— Пусть всё идёт своим чередом… — сказав это Кантит слегка вздрогнул.

— Да! Так что, продолжим делать то, что прописано в каноне Семи: исполнять волю Говорящего с Богами, — он напряг память, пытаясь вспомнить точные слова из священных текстов. — Он явно выразил свою волю прямо на площади, — Сибл медленно опустился в кресло и сделал глубокий, спокойный вдох, осознавая, как Кантит буквально преобразился от его слов.

— Пусть всё идёт своим чередом! — прошептал Кантит, повторяя слова, произнесённые Говорящим с Богами, и на его лице появилась улыбка.

— Пусть всё идёт своим чередом! — громко, с новой энергией повторил он и, довольный, взял колокольчик и радостно позвонил в него.

— Ещё чаю или чего покрепче, Сибл? Сегодня, признаюсь, отличный день! — с бодростью в голосе произнёс Кантит, словно только что стряхнул с себя весь накопившийся за день груз.

— Мой господин, только чай. Сегодня вечером у меня встреча с соглядатаями, а после я намерен приступить к составлению нашего нового плана по поиску контрабандистов, — ответил Сибл с едва заметной улыбкой, в которой смешались усталость и воодушевление.

— Отлично, отлично! — довольно проговорил Кантит и, прищурившись, заговорщицки подмигнул Сиблу. — А я, пожалуй, послушаю твой совет и отдохну. После всей этой жары на площади мне явно нужен покой. — он подошёл к окну и раздвинул шторы.

Сибл одобрительно кивнул головой, откланялся и вышел из комнаты.

Кантит позвонил в колокольчик, и вскоре в проёме двери показался слуга. Голосом, в котором смешивались усталость и скрытая нервная решимость, управляющий приказал принести малый бутыль вина из долины Катр — вина с тонким ароматом, которое он любил в былые времена и которое теперь напоминало ему о доме.

Когда дверь за слугой вновь закрылась, Кантит медленно опустился в кресло. В полумраке комнаты, при дрожащем свете масляной лампы, он скрестил пальцы на груди и погрузился в раздумья. Вырисовывающиеся перед ним перспективы были столь же тревожны, сколь и манили обещанием выхода. Поездка в столицу — это могло стать не просто возможностью решить проблему с контрабандой ларома. Нет, это был шанс куда больший.

Он представил, как войдёт в зал Совета Семи, держа в руках донесение. Таким образом, одним своим докладом, он сможет смыть с себя клеймо еретика, словно горькую грязь, навсегда въевшуюся в его имя. Может быть, тогда его снова начнут слушать. Может быть, вновь откроются двери, захлопнувшиеся перед ним после позорной ссылки.

И последнее, но самое важное — он снова увидит Самти. Прижмёт к себе Наин и Малир. Лишь сейчас, в изгнании, он понял: всё то, без чего раньше не мыслил жизни в столице — балы, советы, встречи с вельможами, шелка и вина — оказалось ненужным. От всего этого можно было отказаться без сожаления. Но по ним, по своим девочкам и жене, он тосковал каждый день. Их лица вставали перед ним утром, когда он открывал глаза, и сопровождали его в ночи, когда он засыпал под холодным дыханием горы. Именно они, и только они, оставались для него единственной настоящей жизнью.

За окном залаяли собаки, и Кантит кинул взгляд в сторону окна. Даже с его ракурса была видна местная достопримечательность, притягивающая взор. Величественный Андарон раскинул свои хребты, словно плечи, хмуро взирая на то, что происходило у его подножия, а затем скрылся в проплывающих с запада облаках.

Глава 11: Сломленный

Фонари с сикутсолом почти утратили силу, впитанную ими у солнца и тускло освещали сырое, полутёмное помещение. В свете зыбко мерцающих минералов, спрятанных в медной оправе за треснувшим стеклом, стёртые лики богов, вырезанные на стенах, выглядели зловеще.

Запах плесени и застарелого ладана висел в воздухе. К нему примешивался трупный, едкий аромат разлагающегося свитка из кожи буйвола, лежавшего в центре Круга Жизни на каменном столе. Этот смрад вызывал не трепет благоволения, а только отвращение и рвотные позывы у тех, кто всё-таки осмеливался войти в храм Смирения, расположенный южнее жилых построек в городе Шаим, близ рудников Андарона.

Каменное здание, возведённое почти тысячу кругов назад, было самым старым в этой местности. Пожалуй, оно было единственным, что стояло с самого основания города Шаим. Храм, построенный в период раскола империи, иногда ремонтируемый и достраиваемый религиозными управляющими — последние несколько десятков кругов, несмотря на богатство и прибыльность рудника, приходил в упадок. Трещины расползались по стенам, как застывшие молнии, штукатурка осыпалась, оставляя голые камни, а куски кварца, некогда горевшие красками, давно превратились в мутные, едва пропускающие свет щиты.

Но несмотря ни на что храм стоял.

Поколения сменялись, правители приходили и уходили. Войны и мор, как тяжёлые тучи, раз за разом прокатывались по империи. Даже в редкие периоды расцвета, мира и благоденствия, когда всё оставалось прежним — люди всё равно умирали. Менялось лишь количество погребальных костров и глубина скорби в глазах тех, кто нёс знамя жизни дальше. А храм помогал им в этом.

И рудники Шаима жили этим. Они будто дышали смертями, росли на слезах, крепли на страхах. Ведь людей сковывало не только железо цепей, вера в свет Химеры, но и древний ужас — покинуть этот мир неправильно, без медальона из ларома.

Именно этот металл, впитавший в себя рассвет первого дня сотворения мира живых, богов и мира теней, был вратами в мир света Химры. Он же обеспечивал связь с богами на протяжении всей жизни. В конце пути он давал возможность покинуть мир живых, миновать мир теней и войти в мир богов. Там ждало успокоение и возможность переродиться для лучшей жизни.

Шахты вгрызались в гору, точно язвы, что разъедают плоть. Камень дробили, извлекали руду, плавили в слитки и отправляли в столицу. День за днём, круг за кругом, всё больше, больше и больше. То, что для других было святым металлом, здесь было пропитано потом, кровью и желанием покинуть это место, забыть его, словно страшный сон.

Храм Смирения должен был дать всем причастным чувство значимости и важности добычи ларома. Вернуть в их монотонный мир величие и связь со светом и догмами Химры. Но тысячи кругов, проведённые на краю империи, вдали от цивилизации, отрезаемые каждую зиму снежными стенами на перевале «Эхо мертвецов», стёрли всё величие. Дни слились в однообразную, бесконечную вереницу, и догмы превратились в пустые формальности, цель которых — лишь утолить ненасытную жажду в лароме.

Шагая по мощёной камнем дорожке, высокий человек в давно не стиранном балахоне с накидкой остановился перед храмом. Подняв голову, он прищурил серые глаза, разглядывая медные фигурки ночных фурий из садов Эфила, расположенных по краю крыши семиугольного храма.

Фигурки обнажённых фурий потемнели от времени, на некоторых из них выступал зелёный налёт. На одной из них, полюбившейся местным птицам, лежал толстый слой помёта, под тяжестью которого фигурка двуголовой женщины с четырьмя руками, разрывающая химер Онома, опасно накренилась в сторону центрального входа.

Мужчина пожамкал губами, размышляя. Упадёт ли эта медная фигура ему на голову сейчас, или это случится завтра? И стоит ли ему забираться на крышу, чтобы очистить и выровнять её?

Недолго думая, он махнул рукой и, изредка поглядывая вверх, обошёл место возможного падения загаженной фигуры, проходя к центральному входу.

Со стены, над входом, на него взирала древняя фреска. На ней был изображён жрец Шаим в тот миг, когда, умерший, он проходит очищение в Пустыне Отчаяния у Колодца Откровений. Именно там ему явился божественный голос, возвративший его в мир живых и приведший вместе с последователями в горы Андарона, к жиле священного ларома. Та жила даровала начало процветанию Химры и спасла её народ от медленного скольжения в тень забвения. Здесь же Шаим основал рудник и город, названный позже его именем. А на месте его второй смерти и Вознесения воздвигли храм, перед которым теперь стоял мужчина.

Он остановился и с недоверием уставился на фреску. Она потемнела, особенно глаза Шаима. Казалось, они с осуждением смотрят на пришедшего.

Мужчина сузил глаза и отвёл взгляд от фрески. И пошёл к храму

Подойдя к закрытым дверям, он достал железный ключ и открыл храм. Остановившись на входе, он поморщился от воздуха, вырвавшегося изнутри, и прикрыл нос рукавом одежды.

Посмотрев внимательно наружу и убедившись, что он один, достал из-под балахона медный бутыль. С шумом откупорив деревянную пробку, он жадно припал к горлышку. Сделав несколько больших глотков, он закрыл бутыль и передёрнулся от выпитого.

— Это не вино, это какая-то моча Тае! — хриплым голосом произнёс он, глядя на бутыль. Лицо его перекосило, голова вжалась в плечи, и его снова передёрнуло. Громкая отрыжка вырвалась из него и гулко раскатилась по пустому храму. Мужчина испуганно прижал руку ко рту и немного присел, словно испугавшись собственной несдержанности

Простояв так несколько мгновений, он убрал руку от рта и громко расхохотался. Его смех, отражаясь от стен и каменных фигур, возвращался к нему искажённым звуком, похожим на рык растревоженного льва.

Пройдя к дальним фонарям, совсем утратившим силу, он осторожно снял их с гнёзд и вынес на улицу. Металл оправы был холодным и влажным на ощупь, будто фонари, отдав весь свет, уже успели вобрать в себя тьму ночи и плакали от этого. Сибур привычным движением открыл верхнюю часть, и внутри показался кусок почерневшего сикутсола.

Он поднял минерал к свету, и лучи солнца коснулись его матовой поверхности. Сначала ничего не происходило, лишь тёмный камень казался мёртвым и безжизненным. Но постепенно, медленно, словно пробуждаясь ото сна, в глубине заиграли слабые огоньки. Камень втягивал в себя солнечное тепло, впитывал его жадно, как пересохшая земля — дождь.

И вот уже сикутсол начал светиться изнутри мягким золотистым сиянием. Казалось, что это не камень, а застывший кусочек заката, заключённый в медную оправу. Каждый раз, когда он оживал, Сибур испытывал странное чувство: его душа трепетала, будто держит в руках не минерал, привезённый из далёких земель Мирадса, а частицу света истины, дыхание богов, запертое в камне.

Оставив фонари снаружи, мужчина, прикрывая нос рукавом, подошёл к огромному каменному столу в центре помещения. Запах от разлагающегося свитка бил в ноздри, едкий и тягучий, словно сам воздух в храме отравился его гниением.

Сибур поморщился и, стараясь не касаться его пальцами, осторожно провёл рукой по краю. Куски кожи, ломкие, сухие и в то же время липкие, словно застывшие остатки плоти, осыпались на пол. От них тянуло трупной сыростью, и мужчине показалось, будто они живут своей жизнью.

Он торопливо смахнул их свободной рукой и, бросив быстрый взгляд по сторонам — как вор, боящийся, что его застукают, — начал ногой загонять обрывки в узкую тёмную щель между плитами пола и основанием стола. Каждый раз, когда кусочек с тихим хрустом исчезал в провале, ему чудилось, что тьма там жадно принимает его подношение.

Липкий пот выступил у него на лбу. Закончив, он поспешно вышел на улицу во всю грудь вдохнул свежего воздуха. Вновь осмотревшись по сторонам, он достал бутыль и, не стесняясь, жадно припал к нему.

Со стороны дороги раздался скрип деревянных колёс. Мужчина, чуть не поперхнувшись, судорожно спрятал бутыль, надвинул накидку на голову и повернулся в сторону звука.

По дороге ехала чёрная, крытая повозка. Мужчина скривился: «Труповозка. Опять мертвецы! Опять надо, прежде чем сжечь тела преступников, изображать из себя скорбного жреца и читать над ними бесполезные, ничего не меняющие молитвы. Обращаясь к богам, которые давно от нас отвернулись!»

Сердце Сибура дрогнуло — не от привоза мёртвых, а оттого, что перед ним вдруг возник образ: он снова на пепелище, и руки тянутся за прахом. «Опять этот фарс», — подумал он, и во рту появился металлический привкус.

Он тяжело сглотнул, поправил балахон и заставил своё лицо принять маску, в которой читались одухотворённая скорбь.

Всмотревшись внимательнее, мужчина в балахоне замер в изумлении. Его циничная гримаса скорби исчезла, уступив место не поддельному удивлению.

— Да узреют слепцы красоты Андарона и обретут слабые его силы! — громогласно произнёс жрец, воздев руки к небу, и на мгновение склонил голову в поклоне. — Милат! Что заставило главного лекаря лично сопровождать трупы бедолаг в их последний путь? И с каких это пор ты передвигаешься на труповозке? — Он был настолько озадачен, что даже не пытался скрыть своего удивления, глядя на сидящего на месте возницы мужчину в изящной накидке.

— И тебе не хворать, Сибур! — звонко ответил лекарь, приподняв шляпу.

Чёрная повозка, скрипя колёсами, подъехала к жрецу и остановилась. Сзади, на откидных стульчиках, сидели два помощника лекаря. Оба выглядели угрюмо и, насупившись, склонили головы перед ним.

«Странно, всегда приезжали только они», — глядя на них, пронеслось у него в голове. — «Раскладывали первый слой из торфа и дров на Престоле Вознесения, выкладывали на него тела, обкладывали их дровами и присутствовали до самого конца. А потом собирали прах в глиняный кувшин и передавали мне».

Сибур едва заметно поприветствовал помощников, и его взгляд сразу упал на их руки: у обоих были перевязаны ладони.

— А что у вас с ладонями? — обратился он, и только тогда заметил, что у них ещё опалены брови и часть волос на лбу.

— Масло чёрного тмина разлилось и загорелось, — замявшись, буркнул один из помощников. — Обгорели немного.

«Лгут!» — мгновенно понял Сибур, который по своему опыту общения с сотнями грешников в лагере научился распознавать ложь. — «Что они пытаются скрыть?»

Решив, что слуги не стоят его внимания, он снова повернулся к лекарю.

Тот уже спрыгнул с повозки и уставил свой взгляд на загаженную фурию над входом.

«Всё-таки придётся забираться на крышу и чистить её», — с сожалением промелькнуло в голове Сибура. — «А может, попросить об этом его слуг?»

Он презрительно махнул рукой, отгоняя назойливые мысли, как мух.

— Что привело тебя в храм Откровений, Милат? — решил он оторвать лекаря от разглядывания фурии. — Последний раз ты был здесь… — он задумался.

— Три круга назад. Когда возносил свою жену, — ответил лекарь, не отрывая взгляда от обнажённой фигуры с четырьмя руками, ногами и всем остальным, удвоенным, что было у человека парным. Кроме головы. Она была одна.

— Да, да, да. Крантина! Помню её, — смягчил тон Сибур, оживив в памяти её образ. — Милая женщина. Истинный огонь веры пылал в её сердце. Наверняка сейчас она окунается в воды спасения и вспоминает тебя с нежностью.

— Я здесь не по этому поводу, — резко обернувшись, сменил тему разговора лекарь. — причина там! — Он указал на повозку, приглашая жреца пройти.

«Он не смирился с потерей жены. Огонь любви к ней не даёт ему сделать это.» — промелькнула мысль у Сибура.

— Мы нарушили принятый график и привезли раньше срока… Привезли одно тело для… вознесения, — лекарь в момент изменился, нерешительно мялся, подбирая слова.

«Кого он боится обидеть?» — Сибур поднял левую бровь, внимательно посмотрел на него.

— Старый Эйнар, наш лагерный лекарь, я консультирую его время от времени. Он срочно вызвал меня сегодня. Сказал, что не притронется. Он… боится… И попросил, чтобы тело отвёз я. — лекарь продолжал старательно подбирать слова.

— Одно тело? И его решил проводить в мир иной ты? — удивился Сибур.

Они подошли к борту повозки. Лекарь прошёл дальше и знаком велел помощникам спрыгнуть и отойти подальше, к храму.

— Да, Сибур. Когда я узнал о ком речь, я понял, что дело требует моего контроля. И надо как можно скорее… сжечь. Вознести это тело, — голос Милата стал тише, последние слова были сказаны почти шёпотом.

— Боги! — удивлённый жрец вскинул руки. — Да о ком ты говоришь, Милат?

Лекарь окинул взглядом площадь перед храмом, убедившись, что вокруг никого нет. Затем он подошёл к задней части повозки.

— Сейчас ты узнаешь, — сказал он, медленно распахнул одну створку дверей и отошёл на несколько шагов назад.

— О нём… — прошептал он, указывая дрожащим пальцем внутрь повозки.

Сибур стоял сбоку повозки и не видел её содержимого. По непонятной причине у него заныло под сердцем, и ему отчаянно захотелось допить содержимое медного бутыля, спрятанного в складках балахона, и уйти в храм. Дрожь пробрала его до костей. Впервые за долгое время ему захотелось помолиться не напоказ, а потому что это было его искренним желанием.

— Сибур? — встревоженный голос лекаря вырвал его из оцепенения. — Ты... ты осмотришь тело?

Сибур хотел ответить, что это не входит в его обязанности. Его долг — работа с душами, а не с мёртвой плотью. Он отвечал за Вознесение, а не за осмотр останков. Ему хотелось высказать так много — рассказать о своём разочаровании в богах, в этом мире и в собственной вере. Он хотел признаться, что уже давно не чувствует себя жрецом, а лишь комедиантом, который исполняет свой циничный долг.

— Да, — выдохнул он, и только это слово смог выдавить он из себя. С усилием он заставил себя обойти повозку и подойти к ней сзади.

В глубине, на деревянных носилках, лежало тело, прикрытое старой, пыльной мешковиной. Наружу выглядывала лишь левая рука. Сибур всмотрелся в неё, и его лицо стало белым, как мел.

— Это… — дыхание мужчины оборвалось, и слова застряли в горле. Он посмотрел на Милата расширенными от ужаса глазами и поспешно отступил на несколько шагов.

— Таен, — проговорил за него лекарь. — Тот самый, что сбил тебя с пути веры и обратил в… — Милат замолчал, не в силах найти подходящего слова, описывающего то, во что скатился жрец.

Сибур, тяжело дыша, стоял в отдалении от повозки, не осмеливаясь поднять взгляд.

Первый круг пребывания в городе Шаим были для него наполнены радостью. Впервые за долгое время он ясно ощущал свою нужность. Каждый день приносил ему десятки душ — усталых, израненных, сломленных, но всё ещё живых. Они тянулись к нему, и он видел: их глаза ждали участия, их губы ждали слова утешения, их сердца требовали спасения.

И он давал его. Боги помогали ему и поднимали его руки, когда силы покидали его и они дрожали от усталости. В их свете он черпал возможность нести службу — следить за храмом, возносить усопших, поддерживать живых. Он укреплял догмы Химры, и в этом видел свой вклад: скромный, но необходимый, словно камень в основании огромной стены. Камень, который держит других, чтобы всё здание не рухнуло.

И пока он был этим камнем, его существование имело вес. Его жизнь имела смысл. Даже мрак шахт не казался ему безысходным — напротив, он видел в нём отражение тех истин, что сопровождали всех и всегда.

Так продолжалось ровно до той поры, пока однажды он не услышал нечто. Нечто, что противоречило учению Семи.

Сначала это было всего лишь слово, ”таен„ , — как камешек, упавший в воду. Но круги пошли по всей его душе. И чем дальше, тем сильнее они разбивали отражение привычной веры, превращая его светлый образ в зыбкую тень. Пока сомнения не подтолкнули к действию.

— Сеющий свет! Спаси меня! — однажды, вбежав в храм, закричал охранник, сорвав голос. Он рухнул на колени и вцепился в край одеяния жреца, будто хватался за последнюю опору. Всё его тело тряслось мелкой, неуправляемой дрожью. — Я случайно… я посмотрел в глаза таена! — слова рвались наружу обрывками, перемежаясь с хрипом и всхлипами. — Вознеси молитву со мной! Помоги ему забыть моё имя!

Сибур сощурил глаза, пытаясь понять, не разыгрывают ли его. В царстве Света Химры боги были единственными, кто мог забрать душу. Или отвернуться от неё за проступки совершённые при жизни и оставить её сгинуть в безвестье. Всё остальное было выдумкой, страшилкой для непослушных детей.

Солдат извивался у его ног, как пойманный зверёк, пытающийся вырваться из капкана. Пальцы с грязными, обломанными ногтями шкребли пол, оставляя на камне тонкие белёсые следы. Слёзы отчаяния катились по щекам и капали вниз, сливаясь с пылью и потом, превращаясь в мутные пятна.

— Пожалуйста… — хрипел он, давясь рыданиями. — Пожалуйста, не дай ему забрать меня…

В его голосе звучал первобытный ужас, тот самый, что сводит разум с ума.

Сибур, встревоженный поведением солдата, рывком поднял его с пола. Тело охранника было мягким и непослушным, словно у пьяного, дрожь передавалась в руки жреца, пробирая до костей.

— Посмотри мне в глаза. — твёрдый голос Сибура прервал всхлипывания охранника.

Дрожа, тот выполнил просьбу. Испуганные глаза человека, попавшего в яму и желающий из неё вырваться смотрели на него.

Он обнял его за плечи и повёл вперёд, почти волоком, чувствуя, как тот спотыкается и шепчет что-то невнятное сквозь всхлипы.

Они подошли к Кругу Жизни — огромному каменному столу в центре храма. Холод исходил от него, как от глыбы, вырубленной из самой ночи. На гладкой поверхности, разделённой на семь секторов, тянулись линии, похожие на трещины, и в свете факелов они казались ожившими.

Ближе к сердцу круга возвышались семь скульптур богов, образующих Круг Богов Химры. Их неподвижные лица глядели сверху вниз, и казалось, что каждый бог уже вынес свой приговор. В самом центре, под тяжёлым взглядом каменных глаз богов, застыла фигура Говорящего с Богами. Его широко раскрытые, залитые белой краской глаза смотрели в пустоту, не мигая, не щадя. Руки скрещены на груди, пальцы сжаты до скрипа камня, а левая нога поджата, словно он готовился шагнуть вперёд — но так и остался в этом мгновении навечно.

Сибур остановил дрожащего солдата прямо перед фигурой. Каменный Говорящий возвышался над ними, и его безжизненный взор заставлял даже самого жреца почувствовать сухой ком в горле.

Сибур усадил трясущегося солдата на край холодного каменного стола. Тот вздрогнул от прикосновения к плите, но не сопротивлялся, лишь тихо скреб пальцами по шероховатой поверхности, словно цепляясь за неё.

Он прищурил глаза и пристально вгляделся в лицо солдата, будто пытаясь добраться взглядом до самой глубины, туда, где прячется первобытный ужас. Резко щёлкнув пальцами прямо перед его носом, он заставил солдата содрогнуться. Взгляд враз застыл — и теперь уже послушно следовал за рукой Сибура.

Медленно, размеренно, словно рассекая воздух, жрец провёл раскрытой ладонью перед его глазами. Затем резко сжал пальцы в кулак. Солдат дёрнулся, будто у него что-то вырвали, но тут же замер, затих, застыл в оцепенении.

Сжатая ладонь едва заметно покачивалась. В полутьме храма её движения казались неестественными, обманчивыми, словно внутри действительно что-то было, извивалось — шевелилось, пыталось вырваться наружу. В глазах солдата отразился этот мираж: он дрожал всё сильнее, но не мог отвести взгляда, заворожённый, пойманный, пленённый рукой служителя богов.

Холодный пот блестел на его висках. Губы шептали неслышные слова — мольбу или бессвязный лепет.

— Я поймал твой страх, — монотонным голосом проговорил Сибур.

Он сжал ладонь так, что костяшки побелели, и сухие жилы на руке проступили, словно корни старого дерева. — Я держу его крепко в своём кулаке. — Очень крепко! Сила света Химры помогает мне в этом! А я помогу тебе!

Голова солдата замерла, будто невидимые руки держали её за виски. Только зрачки метались — судорожно, как крысы в клетке, — следуя за кистью Сибура, словно за якорем, брошенным не в воду, а в раскалённый воздух.

Сибур медленно замер, удерживая паузу, как палач перед ударом. Кисть застыла. И зрачки солдата — тоже. Даже дыхание его прервалось, обрываясь хриплым всхлипом.

— А теперь я изгоню твой страх, — сказал жрец. Его голос упал глубже, стал шероховатым, будто крупные песчинки налипли к каждому слогу. Слова звучали уже не как простая речь, а как заклинание, чёрствое и тяжёлое, с привкусом древнего обряда. — И таен забудет твоё имя.

Сибур наклонился ближе, так что солдат почувствовал его дыхание на щеке, и добавил глухо, почти шёпотом:

— А ты помоги мне в этом. Своим взглядом, своей верой…

Он резко разжал пальцы. Сухо щёлкнули суставы, как треснувшие ветви. Ладонь взметнулась в сторону, и жрец со всей силы дунул на неё, словно отправляя невидимую пыль к дверям, прочь из храма. Ветер его дыхания потревожил свиток на алтаре, и заставил дрожать тонкую ароматную свечу, огонь её затрепетал и благоухающий аромат обдал солдата, будто желал быть участником его спасения..

Солдат всхлипнул и широко открыл глаза. Его плечи обмякли, но дрожь ещё не отпускала тело, а взгляд — тот самый, что послушно следовал за рукой жреца, — теперь был наполнен надеждой.

Солдат взглядом проводил свой страх — до самой двери, за которой он будто растворился в воздухе. Несколько мгновений стояла полная, звенящая тишина. Даже дыхание обоих казалось громким. Лишь шорох ветра за стенами храма Смирения напоминал, что мир всё ещё движется.

— Тебе стало лучше? — мягкий голос Сиюура скользнул внутрь, будто тёплый поток, растапливая остатки ужаса. Он звучал не как приказ, а как утешение, и в нём была та уверенность, которой так не хватало солдату.

— Да, Сеющий Свет… — облегчённо выдохнул тот. Его плечи поникли, и на лице впервые за долгое время появилась тень облегчения.

— А теперь расскажи мне, — Сибур чуть наклонился вперёд, и в его голосе прозвучала та же мягкость, что и прежде, хотя в глазах уже мерцал холодный интерес, — где ты повстречал таена?

Сибур уже слышал сказки про таенов. И несколько раз до него доходили слухи про таена из лагеря, что в одиночку долбит штольню каждый день, а ночью крадёт души заключённых. И только сейчас он решился поговорить на эту тему.

Солдат замялся, оглянулся на статуи богов, словно проверяя, не услышат ли они его признания. Потом заговорил торопливо, сбивчиво, боясь, что слова сами по себе могут призвать того, кого он называл.

Сибур никогда не верил в истории про таенов. Слишком много в них было дешёвого устрашения, слишком мало божественной истины. Но в тот вечер сомнения грызли его, как крысы грызут хлебный мешок. Молитвы звучали пусто, предписанные ритуалы — как пустые жесты, а покой, который должен был снизойти с небес, так и не приходил. Ему казалось, что стены храма глушат его слова, а боги отворачиваются.

И сегодня в очередной раз всплыло слово, которое он всегда отбрасывал, — таен. Отверженный, чужой, живущий на краю, и крадущий души.

Он понимал: идти к нему — значит признать слабость собственной веры. Но и оставаться в одиночестве с молчанием богов стало невыносимо.

Солдат не лгал и не выдумывал, Сибур сразу бы понял это. Он говорил правду. И самое страшное, что осознал жрец — солдат верит в то что он рассказывает. Несмотря на то, что он в храме.

— Как найти его жилище? — он задумал покончить со своими сомнениями раз и навсегда.

Вечером он решился впервые явиться туда, куда до этого не смел и шага сделать, — на территорию лагеря заключённых. До сих пор ему дозволялось бывать только в молельном доме при лагере — скромном деревянном бараке у самого входа. Там, в день после полнолуния, заключённые могли исповедоваться, возносить молитвы или просто посидеть в тишине, пока жрец читал священные свитки. Там стены казались защищающими, там царил Свет. И это давало Сибуру чувство сопричастности. К смыслу. К богам.

Но теперь он вошёл в этот барак не как служитель, а как человек, что ищет запретное. Пройдя через пустое, пахнущее воском и старым деревом помещение, Сибур открыл боковую дверь и вышел наружу — туда, где начинался лагерь.

Ему показалось, воздух здесь был иным: тяжёлым, пропитанным гарью, потом и сыростью. Из-за ограды доносились кашель, гулкие шаги, чьи-то сдавленные крики. Сибур замер на мгновение, будто проверяя — не услышали ли его шаги боги, не осудили ли они его за то, что он идёт не по пути света, а туда, где царит тень.

Он направился к жилищу, где, по словам солдата, ночевал таен. Каждый шаг отзывался в сердце неприятным толчком, словно он шёл не по земле, а по натянутому канату над пропастью.

Охрана, заметив его, вышла ему навстречу, преграждая путь. В глазах солдат мелькнуло раздражение, смешанное с недоверием: жрецам здесь не место.

— Откровение Тае снизошло на меня, и он велел мне проведать жилище узника! — твёрдо произнёс Сибур, вложив в слова всю силу уверенности, на которую только был способен. Его голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, и даже самому себе он показался на миг истинно убеждённым.

Солдаты переглянулись. Один нахмурился, другой поспешно отвёл глаза, не желая перечить воле богов. В их взглядах отражался страх — не перед Сибуром, а перед тем, чьё имя он только что произнёс.

Нехотя, словно отступая не перед человеком, а перед тенью за его спиной, охрана отошла в сторону. Они понимали: жрец, который утверждает, что говорит с самим богом Смерти, куда опаснее, чем гнев начальства.

На мгновение в воздухе повисла тишина. Даже грозные сторожевые псы, наблюдавшие издалека, замолкли, словно чутко прислушиваясь к чужой дерзости.

Сибур сделал шаг вперёд, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он знал, что солгал. Но с каждым словом, произнесённым им вслух, всё больше начинал верить, будто сам Тае действительно мог говорить с ним.

Когда солнце стало клониться к закату, Сибур понял, что потерялся. Похожие один на другой бараки и сараи тянулись бесконечными рядами, словно кто-то выстроил целый город из одинаковых клеток. Он пытался держать в голове направление, но постепенно в его памяти всё перемешалось: одинаковые стены, одинаковые крыши, одинаковая пыльная тропа под ногами. Одинаковая безнадёжность.

С каждым шагом тишина лагеря сгущалась, пока её не прорезали тяжёлые шаги. Сначала вдали, затем всё ближе. Появились отряды заключённых, возвращавшихся после изнурительной работы. Их лица были иссечены морщинами, покрыты потом и пылью. Кости проступали под кожей, движения были медленными, будто они тащили не только груз непосильной жизни, но и целый груз прожитых страданий.

Охрана гнала их вперёд короткими окриками и звонким лязгом копий. Но взгляды заключённых уже нашли жреца. Они бросали на него долгие, пристальные взгляды: кто-то с любопытством, кто-то с ненавистью, кто-то с едва заметной искрой надежды.

Сибур ощутил, как эти взгляды обволакивают его со всех сторон. Он чувствовал себя так, будто оказался в середине мрачного хора, где каждый взгляд — это чужая молитва, чужая проклятая исповедь. А он — нагой, беззащитный, не знающий, куда двинуться и что сделать.

Накинув капюшон, он ускорил шаг, продолжая свои поиски сарая. Сердце глухо билось в висках, с каждым поворотом всё сильнее терзая его мыслью: «Я иду не туда… или именно туда, куда мне велено?»

Отчаявшись, он уже почти решился обратиться к солдатам за помощью, но, словно по злой иронии, все они исчезли. Недавние шаги охраны и выкрики больше не слышались. Даже заключённых поблизости не оказалось. Лагерь вдруг вымер, и пустота давила на слух сильнее любого шума.

Он остановился. Ветер скользнул по рядам заброшенных, обветшалых строений, подняв клубы пыли. Ни одной живой души вокруг — будто невидимая сила вычистила пространство, оставив его одного в сером лабиринте.

И тогда он увидел. Между двумя потемневшими, высохшими деревьями, прижавшись к их стволам, стоял кривой сарай. Его крыша была перекошена, доски плакали от сырости, а вокруг него лежала какая-то ненормальная тень, гуще и холоднее, чем во всём лагере.

Сибур понял: вот оно. Он нашёл то, что так долго искал. Или то, что само дождалось его.

Сарай стоял на отшибе, словно сам лагерь сторонился его. На его двери углём был выведен грубый, зловещий череп. Сухой ветер завыл в щели, и Сибур почувствовал, как похолодело внутри, будто чья-то рука сжала его сердце. Порыв ветра приоткрыл дверь. Застыв, на несколько мгновений, она со скрипом начала медленно закрываться.

Сибур замер. Мгновение он боролся с желанием отступить, уйти, но едва повернул голову — дверь снова чуть приоткрылась, застыв в пугающей тишине, словно приглашая его войти внутрь.

Мужчина глубоко вдохнул. В груди кольнуло, будто воздух был обжигающе холодным. Он собрался с духом и шагнул ближе.

Подойдя ближе к двери, осторожно приоткрыл её пошире. Но решиться войти он так и не смог.

Резкий крик вороны, пролетающей над головой, заставил его вздрогнуть. В этот же миг порыв ветра сильно толкнул его в спину, и он, не удержавшись, сделал шаг вглубь сарая.

На первый взгляд, помещение казалось пустым. Тусклый свет заката пробивался сквозь щели в стенах, выхватывая отдельные пятна из мрака. Слева, в углу, стояла небольшая деревянная бадья с зеленоватой, мутной водой. От неё тянуло запахом плесени и тухлой тины, и Сибуру показалось, будто сама вонь обволакивает его, не давая вдохнуть полной грудью.

Рядом с ней, на полу, лежала деревянная чашка. Внутри что-то давно протухло и превратилось в вязкую жижу, где медленно копошились белые черви. Один из них лениво выполз на край чашки и свесился вниз, извиваясь в воздухе.

Сибур сделал два осторожных шага, и пол под ногами угрожающе скрипнул. Глаза постепенно привыкали к темноте. В глубине, в самом центре, прямо на земляном полу, лежало старое, грязное одеяло и остатки подушки, когда-то набитой соломой.

Сибуру показалось, что одеяло шевельнулось. Всего на миг. Или то был обман зрения, игра теней?

Он задержал дыхание и прислушался. Внутри было так тихо, что он слышал, как в мутной воде бадьи лениво лопаются крошечные пузырьки.

На дальней стене сарая что-то белело. Сибур прищурился, но тьма не давала рассмотреть. Он сделал робкий шаг вперёд — но это не помогло. И в тот-же миг ему показалось, что в глубине что-то двинулось.

Сибур застыл. Липкий пот выступил на его спине, холодный, как ледяная змейка. Он не смел даже дышать. «Нет. Не нужно знать, что там. Не нужно…»

Он резко развернулся — и в упор уставился на существо, которое можно было описать только одним словом — Таен.

Иссохшее, бледное лицо с кожей, натянутой на скулы. Глаза — бездонные провалы, полные мёртвой тоски, такой бесконечной, что её не вынес бы ни один живой разум. Оно стояло так близко, что Сибур ощущал, как на его щеке шевелятся его белёсые волосы, колышимые его дыханием.

Жуть смотрела прямо в его душу, выворачивая её наизнанку. В этом взгляде оживали его собственные страхи: мрак заброшенных шахт, стон умирающих, тайные сомнения в вере. Ложь, сказанная когда-то шёпотом, вспыхивала в памяти громче звука церемониального рога. Отчаяние, которое он прятал даже от себя, вспучивалось наружу, заливая его до горла.

Сибур попытался зажмуриться — но веки не подчинялись. Будто их держала чужая воля. Он мелко дрожал, едва удерживаясь на ногах, и, не найдя иного выхода, обратился к тем, в ком был всегда уверен — к Богам Химры…

Глава 12: Жрец тьмы

Сибур, тяжело дыша, стоял в отдалении от повозки, держась за грудь левой рукой, не осмеливаясь поднять взгляд. Невидимая сила тянула его к лежащему телу, нашёптывая что-то невнятное. Это были не слова — скорее, чьи-то чужие мысли, вклинивающиеся в его сознание, ломая собственные.

Он затряс головой, будто пытаясь вытряхнуть их из себя, но стоило прикрыть глаза хотя бы на миг — и он снова оказался там, в том сарае.

Воспоминание рвалось клочьями: запах гнили, тины, липкая тьма в углах, чужие волосы, прилипшие к его щеке, и беззвучный крик, распарывающий разум изнутри. И холод — леденящий, древний холод, что не уходит до сих пор, поселившись в его костях.

Он распахнул глаза, жадно хватая воздух, но шёпот вокруг стал только ближе.

Перед ним стоял встревоженный Милат, но на мгновение его лицо исказилось, и в глазницах зияла пустота — такие же мёртвые дыры, какие он видел у таена. Испуганный жрец, словно удерживая что-то, что рвалось наружу, прижал и правую руку поверх левой, с такой силой сдавливая грудь, будто пытался удержать собственное сердце. Он закрыл глаза и согнулся, издав глухой стон.

— Сибур, с тобой всё в порядке? — дрожащий голос Милата прорвал наваждение.

Лекарь, поспешно захлопнув створки повозки, скрыв труп и бросился к нему.

И словно невидимые цепи разом перерубились между жрецом и телом таена. Шёпот оборвался, то, что жгло и толкалось изнутри, ослабло, утихло. Измождённый мужчина захрипел, медленно отнял правую руку от груди и, широко раздвинув пальцы, поднял её в сторону Милата — то ли пытаясь оттолкнуть, то ли в отчаянии и мольбе о помощи.

— Стой! — хрип сорвался с губ Сибура, и, словно обратился волной в сторону мужчины. — Остановись! Не подходи ко мне!

Жест его руки подействовал, и лекарь застыл в трёх шагах, словно наткнулся на невидимую стену.

Сибур, всё ещё давя левой ладонью на грудь, судорожно зашарил правой рукой под балахоном. Наконец пальцы нащупали холодный металл, и он выдернул наружу медный бутыль. Подняв его к губам, зубами выдернул пробку, сплюнул её на дорогу и, распрямившись, жадно осушил последние капли. Жидкость обожгла горло, расползлась жаром по телу, но жрец всё равно хотел большего, будто этот жар был единственным, что удерживало его от погружения в тьму воспоминаний.

— Отрыжка Тае! — вырвалась ругань, и Милат вздрогнул от ругани из уст жреца.

Сибур потряс пустой сосуд, убедился в его бесполезности и с раздражением метнул его в кусты.

— У тебя есть вино? Или что покрепче? — с надеждой, почти с мольбой прорычал он, не убирая руки с груди.

— Нет… — растерянно покачал головой лекарь.«Он окончательно спился. Совсем лишился разума?» — в глазах Милата изумление постепенно сменялось горьким разочарованием.

— А у твоих слуг? — Сибур задыхался, каждое слово отдавалось в груди болью. — Раньше, когда они заканчивали с телами, они всегда выпивали! — глаза его пылали, а хрип мешал говорить отчётливо.

— Сибур! Побойся богов! — Милат шагнул ближе.

— Стой! — выкрикнул жрец, будто ударом отталкивая его. Правая рука снова легла поверх левой, обе крепко сдавили грудь. — Не подходи ко мне!

В тот же миг птицы, что сидели на фигурке четырёх рукой фурии, вздрогнули, расправили крылья и с криком взметнулись в воздух, кружась над головами. Их тревожное карканье, будто осуждение свыше, прорезало предвечернюю тишину.

На мгновение лекарю показалась, будто перед ним возникла стена из жара. «Он не хочет меня слышать. Весь его мир сузился до горлышка бутылки с пойлом. » — Милат остановился, желая успокоить Сибура.

Окрик жреца долетел до слуг. Те, переглянувшись, что-то быстро пробормотали друг другу. Один, прихрамывая, шагнул вперёд, прикладывая ладонь ко рту:— Что-то случилось? Требуется наша помощь?

— Да! Требуется! — Сибур резко распрямился, рука оторвалась от груди, он замахал, подзывая их с почти болезненным усердием.

Милат нахмурился и повернулся к слугам, кивком головы разрешая подойти.— Я тебя предупреждаю, Сибур, — тихо бросил он, понизив голос так, чтобы слышал только жрец. — Они не умеют держать язык за зубами. Особенно тот, что хромает. Завтра весь городок узнает, что произошло здесь. Думай, что именно ты собираешься сказать при них.

— О том, что я стал жалким пьянчугой после ночи в сарае таена, и так все знают, — Сибур провёл дрожащей ладонью по вспотевшему лбу. В его взгляде, брошенном на приближающихся, отчётливо читалась не только надежда, но и отчаяние.

Милат хотел ответить, но замолчал — слуги уже подходили. Один шёл настороженно, другой с лёгкой ухмылкой на губах, и в этом не было ничего хорошего.

— Чем мы можем помочь? — спросил один, подходя ближе, прихрамывая и нервно потирая обожжённую ресницу.

— То, что вы всегда пьёте после кремации… оно с вами? — Сибур выпалил первым, заметив, как Милат уже набрал воздух, собираясь задать свой вопрос.

Слуги замялись. Их головы синхронно опустились, взгляды уставились в пыль дороги, будто там вдруг появилось что-то безумно интересное.

— Да или нет? — рявкнул жрец так, что голос сорвался на хрип. Птицы снова взмыли вверх с криками, обиженно оглашая воздух. — Охламоны! Чего вы вдруг застеснялись?! — крик Сибура заставил их дрожать.

— Нет, — пробормотал хромой, не поднимая головы.

— Ложь! Не смей мне врать! — Сибур шагнул вперёд, и оба слуги в ужасе отшатнулись, словно перед ними стоял не человек, а зверь.

— Да… — пролепетал другой, сглотнув, — с нами. — Он кивнул на повозку, глаза метались. — Внутри… под носилками.

Жнец отошёл к боку повозки и коротким кивком приказал слугам достать выпивку. Те замялись, но всё же открыли створки; один из них неловко полез внутрь, пошарил там и вскоре вылез, прижимая к груди тяжёлую бутылку.

— Закрой створки! — шёпотом приказал жрец второму. Створки плотно закрыли.

Сибур, не выдержав, шагнул вперёд, почти вырвал бутылку из рук и откупорил зубами. Не раздумывая, припал к горлышку и жадно глотнул, громко сглатывая. Жидкость текла по его подбородку, скатывалась на балахон.

Он остановился лишь на миг, передёрнулся.— Я думал… будет какая-нибудь моча осла… — сипло выдохнул он. — А это… благородное вино… — глаза его блеснули жадным, почти безумным огнём, и он вновь присосался к бутылке, надолго, как утопающий к воздуху.

Милат нахмурился, глядя то на него, то на притихших слуг. Вино в стеклянной бутылке? Откуда у них благородное вино? Что тут происходит?…

Наконец, Сибур оторвался от горлышка, шумно выдохнул, как будто только что всплыл из глубины. Лекарь шагнул вперёд, решительно выхватил у него бутыль и стал изучать её, поводя пальцами по гладкому стеклу, по тиснёной печати на горлышке.

Жрец расправил плечи, словно был под тяжёлой ношей, и на миг закрыл глаза. Его лицо напряглось — он будто прислушивался к чему-то в себе, к далёкому гулу или шёпоту под грудной клеткой.

Осторожно, с усилием, он отвёл левую руку от груди на ширину ладони. Сердце заколотилось чаще, но он выдержал, открыл глаза и посмотрел на окружающих.

Все замерли. Милат, не моргая, следил за каждым движением, слуги перестали даже дышать.

И тогда Сибур выдохнул и полностью убрал руку от груди. Его плечи дёрнулись, но боли не последовало. Только слабая дрожь пробежала по телу, словно эхо недавно пережитого удара.

Лекарь облегчённо вздохнул и вернулся к осмотру бутыля.

— Ах, вы, отродье Онома! — вдруг вспылил лекарь, обрушиваясь на слуг. — Это же вино из моей личной коллекции! — он потряс бутылкой, и красные капли плеснули на дорогу. — Откуда оно у вас?

Воришки сжали головы в плечи, будто надеялись стать меньше и исчезнуть. Хромой переступал с ноги на ногу, другой отвёл взгляд и тихо шамкал губами, но оба молчали, как приговорённые.

— Да я вас в шахты загоню! — голос Милата сорвался на визг. — Вы будете гнить в темноте, вспоминая это вино до конца своей жалкой жизни! Да я вас…

— Милат! — грубо перебил его Сибур, — Сначала надо решить проблему с телом. — кивком головы указав на повозку.

Взбешённый лекарь сжал зубы и моментально остыл. — Разберусь с вами позже! — сказал он резко, с укором молчащим слугам, прожигая их взглядом.

Слуги, услышав гневное "Разберусь с вами позже!", переглянулись и застыли, будто высеченные из камня. Ни один не осмелился ни шевельнуться, ни вздохнуть громче положенного.

Милат, разочарованный, провёл рукой по лицу, как будто смывал с себя злость, и обернулся к повозке. Тяжесть невидимым грузом повисла в воздухе, напоминая каждому о том, что внутри.

— Хорошо, — сказал он уже ровнее, — займёмся телом.

— Вы привезли его раньше графика. — Сибур понизил голос. — Престол Вознесения не готов. Нет ни запаса торфа, ни дров из священного дерева Лирекма. — жрец задумчиво смотрел на повозку, перебирая варианты в голове.

Прилетела птица и села на повозку. Она внимательно наблюдала за собравшимися рядом.

— Отвезите тело к Алтарю Вознесения, положите на Ложе Прощания, — быстро произнёс Сибур, будто стараясь проглотить слова и поскорее перейти к делу. — Потом… потом поедете на склады за торфом. — Он замялся, на миг отвёл взгляд от повозки и уставился вниз. — Но только чтобы был просушенный, ясно? Никакого сырого. — Слуги согласно кивнули. — А после… да, после на лесопилку. — Он говорил всё громче и чётче, будто убеждая в первую очередь себя. — И кровь из носу достаньте поленья из Лирекма!

— Милат, — сказал Сибур коротко, — дай им медных пятаков — пусть подзадорят людей на складах и те сделают своё дело как надо.

Милат кивнул и полез в кошель. Слуги, получив монеты, зашаркали ногами и переглянулись: список поручений казался им слишком длинным.

— Ах да… — Сибур, словно проверяя записи в голове, добавил без паузы: — Заедьте к швеям — возьмёте у них саван. По пути — загляните в таверну, возьмите два бутыля «Медной Смерти».

Милат снова полез кошелёк; послышался тихий звон меди. Слуги заволновались, растерянность сменилась напряжением: дел было много, и время поджимало.

— Вы всё поняли? — голос Сибура, хоть и хриплый, звучал как удар плети.

— Да-да, Сеющий Свет! — хором бросились отвечать они, стараясь не давать повода к сомнению.

Сибур сощурил глаза и произнёс так, будто повторял заповедь:— Время не терпит. Надо сжечь тело таена до заката. Кто знает, что будет с ним ночью — я не хочу это проверять. Приступайте!

Когда повозка скрылась за поворотом и шум колёс растворился в гулком воздухе, Сибур медленно подошёл к лекарю.

— Милат… — он произнёс имя почти шёпотом, глядя в глаза. — Мне нужно излить тебе свою душу. — Он сделал паузу, будто решаясь переступить через невидимую черту. — И открыть свой секрет. Я не в силах больше носить в себе.

Последние слова дались ему тяжело, как вздох, когда сверху давит камень.

Милат нахмурился. Впервые, за долгое время он видел в глазах жреца не безумный огонь вина, а что-то иное — усталое, почти детское желание, чтобы его просто услышали.

«Он говорит от чистого сердца. Или выпивка говорит за него?» — лекарь смотрел на жреца и пытался понять, кто стоит перед ним? Он помнил тот момент, когда с группой испуганных солдат, старающихся смотреть только себе под ноги, он вошёл в старый сарай на следующее утро, после того, как пропал Сибур.

Как жрец, скрюченный и дрожащий, лежал на прогнившем полу, укрытый истлевшим одеялом и повторял одно и тоже, одно и тоже. — «Боги предали нас! Боги предали нас! Боги предали нас!»

Он тогда приказал увести Сибура в свой дом, на лечение и никому не говорить, что слышали и видели. Даже намёка. Слишком опасно — такие слова могли стоить жизни любому, кто их повторит.

Новость о том, что жрец Сибур провёл ночь в сарае таена, вырвалась наружу, словно зловонный дым из-под прогнившей двери. Никто не знал, кто первый проговорился — то ли один из солдат, вернувшихся с ним из сарая, то ли один из слуг, которым досталась обязанность выхаживать жреца. Но стоило словам коснуться чужих ушей, как они обросли слухами, перекрутились и разлетелись по всему городу.

Страх рос. Люди начали обходить стороной храм. Даже те, кто ещё вчера здоровался и кивал, теперь отворачивались, переходили на другую сторону улицы, чтобы то, что делал таен с душами, не передалось им.

Как он, Милат, каждый вечер, несмотря на усталость и липкий страх, который поднимался в груди при одной мысли о том, что в жреце может жить сила таена, всё равно приходил к нему. Сначала нерешительно, задерживаясь у порога его комнаты, потом всё смелее — приносил еду, травяные отвары, иногда просто садился рядом и говорил о пустяках, лишь бы жрец не оставался один. Не забыл звука голоса.

Сибур не исцелился. Он просто нашёл иной способ заглушить то, что грызло его изнутри. Каждое утро начиналось у него с вина. Каждое вечернее посещение Милата заканчивалось пустой бутылью в углу. С каждым днём он всё глубже погружался в пьяное забытьё, и чем меньше оставалось в нём веры, тем отчётливее становилось: храм и город Шаим погружаются в темноту вместе с ним.

Однажды, на стук в дверь его спальни лекарю никто не ответил. Она была пуста. Сибур покинул его дом. С тех пор он изредка видел жреца, бредущим в грязном одеянии по улице, ведущей в таверну. Все его боялись, все его осуждали. Но никто не набрался смелости заявить о том, что жреца надо сменить.

«Боги предали нас…» — эхом звучало в голове Милата, будто он снова стоял в том проклятом сарае. Сырой запах гнили, капли росы на перекошенных досках, глаза солдат, полные ужаса, — всё встало перед ним так ярко, словно прошли не два круга, а всё случилось недавно.

И вот теперь этот человек, сидящий рядом и пьющий вино, вдруг просит его выслушать тайну.

«Если он и правда хранит её всё это время… тогда что же я нашёл в том сарае? Жреца, сошедшего с ума? Или человека, которому действительно открылась правда, страшнее всякой лжи?» — он поднял взгляд к небу. Ветер и шум листвы наводил на размышление, пораждая разные ответы. И все были горькими.

«Так кто-же сейчас говорит со мной?» — Милат надеялся, что с ним говорит Сеятель света. Мысли пронеслись в голове лекаря, спотыкаясь о воспоминания, пока они шли под стены храма, к беседке.

Машинально лекарь поднял взгляд на фреску над входом в храм. Там, в выцветших красках, застыл Шаим — строгий, мёртвый и в то же время живой в своём вечном возвращении. Казалось, потемневшие глаза смотрят прямо на них — то ли на него, Милата, то ли на осунувшегося жреца, пахнущего вином. В этом взгляде не было ни утешения, ни надежды. Лишь суровое напоминание: «Не затем я воскресал и умирал. Не для этого…»

Милат отвёл глаза, но холод, зародившийся в сердце, не уходил. Сибур тоже почувствовал его — он поёжился, словно от внезапного сквозняка.

— Видишь?.. — жрец кивнул в сторону фрески, — А слышишь его шёпот? — и голос его дрогнул. — Он всё знает. Смотрит в самую душу. Но не сверху. Совсем не сверху…

Милат хотел было что-то ответить, но Сибур неожиданно прикрыл балахоном рукава своё лицо от взгляда фрески и ускорил шаг..

Сев под навес, Милат напряжённо приготовился к разговору с Сибуром. Жрец долго молчал, уставившись в одну точку. Лекарь не подгонял его, зная, что слуги потратят много времени, прежде чем вернутся с нужными, для Вознесения материалами.

Время тянулось, как загустевшая смола, стекавшая по коре дерева с огромными рытвинами. Лекарь начал нервничать, нервно покачивая ногой.

— Ты меня пугаешь, Сибур, — не выдержав, тихо сказал он, поправив ворот. — Но если ты решился… говори.

Сибур кивнул головой, прикрыл глаза и вдохнул так глубоко, словно собирался нырнуть в ледяную воду.— Тогда слушай внимательно. И ни словом, ни взглядом, никому не выдавай, что услышишь. Даже перед богами. — он сжал руку лекаря, и Милат почувствовал, как она дрожит.

— Ты помнишь… тот сарай? — голос Сибура был хриплый, будто из глотки, пересушенной огнём. — Я знаю, что ты помнишь. Ты ведь видел меня там… таким.

Он на миг закрыл глаза и сжал руки, словно от боли.

— Но то, что я бормотал тогда… это была не бредовая лихорадка. Это были слова, которые они… они заставили меня повторять. Чтобы я никогда не забыл. Чтобы каждый раз, когда я закрою глаза, слышал их снова.

Он поднял взгляд на Милата.

— Боги действительно предали нас, Милат. Я знаю это, потому что я видел их. И слышал… — хрип из самых глубин души вырвался из него и перерос в кашель.

Сибур сидел под навесом, ссутулившись, и тяжело дышал, стараясь унять дыхание. Лицо его стало каменным, только пальцы в сандалах, то сжимались, то разжимались, выдавая напряжение. Вечерняя прохлада тянулась с полей, задувая в тени запах сырой земли и дымка далёких костров.

Милат сидел напротив, почти не мигая, глядя на жреца. Он знал — если Сибур начал говорить, торопить его не стоило.

Наконец, жрец медленно поднял глаза.— Ты ведь думаешь, я спился, — произнёс он хриплым голосом. — Думаешь, я прячу слабость за вином?

Лекарь слегка дёрнулся, но промолчал. Потом осторожно ответил:— Я думаю… ты пережил слишком многое. И твой ум ищет покоя.

Сибур усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли радости.— Покой? — он резко подался вперёд, тень упала на его лицо. — Ты называешь покоем этот шёпот? Эти слова, что точат череп, как черви дерево?

Милат непроизвольно напрягся, его ладони сжались на коленях.— Какие слова, Сибур? — он слишком часто видел подобное поведение. Спившиеся солдаты, кричащие в пьяном бреду о монстрах в их головах. Вольнонаёмные, опустившиеся, пропитанные дешёвым вином, вопящие о шёпоте в их головах . И вот. Теперь и жрец.

— Что тебе говорит шёпот?

Сибур опустил голову, и когда заговорил снова, голос стал тихим, на грани слышимости, шёпот в котором слышалась мольба:— В сарае они нашли меня. Не боги, нет… — он помедлил, глотая слюну. — Но и не люди.

Он оторвал взгляд от земли и посмотрел прямо на Милата. Глаза его блестели, в них отражался блуждающий огонь, то вспыхивающий, то гаснущий, как пламя на ветру. Лекарю показалось, что в этом взгляде было что-то неестественное — будто там горело не одно пламя, а два, и оба боролись за право освещать душу жреца.

— Те, кого мы называем богами… — голос Сибура дрогнул, но в нём сквозила твёрдость. — На самом деле лишь тени. Пустые маски. А там… — он кивнул куда-то в вдаль, будто видел сквозь неё. — Там было нечто иное. То, что потребовало моего голоса.

У Милата пересохло в горле, будто язык стал сухим и тяжёлым, как тряпка. Он с трудом сглотнул застрявший комок и почти шёпотом выдавил:— Что оно сказало?

Сибур резко вскинул голову. И в тот миг его лицо словно стало чужим. Голос, прорезавший тишину, был густым, низким, будто в нём звучал не один человек:— «Ты будешь нашим светом. Ты будешь нашим ртом. Ты принесёшь нам души». Вот что! — каждое слово отдавалось в груди Милата холодным ударом.

Жрец сжал грудь обеими руками, так, что побелели пальцы, словно пытаясь удержать там расползающийся огонь. Его тело тряслось, плечи подрагивали, а в глазах плескалась дикая, нечеловеческая мука.

— Я отказался, Милат! — выкрикнул он, захрипев, будто горло обожгло железом. — Я плевал им в лицо!

И в тот миг стало так тихо, что лекарь услышал, как где-то за навесом трещит кузнечик. Тишина давила сильнее слов, будто сам вечер склонил к их разговору и слушал, затаив дыхание.

Вдалеке, за навесом, протяжно ухнула какая то птица. Милат почувствовал, как кожа на руках покрылась мурашками, и вдруг осознал — он боится. Боится не чужих теней и не таенов, а того, что сидит сейчас рядом, в знакомом обличье.

И всё же вместе со страхом жгло сострадание. Он видел не чудовище, а человека, разрываемого чужой силой на части. Его друга.

Лекарь с трудом сохранил спокойствие.— И с тех пор ты пьёшь?

Жрец хрипло рассмеялся, но смех его оборвался кашлем.— Только вино глушит их зов. Только вино! — Сибур ударил себя ладонью по груди, так что в груди хрустнуло. — Когда я трезв — я слышу их шаги за спиной, чувствую их дыхание в затылок… — он указал на фреску Шаима. — Он говорит со мной. Шёпот просит души. — Сибур отвёл взгляд от входа. — Он не воскрес… Нет… Они вернули его…

Он запнулся, наклонился вперёд, тяжело втягивая воздух. Грудь его ходила ходуном, и казалось, каждое дыхание даётся с трудом, будто он тянет не воздух, а огонь. На миг навес наполнился только этим сиплым дыханием.

Милат поймал себя на том, что сам начал дышать реже, словно не хотел вдыхать то, что клубилось вокруг жреца.

— Они ждут… — тихо и страшно прошептал Сибур. В его голосе не было ни силы, ни слабости, только бездна. — Ждут, когда я сломаюсь… и соглашусь.

Он прикрыл глаза, и по лицу скатилась слеза, без истерики — тяжёлая, как камень.

Милат уставился на него, но впервые не смог найти в себе ни возражения, ни утешения. Все слова казались бумажными рядом с тем, что прозвучало. Он слышал только, как ветер едва заметно шевелит ткань навеса, и это шуршание казалось ему шёпотом — чужим, холодным, будто отголоском того, о чём говорил Сибур.

Он хотел что-то сказать, но язык не повернулся. И в эту тягостную тишину словно вплёлся невидимый вопрос: сколько ещё Сибур выдержит?

— А если всё это лишь плод твоего страха? — наконец произнёс Милат, и в его голосе было не столько сомнение, сколько отчаянная просьба. — Ты измучен, изранен… может быть, всё, что ты слышишь, — это твой собственный голос?

Сибур дёрнулся, словно его ударили, и на лице его вспыхнуло искажённое выражение — то ли ярость, то ли боль.— Если бы это был страх… — он наклонился ближе, и его глаза сверкнули в полумраке под навесом. — Ты не почувствовал бы его рядом с телом таена.

Милат похолодел. Сердце ухнуло вниз. Он хотел возразить, но горло сжалось. И в памяти тут же всплыло то мгновение: густая тишина мертвецкой, запах тела таена, и давление, будто на плечи кто-то опустил невидимую ладонь. Тогда он отмахнулся, списал на усталость, на нервы, на собственное воображение. Но теперь…

Он вспомнил ещё и другое — шорох, едва различимый, словно рядом кто-то прошептал слова, которых он не понял.

Губы Милата пересохли. Он сжал кулаки на коленях, пытаясь не показать, как его захлестнул холодный страх.

Сибур, заметив это, усмехнулся криво, почти безумно:— Видишь? Ты тоже слышал. Ты тоже чувствовал. Они не только за мной пришли.

Он склонился вперёд, и лицо его скрылось в тени, словно сама ночь приникла к нему. Голос стал тихим, едва различимым — как дыхание умирающего:

— Я выбрал вино, Милат. Но оно не спасает… лишь сдерживает силу, что они вселили в меня. — он машинально приложил ладонь к груди, пальцы его дрогнули, будто под кожей что-то шевельнулось. — Она растёт во мне. Я уже совершил зло с её помощью.

Милат вскинулся, спина его оторвалась от скамейки, будто в сердце вонзили иглу.— О чём ты говоришь? — слова вырвались резким шёпотом, а взгляд метался, стараясь уловить хоть каплю смысла в признании жреца.

Сибур закрыл глаза, тяжело сглотнул и едва заметно покачал головой. Веки его дрожали, на лбу выступил пот. Он словно снова переживал то, что хотел рассказать.

— Не задавай этот вопрос, если боишься ответа, — произнёс он глухо, и в его голосе звучала боль, перемешанная с чем-то опасным, чужим.

Жрец закрыл глаза. Губы его дрогнули, словно он впервые выдавливал наружу слова, которые гнили внутри, разъедая душу.

— Собака… моя Рикца… моя любимица, — голос сорвался на хрип. — Однажды ночью она опрокинула бутыль с вином. Я… я не смог заглушить ярость.

Милат почувствовал, как что-то холодное кольнуло его под рёбра. Он боялся услышать продолжение, но молчал, позволив другу выплеснуть яд из сердца.

Глаза Сибура налились влагой. Он судорожно сглотнул, но ком в горле не уходил, только душил ещё сильнее.— Я смотрел на неё — и она начала скулить. Никогда прежде я не слышал такого звука, Милат… Скулёж, полный жалости… будто она просила меня простить. — первая слеза скатилась по щеке, и за ней потянулись новые, горячие, как угли.

Его руки мелко дрожали. Он дёрнулся, будто в теле просыпалась та самая сила, о которой он говорил.

— Она… она… — слова застряли, и только судорожное дыхание рвалось наружу, срываясь на рыдания. — На моих глазах… забралась на стол и с разбега прыгнула на прутья у ограды камина! — он захлебнулся слезами, лицо исказилось от невыразимой боли. — Я даже не успел крикнуть!

Плечи его затряслись. Он опустил голову и уже не мог сдерживаться — рыдания душили его, прорывались наружу вместе с каждой вспышкой воспоминаний.

Милат почувствовал, как сердце стянуло железным обручем. Он хотел сказать хоть что-то — но горло сдавило, и он смог лишь стиснуть зубы, чтобы самому не выдать дрожь.

Сибур поднял ладони и развернул их к себе, словно снова держал то хрупкое, исковерканное страдание.— Когда я снимал её с ограды… — его ладони мелко затряслись, пальцы будто вспоминали прикосновение к шерсти. — Она ещё была жива…

На мгновение он замолчал, но в этой паузе было больше боли, чем в крике. Ветер зашевелил ткань навеса, и казалось, что в этом шелесте притаился тихий плач.

Милат медлил, но сердце его не выдержало. Он наклонился вперёд, осторожно коснулся плеча друга.— Друг… Сибур… — его голос дрогнул. — Твоей вины нет в этом.

Сибур резко поднял голову. Лицо его было искажено страданием.— Нет?! — крик сорвался, как удар. — Я смотрел на неё и ругал за разбитый бутыль. Я, в сердцах, пожелал ей сдохнуть! И это случилось, Милат! Ты скажешь, что моей вины нет?!

Слова резанули, как нож. Лекарь сжал губы, но взгляд его дрогнул.— Это… это совпадение, — тихо выдохнул он, не веря самому себе.

Сибур усмехнулся, и в этой усмешке не было жизни. Только боль и усталость.— Совпадение?.. — он медленно поднял руки и разорвал застёжки на своём балахоне. — А это тоже совпадение?!

Ткань раскрылась, и Милат увидел. В свете заходящего солнца, уже оранжевого и густого, на груди жреца проступал светлый слиток — словно кусок металла, но живой, уходящий глубоко в тело. От него, как корни ядовитого растения, тянулись отростки, оплетая грудь и плечи. Они мерцали, отливая серебром и холодным светом, будто впитывали последние лучи уходящего дня.

Милат отшатнулся. В горле пересохло. Воздух стал тяжёлым, будто в нём растворился камень.— Святой Шаим… — прошептал он. — Что это?..

Сибур опустил голову, закрывая грудь ладонью. Его плечи дрожали, но не от слабости — от ненависти к самому себе.— Это их след, Милат. Их клеймо на мне. — он посмотрел прямо в глаза лекарю.

Отростки мерцали в последних лучах заката, будто впивались не только в тело жреца, но и в саму землю, связывая его с чем-то иным, чуждым.

Милат застыл, не смея дышать. На миг ему показалось, что эти жилы тянутся и к нему, к его душе. Сердце ударилось в грудь, дыхание сбилось. Он хотел отвернуться, но взгляд, словно прибитый гвоздями, не отрывался от этого слитка.

Внутри поднялась волна ужаса, но вместе с ней — другое чувство, ещё страшнее: понимание, что назад дороги нет. Он слишком много увидел, слишком многое узнал. Это знание, как яд, уже проникло в него. Даже если он сбежит сейчас, даже если попытается забыть — он будет нести в себе этот образ, этот светящийся знак, пока не умрёт.

«Я связан с ним, — пронеслось в голове Милата. — Сибур втянул меня в свою тьму. Он не отпустит меня. И если он падёт, я паду вместе с ним».

Жрец поднял глаза — красные от слёз, блестящие в оранжевом свете заката.— Теперь скажи, Милат… это совпадение?

Лекарь ощутил, как его ладонь, всё ещё лежащая на плече Сибура, стала тяжёлой, будто каменной. Он хотел бы её убрать, но не смог. Он понял: эта рука — его клятва.

— Нет… — голос его сорвался, но он сказал это. — Нет, друг. Это не совпадение.

— Раньше меня звали Сеятель Света! А кто, кто сейчас я? — Сибур встал, накинул балахон и утёр слёзы. — Жрец тьмы?

Милат открыл рот, но слов для ответа не нашёл. Только шагнул ближе, будто хотел удержать друга, но остановился — страх сковал его, как невидимая сеть.

Сибур вскинул лицо к небу, закат окрасил его в алый. Он провёл ладонью по груди, и ткань балахона чуть вздрогнула от слабого внутреннего свечения.— Боги молчат, Милат, — тихо произнёс он, снова глядя на лекаря. — А тьма… тьма отвечает мне. Всегда. Когда я трезв.

В свете заходящего солнца Андарон величественно возвышался над суетой готовящегося ко сну города. Его тёмный силуэт лежал на земле, как тяжелая печать судьбы.

Где-то вдали, за чертой храма Откровений, послышался знакомый скрип деревянных колёс. Он пробирался сквозь вечерний воздух, как зловещая нота в песне затихающего дня.

Слуги возвращались, отчаянно подгоняя мулла, чтобы успеть до заката завершить земной путь тела таена, Вознести его.

Милат вскинул голову на звук и ощутил, как по спине пробежал холод. А Сибур, всё ещё с заплаканным лицом, замер, будто прислушиваясь не к скрипу колёс, а к чему-то другому — тому, что подступало вместе с надвигающейся ночью.

И ветер донёс ему едва слышный шёпот — или это только показалось?

Глава 13: Сибур

Труповозка приближалась. Скрип её деревянных колёс был густым и тягучим, словно сам воздух сопротивлялся её ходу. Его ни с чем нельзя было спутать.

— Надо дать слугам фонари с сикутсколом. Они у входа в храм, — тихо произнёс Сибур, и Милат заметил, как пальцы жреца нервно теребят край балахона, будто тот боялся, что ткань внезапно соскользнёт и обнажит его тайну. — Что делать дальше — они знают. Но проконтролируй, чтобы первым делом они накрыли тело саваном.

Милат нахмурился.— А ты? — спросил он, вглядываясь в лицо жреца. Сибур выглядел напряжённым, губы его были сухи, а глаза, обычно спокойные и глубокие, метались, словно искали что-то в темноте.

Милат не мог избавиться от мысли: «Можно ли его сейчас оставлять одного?»

— Подойду чуть позже, когда тело уложат на костёр, — наконец сказал Сибур. Его взгляд был устремлён в сторону звука повозки, словно он уже видел за её гулким скрипом нечто иное, куда более тяжёлое. — Все мои чувства говорят, что мне нельзя видеть неприкрытое тело таена. Пришли за мной слугу, когда они обложат тело.

Милат кивнул.

На въезде показалась повозка. Один из слуг, спрыгнул и хромая, подошёл и передал бутылки «Медной Смерти» Сибуру. После погрузки фонарей повозка двинулась в сторону Престола Вознесения, находящегося в рощи за храмом. Увозя с собой Милата.

Аллея до рощи встретила их редкой тишиной, словно сама природа затаила дыхание. Ветки старых деревьев, изогнутых временем, сплетались над головами в тяжёлый свод, сквозь который с трудом пробивались последние лучи уходящего солнца. Казалось, каждый шаг вглубь рощи уводил дальше от мира живых — туда, где царил иной закон.

В центре рощи возвышался Престол Вознесения. На первый взгляд — чёрная каменная плита, неровная, будто вырванная из самой утробы земли. С одного из края до центра пролегала аккуратно выдолбленная спиральная канавка.

При внимательном же взгляде на плиту создавалось впечатление, что её поверхность едва ощутимо дышит. Глубина цвета, спираль, извивающаяся по поверхности, витиеватая резьба и само уединение места усиливало это ощущение.

Тени от ветвей скользили по плитам и задерживались, словно цепляясь за них, и иногда казалось, что линии орнаментов резьбы — не символы, а морщины живого тела.

Казалось, из глубин камня словно исходил слабый гул, похожий на приглушённый ритм сердца. Он нарастал, когда к Престолу приближались, и стихал, едва кто-то отступал назад. Игра ветра и нагретого за день камня создавала такую иллюзию.

По четырём сторонам Престола стояли Cтолпы Деяний, отполированные до зеркального блеска, обвитые серебристой лозой. В её тихом колебании на ветру слышалось нечто большее, чем простой шелест, — будто голос, приглушённый, настойчивый, звавший к себе. Лозы тянулись вниз, к самой плите, словно желали коснуться принесённого тела.

Земля вокруг была мертва, лишена травы. В сухих трещинах почвы виднелись багровые прожилки, будто в этом месте застыла кровь. От Престола исходил еле заметный жар, накопленный днём от cолнца, и расходился волнами, как от углей, зарытых глубоко в камне.

И было в тёмной плите ощущение ожидания. Непоколебимое, как в звере, что затаился перед прыжком. Казалось, Престол видел их всех прошедших через него за всё время и ожидающих возложения в будущем, безмолвно считывал их страх и ждал. Ждал, когда они его накормят.

Когда повозка въехала под мрачный полог рощи, слуги сразу замолкли. До этого они тихо переговаривались, подгоняли мула, но теперь каждое слово застревало у них в горле. Даже животное почуяло — упрямо взревело и встало, напрягая шею, будто не желало двигаться дальше.

Один из слуг, самый молодой, машинально прикрыл грудь и прикусил губу, будто боялся, что Престол услышит его дыхание. Другой, старший, привычно сдержанный, шагнул на землю — неуверенно, прихрамывая, стараясь ступать как можно аккуратнее.

Они переглянулись — быстрым, виноватым взглядом, — и каждый знал: говорить нельзя. Казалось, стоит произнести хоть слово, и камень оживёт, обернётся лицом, без глаз, но видящим до костей и спросит за всё — плохое и хорошее, и воздаст причитающееся.

Когда они подступили к Престолу, дыхание у обоих стало коротким и тяжёлым. Тишина рощи давила, а из глубин плиты исходил дневной жар — не обжигающий, а липкий, от которого хотелось стряхнуть с себя кожу.

И оба, не сговариваясь, старались не смотреть на Престол. Они смотрели на мула, на землю, на края повозки — куда угодно, лишь бы не на чёрную завораживающую плиту, что застыла в ожидании подношения.

Тело таена покоилось на Ложе Прощания — неподвижное, обманчиво смирное, будто изваянное из камня, из которого выкачали жизнь и дыхание. Его оставили здесь ненадолго, прежде чем отправиться за торфом и дровами для ритуального костра на Престоле Вознесения. Но уже казалось, что с того времени прошло больше времени, чем на самом деле: воздух вокруг Ложа как будто уплотнился, сделался вязким и тяжёлым, как густая смола, пропитавшись ожиданием и безмолвной тяжестью смерти.

Ложе, созданное для прощания, выглядело просто: два чёрных гранитных блока, врытых в землю, поддерживали носилки. Гранит, по цвету напоминавший запёкшуюся кровь, хранил в себе строгость ритуала — позволяя склониться в последнем поклонении, не ступая на священные плиты Престола. Но сейчас у камня не было ни свидетелей, ни плачущих, ни молитвы. Лишь слуги да лекарь, спешащие собрать всё необходимое, чтобы скорее завершить начать обряд.

Старший нырнул в повозку, и скрип её досок прозвучал в тишине так, будто они жаловалась на свою незавидную судьбу. Он вытащил саван — белое полотно, в котором хранился холод, и, прихрамывая, подошёл, дрожа, словно от озноба, быстро накрыл частью савана тело. Большую часть ткани, свёрнутой в рулон он положил под носилки. Под тканью очертания таена стали ещё более призрачными.

Затем он снял фонари с повозки и закрепил их в гнёздах на Столпах Деяний. Свет озарил мрачное место. В этот миг слугам стало легче дышать: будто невидимые глаза, до этого жадно всматривавшиеся в их лица, отпрянули в сторону.

Не говоря ни слова, они разгрузили из повозки торф, дрова из Лирекма. Слуга постарше юркнул в повозку и вытащил небольшой веник. Подойдя к Престолу веником прочитил вдолбленную в нём канаву от листьев и пыли.— Теперь маслу ничего не будет мешать. — удовлетворенный работой прошептал мужчина.

Они принялись выкладывать церемониальный костёр на Престоле. Один подавал, другой осторожно складывал, взбираясь по выдолбленным в чёрном камне ступеням. Древесина и торф ложилась послушно, но каждый слой казался им шагом в пропасть — в сторону того, что должно свершиться. Торф — дрова, торф — дрова: из повторяющегося ритма вырастал постамент, похожий на жертвенный алтарь.

Настало время перенести тело таена на него.

Когда слуги приблизились к Ложу, один вдруг остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Его взгляд зацепился за землю под носилками, и лицо стремительно побледнело.

— Смотри… — прохрипел он, подняв дрожащую руку.

Второй наклонился, и дыхание застряло у него в груди. Земля под телом таена изменилась: тёмная и влажная до этого, она теперь сияла мертвенным белизной, словно её выжгли огнём, которого никто не видел. Побелевшее пятно точно повторяло очертания мёртвого, будто сам камень отпечатал его силуэт.

— Этого… этого не должно быть… — прошептал второй, и слова зазвучали глухо, словно их заглушила сама ночь. Руки его сами собой сложились в знак защиты, но пальцы дрожали, путаясь, и в спешке вышло не то. Неровный знак повис в воздухе, как сломанный щит.

Словно сама почва не выдержала присутствия, того, кто стал таеном. Земля отвергла тяжесть его оболочки. Даже сухие листья, падавшие с ветвей рощи, не задерживались на белом пятне — они, коснувшись, словно рассыпались в пыль.

Ветер, тихий до того, вдруг вздохнул в сухих травах, и казалось, что из-под савана донёсся шорох — тонкий, будто кто-то водил ногтем по ткани. Слуги переглянулись: один отшатнулся, другой, наоборот, шагнул вперёд, не в силах оторвать взгляд от мертвенного силуэта.

Страх, который мужчины не смели произнести вслух, расцвёл между ними.

Замершиие в нерешительности они не знали, что делать. Время растянулось густой патокой, растекшийся по столу.

А тело таена лежало неподвижно, накрытое куском савана, будто ждавшее, когда его перенесут туда, где Престол ждал свою жертву.

Слуги долго не решались прикоснуться к телу. Белое пятно под ним будто дышало — глазами этого видно не было, но нутром чувствовалось, что земля пульсирует, сжимается и разжимается, как живая плоть.

А может быть это было игрой страха в блеск фонарей.

Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая рощу за храмом в багрово-золотые оттенки. Тени деревьев ложились длинными полосами на ложе из торфа и дров на Престоле Вознесения. Воздух был густым, тёплым, но напряжённым, словно сам вечер сдерживал дыхание.

С повозки спрыгнул лекарь и решительно направился к слугам. Его шаги прозвучали гулко, будто в тишине отозвалась сама земля.

— Что вы встали? Солнце садится! — голос его был резок, но дрогнул на последнем слове. — Надо укутать тело в саван!

Он говорил так, словно хотел прогнать собственный страх приказами. Лекарь решился взять на себя командование, видя нерешительность помощников.

Слуги переглянулись — их глаза блестели в свете фонарей. Медленно, словно по колено в вязкой тьме, они приблизились к Ложу Прощания. Саван, накинутый на таена ранее, соскользнул с плеч и торса, обнажив мёртвую бледность кожи. Один из них осторожно подтянул ткань обратно. Казалось, каждый шорох грубого полотна звучал в гулкой тишине, как чужое дыхание, неведомого существа.

— Поднимайте, — тихо приказал Милат. Но голос его прозвучал странно — глухо, словно из-под земли, будто слова с трудом пробивались сквозь толщу мрака.

Слуги вздрогнули и снова переглянулись, каждый ожидая, что другой первым протянет руку к телу. Их тени на камне дрожали и извивались, как будто жили собственной жизнью.

— Аккуратно, — лекарь заговорил снова, стараясь разрубить тягучее молчание, — один поднимает, второй подталкивает саван. Обматываете тело… Переносите на Престол. — лекарь видел испуг слуг и решил сказать вслух, то, что они делали уже сотни раз до этого вечера.

Подхватив обмотанное саваном тело за руки и ноги, слуги осторожно подняли его. Казалось, холод мёртвой плоти проникал сквозь ткань прямо в их ладони, и от этого прикосновения кожа покрывалась липким потом. Каждый шаг отдавался в их телах тяжестью, будто они несли не только тело, но и грехи, совершённые им при жизни и всю горечь, которые причинил таен.

Они уложили его на ложе, и в тот миг даже ветер стих, будто прислушивался. Каждое движение было выверено до предела, словно таен мог вот-вот проснуться — или рассыпаться в прах, если сделать неверный жест. Саван мягко облегал его, подчиняясь их рукам, но в этом покорном шелесте ткани слышалось что-то тревожное: звук был слишком громким, слишком явственным, словно это шуршал не саван, а сама смерть, шевелящаяся под ним.

Дрова из Лирекма, принесённые заранее и просушенные, несмотря на лёгкость, хранили в себе горький запах смолы. Слуги укладывали их медленно, по кругу, с той осознанной осторожностью, какой ставят последнюю печать на врата жизни. Каждый раз, когда полено ложилось на своё место, звук удара о камень и дерево был будто финальным аккордом — ещё один замок на пути обратно.

Они не смели переступить черту, вымеренную вокруг тела. Тонкая линия, отделявшая его от мира живых, держала их, словно невидимая стена. Один из слуг машинально перекрестил пальцы, другой шептал слова, похожие больше на лепет ребёнка, чем на молитву.

Постепенно круг замыкался. И с каждой уложенной связкой, с каждым торфяным пластом, свет фонарей на Столпах Деяний словно тускнел, будто свет не желал смотреть на происходящее.

— Быстрее… — выдохнул Милат, но не слишком громко, словно боялся спугнуть сам ритуал.

Тень Престола ложилась длинной полосой на землю, а багровое солнце выхватывало полена и текстуру савана, делая зрелище всё более сюрреалистичным и непостижимым. Один из слуг невольно сжался, чувствуя тяжесть происходящего, другой нервно потёр ладони о колени, не поднимая взгляда.

— Словно мы здесь лишние… — тихо сказал один, почти шёпотом, и все замерли, словно он произнёс что то запретное.

Милат стоял в стороне, неподвижный, наблюдая за каждым движением. В его глазах отражался закат, но в них не было покоя: он знал, что ритуал только начинается и каждое движение слуг, каждое шуршание саванна имеет значение.

Время тянулось медленно, и каждый миг казался вечностью. Слуги, наконец, отошли в сторону, и тишина заполнила рощу, будто сама природа выжидала, что же произойдёт дальше.

Запах смолы наполнил воздух, густой, одурманивающий, и в нём таился привкус горечи. У Милата сжалось горло, он кашлянул, но не решился нарушить порядок.

Когда дрова сомкнулись вокруг тела, Престол будто удовлетворённо выдохнул: на миг воцарилась тишина.

Слуги опустили головы, тяжело дыша, будто только что закончили труд, в тысячу раз превышающий их силы. Один шепнул другому:

— Он сам дышит… я слышал… слышал, как под ним камень вздохнул…

Милат резко обернулся — и слуга замолчал, сжав губы.

— Сходи за жрецом. Скажи ему, что тело уложили на Престол Вознесения. — приказал лекарь слуге помоложе.

Второй слуга, не решаясь больше стоять у тела, прихрамывая, поспешно отступил к помосту из серого гранита — месту, где во время обряда должен был стоять жрец. Камень казался холоднее воздуха вокруг, словно хранил в себе не одну сотню чужих вознесений.

Наклонившись к каменной тумбе, слуга осторожно вытянул из углубления огниво, флакон с густым, тягучим маслом и сложил всё это на верхнюю плиту. Пламя фонарей отражалось в стекле флакона тусклыми отблесками, отчего казалось, будто внутри копошится что-то живое, ждущее своего выхода наружу.

Он поправил предметы, выстраивая их так, как велел обычай, и дважды проверил, чтобы ни одно из них не соскользнуло с гладкой поверхности. Всё должно было быть совершенным, иначе в безмолвии ночи их могли бы настигнуть чужие шаги — шаги тех, кто давно ушёл за грань и наблюдал за тем, чтобы и другие уходили. Правильно уходили..

Убедившись, что порядок не нарушен, слуга выпрямился, бросил быстрый взгляд на тело в саване и поспешил к повозке, хромая на одну ногу, словно хотел уйти как можно дальше от тумбы, где уже витал запах обряда и предстоящее пламя.

Милат следил за приготовлениями, и вдруг его взгляд зацепился за фигуру слуги. Мысли, словно острые иглы, пронзили его: этот же самый человек некогда делал всё то же самое с телом его жены. Та же осторожность в движениях, та же немая почтительность. Он выкладывал костёр, укутывал её в саван, переносил на Престол, обкладывал дровами, не переступая черту дозволенного, почитая традиции и проявляя уважение к телу.

«А что сделал я ему в ответ?» — внезапно вспыхнула мысль, и внутри всё оборвалось.

Он сжал зубы. Перед глазами всплыл недавний день: гнев, крики, его собственный приказ — высечь и отправить в шахты за кражу вина. «Вот и вся моя благодарность за его руки, что бережно готовили костёр для тела моей жены».

Лицо Милата омрачилось, в уголках глаз залёг давний сумрак. В груди защемило, и вместе с болью пришла тяжесть вины.«По окончании процессии… надо будет щедро отблагодарить слуг. Лучше поздно, чем никогда» - т ему стало легче от этого обещания..

Он вздохнул, будто с этим выдохом вырвался кусок камня, давивший на сердце, и направился к повозке. Взобравшись на неё, тяжело опустился на место возницы. В его позе чувствовалась усталость, но больше — ожидание. Милат сидел неподвижно, глядя вперёд, и казалось, что ждет не только жреца, но и чего-то большего — того, что осознав, окончательно изменит жизнь.

Оставшись один, жрец опустился под навес, и дерево заскрипело под его тяжестью. В воздухе висел запах смолы и сырого камня, смешанный с горечью вина, исходящей от бутылок. Он аккуратно поставил их справа, на скамью, словно рядом с собой усаживал невидимых спутников. Развернувшись, он уставился на них тяжёлым взглядом, в котором отражалась усталость, боль и тень обречённости.

«Ночью…» — мысль вспыхнула, как искра, — «слиток в груди будет жечь сильнее. Он напомнит о себе, как всегда… Будет требовать, чтобы я исполнил назначенное: сеял Свет… и пожинал души».

Сибур почувствовал этот жар уже сейчас — слабый, но ощутимый, словно в груди скрывался кусок металла, разогретый кузнечным горном. Жжение медленно расползалось, отдавая в рёбра, в горло, и каждый вдох становился тяжелее, будто воздух сам знал, что он вдыхает приговор.

Его рука дрогнула и потянулась к бутылке. Пальцы, чуть подрагивая, легли на горлышко, и в тишине этот жест прозвучал громче, чем любой крик. Он знал: стоит повернуть пробку, и тьма внутри немного утихнет, но не исчезнет. Никогда.

За навесом прошелестел ветер, будто кто-то осторожно коснулся ткани, и Сибур вздрогнул. Он медленно сжал горлышко бутылки, как шею пленника, и в этот миг ему показалось, что сам слиток внутри груди отозвался тихим, едва уловимым стуком.

Он прижал руку к груди, ощущая холод слитка под кожей. С тех пор, как эта вошёл в его жизнь, сон стал врагом. Иногда во сне приходили они... образы, что не принадлежали его миру. Он видел города из чёрного стекла под чужими звёздами. Слышал имена, которых не было ни в одном священном тексте. Эти слова приходили из ниоткуда, оставляя во рту привкус пепла и вечности. Он не знал, что они значат, но чувствовал их древнюю, кощунственную тяжесть. Всё, во что он верил, всё, что он проповедовал... не давало ему ответа, успокоения.

«Ты слаб… и вера твоя иссохла, узрев источник её заросшим ложью», — голоса, сперва тихие, как далёкие эхо, вдруг налились силой, толпясь в его голове. Они шептались, спорили, перетекали один в другой, не оставляя ни мгновения тишины.

«Свет, которому ты поклонялся… — шёпот стал вязким, липким, — был тьмой. Ширмой, скрывающей содеянное лжебогами».

Лицо Сибура нахмурилось, губы сжались. Он хотел оттолкнуть слова, но они прорастали внутри него, как корни, вырывающие почву из груди.

«Ты узрел правду… но не хочешь её принять. Ты хочешь жить во лжи, протягивая дни во славу пустоты?»

Шёпот сорвался в шипение, словно змеиное дыхание коснулось его уха. Сибур дёрнулся, будто от прикосновения невидимой, холодной чешуи. В груди отозвался слиток: едва заметный толчок — потом ещё один, и пульсирующее тепло, как у сердца, но чужого.

«Стань на путь правды, — голоса слились в единый ритм, в котором было и повеление, и обещание, — неси её в мир лжи. Пожни души неверующих. А мы… очистим их. Мы вернём их в мир истины».

Сибуру показалось, что воздух вокруг стал гуще. Навес давил сверху, тени густели, фонари мерцали, будто колебались между светом и угасанием. Его собственное дыхание звучало тяжело, прерывисто, словно он уже сделал шаг в иной мир — и теперь решал, вернуться ли обратно?

Мысли вливались в сознание жреца, текли вязкими потоками и растекались по его убеждениям, просачиваясь в самые скрытые глубины. Они обнажали грязь, что копилась годами в щелях его души, ту самую, о которой он предпочитал не вспоминать. Они высвечивали сомнения — крошечные, мимолётные, всегда казавшиеся незначительными. И каждое из них теперь становилось язвой. Словно острым ножом, шёпот соскабливал тонкий налёт, скрывавший его веру, и под ним обнаруживалась не твёрдая скала, а трухлявое основание. Прогнившее в момент зарождения.

Сибур слышал всё, но не вслушивался. Он не пытался спорить. Он ждал. Ждал, когда голоса станут сильнее, когда их яд наполнит его до краёв. Ждал того предела, где станет невыносимо горько — и эта горечь обратится в силу.

Он знал: тогда в нём возникнет зов — не просьба, не молитва, а приказ. Женственный и властный голос, похожий на зов матери или жены, но страшнее, чем сама смерть. Позыв исправить мир, сжечь ложь, вытравить гниль. Указать всем и каждому, как должно жить. И умирать…

И тогда начнётся жатва.

Уставившись на ладонь, сжимающую горлышко бутылки, он позволил мыслям течь, как им вздумается. Пускай сами ищут путь — так было безопаснее. Он знал по опыту: стоит лишь возразить им, попытаться выстроить внутреннюю оборону — и мысли тут же обернутся клинками. Холодными, безжалостными, они вонзятся в голову, кроша его доводы, ломая основания его логики и отнимая у него ещё одну частицу самого себя. Заменяя камень в его стене на свой.

Сопротивление означало неминуемое поражение. Он видел это снова и снова: чем яростнее он цеплялся за старые истины, тем беспомощнее они выглядели под натиском шёпота. Светлый образ былого мироустройства тускнел, обесцвечивался на его глазах, словно выцветшая ткань, что рассыпается в руках. И вот, в ногах только горстка былой красоты. Когда то дававшая смысл жизни…

И напротив, чем глубже он позволял мыслям течь свободно, тем сильнее в нём рождалось желание — не просто принять их, а встать, подняться, и начать возвращение. Вернуть то, что когда-то действительно сияло. Было истинным, наполняло его радостью и гордостью за сопричастность к великому миру, где каждая душа была частью целого. А каждое действие было шагом к правильному.

Но сейчас… этот мир утонул в нечистотах лжи. Он лежал, растерзанный и покрытый испражнениями алчности. Его топтали те, кто боялся правды, кто прятался за масками божественного света, скрывая собственную гниль.

И в груди, в месте, где жил слиток, откликнулся пульс — неторопливый, тяжёлый, как удары молота по раскалённому железу. Каждый удар отзывался внутри него обещанием силы. Силы, которой хватит, чтобы стереть ложь и начать жатву.

Слиток в груди Сибура словно ожил. Металлические отростки, оплетающие его грудь и плечи, дернулись, сжались, впились глубже в плоть. Кожа треснула под их нажимом, и в местах соприкосновения выступили багровые капли, медленно скатившиеся вниз по ребрам.

Жрец побледнел, губы посерели. Зубы заскрежетали, когда он попытался сдержать крик, и звук этот был похож на хриплый стон. Пот хлынул из пор, заливая глаза, щипал их, заставлял моргать, словно мир сам пытался смыть то, во что он превращался.

«Прими предназначение! — голоса зашипели в унисон, клубком змей, шурша чешуёй в его голове. — Растворись в нашей благодати и неси свет нашей правды в мир лжи! Собери больные души и дай их нам! Мы нужны тебе! Ты нужен нам! Смотри…»

Сибур не стал ждать очередных видений. Он знал — они придут, как всегда, хлёсткие, обжигающие, разрывающие на части. И потому, не давая себе времени задуматься, он отточенным движением сорвал пробку с бутылки. Запах горького вина ударил в ноздри, но он не почувствовал его — он уже припал к горлышку, заливая пожар внутри себя, стараясь утопить его.

Жидкость текла жгучим потоком, будто пламя спускалось в его нутро, но по сравнению с тем, что творил в груди слиток, это пламя казалось спасительным. Сибур пил жадно, шумно, почти захлёбываясь, пока не осушил половину.

Отняв бутылку от губ, он тяжело дышал. Грудь вздымалась, в глазах плясали огни. На его лице, бледном и искажённом болью, медленно появилась ухмылка — горькая, злая. В ней не было веселья, лишь тень того, кто впервые понял: он уже слишком далеко зашёл, чтобы вернуться.

— Выкуси! — сорвалось с его губ, низкое и хриплое, больше похожее на рык раненого зверя, чем на человеческий крик. Он резко поднялся со скамьи, движение его было порывистым, почти судорожным. Бутылка в его руке взметнулась, и тёмное вино, словно кровь из открытой раны, плеснуло по направлению к фреске над входом. Капли, алые и тяжелые, брызнули в пыльный воздух и, часть, падая обратно, обожгли его щеки, словно струящиеся кровавые слезы.

— Я — Сеятель Света! — его голос дрожал, срывался на высокой ноте, но гремел, заполняя собой гнетущую тишину, что царила перед храмом. — Не Жрец Тьмы! Не Жнец Душ! — это был не крик, а, яростное утверждение, вызов тому, кто взирал на него из мрака, с холодной поверхности стены. С тем, кто сотни кругов смотрел на входящих в Его Храм.

Рывком, почти рвя ткань, он расстегнул балахон, обнажив грудь. И там, пульсировал вмурованный в плоть слиток — мерцающий, словно живой, испещренный пульсирующими, кровавыми прожилками, что бились в такт его бешеному пульсу. Он был инородным, ужасающе прекрасным и отвратительным.

— Ты — не священный ларом! — каждое слово давалось ему ценой нечеловеческого усилия и сопровождалось вспышкой боли изнутри, острой, как удар раскаленного клинка. — Ты — не часть Света! Тебе не место в этом мире!

Сибур с силой, от которой дрожала его рука, поднёс бутылку к груди.— Сгинь в Забвение! — прохрипел он и окропил слиток каплями вина.

Они, коснувшись поверхности слитка, не скатились вниз. Капли с шипением испарились, будто попав на раскаленную докрасна сталь, и пра, пахнущий отчаянием и болью, поднялся над его кожей.

Но он не остановился. В его глазах стояла решимость обречённого. Он припал к горлышку бутылки и, словно хватая последний глоток жизни, залпом выпил остатки. Горечь дешёвого вина смешалась у него во рту с медным, знакомым привкусом собственной крови, подступившей к горлу от боли и надрыва.

Краем глаза, затуманенного болью и вином, он уловил движение. Вздрогнул, как пойманный на краже, и резко обернулся, наткнувшись взглядом на слугу лекаря. Тот стоял на дорожке, вцепившись в складки своей рубахи, дрожал и был бел, как мел.

Тишина растянулась между ними, давя, будто весь мир задержал дыхание и ждал, чем закончится их встреча.

Сибур тяжело вдохнул и, опустив плечи, выдохнул. Его взгляд потускнел, словно он погасил в себе вспышку только что виденной Тьмы. Он поставил почти пустую бутыль к ногам, медленно застегнул балахон — так, словно запечатывал в нём тайну, которую никому не дано было узреть.

Затем, без лишних слов, он взял со скамьи вторую, полную бутылку, медленно подошел к остолбеневшему слуге и тяжело опустил руку ему на плечо — тяжёлую, горячую, дрожащую.

— Держись Света… Всегда держись Света, — произнёс он негромко, почти шёпотом, но в голосе сквозил и приказ, и мольба.

Слуга вздрогнул всем телом, но не посмел поднять глаз. Его ресницы дрожали, как под ветром, и он смотрел только в землю, будто боялся, что взгляд жреца прожжёт его изнутри.

Сибур кивнул ему — коротко, понимающе. Обошёл и, не оборачиваясь, свернул за угол храма, шагнул в аллею, ведущую к Престолу Вознесения.

Деревья сомкнули свои ветви над ним и шелестя листвой, стали перешептываться о том, что мир меняется.

Закат Шестой Эпохи уже начал освещать своими лучами то, что когда-то блистало ослепительным светом.

Химру...

Глава 14: Братство Света

Жрец шагал по тёмной аллее, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в собственном сознании. Аллея словно сжималась вокруг него, тени деревьев переплетались в узоры, похожие на заклятия, — ветви гнулись и тянулись, будто провожая его в глубь ночи. Влажный мох на камнях источал терпкий запах сырости, смешанный с чем-то древним, почти пряным, — напоминанием о старых временах. Временах дикости, царящих в этих местах до прихода Света Химры, жертвоприношениях, о дыме костров и крови, когда-то пролитой здесь.

До того, как его жизнь здесь сломалась, до того, как он вошёл в сарай таена, он всегда совершал один и тот же обряд вечером — прогулка по роще, затем посещение Престола Вознесения. Эта привычка стала частью его жизни, как дыхание или шаги: без неё вечер казался незаконченным, а мысли — неочищенными.

Он любил ту тишину, что окружала Престола. Чёрные камни, как будто выросшие из самой земли, стояли неподвижно, словно древние свидетели. Лозы, оплетающие возвышение, шевелились на ветру так медленно, что казались живыми, иные — точно пытались дотянуться до самого жреца. Возвышение для служителя тянулось к небу ступенями, изъеденными временем, но каждая из них будто вела не просто вверх, а вовне — в пространство, где не было ни звёзд, ни дыхания.

И сам Престол… холодный, обтёсанный до пугающей геометрии. Его линии, резьба — не были случайными — в них чувствовалась иная логика, чуждая человеку. Спираль куда лилось масло для поджога напоминала пасть, которая вбирала огонь, а изнутри исходило дыхание вечности: ровное, ледяное, безмолвное.

Смотря на него, он проникался мыслью: есть только то, что было До, есть то, что грядёт После, а Здесь и Сейчас существует только Престол Вознесения, и он ждёт — не твоих слов, не твоих молитв, а твоего возложения на него.

Крик птицы, встревоженной его шагами прорезал тишину аллеи. Машинально он повернул голову в сторону звука, выведшего его из воспоминаний.

«В первый раз я совершу обряд глубоким вечером, почти ночью…» — подумал он и сразу ощутил, как слова становятся тяжёлыми, липкой патокой стекая в низменное, словно грех.

«Каноны Химры это запрещают…»

Ночь сгустилась вокруг, будто прислушиваясь к его сомнениям. И тогда в памяти всплыли строки из свитка — непрочитанные, а словно произнесённые кем-то за его спиной:

«И воспарят в небо помыслы и деяния в твой последний день в свете Химры, озаряемые солнцем под взглядами молчащих в звуке молитвы моей, Сеятеля Света...»

Он задержал дыхание. Эти слова всегда звучали как благословение, но в этот час они прозвучали иначе — холодно, как приговор. «Последний день в свете Химры» — в ночи, среди теней, это уже не образ, а прямое обещание конца.

Ещё одна строка пронзила сознание, словно кто-то вложил её в голову: «Держись Света, пламени очищающего, и возьми с собой медальон из ларома и сомкни правой дланью его изо всех сил. И будет принята душа в царство богов и выпадет ей предстать перед ними.»

Сибур поморщился, губы его дрогнули. На строчки из свитка наложился образ, — всполох из сарая таена. Лицо, искажённое тенью; руки, тянущиеся к медальону; дыхание, словно вырывающееся из иного мира.

А за его спиной, мелькали видения. Бесконечная, стенающая вереница душ Возносилась над черным, отполированным до зеркального блеска гранитом, уходя в небеса, что были чернее самой ночи. Но их путь прерывали клубящиеся отростки тьмы: они вырастали прямо из пустоты, цепляли парящие тени и, захлёбываясь жадностью, рвали их на части.

Тьма выворачивала души, словно искала внутри скрытый огонь, но находила лишь крики и обрывки памяти. Осколки переплетались в безумном танце, сталкивались, гнулись и ломались — и в каждом движении звучала не радость освобождения, а истерика вечной муки, пляска разорванного, не могущего ни собраться, ни исчезнуть.

И когда тьма, насытившись этим надругательством, швыряла искалеченные осколки обратно, бездна под неё принимала их с холодной, безжалостной уверенностью. Она не поглощала — она возвращала себе своё. То, что изначально, извечно принадлежало ей.

А медальоны — священные, тяжёлые круги ларома — сыпались наземь с глухим звоном, будто камни о надгробья. Но не оставались лежать: они скользили вниз, исчезали в трещинах, просачивались в расселины, словно капли чёрной крови, уходящие в недра. Там они сплавлялись с камнем, теряя облик металла, растворялись в его жилах и застывали, пока не поднимались вновь. Тяжёлые. Глухие. Мёртвые. Они врастали в скалы, проступали прожилками в горных стенах и ждали, пока людские руки, подчинённые жадности и страху, вновь не раздробят их, не выплавят новую метку для нового обречённого.

Жрец остановился и с силой ударил ладонью по лицу. Гулкий хлопок разнёсся в тишине. Видение не исчезло. Оно лишь дрогнуло и размыто расплылось, словно его глаза смотрели сквозь воду.

Ещё удар — резкий, болезненный. Тень в сознании колыхнулась, но не ушла. Третий удар, четвёртый… кровь зашумела в висках, а в ушах отдавался сухой треск, будто ломалась не кожа, а само наваждение.

Птицы, встревоженные его ударами, сорвались с ветвей. Взметнулись крылья, воздух наполнился резким шелестом, и над аллеей прокатился хор проклятий — пронзительные крики, похожие на смех безумцев. Их гнев, их испуг отозвались в нём освобождением: чужой голос, чужое марево отступили.

Ветер налетел внезапно, ударил меж стволов. Ветки заскрипели, склонились, словно сами деревья пытались вытолкнуть видение прочь. Шорохи, скрипы и свист ветра смели остатки наваждения, и реальность вернулась.

Вскоре, сквозь переплетение ветвей показались отсветы — зыбкие, колеблющиеся огни. Фонари с силутсколом мерцали призрачным пламенем, и этот свет пробивался сквозь мрак, как обещание.

— Свет Химры… — прошептал Сибур, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала радость. Он прибавил шагу, словно сам свет звал его вперёд, прочь от наваждения.

Свернув с аллеи, он вышел на утоптанную колею, что вела к Престолу. Следы тысяч колёс и ног были вдавлены в землю так глубоко, что сама дорога казалась не тропой, а шрамом, проложенным временем.

Перед ним возник гранитный свод, обвитый толстой лозой. В ночном полумраке лоза походила на клубки застывших змей — они извивались при каждом порыве ветра, будто ещё жили. Жрец на миг задержал дыхание, переступая под этим сводом, словно проходил врата, где воздух становился тяжелее.

За аркой показалась небольшое пространство перед Престолом, место для пришедших, где они могли поговорить на мирские темы, перед тем, как проследовать на церемонию и молчать до конца Вознесения. Повозка стояла в углублении настолько близко к Престолу, насколько можно было подъехать, и заслоняла большую его часть.

— Милат! — хриплый голос жреца прозвучал резко, заставив лекаря и слугу вздрогнуть от неожиданности.

— Сибур! Наконец-то! — радостно, с облегчением отозвался Милат и, торопясь, спрыгнул с повозки. Но в его движении ощущалось и напряжение, будто он не решался приблизиться без разрешения. — Как ты?.. — он бросил короткий взгляд на слугу и, чуть понизив голос, почти шёпотом добавил: — Шёпот… голоса… они тревожили тебя?

— Да, — ответил Сибур, и в его голосе прозвучала усталость, смешанная с твёрдостью. — Но я их угомонил. Они отступили.

Он взял Милата под руки, и повёл лекаря в сторону, прочь от повозки и тени Престола.

— Сегодня приступы сильнее… — голос Сибура прозвучал хрипло, натужно, будто слова приходилось выталкивать сквозь чьи-то пальцы, сдавившие горло. — Голоса… они громче… настойчивее. — Он тяжело втянул воздух сквозь зубы, будто за ними стоял кто-то ещё, шепчущий рядом с ним. — Вероятно, близость тела таена провоцирует их… и слиток тоже… — он достал из балахона медную бутылку. — Хорошо, что у меня…

Боль резанула жреца так внезапно, что его лицо исказилось, стало чужим, словно натянутая на череп маска. Бутыль выпала из его рук. На миг его зрачки расширились, почти затопив радужку, и в этой черноте мелькнуло отражение — не его собственное, а чужое, чужое око, взглянувшее изнутри.

В отчаянии он со всего размаха ударил себя по виску. Хлопок, звонкий, мясистый, прокатился, будто в тишине ударили в барабан. Голоса не смолкли — наоборот, сплелись в единый хор, тонкий и режущий, как звон стекла. Сибур затряс головой, резко, вбок и вниз, будто пытался вытрясти из себя нечто липкое, холодное, что цеплялось когтями за его мысли.

Из-под земли донёсся едва слышный гул — или ему показалось? Ветки вокруг заскрипели, склоняясь, как если бы сам лес следил за его муками. В темноте вспорхнула стая мелких птиц, их крылья свистнули, разрывая воздух, и этот звук слился с его хрипом.

Глаза Милата, два растерянных озера, расширились от ужаса; зрачки дрожали, отражая отблеск невидимого пламени. Он хотел убежать, забыть, вычеркнуть, вырвать этот день из памяти с корнями из памяти, но ноги, налитые свинцом, не слушались.

«Беги…» — зашипело в его голове. Голос был ему незнаком, скрипучий и холодный, но звучал так близко, будто он рождался внутри самого черепа. Шёпот скользнул змеёй, обвивая его разум, ища трещину, чтобы проникнуть глубже, обвивая его волю и парализуя ее.

В тот же миг острая, обжигающая боль, точная и безжалостная, как удар отточенного кинжала, пронзила его сердце. Милат судорожно, со свистом втянул воздух, его глаза застекленели, взгляд уставился в никуда, а в горле встал ком, перекрывающий дыхание.

«Беги…» — голос нарастал, множился, превращаясь в оглушительный, многоголосый хор, звучащий под сводами его разума. — «Но бегство не спасёт. Спасение — лишь у Жнеца Душ».

И тогда, вытесняя реальность, возник Сибур. Он больше не был человеком: из его груди вырывался свет — не сияние солнца, а холодное, беспощадное пламя, прожигающее веками воздвигаемую ложь богов. Под его взглядом, тяжелым и неотвратимым, гроздья звёзд на небесах начали сжиматься, сходясь в ослепительный сгусток — точку бездонной ярости. Всё мироздание на миг вспыхнуло ослепительно-белым — и тут же, с оглушительным, рвущим пространство треском, схлопнулось внутрь себя. В чёрную пустоту.

Милат закрыл лицо руками, но тьма проросла сквозь веки, сквозь кожу, сквозь саму мысль. Он отшатнулся, пятясь, всхлипывая, как ребёнок, и тщетно пытался выдавить оправдание. Но язык распух, обжёгшись о несказанное.

Ноги его заплелись, и он рухнул назад. Удар о землю прогремел гулко, словно набат. Листья взметнулись вокруг, и в их сухом треске ему почудились голоса — смех, всхлипы, и шёпот, повторяющий имя, такое близкое, такое далёкое…

Слуга, сидевший на повозке и наблюдавший издалека за разговором лекаря и жреца, поднялся, не веря своим глазам. Сперва в нем вспыхнул порыв — сорваться с места, подбежать, подхватить под руки и поднять несчастного Милата, отряхнуть с него его ужас. Но что-то остановило — липкий, невидимый холод, пробежавший по позвоночнику. Первобытный инстинкт, древнее всякого сострадания, нашёптывал ему простую и жуткую истину: не ходи. Это не твоя тропа. Это — чужая охота. И он остался на месте. Остался сидеть, сжавшись, решив, что происходящее — не его дело. Что некоторые бездны лучше обходить стороной, а некоторые падения — не прерывать.

«А ты знаешь, где твой брат?»

Шёпот возник в его голове внезапно, холодный и ясный, как лезвие ножа, приставленное к горлу. От неожиданности слуга дёрнулся всем телом, заскрипел по дереву повозки и чуть не полетел вниз. Сердце прыгнуло в горло, сдавив его, и воздух вырвался из лёгких.

— Кто… кто здесь? — выдавил он, и его собственный шёпот прозвучал дико и неестественно в наступившей тишине. Он дёргано поворачивал голову, выискивая в сгущающихся сумерках между деревьями хоть однк тень, хоть какое то движение.

«Увидишь ли ты брата живым?» — голос не унимался, но теперь он дробился, множился, словно десятки невидимых ртов, прильнув к его ушам, нашёптывали одну и ту же чудовищную фразу. Слуга начал судорожно, почти истерично озираться: знакомые очертания деревьев, тёмный силуэт повозки, бездонный сумрак между стволами… Никого. Но шёпот не стихал, он висел в самом воздухе, впитываясь в кожу.

«Его послали за жрецом. Жрец пришёл. А твой брат — нет. Почему?»

Слуга резко, почти машинально, повернул голову в сторону Сибура. Тот стоял недвижимо, как изваяние, вцепившись пальцами в виски. Его глаза были закрыты, губы беззвучно шептали что-то — странные, гортанные звуки, не принадлежащие ни одному человеческому языку. Воздух вокруг него колыхался, мерцая холодным, леденящим маревом, будто под ним горело невидимое пламя, выжигающее всё вокруг.

А рядом, в помятой траве, бился Милат. Его ноги дёргались в беспорядочном, судорожном танце, колотя по земле, будто по нему ползли невидимые существа и жалили десятки тварей. Из перекошенного рта вырывались хрипы и булькающие звуки, словно его душили за горло тени, и каждый выдох был обрывком предсмертного стона, тонущего в бездне.

Слуга сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови, и зашептал, отчаянно пытаясь отгородиться от происходящего:— Нет… нет, нет… это не со мной, это не мне…

Но голос, чужой и всепроникающий, уже звучал не в ушах, а в самой его крови, в стуке сердца, в трепете каждого нерва:«Скоро узнаешь… И о брате. И о себе.»

Взгляд слуги вновь перешёл на жреца. Теперь Сибур бил себя по лицу с такой яростью, что каждый удар звучал, как удар плети по мясу. На коже уже проступали багровые следы, кровь смешивалась с потом и стекала по лицу.

— Я Сеятель Света! — хриплый крик вырвался из рта жреца, глухой и рваный, словно он кричал не только голосом, но и нутром, выдирая каждое слово из боли. Между ударами его пальцы дрожали, будто предвещали боль, которую они сейчас нанесут.

«Он — Жнец Душ. И он пожал твоего брата. Его душа уже в нём. Смотри!»

Шёпот, что терзал голову слуги, вдруг перерос в гром. Каждое слово обрушивалось, как удар молота, неслось по воздуху, перекатываясь по земле, отзываясь в костях. Сознание трещало, ломалось, и в трещины, уже лился водопад сомнений и ужаса.

Повинуясь, он смотрел.

Сибур содрогался, будто в нём боролись сразу несколько жизней. Его плечи вздрагивали, мышцы сводило, грудь ходила ходуном. Глаза — чёрные провалы — на миг полыхнули чуждым светом, и в этих провалах можно было различить силуэты: вытянутые, костлявые фигуры, тянущие к нему руки.

Его тело выгнулось неестественной дугой, судороги пробежали по нему чередой волн боли, но он продолжал стоять. Казалось, не его воля, а сами корни мира вцепились в его ступни, удерживая на этом месте. Он знал, что должен стоять. Должен помнить. Помнить своё имя, своё предназначение. Это было важно. Для этого угасающего мира. Для тех, кто смотрел на него в ужасе. Для него самого. В первую очередь — для него.

Но все остальное — прошлое, обеты, лица любимых, причины, по которым он начал этот путь, — всё это было смыто потопом боли и нескончаемым, оглушительным хором чужих голосов, что выли в его сознании, стирая его личность, как волна стирает письмена на песке.

У слуги в повозке голова кружилась от нарастающего шёпота; слова давили, сжимали грудь. Он слышал голоса, тянувшие его в бездну, и казалось — мир проглатывает звук.

В полуобморочном состоянии он внезапно заметил свет: Свет нёсся вперёд, и в его слепящем сердце угадывался тёмный Силуэт, сжимающий в руке источник этого сияния.

Это был не просто свет, а пульсирующее сияние, дарующее надежду и тепло, проникающее в самые потаённые, тёмные закоулки души. Силуэт нёсся вперёд, издавая высокий, почти нечеловеческий крик, разливая свет через край, щедро, не скупясь, заливая им древние стены.

Подлетев к обезумевшему жрецу Силуэт остановился, сбросил свет на землю и начал рвать рубаху на груди беснующегося жреца, обнажая грудь, словно пытаясь добраться глубже — к сердцу.

Жрец его не видел, не понимал. Кто-то рядом с ним. Его рот искажался криком, его горло срывалось на рык. Он хлестал себя по лицу одной рукой, другая вцепилась в висок, будто пыталась вырвать оттуда невидимый гвоздь.

— Я… Сеятель… Света! — ревел он, и голос его рвался то вверх, то вниз, становясь то молитвой, то проклятием. — Я не… Жнец Душ! Я не… Жрец Тьмы!..

Силуэт смог наконец надорвать ткань его рубахи. Швы жалобно затрещали, и грубая материя расползлась, оголяя грудь жреца.

Взору слуги на повозке открылось безумное: там, вместо медальона — кусок блестящего, пульсирующего металла, вросшего в тело, словно паразит. От него, подобно корням, уходили в плоть отростки, глубоко впившиеся в кожу. Из-под них сочилась кровь — редкими, тяжёлыми каплями, которые скатывались по телу, но не успевали упасть: отростки втягивали её обратно.

Они жили. Набухали и сжимались, дышали в такт, проталкивая кровь внутрь себя, а вместе с нею выталкивая мутные тёмные капли, смешивали с кровью. Те медленно растекались по коже, оставляя чёрные полосы, будто ожоги.

Слуга с повозки не сводил глаз с происходящего. Силуэт нагнулся и поднял бутылку, лежавшую у ног жреца. Она завибрировала в его руках, словно не хотела быть открытой. Силуэт сорвал пробку с неё, и не колеблясь, выплеснул содержимое на пульсирующий слиток, вросший в грудь Сибура.

Раздалось пронзительное шипение и пар окутал Силуэт и жреца, на время скрыв их.

Когда пар рассеялся — Силуэт обрёл знакомые черты. «Брат?!» — пронеслось в мозгу слуги и в тот же миг боль пронзила его. Он согнулся, захлебнувшись криком, громким, отчаянным, без стыда и попыток сдержаться. Казалось, не тело — сама душа его разрывалась на части.

Острая, сверлящая боль проникала глубже костей, глубже сердца — туда, где он сам себя никогда не ощущал. Словно невидимые когти выдёргивали из него что-то чужое, но уже ставшее его частью, проросшее корнями в самые тёмные закоулки его «я».

Он согнулся пополам, хватая воздух рваным ртом, будто задыхался в пустоте. Вокруг него всё дрожало, казалось, земля пульсирует вместе с его сердцем.

И сквозь собственный крик он услышал… чужие. Множество голосов, вырывающихся из него вместе с болью, уходящих куда-то в пар, к жрецу, к тому свету, Силуэту, что разорвал ткань рубахи. Они уходили, оставляя его. Его. Прежним.

Лекарь тоже пришёл в себя, но отчаяние осталось. Он продолжал кричать, надсаживая голос, и дёргать ногами, скребя ими по сырой земле. Пыль и сухая трава прилипли к его одежде, будто земля не хотела отпускать его.

Это продолжалось несколько мучительных мгновений, пока крик постепенно не захлебнулся и не перешёл в сиплый стон. Страх и боль начали слабеть, отступая, словно насытившись им.

Он затих. Тело его свело, и он остался лежать, свернувшись, как беспомощный зародыш, прижав колени к груди и закрыв лицо руками. Долго не решался пошевелиться, не смел открыть глаза — боялся, что реальность окажется страшнее, чем то, что терзало его в кошмаре.

Наконец, осторожно, сдавленным движением, он приоткрыл глаза. Мир вокруг плыл, словно покрытый туманной пеленой. Тени казались гуще, чем должны быть, и в этих тенях что-то ворочалось. Земля под ним дышала теплом, а воздух мерцал от напряжения, будто сам Престол и всё, что рядом, жили своей, чуждой жизнью. Он попытался подняться, но дрожь в руках не позволила.

Рядом возвышалась фигура Сибура — он стоял, шатаясь, обеими руками сжимая виски, словно пытаясь удержать голову от распада. Его рубаха висела клочьями, прорванная, и сквозь разрывы мерцал пульсирующий слиток, вросший в грудь. От него исходил тусклый, болезненный свет, похожий на дыхание угасающего костра.

Неподалёку от Сибура стоял слуга — тот, которого Милат посылал за ним. Дрожащей рукой он сжимал медную бутылку. Он едва удерживая её, то и дело выливая несколько капель на грудь жреца. Жидкость шипела, едва касаясь металла, и поднимала вверх клубы пара, сквозь которые лица обоих — слуги и жреца — казались изломанными, словно отражёнными в кривом зеркале.

У ног слуги валялся фонарь с сикутсколом из храма. Камень внутри тлел неровным светом, и каждый раз, когда вспыхивал чуть ярче, казалось, что вокруг фигуры жреца проступают неясные очертания: тени, похожие на руки, клубящиеся отростки, то ли от металла, то ли от самой тьмы, что давно вросла в него.

Слуга с бутылкой не отрывал взгляда от груди Сибура. Со стороны труповозки раздался скрип. Оглянувшись, Милат увидел второго слугу, корчащегося от боли.

Жрец издал хрип и лекарь перевёл взгляд на него. Стоящий рядом с ним слуга сделал шаг к нему.

— Держись света! Всегда держись света! — сбивчиво выкрикнул слуга, голос его сорвался на хрип. Он вновь плеснул содержимое бутылки на грудь жреца.

Раздалось пронзительное шипение, словно из самой плоти рвался наружу огонь, не терпящий прикосновения. Пар взметнулся кверху густым облаком и на несколько мгновений скрыл фигуры Сибура и слуги. Внутри туманного кокона всё зашевелилось, зашептало, будто десятки невидимых голосов перекатывались друг через друга.

— Ты Сеешь Свет! — прорезался крик слуги изнутри, гулкий, с надрывом. — Я всегда это знал! Я видел это каждый раз, когда ты Возносил! — слова звенели, в них была вера. — Когда ты помогал сбившимся с пути Света Химры!

Пар начал редеть. Сквозь мутную завесу вырисовывалась фигура слуги. Он стоял, неотрывно глядя на жреца, и с каким-то неистовством тряс бутылку, выплёскивая капли на пульсирующий слиток.

— Даже сейчас… я вижу этот свет! — голос его переломился, и слуга разрыдался вслух, не в силах больше сдерживать напряжение. Колени его подкосились, и он тяжело осел на землю, прижимая к груди бутылку, словно священную реликвию.

Слёзы текли по его лицу, и казалось — не только от боли или страха. В каждом рыдании слышалось что-то большее: отчаяние веры, сшибающееся с сомнением, желание удержаться за свет там, где вокруг сгущалась тьма.

Приходящий в себя Сибур с изумлением наблюдал за слугой, не решаясь ни прервать его слова, ни остановить неуклюжие опрыскивания вином. В его глазах свет и безумие переплетались так тесно, что невозможно было отличить одно от другого. Но света с каждым мгновением становилось больше

Когда слуга, вымотанный, осел на землю рыдающим комком, жрец медленно сделал шаг к нему. Его движения были тяжёлыми, как у человека, чьи жилы пронизаны свинцом, но в них ощущалась странная решимость.

Он опустился рядом и — так же, как в прошлый раз, у стен храма, — осторожно положил ладонь на плечу. Ладонь его дрожала, но прикосновение было удивительно мягким, будто Сибур боялся разрушить это хрупкое мгновение.

От этого прикосновения у слуги перехватило дыхание. На миг он затих, уставился в лицо жреца, словно ища там подтверждение своим отчаянным словам. В свете фонаря кожа Сибура казалась мёртвенно-бледной, а глаза — глубокими, как омут, в котором можно утонуть.

— Спасибо! Я изо всех сил буду стараться держаться Света! — сказал жрец. Слуга продолжал смотреть ему в глаза. Взгляд дрожал, но не от страха — в нём зажигалась искра веры.

Сибур медленно наклонился, взял бутылку из его рук. Поднёс её к уху, встряхнул. Внутри тихо плеснуло, будто отзываясь на его движение. Лёгкая, едва заметная улыбка оживила его губы.

Он поднёс горлышко к рту, втянул терпкий запах вина и почти сделал глоток… но замер. Что-то — не извне, а внутри — удержало его. В глазах мелькнула боль и внезапная усталость. Улыбка исчезла, уступив место хмурому выражению.

Развернувшись к Престолу, скрытому повозкой, он застыл. Грусть и злость смешались на его лице. Лёд и огонь одновременно.— Выкуси! — выкрикнул он с неожиданной яростью и, подняв пробку, резко заткнул бутылку ладонью.

Пауза повисла в воздухе. Затем Сибур снова повернулся к слуге. Его взгляд смягчился, и в нём вновь загорелся свет, пробившийся сквозь мрак.— Как тебя звать, герой? — спросил он тихо, почти торжественно.

— Тимта. — сглотнув, ответил слуга и хлюпнул носом.

— Тимта! — жрец сделал паузу. — Отныне ты Хранитель вина при Сеятеле Света! — хриплым, громогласным голосом произнёс жрец, оглядывая присутствующих. — Вы свидетели того, что он совершил! Он достоин того, чтобы покой этого мира был в его руках. Встань, Тимта! — внезапно став серьёзным, Сибур обратился к дрожащему слуге.

— Согласен ли ты, несмотря ни на что, спасать мир и гасить во мне пламя желания начать Жатву? — с полной серьёзностью спросил он.

Тимта стоял неровно и вздрагивал, но в его глазах горел огонь новой, неведомой силы.

— Да! Согласен! — ответил он, стараясь подавить хлюпанье.

Сибур протянул ему бутыль. — Ты знаешь, что делать, когда тьма овладеет мной! — Тимта закивал, и его руки дрожали, когда он принял бутыль, будто она могла в любой момент рассыпаться в прах.

— Тебе следует пополнять вино и следить за тем, чтобы оно не прокисло, — сказал жрец.

Тимта молча кивнул. Сибур протянул руку, чтобы похлопать его по плечу, но замер. Он опустил её и протянул ладонь для рукопожатия.

Слуга был ошеломлён, не сразу поняв жест. Сибур терпеливо ждал. И когда Тимта наконец осознал, что от него требуется, он смущённо пожал протянутую руку.

Задул ветер. Лоза, оплетавшая гранитный свод, зашуршала, словно ожила, и тянулась, перекручиваясь, будто в мучительном движении. Со стороны Престола Вознесения донёсся резкий хруст. Казалось, что сам камень сдавленно застонал, сдвигаясь и потрескивая, как кости великана.

Лицо Сибура стало пепельно-серым. Его глаза сузились, и он замер, прислушиваясь. Ветер стих, уступая место тишине, но из глубины гранитного проёма будто бы шло еле уловимое дыхание — влажное, тягучее, с примесью затхлой сырости, словно кто-то или что-то просыпалось внутри.

«Надеюсь, это всего лишь дрова просели под телом», — подумал жрец, но даже в его мыслях это звучало фальшиво.

Слуга на повозке привстал, сжал руками борта, глядя в проём. Его сердце колотилось так, что отдавалось в висках, и он чувствовал: если ещё раз раздастся этот хруст, он сорвётся и побежит. Милат, едва поднявшись с земли, застыл, вытянув шею, и широко раскрытые глаза его мерцали в полумраке, как у зверя, впервые увидевшего пламя.

Сибур выждал несколько мгновений, вцепившись пальцами в виски. Потом медленно покачал головой.— Это камень остывает от дневного жара — громко сказал он, так, чтобы все слышали. Но облегчения это не принесло.

— А сейчас мы должны продолжить то, ради чего пришли сюда, — голос Сибура был твёрд, но в нём дрожало что-то неуловимое, словно тень. — Надо сжечь тело таена. — Он резко обернулся, мотнул головой, будто стряхивал липкие наваждения, цеплявшиеся за мысли. — Нет! Не таена… — его глаза вспыхнули безумием, но тут же наполнились решимостью. — Не таена, а того несчастного, что обратился в таена! Надо Вознести Хакима!

Он обвёл взглядом спутников — Хранителя Вина, бледного и всё ещё трясущегося; его брата, сжавшего кулаки до белизны костяшек; и Милата, глаза которого метались, словно зверь, загнанный в угол. В их молчании слышался страх, в их взглядах — вопрос: осмелятся ли они пойти за ним дальше?

— Если его не Вознести… — Сибур понизил голос, и в наступившей тишине каждое его слово отзывалось в груди холодным гулом. — Повторится то, что недавно произошло здесь. То, что вы уже прочувствовали на своей шкуре. — Он приложил руку к груди, туда, где пульсировал вросший в плоть слиток. — Но в этот раз, — он стиснул зубы, — это будет сильнее. Гораздо сильнее. Одной лишь Нимре известно, чем это всё обернётся! — Он тяжело вздохнул и поднял глаза к небу, где уже загорались первые звёзды.

— Я не справлюсь один, — голос Сибура сорвался на шёпот, и он опустил глаза, будто боялся встретиться со взглядами тех, кого обрекал на страшный путь.

Подняв голову, он обвёл их взглядом — тяжёлым, безжалостным, обещавшим только страдание.— Вы поможете мне? — хрипло выдохнул он, и это было не столько вопросом, сколько мольбой, в которой слышалось предчувствие обречённости. Он знал: то, что он видел в безумии, способно пожрать их души, их тела, и у него не хватит сил их спасти.

— Да! Сеятель! — первым, дрожащим голосом, откликнулся Хранитель вина. Его колени предательски подкосились, и он склонил голову, прижимая ладони к груди.

Ветер зашелестел листвой. Ветви слегка качнулись. Сибур посмотрел на лекаря.

— Да… друг… — прохрипел Милат, всё ещё лежа на земле, не в силах встать после того, как в его голове зазвучали чужие голоса. Сибур подошёл к нему, протянул руку. Их пальцы сцепились — влажные от пота и дрожащие — и жрец рывком поднял его на ноги.

Слуга, что сидел на повозке, всё это время не решался двинуться. Но, увидев, как лекарь поднялся, он наконец спрыгнул на землю. Хромая, он подошёл к жрецу, и заглянул прямо в его глаза — и что-то там, в этой бездне света и тьмы, сломало его оковы страха. Или, он хотел верить в это.

— Да! Сеятель Света! — он опустил голову, прижав руку к сердцу. — Я, Шакр, клянусь помогать тебе во всём!

На лице его брата, Хранителя вина, проступила улыбка — тёплая и гордая, его старший брат, он такой, не бросит его.

Сибур пожал его руку. Обернулся. Его взгляд задержался на каждом — на хлюпающем носом Хранителе, на хромом Шакре, на бледном, всё ещё дрожащем Милате.

И… Он…

Обречённый на пьянство. Заражённый семенем Тьмы. Сеятель Света.

Обернувшись, он ещё раз окинул взглядом своих помощников. «Помощники? Нет… Братство Света!»

Глава 15: Вознесение

Жрец шагал впереди, не оглядываясь, и трое — Милат, Тимта и Шакр — неотступно двигались за ним, словно привязанные незримой нитью. Они были не спутниками, а тенями, отброшенными его волей, их индивидуальность растворилась в его мрачном шествии.

Его шаги были размашистыми и властными, будто не он сам выбирал дорогу, а сама земля вела его, подчиняясь скрытому ритму, понятному лишь ему одному.

Впереди, всё ближе и неумолимее, вырисовывался Престол Вознесения. Он чернел среди смутных силуэтов леса, и в сгущающихся сумерках это был уже не просто камень. Он казался сросшимися клыками в колоссальной пасти, разверзнутой во тьме. Пасти, что замерла в вечном, голодном ожидании, зная, что рано или поздно добыча сама войдёт в её зев.

Солнце скрылось, и темнота расползалась по роще, как вязкая смола. Свет исходил лишь от фонарей с сикутсолом на Столпах Деяний — их холодное сияние отбрасывало на землю дрожащие тени, вытянутые, искажённые, будто кто-то нарочно ломал их формы. В этих тенях лица казались чужими, и все избегали смотреть друг другу в глаза.

Тишина давила на уши. Даже насекомые и ночные птицы замолчали, словно сама роща замерла в ожидании. Каждый вдох был слышен слишком отчётливо, каждый шаг отзывался гулким стуком в груди. Престол будто втягивал в себя воздух, наполнялся дыханием тех, кто подошёл к нему.

Милат шел чуть сбоку, не сводя пристального взгляда с жреца. Он отмечал, как кожа Сибура приобрела мёртвенный, землисто-серый оттенок, а вмурованный в грудь слиток пульсировал неровно и тускло, словно угасающий уголёк в пепле. Взгляд не был исполнен веры или преданности — это был холодный, аналитический взор исследователя, пытающегося найти логику в хаосе, разгадать алгоритм в том, что противоречило всем законам разума. Но чем пристальнее он вглядывался, тем глубже в его собственную душу просачивалась ледяная струя тревоги, превращая научный интерес в страх перед непостижимым..

Шакр, напротив, жался позади всех, стараясь быть как можно менее заметным. Его руки мелко и беспрестанно тряслись, отчего фонарь в них подскакивал и вздрагивал, едва не выскальзывая из пальцев, повисших на тонкой нити воли. Он не смел издать ни звука. Он даже не смел поднять глаза на чернеющий впереди Престол, испытывая необъяснимое, давящее ощущение, что тот не просто ждет, а в упор смотрит на него, видя насквозь. Каждый его шаг давался с невероятным усилием, будто он продирался сквозь густой мёд, а ноги были налиты тяжестью кошмара, где бежать невозможно, а остановиться — значит подписать себе приговор.

Тимта же, как и его господин-лекарь, не отводил от Сибура горящего, почти фанатичного взора. Он жадно ловил каждое движение жреца, каждый прерывистый вздох, каждый спазм на его лице. Для него Сибур перестал быть человеком — он стал воплощённым пророчеством, мессией, ведущим их сквозь тьму к непостижимому откровению. В его широко раскрытых глазах не было и тени сомнения, лишь слепая, безрассудная решимость и готовность шагнуть в самую пасть бездны, если тот прикажет.

Когда они достигли подножия Престола, воздух стал тяжелее, словно сама небо давило на плечи. Каменные ступени дышали холодом, а в углублениях, куда не доставал свет фонарей, словно копошились тени.

Сибур, шатаясь, прошёл к тумбе с принадлежностями для поджига и, опёршись рукой о гранит, взошёл на место жреца. Его дыхание было тяжёлым, будто каждый шаг приближал не только к обряду, но и к собственной гибели.

Он остановился, не решаясь взглянуть на возложенное тело Хакима, закутанное в саван и обложенное торфом с дровами. Жрец поднял руку по направлению к Тимте.— Хранитель вина! — его голос расколол тишину, гулко отразившись от стен Престола.

Тимта, побледневший, кивнул. Его руки дрожали, когда он откупоривал бутыль. Подбежав, он с благоговейным страхом передал сосуд.

Сибур медленно поднял его, и на миг показалось, что вино отражает свет звёзд, уже проступивших в небесах. Сдерживая себя, он сделал один глубокий, живительный глоток. Красная жидкость коснулась его губ, и тень облегчения пробежала по напряжённому лицу.

Он опустил руку с бутылём, и в ту же секунду отростки, впившиеся в его грудь, вздрогнули, словно ожив, и болезненно сжались. По коже прошёл судорожный спазм, будто что-то внутри него пыталось вырваться наружу. Слиток на груди вспыхнул на миг и засиял тусклым, больным светом, пульсируя гораздо реже, чем прежде. Этот мертвенный свет озарил лица окружающих, а на спине Сибура проступил сквозь ткань рубахи, обрисовывая жутковатый рельеф, будто невидимая рука сжимала его тело пальцами.

Милат побледнел от увиденного, и, не выдержав, шагнул ближе. Руки сами сжались в кулаки, взгляд вцепился в оголённую грудь Сибура, а затем, сделав круг, он остановился за его спиной, прикрытой целой частью рубахи.

— Что?! — обернулся Сибур, подняв брови, удивлённый вниманием. — Не время для вскрытия тела, я ещё жив, — он попытался улыбнуться, но в голосе прозвучала усталость, и шутка повисла в воздухе мёртвым грузом.

— Там, у храма, — хрипло, пробиваясь через ком в горле, начал лекарь, делай жест рукой назад. — Отростки… свет от них на спине. Я ясно наблюдал их мерцание сквозь ткань. Ни один из них не опускался ниже лопаток. А сейчас… — он сделал решительный шаг вперёд и кивнул в сторону на Сибура. — Они почти достигли её середины.

Тишина давила. Сибур замер, будто сам не смел поверить словам. Его взгляд помутнел, он опустил голову. Улыбка исчезла, словно её никогда и не было. Глубокие морщины прорезали лоб, и тяжесть, что висела над его душой после того, как его нашли в сарае, будто придавила ещё сильнее.

— Значит… — голос его был глух, почти чужой, — время уходит быстрее, чем я думал.

— Когда я осматривал тебя, после вызволения из сарая таена, на твоей груди ничего не было, — голос Милата дрожал, но он не останавливался. — А сейчас… почти четверть груди занято слитком. И эти… отростки, щупальца, корни, — он мотнул головой, не находя точного слова, — они стали длиннее. Я видел, как они тянутся, прямо у меня на глазах!

Воздух вокруг них будто сгустился, и даже треск факелов у Престола показался глуше. Шакр отшатнулся, прижав руки к груди, будто слова лекаря касались и его. Тимта нахмурился.

Сибур молча слушал, лицо его застыло, словно высеченное из камня. Внутри бушевал шторм, но он не позволял себе выдать ни звука. Только рука непроизвольно сжалась на груди, где пульсировал слиток.

— Позже, Милат, — глухо произнёс он. — Поговорим об этом после ритуала.

Голос был спокоен, но в нём не осталось ни тени прежней уверенности.

Обернувшись, он вернул медную бутылку Тимте. Его пальцы дрожали, словно в них жила чужая жизнь, но голос, когда он заговорил, звучал твёрже, чем он сам ожидал:— Хранитель вина… возьми.

Тимта прижал сосуд к груди, будто это был не металл и вино, а священный дар, часть самого света. Его глаза наполнились сиянием фанатичной преданности, и в этом свете отразилась готовность идти до конца, даже если конец окажется пропастью.

Сибур задержал взгляд на нём. В этих нескольких мгновениях смешались горечь и странное облегчение: теперь у него был якорь — пусть слабый, но живой, удерживающий его в зыбкой реальности. Но впереди ждала пытка.

Молитва. Слова, что круг за кругом звучали у подножия Престола Вознесения. Слова, что он помнил наизусть, но уже не верил в них. Каждая фраза отзывалась в груди сухим треском, словно ломалась старая кость. И всё же он знал: без молитвы ритуал невозможен. Вознесение было частью Круга Жизни — проклятого или святого, но не отменимого.

Он опустил голову и закрыл глаза, собирая остатки сил. Внутри гулко отзывались голоса — чужие, свои, забытые. Они шептали, перекрикивали друг друга, тянули к бездне. Но над всем этим Сибур слышал лишь одно: нужно начать.

— Шакр! — обернулся он к стоявшему позади. — Будешь делать то же самое, что делал сотни раз до этого. — жрец указал на стеклянный бутыль с маслом и огниво.

Шакр кивнул, молча передал фонарь лекарю и, заметно прихрамывая, подошёл к тумбе. Встал по правую руку от Сибура, сжимая в руках ёмкость с маслом так крепко, что пальцы побелели.

Сибур развернулся к Престолу Вознесения. И впервые позволил себе взглянуть на тело Хакима. Закутанное в саван, оно лежало на ложе из дров и торфа, будто спящий странник, готовый к далёкой дороге. Но чем дольше Сибур смотрел, тем сильнее ощущал, что это не покой, а чёрная тишина, угрожающая прорваться наружу.

Он ощутил, как внутри что-то оборвалось. В груди заныла тяжесть, и слиток под кожей ответил слабым, вязким пульсом. «Хаким… или то, что осталось от него?» — мелькнула мысль. Он сжал зубы, стараясь удержать лицо каменным.

Его губы беззвучно зашевелились, словно он пробовал на вкус слова молитвы, в которых не было ни силы, ни веры.

Он поднял руки, будто собирался обнять сам воздух, и его тень вытянулась по древним плитам Престола, изгибаясь и ломаясь, как живое существо. Слова молитвы, заученные ещё в детстве, поднялись со дна памяти, и он начал их произносить — сперва шёпотом, с хрипотцой, словно в горле скопилась пыль веков.

— Как встретил ты свет Химры, — проговорил он, и губы дрогнули, — Так обратишься в него в конце и заберёшь с собой, частицу его…

Тимта, стоявший ближе всех, вздрогнул, словно слышал благовестие богов. Он сжал бутылку с вином так крепко, что медь продавилась, и тихо повторил за жрецом:— Частицу его…

Милат наклонился вперёд, почти машинально, как делает врач, когда слушает больного. Его не интересовали слова — его тревожило, что вместе с ними по телу Сибура пробегала дрожь, и каждая складка кожи отзывалась напряжением, будто произносимая молитва не спасала, а разрывала его изнутри.

Шакр едва держал себя в руках. Он отвёл взгляд, потому что не мог больше смотреть на Престол: камни, казалось, дышали, расширяясь и сжимаясь в такт словам жреца, и это наполняло его грудь липким ужасом. Он боялся даже моргнуть, чувствуя, что если закроет глаза — вернётся и увидит уже не Престол, а пасть чего-то бездонного.

Сибур, задыхаясь, произнёс ещё громче:— Пропитай себя верой Света!..

Он обернулся к Шакру и тронул его. Вздрогнул, тот открыл глаза, вытащил пробку из бутыля и передал её жрецу.

Сибур подошёл к Престолу Вознесения. Стекло дрожало в его пальцах, но он не замедлил шаг. Наклонив горлышко, начал выливать густую тягучую жидкость в выдолбленную в камне чёрной плиты канавку. Масло стекало вязкими каплями, оставляя на граните жирный след, и, повинуясь рельефу, побежало по спирали, извивающейся вокруг погребального костра, точно чёрная змея, обвивающая добычу. Оно блестело в отблесках фонарей, смазывая смоченные края желоба, и, достигнув основания костра, исчезло под сложенными поленьями и торфом.

Настал миг пламени.

Сибур взял из рук Шакра огниво — тот дрожал так, что кремень едва не выскользнул при передаче. Склонившись к Престолу, жрец высек искру. Та упала на масляную дорожку, и в тот же миг канавка вспыхнула, словно жаждала помочь начать ритуал поджига . По плите, изгибаясь и вырастая, побежало пламя, вбирая в себя масло и оставляя позади живой, пляшущий след. Спираль вспыхнула целиком, и, когда огонь достиг костра, он нырнул под торф, опаляя его.

Торф загудел, втянув пляшущий огонь в себя, и мгновение спустя пламя вырвалось наружу, охватив костёр по всему периметру. Дрова, сухие и хрупкие, будто только и ждали этого прикосновения — они загорелись сразу, с радостным треском, и погребальный костёр ожил. Заговорил, постепенно сходя с ума и подбираясь к возложенному на него.

Сибур выпрямился перед Престолом. Пламя уже взбиралось по дровам, облизывая саван, и он продолжил ритуал. Губы пересохли, каждое слово давалось с трудом, как если бы сам язык сопротивлялся молитве.

— Да вознесётся душа твоя… — глухо начал он, но в тот же миг слиток в груди ожил. Он пульсировал, тяжёлый и горячий, будто расплавленный металл, запаянный в его сердце. Каждый удар отзывался жгучей болью, и слова застревали в горле.

Шёпот, привычный и ненавистный, поднялся в голове, как хищная стая. Голоса толкались, шипели, заглушая молитву, выдавливая её из памяти, из самого дыхания. «Замолчи… нет смысла… они все — жнецы… жрецы… падальщики…»

Сибур попытался перекричать их — слова молитвы рвались наружу, но звучали, как хрип.

И тут костёр коснулся савана. Вспышка ослепила: не красное, живое пламя, а грязный, рваный свет, словно вырванный из гнили. Он переливался зелёным и фиолетовым, и от этого света хотелось отвернуться, закрыть глаза. Вокруг тела Хакима поднялась дрожащая аура — то ли дым, то ли пар, но в нём сквозили лица и пустые глаза, как будто само пламя было полным от душ.

Тень Престола Вознесения ожила, и самые слабые не выдержали.

Шакр вдруг осел на колени, его губы зашевелились, бормоча что-то бессвязное. Глаза его остекленели, и он уставился прямо в горящее тело, словно видел там больше, чем остальные.

Тимта, напротив, запрокинул голову и закричал, захлёбываясь восторгом:

— Свет! Я вижу Свет! Он здесь! Среди нас!

Крик пронзил тишину, как удар ножа.

Сибур вздрогнул, удерживая себя из последних сил. Его грудь горела, молитва рушилась, и только одно ещё оставалось под его контролем — голос.

Сибур, выдохнув, собрал остатки сил и снова заставил себя говорить. Слова давались сквозь боль, сквозь рёв чужого шёпота, но он тянул их, вытаскивал наружу, будто из самой бездны.

— И воспарят в небо помыслы и деяния в твой последний день, — хрипел он, — в свете Химры, озаряемые солнцем под взглядами молчащих в звуке молитвы…

Голоса внутри головы взвыли, но он не замолчал.

— Держись Света, пламени очищающего… возьми с собой ларом… и сомкни правой ладонью его крепко… И будешь принят в царство богов… и выпадет тебе предстать перед ними!

Последние слова он выкрикнул, и в тот миг пламя костра взметнулось.

Огонь был живым, но чужим. Он рвался вверх не языками огня, а рваными лоскутами света — зелёными, фиолетовыми, с прожилками чёрного, будто горела сама тьма.

Саван на теле Хакима не сгорал — он истлевал, будто рассыпался в прах от невидимого прикосновения. И тогда, в самом сердце этого кошмара, вспыхнул медальон на его груди.

Пламя Всепрощения на его груди разверзлось, озарив всё вокруг ослепительно-белым светом. Настолько чистым, что рядом с ним весь нечистый огонь показался грязным отражением.

Милат прищурился, заслоняя глаза рукой, но не отводил взгляда. Его губы шептали не молитву — счёт. Он ловил пульсацию света, будто искал в ней закономерность, ритм, формулу. В его взгляде не было восторга — только мучительная жажда понять происходящее.

Тимта, наоборот, рухнул на колени и раскинул руки, как в объятии. Его лицо сияло слезами и безумием, и он кричал, перекрывая гул огня:— Свет! Свет во мне! Я вижу Его! Он принял нас! Он ведёт нас!

Шакр же застонал, захрипел, сжав голову ладонями. Его колени подкосились, он осел на землю, трясясь всем телом. Из остекленевших глаз слёзы текли сами собой. Он повторял одно и то же, не слыша самого себя:— Это не то… это не то… это не должно быть так…

Какофония разрасталась. Голос Сибура, едва державшийся на грани забвения, разбивался о визгливый восторг Тимты и бессвязный бред Шакра.

— И воспарят в небо помыслы… — шептал Сибур, каждое слово отдавалось в груди жгучим раскатом.

— Свет! Я вижу Свет! Он ведёт нас! — выкрикивал Тимта, запрокинув голову.

— Прах… кровь… стены сходятся… — хрипел Шакр, вытягивая руки к костру.

Три голоса переплетались, наслаивались, превращаясь в чудовищный хор — молитву, гимн и безумие, слившиеся в один диссонирующий аккорд. И в этом хоре горя и экстаза, в треске костра, в стоне разрывающейся земли — Сибур ощутил, как его собственная молитва тонет, растворяется в чужих голосах, становится ничем.

Сибур выпрямился, но каждое слово молитвы отдавалось в груди раскалённым гвоздём. Слиток под кожей бился, как второе сердце — чужое, уродливое. Оно стучало в противоречии с его пульсом, сбивая дыхание, ломая строй фраз.

И вместе с этим биением пришёл шёпот. Сначала — как тихая вибрация в ушах, потом — как хор, громче и настойчивее его собственных слов.

«Остановись… не призывай их… это не их свет… твой голос — наш голос… твоя молитва — наша речь…»

Он чувствовал, как слова молитвы застревают в горле, скручиваются, и язык будто сам хочет произносить чужие, незнакомые слова. Грудь горела изнутри, как будто металл расплавился и теперь тёк по его жилам.

Вспышка света на груди мертвеца ударила его в лицо, и шёпот на миг стал криком. Сибур едва не сорвался, его собственный голос дрогнул, превратился в рваный вопль.

И тогда он понял: если он замолчит хоть на секунду — они заговорят его устами.

Пламя на костре взвилось выше, хищное и жадное. Оно не грело — наоборот, из него веяло холодом, от которого ломило кости. Цвет его переливался — зеленоватый, фиолетовый, будто ткань мира прорывалась и наружу сочился иной свет.

Саван на теле Хакима вспыхнул, но не сгорел, а словно растворился, оставив иссушенное, обнажённое тело, покрытое тенью от языков огня. А на груди мертвеца — медальон Всепрощения. Он ослепительно сверкнул, и от этого света Сибура отбросило назад — прямо в собственную боль.

Слиток в груди ожил, отозвался на сияние. Он заколыхался, пульсируя в такт пламени, и каждая вспышка медальона отзывалась внутри жгучим толчком, как если бы его сердце вытаскивали изнутри и рвали пополам, а потом укладывали на место, придавливая сверху, чтобы не выскользнуло.

И вместе с этим — шёпот. Но теперь он уже не был тихим. Он стал пением. Сотни голосов, переплетённых, как корни, хором вторили пламени, и каждый толчок огня усиливал их.

«Свершилось… Ты пробудил… Смотри… Это Наш Свет… Это Наш Огонь… Мы Идём…» — голоса шипели в голове Сибура, обращаясь к слитку в его груди. А затем, словно раскат грома, прозвучал другой, более глубокий голос, идущий от самой земли: «И ХОЗЯИН ПРОСНУЛСЯ. ГОРА ПРОСНУЛАСЬ. ЖАТВА НАЧИНАЕТСЯ».

Жрец широко раскрыл глаза и застыл, как статуя, не в силах вдохнуть. Сибур задыхался. Слова молитвы путались, ломались, проносились в его голове. Он чувствовал, что ещё немного — и его голос сольётся с этим хором

Шакр первый дрогнул. Его глаза начали стекленеть, взгляд расфокусировался, и он, покачиваясь, забормотал себе под нос, словно повторяя чужие слова:— Он… жив… он идёт… идёт к нам… идёт…

Его голос с каждой секундой становился глуше, словно говорил не он, а кто-то другой из глубины его горла. Руки бессильно повисли, но тело оставалось стоять, как марионетка, которую держат невидимые нити.

Тимта же, наоборот, выгнулся, запрокинул голову и, ослеплённый сиянием медальона, закричал:— Свет! Я вижу Свет! Он сошёл к нам! Вознесение! — и его голос звенел от восторга, от безумной веры, будто всё происходящее было чудом, ради которого он жил.

— Замолчи! — сорвался Сибур, голос его был хриплым, словно срывал цепь с горла. — Немедленно!

Но Тимта не слышал. Он продолжал кричать, выкрикивая молитвы и гимны, будто свет в груди мертвеца и пламя у Престола были божественным знаком.

Шакр бормотал, Тимта вопил, и только Милат, побледневший, но ещё державшийся, судорожно оглядывался, понимая — ритуал превращается в кошмар.

Сибур сжал зубы, будто сам себя удерживал от падения в ту же бездну, что уже забирала Шакра и Тимту. Грудь его горела, слиток под кожей пульсировал в такт чужим голосам, словно высмеивал каждое слово молитвы.

— И воспарят… в небо… — выдавил он, едва слыша себя.

Шёпот усилился. Казалось, десятки языков одновременно произносили те же слова, но искажённые, рваные, словно издевались: «и-и-и вос-по-о-о-рят… в… в неб-б-бо…». Они накладывались на его голос, заглушали его, превращали молитву в карикатуру.

Сибур пошатнулся, но продолжил, слова давались через силу:

— …в твой последний день в свете Химры… — и тут слиток рванул жаром, словно пламя костра пробилось в его собственную грудь. Он зашипел от боли, но не остановился. — …озаряемые солнцем… под взглядами молчащих в звуке молитвы! В свете Химры…

Пламя у Престола взметнулось выше, но цвет его становился всё более чужим — от фиолетового до густо-зелёного. Оно не светилось, а словно прожигало тьму вокруг, оставляя в воздухе мрачные следы, будто дым из иного мира.

Шёпот в голове Сибура превратился в рёв — гулкое, многоголосое улюлюканье, в котором слышался хохот, плач и молитва сразу. Он чувствовал, что молитва ускользает, что слова перестают быть его словами.

— Де… держись… Света… — он задыхался, но выталкивал из себя молитву, слова, которой когда-то знал наизусть.

В этот миг медальон на груди Хакима разразился ослепительно-белым светом, так ярко, что все вокруг вынуждены были зажмуриться..

Психический резонанс рос, словно волна, готовая раздавить всё живое. Воздух вокруг Престола дрожал, напоённый светом медальона и искажённым пламенем. В этот миг Шакр, до конца утративший рассудок, взвыл пронзительно, почти по-звериному, и рванулся к костру. Его глаза покрылись белой плёнкой, а рот искажался криком — он, дрожа всем телом, тянул руки к телу Хакима, будто хотел вытащить его обратно, вернуть, удержать от ухода.

— НЕТ! — хрипло сорвалось с губ Сибура. Он вскинул руку, пытаясь удержать Шакра, но в тот же миг потерял контроль.

Слиток в его груди разразился пеклом, и из него, вместе с болью, хлынуло наружу нечто видимое — волна света, тяжёлая, холодная, как сама тоска. То была не ярость и не приказ — это был лёд безнадёжности, пропитанный тоской, сама бездна, выплеснувшаяся из его нутра.

Эта волна света накрыла всех у Престола.

Шакр застыл в двух шагах от костра. Его лицо обрело странное, пугающее спокойствие, словно он вдруг увидел перед собой не пламя, а путь домой. И с этим безмолвным выражением он сделал шаг вперёд. Ещё один. И вошёл в огонь, как в воду — спокойно, не сопротивляясь, даже не вскрикнув.

Тимта кинулся было за ним, схватил за руку, но волна отчаяния сбила его с ног. Он рухнул на колени, выгнувшись дугой, словно в муке, и закричал — не от боли, а от столкновения своей слепой веры с этим потоком безнадёжности. Его глаза закатились, губы продолжали шептать имя Света, но голос захлебнулся, и он замолк, потеряв сознание.

Пламя ревело. Запах горящей плоти смешался с чадом масла чёрного тмина. Шакр исчезал в костре, словно его и не было.

Волна не миновала и Милата. Она хлестнула его с той же силой — и он ощутил, как сердце уходит в пустоту, как разум тонет, как память истребляется. Внутри поднялось желание броситься за Шакром, раствориться в огне, лишь бы прекратить это давление.

Но он удержался. Он ухватился за единственное, что оставалось в нём твёрдым: холодный, трезвый рассудок. Не вера, не надежда, не любовь, — только логика, только сухая мысль, что если он падёт, всё станет напрасным. И лицо жены. Крантита смотрела на него зелёными, чуть светящимися в полумраке глазами. На её лице лежала тонкая паутинка вуали. «Как тогда, в первый раз, когда я увидел тебя на празднике Света…» — подумал он, и Крантита, улыбаясь, едва заметно качнула головой, подтверждая: да, он помнит правильно. Во взгляде жены было обещание встречи — но не сейчас, не этой ночью. Милат застыл, будто кто-то схватил его за плечо и удержался от шага в пламя.

И потом он стоял, дрожа, стиснув зубы так, что скулы ныли, глядя, как пламя пожирает Шакра, а рядом без чувств валяется Тимта.

Медальон Всепрощения, сиявший ещё мгновение назад как второе солнце, начал плавиться. Белый свет стал желтоватым, потом красным, словно металл воплощал в себе боль и ненависть. Он стекал по груди Хакима густыми каплями, прожигая саван и дрова, пока не превратился в расплавленное сердце, трепещущее на костре.

И тут небо разверзлось. Без туч, без грозы, без малейшего предупреждения — в самую середину костра ударила молния. Свет ослепил, звук оглушил, а земля под ногами содрогнулась так, что все рухнули на колени. Пламя взвилось вверх, разрастаясь в чудовищный столб, пробивший тьму рощи.

Взрыв энергии прокатился по кругу, ударив в каждого — воздух стал вязким, будто раскалённый металл, и нельзя было дышать. Волосы вставали дыбом, кожа трепетала, а сердце било в такт гулу, идущему из глубин.

Со стороны Андарона донёсся низкий, утробный рёв, похожий на дыхание зверя, пробуждающегося в недрах. Земля пошла волнами, и Престол Вознесения задрожал, словно был живым. Старое дерево, вековое, изогнувшееся к костру, треснуло у самого основания и рухнуло с грохотом, разметав пыль.

Всё вокруг завыло — земля, лес, даже воздух. Казалось, сама Гора гневалась, откликаясь на их дерзкий обряд, и этот гнев теперь обрушивался на них без пощады.

И — всё оборвалось. Гул стих, земля замерла, воздух опал, словно никогда и не дрожал. Пламя, ещё мгновение назад рвущееся к небу, рассыпалось в серые искры и погасло, окутав Престол дымом, будто его задушила чья-то невидимая ладонь.

Когда дым рассеялся, они увидели невозможное: каменная плита была чиста, гладка, словно отполированная рукой мастера. Ни тела Хакима, ни обугленных останков Шакра — ничего. Только пустота.

Милат, дрожа, прижав руку к груди, молча шагнул ближе. Его губы шевелились, но слов не было. Он вглядывался в Престол так, будто тот мог дать объяснение.

Тимта лежал без сознания на земле, раскинув руки, словно выброшенный штормом. Его грудь едва заметно вздымалась, дыхание было хриплым, прерывистым.

Сибур, тяжело опираясь на фонарь, вытирал кровь, сочившуюся из уголка рта. Слиток в груди притих, но тянул, давил, словно ждал чего-то большего.

Шакра не было. Совсем. Ни тени, ни пепла. Лишь дрожь, оставшаяся в сердцах свидетелей.

А тишина в роще становилась невыносимой. Слишком чистой. Слишком полной. И каждый из них ощутил одно и то же: они совершили не ритуал, а преступление. И теперь это место хранит их тайну — вместе с тем, что исчезло в пламени.

Сибур поднял голову, тяжело переводя дыхание. Казалось, даже воздух обжигал его лёгкие. Он попытался встать, но ноги дрожали, и пришлось упереться ладонями в плиту Престола. Камень был ледяным, идеально чистым — и этот холод пробрал его до костей.

Он понял. Шакр исчез не сам по себе. Его шаг в пламя был вызван тем, что сорвалось из Сибура — этой волной безысходности, которую он не сумел сдержать. Не боги, не проклятие. Он сам.

Мысль ударила его сильнее, чем молния с неба. Сибур ощутил, как грудь стянуло невидимым обручем, а руки задрожали. Ему хотелось закричать, выблевать из себя вину и страх, но горло сдавило, и наружу вырвался лишь сиплый хрип.

Он медленно опустился на колени рядом с плитой, глядя на гладкий камень. Там, где секунду назад горело пламя, теперь зияла пугающая пустота. Ни следа Шакра. Будто тот никогда не существовал. И эта пустота смотрела на него, как немой укор.

Сибур закрыл лицо руками. Его губы дрожали, слова молитвы сами рвались наружу, но уже не к богам — к мёртвому.Он шептал их для Шакра, которого сам обрёк на смерть.

Тимта застонал, пошевелился и с трудом приподнялся с земли. Его лицо было бледным, глаза блуждали, словно он ещё не до конца вернулся в этот мир. Но едва взгляд его упал на Сибура, на дрожащую фигуру, склонившуюся у Престола, губы Тимты расползлись в болезненную, но восторженную улыбку.

— Ты… Сеятель… — выдохнул он хрипло, будто молитву. — Я видел. Я был ослеплён твоим Светом… Я знаю теперь. Это — путь…

Он дрожал, голос срывался, но в его глазах горело не сомнение, а убеждённость. Фанатичная, безусловная. Всё, что произошло, только укрепило его веру: он видел чудо и принял его за откровение.

Милат же стоял чуть поодаль, как летописец катастрофы. Он не пал ниц, не ослеп от мнимого сияния — и потому видел картину во всей её неприкрытой, чудовищной ясности. Его ум, холодный и безжалостный скальпель, рассекал иллюзии и складывал кровавые куски в единое целое. Шакр погиб не сам — его вытолкнула волна, вырвавшаяся из Сибура. Тимта видел не откровение, а испытал чистейший нервный припадок, лишь окрашенный его фанатизмом в цвета священного экстаза. А сам Сибур… Он не был пророком у цели. Он был сломленным человеком, сидевшим у подножия алтаря, раздавленным тяжестью вины, которую не в силах был ни понести, ни сбросить.

Милат сжал губы в белую нитку и резко, будто стирая с лица налипшую паутину безумия, провел ладонью по коже.Выбор был сделан. И сделали его не боги. Их сковала воедино и привела к этому жертвеннику простые, человеческая чувства — шёпот, страх и вина жреца, любопытство лекаря и слепая вера Тимты.

«А Шакр? Хромой, нагловатый, когда выпьет… хитроватый… трусливый… но добрый. » — Милат застыл, осознав что не успел поблагодарить его за помощь в Вознесении его жены. И теперь эта боль легла на дно его памяти, рядом с болью о Крантите…

Ветер погладил его лицо, напоминая, где он находится. Он оглянулся.

Они стояли здесь — не свидетели таинства и не адепты священного обряда. Они стали свидетелями преступления. Преступления против плоти, против разума, против самого порядка вещей. И это преступление уже начало вплетать свои незримые, липкие нити в ткань их судеб, связывая всех — живых, мёртвых и умирающих — одной общей, невысказанной и оттого ещё более страшной тайной.

Тишина вокруг была такой густой, что казалось — даже ветер замер, слушая. «А боги Химры? — прожгла его мысль. — Почему они допустили такое? Где их сила? Их гнев? Их милосердие? Или… или они… слабы перед ним?»

Он поднял глаза на коленопреклонённого жреца. Сибур рыдал, его плечи вздрагивали, но в этом плаче было не только отчаяние — будто что-то иное отзывалось в нём.

И мысль, чёрная и запретная, пришла, как раскат грома в ясном небе. «Неужели Сибур сам стал…»

Милат осёкся, будто слова могли обрести плоть, если он доведёт их до конца. Он хотел вытолкнуть эту мысль, забыть её, но она уже упала в почву его сомнений — и в этой почве набухала, терпеливо ожидая времени для роста.

Он бросил взгляд на плиту Престола — идеально чистую, словно сама земля решила скрыть доказательства. Это было их спасением… и их проклятием.

— Сибур, — тихо сказал он, — поднимаясь. Никто, кроме нас, не узнает, что случилось.

Трое стояли у Престола Вознесения. Три тени, неровные и дрожащие в свете мерцающих фонарей. Каменная плита была чиста, как будто на ней никогда не лежало ни тела, ни костра, ни жертвы. Но каждый из них знал цену этой пустоты.

Сибур — сгорбленный, раздавленный собственной виной, всё ещё ощущавший во рту привкус пепла и тоски. Тимта — всё ещё дрожащий, но с сияющими глазами, полными фанатичной веры, убеждённый, что он видел рождение Света и уход брата в него. Милат — единственный, кто сохранил ясность рассудка, понимающий, что они втроём теперь связаны не только смертью Шакра а тем, кем станет Сибур.

Они не были братьями по вере. Их не скрепляла общая истина. Их соединило то, что должно было быть скрыто навеки. Тайна, рождённая в пламени и крике.

— Мы одни, — тихо сказал Милат, и его слова прозвучали как приговор.

И в ту же секунду, словно в ответ, из-за Андарона донёсся отзвук — низкий, тяжёлый гул, затихающий в сердце горы.

Трое обернулись. Их взгляды встретились на фоне умирающего эха.

Так скрепилось Братство Света.

Не истиной. Не благодатью.

Страхом. Ложью. Смертью.

Глава 16: Глоток Вечернего Камня

Солнце умирало за зубчатым гребнем горы Андарон, и его последние, багровые лучи, словно капли крови, сочились по скалам, окрашивая каменоломни в зловещие пурпурные тона.

Спускались не просто сумерки — спускалась ноша. Тяжелая, пыльная, как сама гора, уставшая от дневного зноя и лязга кайла. Воздух остывал, превращаясь в холодную, зернистую взвесь из мельчайшей каменной пыли и запахов соснового подлеска. Именно в этот час, когда теням становилось легче дышать, а свету — тяжелее, свои двери распахивала таверна «Глоток Вечернего Камня».

Название было слишком пафосным для этой конуры. Заведение было не «глотком», а скорее запекшейся грязной раной на теле ухабистой дороги, ведущей к лагерю заключенных. И «вечерний камень» в ее стенах был лишь одним — андаронским песчаником, чья рыжая пыль въелась в каждую щель, в каждую половицу, в поры каждого завсегдатая.

Снаружи это было приземистое, построенное из песчаника строение. Его окна, крошечные и мутные, светили тусклым, желтоватым светом, больше похожим на гниение, чем на горение. Дверь, низкая и кривая, заставляла каждого входящего согнуться в невольном поклоне, будто входя в склеп. А над ней, скрипя на ржавом крюке, висела вывеска — грубый щит с едва угадывающимся силуэтом кружки на фоне горы и потрескавшейся надписью.

Войдя внутрь, первый глоток воздуха брал за горло. Это был густой, неподвижный коктейль из прокисшего шормо, дешёвого вина, пота, влажной шерсти плащей и всепроникающей, вездесущей каменной пыли. Она скрипела на зубах, ложилась пеленой на липкие от пролитых напитков столы и приглушала все звуки, делая их глухими и приземлёнными.

Основной зал был тесным и низким, с потолком, по которому ползали тени от единственного большого очага в дальнем конце. Пламя там тлело больше, чем пылало, отдавая жаром, но не светом. Основной свет давало несколько фонарей с сикусколом, когда то оставленные в счёт оплаты за пойло. Столы, грубо сколоченные из неотесанных досок, были расставлены хаотично, и за каждым сидели свои.

Ближе к огню, распространяя вокруг себя ареал усталой тишины, кучковались работяги с рудников. Их руки, огромные и жилистые, с налипшей в складках кожи серой пылью, медленно обхватывали глиняные кружки. Они почти не разговаривали. Лишь изредка кто-то хрипло откашливался, сплёвывая в огонь комок той же серой грязи, что была у них в лёгких. Их плечи были постоянно ссутулены, взгляды пусты — они пили не для веселья, а для забвения, чтобы на несколько часов тяжелого сна забыть вес камня и безжалостное солнце Андарона.

Им составляли компанию, но не общество, солдаты из лагеря. Их было легко отличить по потёртым, но все ещё несущим на себе следы униформы, мундирам и оружию, прислонённому к ножкам столов или висящему на спинках стульев. Они держались громче, вальяжные, их смех был резким и натянутым, словно туго натянутая тетива. В их глазах читалась не усталость от труда, а усталость от ожидания, от скуки охраны, изредка разбавляемой вспышками жестокости. Они играли в кости, но азарта в их игре не было — лишь механическое убивание времени, прерываемое похабными шутками в адрес хозяина таверны.

Сам хозяин, толстый, лысый человек по имени Борк, напоминал большую, облезлую жабу. Он застыл за своей стойкой, вытекая через её край, и без эмоционально полировал тусклую кружку грязной тряпкой. Его маленькие, заплывшие глазки медленно скользили по залу, безошибочно оценивая, чья кружка пустеет, кто вот-вот полезет за кошелём, а у кого уже нечего взять. На все похабные шутки солдат он лишь оттопыривал нижнюю губу, не утруждая себя ответом. Его таверна была нейтральной территорией, последним убогим пристанищем и для тех, кто добывал ларом, и для тех, кто охранял тех, кто его добывал. И Борк следил, чтобы это хрупкое равновесие не нарушалось. Пока не нарушалось.

Ночь за окном сгущалась, поглощая последние признаки дня. В таверне становилось теснее, дымнее, громче. Воздух, и без того спёртый, наливался свинцовой тяжестью предчувствия. Где-то звонко хлопнула дверь, впустив порыв холодного ветра с гор и новую, незнакомую тень.

Со стороны лагеря, из-за горного склона, донёсся утробный, протяжный звук большого рога. Он не был мелодичным — это был низкий, хриплый рёв, больше похожий на стон уставшего великана, чем на музыкальный инструмент. Отбой. Бараки с каторжанами запирались до утра, и основная масса охраны, сменившись с поста, теперь была свободна. Свободна искать, чем бы заткнуть пустоту вечера.

В зале на мгновение воцарилась тишина, будто каждый мысленно примерил на себя этот звук — сигнал к окончанию одного вида каторги и началу другой, добровольной.

Борк, не меняясь в лице, жестом подозвал тощего, юркого помощника, вечно крутящегося у бочки с пивом. Он наклонился к нему, и его губы шевельнулись беззвучно, слова тонули в общем гуле. Помощник кивнул, мелькнул в дверь служебного помещения и скрылся в темноте.

Вскоре оттуда же, из темноты, выполз человек. Вернее, его силуэт отделился от общего мрака и вышел в свет. Это был местный музыкант, Тмил. Его лицо было картой неудач — нос сломан, седая щетина росла клочьями, а под левым глазом цвёл свежий, лиловый фингал. В руках он бережно, с какой-то обречённой нежностью, держал струнную часть квандо. Сам инструмент был таким же потрёпанным, как и его хозяин. Корпус, когда-то покрытый лакированным деревом, теперь был опоясан паутиной трещин и грубых заплат из тёмного воска и жести. Он знавал лучшие времена, но те времена, казалось, канули в лету вместе с зубами Тмила.

Музыкант, не глядя ни на кого, прошел к отведённому месту у стены — небольшому возвышению, затертому до дыр сапогами — и взгромоздился на высокий табурет. Его появление не осталось незамеченным.

— Эй, Тмил! Сыграй «Моя душа темна как шахты»! — прокричал кто-то из-за стола, где сидели трое пыльных работяг. В их голосе была не просьба, а требование, сдобренное ядовитой насмешкой.

— Да, да! Её самую, старина! Освежи нам душу! — подхватил другой, хриплый голос, и несколько человек заржали. Эта песня была своего рода гимном отчаяния, похабной и мрачной балладой о шахтёре, потерявшем жену, рассудок и в итоге завалившем себя в забое. Её любили за безысходность. За правду, сквозившим в каждой фразе.

Тмил молча кивнул, его лицо не выразило ни радости, ни обиды. Он был инструментом, как и его квандо. Он достал из небольшого шкафчика, встроенного в подиум, остальные части своего нехитрого оркестра. На левую коленку щёлкнула застежка ножного тамбурина. Под правую ногу он поставил педаль большого барабана — простую деревянную колотушку, ударявшую в натянутую кожу. И, наконец, аккуратно положил слева блок — пять каменных пластин разной длины и толщины, высеченных из того же андаронского песчаника. Они издавали глухие, басовитые, дребезжащие ноты, если по ним бить колотушкой, привязанной к ботинку.

Он устроился, взял в руки медиатор, выточенный из сланца, и на секунду замер, закрыв глаза.

Первый аккорд прозвучал как удар топора по дереву — резкий, сухой, не музыкальный, а механический. Он тут же был поддержан глухим бум-цк барабана и тамбурина и низким, вибрирующим гулом от удара по самой длинной каменной пластине. Звук был грубым, ритмичным и безнадёжно тоскливым.

И под эту унылую какофонию из служебного помещения выплыли девицы. Их было трое. Они не улыбались. Их лица были масками под густым слоем дешёвых белил и румян, пытавшихся скрыть усталость и бледность. Платья когда-то были яркими, но теперь выцвели и обвисли, как и плечи их хозяек.

Публика встретила их возгласами и похабными шутками. Одна из женщин, рыжая, с пустым взглядом, машинально помахала рукой знакомому солдату. Борк, не отрываясь от полировки кружки, кивнул в сторону столиков, где солдаты уже расчищали место, стуча кулаками по дереву. Девицы двинулись туда, их движения были выученными и лишёнными всякой грации.

Тмил, не глядя на них, затянул хриплым, пропитым голосом первый куплет о том, как темна душа шахтера и как ещё темнее в забое, где нет ни солнца, ни надежды. Веселье в «Глотке Вечернего Камня» начиналось. И заунывное пение Тмила не могло его отменить.

Дверь таверны снова распахнулась, впустив не просто новых посетителей, а целый вихрь шума, чужих запахов и чужого настроения. Вошло пятеро солдат. Но не местных, застоялых стражников, от которых пахло пылью каменоломни, рудником и скукой. Эти были другими — их кожаные накладки на грудь и плащи, хоть и в дорожной пыли, сидели иначе, движения были размашистее, а глаза с любопытством и лёгким презрением окидывали убогую забегаловку. Это были те самые солдаты, что прибыли с утренним караваном из столицы вместе с новой партией обречённых узников для рудников.

Шум в зале на мгновение стих, сменившись гулом любопытства. Все головы повернулись к новеньким. Они были сегодняшним гвоздём программы, нежданными звёздами, связью с большим миром, который остался где-то далеко за горами, за лесами, на краю Химры.

Их встретили не сдержанным молчанием, а радостными выкриками. Кто-то из местных стражников, уже изрядно набравшийся, громко приветствовал их, стуча тяжелой кружкой по столу. Этот стук подхватили другие, и на секунду «Глоток Вечернего Камня» огласился барабанной дробью гостеприимства.

Борк преобразился. Его апатичная маска сползла, сменившись на липкую, подобострастную улыбку. Он буквально выплыл из-за стойки, потёр свои жирные ладони и жестом настоящего хозяина повёл их к центральному, самому лучшему столу, который как раз освободила кучка работяг, поспешивших ретироваться под напором более важных персон.

— Местечко для наших уважаемых гостей из столицы! — провозгласил он, на ходу смахивая с стола тряпкой крошки и пролитую жидкость. Он щёлкнул пальцами, и его тощий помощник, как тень, возник рядом. — По кружке лучшего пива господам! — Борк возвысил голос, чтобы слышала вся таверна. — За счёт заведения!

Солдаты, явно довольные таким приемом, широко ухмыльнулись, раздались одобрительные возгласы. Один из них, коренастый детина с шрамом через бровь, хлопнул Борка по плечу так, что тот едва не подкосился.

— Ах ты, старый хитрый лис! Знаешь же, как расположить к себе человека! Пивом горло промочить после дороги — самое оно.

Борк, едва сохраняя равновесие, слащаво улыбался, его глазки-щёлочки бегали по их лицам, оценивая платёжеспособность. — Господа, а не скрасить ли ваш досуг обществом прекрасных дам? — он подмигнул с видом заговорщика, предлагая не женщин, а самый настоящий клад.

Один из столичных солдат, молодой и наглый, поднял бровь. — И это тоже за счёт заведения? — рявкнул он, и вся их компания громко загрохотала от удачной шутки.

— Пирам! — воскликнул один солдат. — Ну вот как ты умудряешься так слова подобрать, что до костей от смеха пробирает?

Борк сделал вид, что расстроился, развёл руками в фальшивом смущении. — Ох, господа, сами понимаете, времена нынче тяжёлые, девочкам тоже кушать надо, им ведь не на одном энтузиазме работать… — он замялся, старательно избегая прямого отказа.

— Ладно, ладно, старик, пошутили! Заплатим, не обеднеем! — успокоил его тот самый коренастый, явно старший по званию. Он обвёл взглядом зал, и его взгляд скользнул по знакомым, потускневшим лицам девиц. — А что, Герга ещё жива, не отошла в мир иной? — спросил он, и снова за столом грянул хохот. Это была старая, внутренняя шутка, понятная только своим.

На лице Борка расцвела искренняя, почти радостная улыбка облегчения. Старые клиенты — самые лучшие клиенты. Особенно когда у них звенит в кошельках.— Да-да-да! Как же без неё! Сейчас позову, сию минуту! — Он засеменил обратно к стойке, уже не просто владелец таверны, а важный посредник в предстоящей сделке, и скрылся в темноте служебного помещения, откуда вскоре донесся его сдавленный, торопливый шепот, подгоняющий Гергу.

Подобно железу, притягиваемому магнитом, остальные посетители начали медленное, но верное движение к центральному столу. Слышался скрип переставляемых по полу стульев, шарканье сапог, приглушённый гул голосов. Кружки, словно неуклюжие улитки, переползали с одного липкого стола на другой, оставляя за собой мокрые следы. В воздухе витало немое ожидание — все жаждали новостей из большого мира, хоть на какое-то время забыть о давящей тесноте рудников и лагеря. Они ждали рассказов о войнах на границах, о дворе императора, о чудесах и пороках столицы, до которых здесь, на краю Химры, было как до луны.

И тут из-за стойки появилась она. Герга. Её появление было иным, чем у других девиц. Если те выплыли, как бледные призраки, то она вышла. С прямой спиной и высоко поднятым подбородком, на котором, словно вызов, лежал уродливый шрам. Он тянулся, извиваясь, от уха до ключицы, багровый и грубый, будто шею кто-то склеил из двух разных частей. Но лицо... Лицо ещё хранило остатки былой красоты — высокие скулы, ясные, хоть и усталые глаза, губы, которые, казалось, ещё помнили, как складываться в улыбку, а не в дежурную гримасу. Этот шрам был историей, написанной на коже, и все знали, что история эта — кровавая.

Старший солдат, Пирам, завидев её, вскочил так резко, что его стул с грохотом отъехал назад. Его ухарская ухмылка сменилась на мгновение чем-то настоящим, почти нежным.— Герга! — крикнул он, взмахнув рукой.

Девушка метнула взгляд в его сторону, её глаза широко распахнулись, и по лицу пробежала судорога неподдельной радости. Она забыла про всю свою выученную томность и короткими, лёгкими шажками бросилась к нему, буквально впрыгнув в его распахнутые объятия. Они обнялись крепко, по-настоящему, не как клиент и девушка, а как старые друзья, возможно, даже, что то большее.

— Как ты, мой цветочек? Никто не обижал тебя тут без меня? — прошептал Пирам, отстраняясь и держа ее за плечи, его глаза внимательно выискивали малейшую ложь в её ответе.

Герга на мгновение задумалась. Её взгляд скользнул поверх голов собравшихся и наткнулся на Борка. Хозяин таверны замер, его жирное лицо внезапно посерело, и он сделал едва заметный, непроизвольный шаг назад, в тень за стойкой, словно пытаясь стать невидимым.

— Нет, Пирам, — выдохнула Герга, и её голос прозвучал чётко и ясно. — Никто меня не обижал.

Напряжение в плечах Пирама спало. Борк, не выдержав, облегченно вытер ладонью лоб.

— А смотри, что я привёз своему цветочку! — снова заулыбался солдат, и из нагрудного кармана его мундира появился маленький, но явно дорогой бархатный мешочек, перетянутый золотым шнурком.

Глаза Герги вспыхнули азартным, детским огоньком. Она почти выхватила его и, отвернувшись, заглянула внутрь. Девицы за соседними столиками, забыв про своих временных кавалеров, вытянули шеи, их лица исказила плохо скрываемая зависть. Что там? Бусы? Кольцо? Диковинные сласти из столицы?

— Пирам! — вскрикнула Герга, оборачиваясь к нему, и её лицо сияло. — Ты самый лучший! А-а-а-а! — ее восторженный визг, чистый и искренний, на секунду перекрыл даже гул таверны.

Это был сигнал. Солдаты Пирама, подогретые пивом и зрелищем, дружно начали стучать кружками по столу, скандируя хриплыми глотками:— Пи-рам! Пи-рам! Пи-рам!

Тот, сияя от гордости, щелкнул пальцами так, что звук был слышен даже поверх грохота.— Эй, хозяин! Ещё пива на наш стол! Полную бочку! И самую чистую кружку для дамы! — Его голос гремел, не терпя возражений. Компания ответила громогласным одобрительным рёвом.

Унылая, монотонная игра Тмила тонула в этом новом шуме. Его квандо фальшивило, жалуясь на каменные пластины, но его уже никто не слушал. Он был всего лишь фоном, частью обстановки, вроде треска поленьев в очаге. Лишь изредка, когда струны издавали особенно душераздирающий скрежет, кто-то из гостей оборачивался и с раздражением смотрел и махал рукой в сторону музыканта, прежде чем снова погрузиться в беседу.

В этот момент дверь таверны снова распахнулась, впустив новую порцию ночных гостей — усталых работяг с застывшей в складках кожи пылью и группу местных солдат с пустыми, скучающими глазами. Борк, сияющий от того, что его заведение трещало по швам, встречал их как дорогих родственников, расталкивая столы и усаживая всех на любые свободные места, даже на бочки в углу. Вскоре в «Глотке Вечернего Камня» не осталось ни одного свободного места. Аншлаг. Золотой вечер для хозяина.

На радостях, пойманный всеобщим весельем и звоном монет в своей голове, Борк снова выкрикнул:— Второй круг для всех новых гостей — за счёт заведения!

Таверна взревела в ответ уже единым, пьяным, ликующим голосом. Воздух стал густым и горячим, обещая, что ночь только начинается.

Веселье в «Глотке Вечернего Камня» нарастало, как плохо контролируемый пожар. Оно гремело гулким смехом, звоном кружек, похабными шутками и обрывками песен, которые тут же забывались.

Новоприбывшие солдаты из столицы, разогретые бесплатным пивом и вниманием, наперебой делились новостями. Они рассказывали о победах на границах, немного приукрашивая их. О новых указах императора, сильно искажая и о скандалах при дворе смакуя каждую деталь. Слушатели, работяги и местные стражи, ловили каждое слово, их глаза блестели от чужих приключений, которых им так не хватало в этой богом забытой дыре.

Тмил, забытый всеми, продолжал свое монотонное бренчание. Его музыка стала звуковым эквивалентом каменной пыли — неизменным фоном, который уже никто не замечал сознательно. Струны квандо фальшивили, барабан бил вразнобой с тамбурином, а каменные пластины издавали глухие, невпопад звуки, больше похожие на предсмертные стоны, чем на басовую партию Несколько глотков дешёвого вина, сделанных им тайком, давали о себе знать.

В одном из углов, за столом, заваленным пустыми кружками, сидел один из солдат Пирама — Раким. Он был уже изрядно пьян, его речь стала заплетающейся, а глаза мутными. Рядом с ним, прижавшись, сидела одна из девиц, та самая, что вышла первой. Несколько пуговиц платья на её груди было расстёгнуто, платье было задано, коленки оголены. Её первоначальная апатия сменилась любопытством, пока он шептал ей что-то на ухо.

— ...я клянусь, матушкой своей клянусь, так и было… — его голос стал громче, сильнее. — Мы взошли на плато, разбили лагерь у ручья… и там… там он обратился. Мужчина в красном. Боги его Избрали… Избранный! Он взлетел…

Одним движением он оторвал ладонь от липкого стола и неуклюже попытался изобразить нечто парящее. Девушка замерла, по её оголенным рукам поползли мурашки, но не от холода.

— ...и висит над землей… а глаза… Глаза страшнючие… — солдат закатил свои собственные глаза, пытаясь изобразить ужас, и это выглядело жутко. — Белые, совсем белые, как твоя пудра… — он перешёл на шёпот. — И смотрит так, что жуть как стало… будто в душу заглядывает, но не снаружи… не-е-е-т… изнутри. А там… там ничего нет…— он набрал воздуха. — Избранный! — выкрикнул он. — Клянусь! — и громко стукнул по столу кулаком.

Девица взвизгнула от страха, подпрыгнула и инстинктивно отодвинулась от солдата.

— Раким! — грозный окрик Пирама прорезал гул трактира. Солдат, рассказывавший девице страшную историю, вздрогнул, икнул и поспешно прижал руку ко рту.

Пирам подошёл вплотную.— Хватит нести небылицы, — рявкнул он и стукнул кулаком по столу в ответ так, что кружки подпрыгнули. — Держи язык за зубами, иначе этот кулак лишит тебя их! — огромный кулак приблизился к носу Ракима. — Ясно?

В голосе прозвучала угроза, которая мгновенно дошла до Ракима. Тот торопливо закивал, не смея отвести глаз от замершего перед ним кулака..

— Прошу прощения, красавица, — уже мягче сказал Пирам, обратившись к его собеседнице, дрожащей, подвыпившей девице с едва прикрытой грудью. — Когда он перепьёт, то и не такое плетёт…

Она испуганно качнула головой, неловко подтянула платье и попыталась встать, чтобы уйти. Но тяжёлая ладонь Пирама легла ей на плечо и мягко, но непреклонно прижала к скамье.

— Всё оплачено вперёд, ты согласилась и взяла деньги. — негромко произнёс он. — Будь добра, отработай…

— Да, да, отработай! — хмыкнул Раким, но тут же ткнулся лицом в стол, обмякнув в пьяном забытьи. Соседи разразились хохотом:— Не сможет она отработать. Солдатик-то, уснул!

Хохот раскатился по столам.

Пирам убрал руку с плеча девицы.— Свободна, — коротко бросил он.

Девица, не оглядываясь, метнулась прочь и скрылась за стойкой, на ходу застёгивая платье.

Веселье, ненадолго прерванное вспышкой гнева Пирама, снова покатилось по залу, но теперь в нем чувствовалась натянутость, как на потрескавшемся льду. Громкие голоса, звон кружек, похабные шутки. Теперь всё звучало ни как в начале. Тмил, уловив смену настроения, сменил мотив на что-то более простое и бравурное, ударный ритм, под который можно было топать ногами, не вслушиваясь в смысл.

Пирам вернулся к своему столу, к Герге, которая сжимала в руке бархатный мешочек, словно талисман. Он налил ей пива, его лицо снова стало привычно-уверенным, но в уголках глаз затаилась тень. Он что-то скрывал, и эта история со взлетающим человеком с белыми глазами явно была не просто пьяным бредом.

— Не обращай внимания, цветочек, — сказал он Герге, чокаясь с ней кружкой. — У Ракима после той стычки у Чёрных болот голова не в порядке. Привиделось ему тогда чего-то… И теперь, как переберет, так и начинает нести околесицу.

Герга молча кивнула, но в её глазах читался неподдельный интерес и страх. Она хотела спросить про парящего человеке с белыми глазами, но видя, что Пирам не хочет развивать тему, лишь прижалась к его плечу.

В этот момент раздался гул. Не звук, а именно гул — низкий, протяжный, идущий не извне, а из самых недр земли. Он прошёл сквозь каменный пол, заставив дребезжать кружки на столах и заставляя зубы сомкнуться против воли. По потолку поползла трещина, сбрасывая мелкую, едкую пыль, которая засыпала головы и плечи посетителям.

Те, кто был слишком пьян, лишь тупо ухмыльнулись, приняв это за часть веселья или головокружения от выпивки. Но трезвые, а их было меньше, замерли. Девицы умолкли, их лица побелели под слоем пудры.

И тут — грянуло снова. На этот раз сильнее. Земля под ногами качнулась, будто великан под ней перевернулся во сне. Со стойки с грохотом свалилась бутылка дорогого вина, которую Борк припрятал для особых случаев, и разбилась, наполнив воздух терпким духом. Лампы на стенах качнулись, и тени заплясали безумный танец.

— Андарон гневается! — пронесся истошный крик из угла, где сидели самые суеверные работяги. И этого было достаточно.

Единый миг паники пронзил зал острее любого клинка. Радость, пьяное веселье, рассказы и флирт — все это испарилось, сменяясь животным, первобытным страхом быть погребенными заживо в этой каменной ловушке. Стулья опрокидывались с треском, люди вскакивали, давя друг друга, бросаясь к единственному выходу. Воздух взорвался визгом, проклятиями, звоном разбиваемой вдребезги посуды.

Пирам действовал молниеносно. Без лишних слов он схватил Гергу, перекинул её через плечо, как мешок с зерном, и мощными толчками, расталкивая обезумевшую толпу, выбежал на улицу, в холодный ночной воздух.

— Брат, мой брат! — воскликнула она. — Он не выберется!

Он бросил её на мягкую траву подальше от здания и, не оглядываясь, ринулся обратно в ад.

Внутри царил хаос. В дыму и пыли он едва разглядел фигуру Тмила, который лежал на полу, оглушенный падением тяжелой бутылки, сорвавшейся с балки над его головой, где он сам её и припрятал. Пирам подхватил худющее тело музыканта и выбросил его наружу, к ногам Герги.

— Симта? Где Симта? — закричала Герга, вскакивая и озираясь по сторонам. Её глаза были полны ужаса. Ответом была лишь какофония криков и нового подземного гула, заставившего содрогнуться стены таверны.

— Симта осталась внутри! — обернулась она к Пираму, в голосе — истеричная нота.

— Отрыжка Тае! — выругался солдат и, набрав в лёгкие воздуха, снова нырнул в клубящийся дым и хаос.

Через несколько мгновений он выбежал обратно, прижимая к груди бледную, трепещущую девицу в порванном платье — ту самую, что он совсем недавно грубо усаживал за стол. Теперь она прижималась к его груди, беззвучно шепча обрывки молитв какому-то богу. Он посадил её на землю рядом с оглушенным Тмилом. Герга бросилась к подруге, обнимая ее, проверяя, цела ли.

Убедившись, что с Симтой всё в порядке, она обернулась к Пираму. Его грудь тяжело вздымалась, лицо было чёрным от пыли и сажи.

— Круг назад ты спас меня, — её голос дрожал, а пальцы непроизвольно прикоснулись к ужасному шраму на шее. — Вырвал из лап тех двух уродов и… и убил их. — она осеклась, поняв, что сказала слишком много вслух. — А сейчас ты спас их. — она мотнула головой в сторону Симты и Тмила.

Герга обняла Пирама, прижимаясь к его грязной, пропахшей дымом и потом груди и заплакала. Мужчина, прошедший сотни боев, видавший смерть в лицо, стоял неловко и растерянно, не зная, куда деть руки. Он привык брать, а не получать благодарность.

Он поднял руки обнял девушку.— Пустяки. Всего-то, сбегал туда-сюда пару раз…

Рядом столпились остальные посетители, выбравшиеся из таверны. Они перешептывались, глядя на «Глоток Вечернего Камня» с опаской. Их веселье было бесследно смыто волной страха.

— Гора гневается... — хриплым шепотом сказал старый шахтёр с рудников, — Слышите? Скрипит, будто кости старые перетирает... Мои старики в деревне говаривали: такое бывает, когда Узревшие возвращаются. Не упокоенные тени. Приходят долги забирать... за те души, что в их лабиринтах навек застряли.

Сосед его, широкоплечий и грубый, с руками, покрытыми старыми шрамами, с раздражением выплюнул.

— Заткнись ты со своими бабьими сказками! — рявкнул он, и его слова, грубые и плотные, разорвали зыбкую паутину суеверия. — От работы дурью маешься! Гора скрипит, потому что мы её, мать твою, насквозь истерзали! Она под собственной тяжестью оседает, дело известное. Не Узревшими твоими, а под тяжестью своей.

Молодой паренёк, чьё лицо еще не успело покрыться пылью шахт, тревожно перевел взгляд с одного на другого.

— А что за долги? — тихо спросил он. — Ребята с ночной смены болтали, будто в самых нижних штольнях, заброшенных, на стенах знаки проступают... Словно кто-то лабиринты эти самые иглой выцарапал...

Второй зло хмыкнул и шлёпнул его по затылку так, что тот аж качнулся.— И ты туда же… И так вечер испорчен…

И над ними всеми, подавляя своим молчаливым величием, нависала гора Андарон, освещённая холодным светом полной луны. Её склоны казались теперь не просто каменными громадами, а живым существом, пробудившимся ото сна и с недовольством взирающим на муравьёв, осмелившихся потревожить его покой. Гора нависла над ними, будто жаждала проглотить всех, кто осмелился шуметь у её подножия.

Просто, она пока ещё не выбрала, с кого начать.

Глава 17: Ночь

Ночь над лагерем опустилась беззвёздная, пропахшая дымом костров и человеческим потом. Тяжёлый воздух затаился между стен бараков. Он нёс запах сырого дерева, затхлой соломы и молитв, витавших в темноте.

Тьма была вязкой и густой, как масло. Казалось, протяни руку — нащупаешь её тяжёлые волокна и увязнешь в них до самого утра. А может быть, останешься в них навечно.

Охрана загнала заключённых в бараки ещё до наступления полной темноты, заперев двери снаружи на тяжёлые железные засовы. До утра узники были предоставлены ночи. И воле случая.

Свет фонарей, подвешенных на столбах, подпирающих крышу, освещал ряды лежанок, накрытых грубыми одеялами. Он падал на заключённых, осматривающих свой новый дом. Новоприбывшие ходили по бараку и выбирали себе места, иногда негромко переговариваясь друг с другом.

— Это строение возведено недавно. — Один из мужчин подошёл к стенке, обшитой досками, и похлопал по ней. — Пахнет лесом. Как у меня дома… — Он вздохнул, закрывая глаза, и на миг его лицо стало таким спокойным, будто он вернулся туда, где когда-то был счастлив.

— Наслаждайся запахом леса, Раквим. Пока есть возможность. — поддержал разговор рядом стоявший. — Через месяц этот барак будет пропитан только потом, грязью и кровью.

Раквим ничего не ответил, погружённый в воспоминания о прежней жизни.

Заключённые бродили по своему новому дому, ища места получше. Кто-то хотел лежать у выхода, кто-то — в самом дальнем углу. Кому-то было всё равно, где лежать, лишь бы была еда и крыша над головой.

Наиль с Лаптаем стояли у входа и обсуждали, где выбрать себе лежанку.

— Было бы хорошо занять места возле печки, — Наиль смотрел на обляпанные глиняной выступы, разделяющие барак на три зоны, — в сезон дождей и зимой сон в тепле будет спокойным, да и одежда просохнет быстро.

— А летом? Не лучше ли спать у двери? — поинтересовался Лаптай. — Щели. В них тянет хорошо. Смотри, как приятно. — Он протянул руку к двери, от неё заметно тянуло свежим воздухом.

— Осенью и зимой этот сквозняк выйдет боком. Протянет насквозь, до самых костей и вытянет всё здоровье. — Наиль неодобрительно покачал головой. — Поверь мне, лучше держаться подальше от дверей, окон и проёмов. — Его голос был негромким, но убедительным. — Давай займём место в середине. — указал он рукой вглубь, — в самом дальнем конце барака воздух по ночам будет спёртым, да и стенка там будет сыреть от дождей и леденеть зимой.

— Я и не подумал об этом. — соглашаясь с доводами, качнул головой Лаптай.

Где-то в глубине барака что-то с глухим стуком упало на пол.

— С какого такого перепугу я должен уступить тебе это место? — резкий возглас с дальнего края разнёсся по бараку. — Лежанок тут больше, чем нас. Займи другую!

Большинство сразу учуяло запах беды в интонации голоса. Практически все замолчали. Несколько человек инстинктивно втянули головы в плечи, стараясь стать меньше и незаметнее. Был слышен лишь редкий скрип досок под чьими-то шагами да шорох соломы, когда кто-то осторожно менял позу, стараясь не привлекать внимания.

— С какого? А вот сейчас узнаешь. — грозно ответил озлобленный голос.

Раздался топот и вскрик мужчины. Послышались звуки какой-то возни и кряхтенья. Скрип лежанки слился с сиплым дыханием борющихся. Столб, задетый толчком, раскачал фонарь, разбросавший по стенам бегающие тени. Доски под ногами жалобно стонали при каждом рывке.

Лаптай поднялся на цыпочки, пытаясь рассмотреть, что там происходит. Сердце его забилось чаще, сжимаясь холодным комком страха. «Сиди тихо, не лезь», — стучало в висках. Но следом, будто раскалённой иглой, в мозгу вспыхнуло: «А если на его месте будут другие? Родители? Любимая? Ты должен видеть. Должен знать, что здесь творят». Он подавил тошноту и заставил себя смотреть.

— Стой! — взвизгнул первый голос. — Я перейду на другую лежанку. Успокойся! Ай. Ай! Всё! — взмолился почти плачущий голос. — Больно! Я всё понял…

— Вали отсюда! — прошипел в ответ злобный голос. — И забери своё рваньё с моего места.

Прошло несколько томительных мгновений, присутствующие в бараке начали перешёптываться между собой.

— Чего вылупились? Тоже хотите помериться силами? — пышущий сдерживаемой яростью голос раскатился по бараку. — Желаете отведать моих кулаков? А? — сопя, как разъярённый бык, обратился зычный голос к окружающим, и через мгновенье разнёсся шорох ног тех, кто решил не вмешиваться и разойтись от греха подальше.

Лаптай сделал шаг вперёд, намереваясь подойти и понять, что там произошло. Наиль остановил его, взяв за руку. Не говоря ни слова, он только осторожно покачал головой вправо и влево, одновременно поднеся палец ко рту. «Не надо вмешиваться!» — умоляли его глаза.

— Гнида! Ты ещё здесь? — вдруг раздался рычащий злобой возглас, и топот бегущих ног со скрипом деревянной лежанки заполнил пространство барака.

— Нет! Стой! Я… — дрожащий голос сорвался на плач.

Раздался звук удара. Он был глухим, будто кто-то шлёпнул мокрое мясо об пол. В тишине барака он прозвучал особенно страшно, и кто-то вдалеке громко сглотнул. В нос ударил запах пыли, взметнувшейся от дрожащих досок. Всем, кто хоть раз участвовал в кулачных драках, был знаком этот звук. Так звучит удар кулака по скулам.

Лаптай порывался пройти вперёд.— Не надо! — нагнувшись к нему, прошептал Наиль, ощущая липкий страх в животе. — Лагерь — не то место, где надо всегда удовлетворять своё любопытство.

— Но там… Надо помочь! — голос Лаптая дрогнул. Он не чувствовал в себе никакой храбрости, только липкий, тошнотворный страх в животе и жгучую, потребность: доказать самому себе, что он ещё способен на что-то, что он не сломлен окончательно.

«Как ему объяснить, что в лагере помощь одному означает смертельную вражду с другим? Здесь за доброту платят кровью, часто ночью, когда спишь. Тебе просто перережут глотку». — Наиль подыскивал в голове доводы, чтобы отговорить Лаптая.

— Наиль, ты чего? Нельзя оставлять это так! — прошептал Лаптай, и его собственный голос показался ему чужим и слабым. Внутри всё сжалось от ужаса перед громилой, но ещё сильнее был ужас другого рода — ужас привыкания. Привыкания к этому чувству страха. «Если я промолчу сейчас, я смогу молчать и дальше. А потом будет уже всё равно.».

Наиль сжал губы, правая рука предательски дрожала. «Молодость… Видит только чёрное и белое. Но жизнь сложнее. Я сам когда-то верил, что доброта спасёт мир». — он продолжал сдерживать Лаптая. — «Что может сделать простой человек в мире зла?» — он не знал ответа на этот вопрос. И вдруг его осенило: — «Ах, я, старый дурень! Меряю его, Говорящего с Богами, мерилом своей жизни — жизни обычного человека, того, кто сглаживает углы, избегает конфликтов… И вот где я теперь. А он под защитой Богов. Его путь иной». — Наиль отпустил рукав Лаптая.

И Лаптай почувствовал, что Наиль готов рискнуть. Почему-то ноги стали ватными. Одно дело думать, говорить о том, что надо помочь. Другое дело идти на помощь и рисковать собой.

— Ты прав! Нельзя оставлять это так! — решил действовать Наиль. — Спутник в тебе… Он… Он поможет? — его неуверенный голос выдал его страх.

«Помоги... пожалуйста, помоги», — беззвучно взмолился Лаптай, обращаясь к Тени внутри себя. Ответа не последовало. Только знакомый, леденящий душу холодок где-то в глубине черепа.— С тех пор, как мы простились с Хакимом, он молчит. — Лаптай развёл руками, и в этом жесте была растерянность. — Ты меня поддержишь, Наиль? — в его голосе звучала мольба. Он не мог сделать это в одиночку.

— Да, — без воодушевления ответил он. «Но было бы лучше, чтобы тот, что вселился в тебя, тот, что с чёрными глазами, помог нам», — с грустью подумал про себя Наиль. «Ты изнежен жизнью в богатой семье, а я… Изучение древних свитков и просиживание в библиотеках не способствовали получению навыков кулачного боя».

Расталкивая людей, Лаптай и следом за ним Наиль поспешили вглубь барака.

Почти у самой дальней стены на полу лежал человек. Измождённый, он не мог вымолвить ни слова и только хрипел, время от времени пытаясь прикрыть лицо от ударов. Над ним сидел на коленях кучерявый мужчина лет сорока. Его большие ладони, до заключения державшие почти всю жизнь молот и ковавшие в кузнице день за днём, сейчас были сжаты в кулаки и методично опускались на беднягу.

— Я… Неее, е.. А… — лежащий что-то хотел сказать, но не мог выговорить ни слова, удары кулака не давали ему это сделать. Последний удар отозвался хрустом в его челюсти. Из разбитого рта вместе с кровью выпал зуб.

— Я. Тебе. Сказал. — замахнулся кузнец. — У-ХО-ДИ! — Каждый слог слова он сопровождал хлёстким ударом по лицу лежащего, за которым следовал хрип бедолаги, пытающегося увернуть голову от удара.

— Стой! Прекрати над ним издеваться! — ещё не успев добежать, закричал Лаптай, понимая, что с каждым мгновением с бедолагой на полу может произойти непоправимое.

Окружающие расступились, с удивлением глядя на запыхавшегося Лаптая и следовавшего за ним Наиля.

— Это избранный! — пронёсся шёпот по бараку, словно внезапный порыв ветра. Некоторые испуганно склонили головы, кто-то инстинктивно прижал руку к отсутствующему медальону на груди.

Рассвирепевший мужчина, как будто ждал этого момента, вскочил, как стрела, выпущенная из натянутого лука, одновременно разворачиваясь к Лаптаю.

Его глаза налились кровью. Окровавленные кулаки дрожали. Тяжело дыша, он встретил взгляд Лаптая исподлобья. Грудь его вздымалась, как кузнечные мехи, со свистом втягивая в себя воздух. Выдох его лёгких сопровождался ощутимым хрипом бушевавшей в нём ярости, больше похожей на буйное помешательство. Окружающие его люди на подсознательном уровне чувствовали, что он не только не в себе — он полностью исчез как человек. Перед ними стояло тело без разума, готовое размозжить своими кулаками любого. И они были заперты с ним до утра в одном бараке.

Ближайшие к нему люди опустили глаза и медленно попятились, стараясь не издавать ни звука. Находящиеся за ними не понимали, в чём дело, и продолжали стоять на месте, преграждая путь отходящим.

Лаптай стоял в трёх шагах от разъярённого мужчины и, парализованный, пытался сообразить, что делать. Разум кричал: «Беги!». Но ноги вросли в пол. Он видел каждый бугорок мышцы на руках кузнеца, слышал его звериное дыхание и понимал, что любое движение может спровоцировать удар. Он не был героем. Он был кроликом перед удавом. И единственное, что мешало ему окончательно оцепенеть, — это мысль, что промолчав сегодня, стоя в стороне, он перестанет уважать сам себя.

Тяжёлое дыхание кузнеца наполняло пространство вокруг них. В этом дыхании слышалась ненависть, слышался голод и звериное рычание, которое человек обычно прячет глубоко в себе. Где-то на другом конце барака предательски хрустнула доска — заключённый сменил ногу, чтобы не затечь, и замер, боясь даже дышать.

«Призови, призови химеру с чёрными глазами, Лаптай!» — первое, что пришло в голову Наилю, когда он увидел великана с окровавленными кулаками, — «Нам не справиться с этим бугаём вдвоём. А остальные уже решили не вмешиваться и будут молча наблюдать за тем, как он нас будет избивать. Призови своего тёмного гостя, Лаптай!» — мысли метались в голове Наиля и не могли найти спасения без Тени, что вселилась в его друга.

— Сейчас. Я. Разможжу. Твою. Голову. — слова, словно плевки, полетели изо рта мужчины в Лаптая, и он сделал шаг вперёд. На втором шаге он со свистом вдохнул воздух, оскалил рот и замахнулся правой рукой.

Большая окровавленная рука взметнулась к лицу Лаптая. Выдыхая с хрипом, он вложил в этот выпад всю клокочущую в нём ярость, ведомый одной-единственной мыслью — сокрушить лицо этого выскочки, стоящего перед ним.

Мир сузился до размеров летящего кулака. Лаптай зажмурился, подставив лицо, инстинктивно втянув голову в плечи. Он не думал о богах, о своей миссии. Он думал только о том, как же это будет больно. И о том, что всё кончено.

Что-то случилось с движением времени. Незримое в рамках мира, но невообразимое в границах барака. Что-то ледяное и чужое вырвалось из самого нутра Лаптая, сметая его собственный страх, как песчаную крепость. Это была не его сила. Это была сила, которая им владела.

Пространство вокруг нового строения загудело. Линии реальности вытянулись и сомкнулись в сферу над ним, вращаясь с тихим гулом.

За миг до того, как неумолимо приближающийся кулак должен был столкнуться с лицом, пространство между ними подёрнулось. По контуру тела разъярённого мужчины начал стелиться чёрный дым. Его огромный кулак остановился, как и он сам.

Все находящиеся в бараке затихли. Дыхание и биение их сердец остановились.

Кузнец и Говорящий с Богами стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза. Левый глаз Лаптая помутнел и стал непроницаемо чёрным.

Лаптай не чувствовал себя хозяином положения. Он был пассажиром в собственном теле. Он с ужасом наблюдал, как его губы сами собой складываются в чужие слова, а голос звучит из глубины, которую он боялся тревожить.— Ха ша вам, — произнёс он. Его собственный голос прозвучал глухо и отдалённо. По спине пробежали мурашки — это говорило нечто, прятавшееся в нём, и Лаптай боялся его так же, как боялся кузнеца. Хотя днём он властвовал над ним.

На мгновение мир замолчал. Даже потрескивание фонарей показалось Лаптаю далёким. Был только звук его собственного дыхания, рваного, прерывистого, и тихий, почти неслышный шорох.

Тень отделилась от его стоп и, клубясь чёрным дымом, начала вливаться в тело мужчины, яростно замахнувшегося кулак. Его безумные глаза, налитые кровью, застыли. Начали наполняться чернотой. Вены, и до того раздутые яростью, вздулись ещё больше. Они ритмично пульсировали. Сквозь загорелую кожу стало заметно, как они стали чернеть и наполняться тёмной, густой патокой, едва двигающейся и источающей наружу еле заметное тёмное марево.

Лаптай ощутил момент входа Тени в тело. Погружение в плоть и кровь отдавалось пульсацией в его мозгу. В голове закружились чужие воспоминания. Перед его глазами пронеслись первые мгновения жизни стоящего перед ним человека.

Лаптай видел его жизнь, будто смотрел сквозь толщу чёрной воды, где каждое движение и звук были глухи и искажены. Проникновение в сознание Керта было не путешествием, а мукой. Чужие воспоминания обжигали, как кипяток. Он не хотел этого знать, не хотел этого чувствовать. Ему было страшно и больно от этой чужой жизни. Но другого пути ему не дали.

…Малыш с золотистыми кудрями, сидящий на коленях у женщины в сером платке. Лицо женщины смазано, неразличимо, но запах её рук оставался в воздухе – тёплое молоко и железо.

…Гул кузницы, дробь молота по раскалённой стали. Отец делится с ним своими знаниями. Искры летят в темноту, как осыпающиеся звёзды, а он, юноша, видит в каждом пылающем лезвии отблеск будущего величия.

…Грубые мужские руки, заплетающие в косу длинные волосы обнажённой женщины. Косы, косы, бесконечные косы… Они как верёвки, связывающие его с чем-то далёким, теперь уже утраченным.

…Праздник в деревне, гул голосов, запах сладкого хлеба и дешёвого вина, смех детей, играющих вокруг.

…Ночное небо над домом. Полная луна, разрезанная крышей кузницы. Он стоит босой.

…Крик женщины, тонущий в реве пламени. Голос — «Натин! Натин! Я спасу тебя!» — и только треск огня в ответ. Кузница горит. В его руке – только молот, и больше ничего. Лицо женщины с косами искажено страхом, но он ничего не может сделать. Его ноги погружены в вязкий мрак, не дающий ступить и шагу.

…Пепелище. Камни, покрытые золой, остывшие угли, запах сгоревшей плоти и волос. В руках он держит обугленный медальон Натин, единственное, что не рассыпалось в золе. В небе – тяжёлое, беззвёздное, неподвижное облако. Его ярость. Не к ней, не к себе – ко всему миру, который отнял у него её, превратив любовь в пепел и прах.

…Люди. Обвиняют его в смерти жены. Тычут пальцами. Старуха плюёт ему в лицо: — Будь ты проклят! — и возносит руки к небу: — Натин, где ты?

…Потом – дорога. Кандалы. Грязь под ногами, кровь на пальцах, чёрный хлеб в кармане. Его жизнь превратилась в тяжёлый гул шагов, лишённых смысла.

…Гора. Великая. Она шепчет. Что-то за гранью понимания. Тоска, злость? Месть? Зачем?

…Мужчина в тёмно-красном плаще парит над костром. Цепи держат его и не дают улететь в небо. Костёр. Шёпот: — Может, надо подкинуть дров в костёр, чтобы он вознёсся в небо?

…Последнее видение было густым и безобразным, как забродившая кровь. Кузнец увидел самого себя – великана с глазами, полными чёрного масла, – сидящим в лагерном бараке, где звуки чужих голосов жужжат, как мухи над падалью, сидящим на коленях перед поверженным незнакомцем. Его руки были перепачканы чем-то густым и красным, а рот перекошен от ярости. И голос. Из самых глубин того, что лучше не знать. Шепчущий: «Они убили Натин».

Лаптай содрогнулся. В мгновение прожить чужую жизнь. Познать её радости и горести. Пройти по краю её безумия. И… И увидеть себя чужими глазами.

«Смерть жены образовала трещину в его жизни», — впервые с момента прощания с таеном заговорила Тень в его сознании. — «Разум покинул его. Он жаждет мести за гибель своей жены, и это погрузило его в пучину безумия».

Слова Тени текли и сплетались с мыслями Лаптая, и он был с ней согласен. Кроме одного.

— Как ещё раз посмотреть воспоминания кузнеца? — вслух спросил избранный.

«Просто представь то, что ты уже видел. Если хочешь подробностей, мысленно перенесись туда», — прозвучало в его голове.

В ответ на внутренний голос Лаптай машинально кивнул головой.

— Он не был безумен и не жаждал крови до того момента, пока не увидел Андарон. Смотри. — Лаптай закрыл глаза и представил тот момент из его жизни, когда он поднялся на плато и увидел гору в первый раз.

Солнце садилось. Звон цепей, волочащихся по земле, перекликался с топотом ног и тяжёлым дыханием. Пот стелился по лбу, смешиваясь с пылью. Пологая, извилистая дорога с каждым шагом отнимала всё больше и больше сил. Казалось, она не кончится никогда. Высокогорный воздух, невыносимо свежий и прохладный, обжигал лёгкие.

Впереди послышался шум восторженных голосов. Кузнец поднял взгляд.

— Андарон! Хвала Богам! Они позволили нам достичь его! — послышалось с головы каравана, и шедшие первыми остановились.

Через триста шагов он впервые увидел Андарон. Величественный, с заснеженными вершинами и пиком, уходящим за облака. Его высокие гряды уходили вдаль и терялись за горизонтом.

— Как это красиво! — прошептал арестант, и улыбка осветила его лицо. — Я не видел ничего величественнее и красивее!

Порыв холодного ветра обдал его и потрепал волосы. Заворожённый открывшимся перед ним видом мужчина машинально сделал шаг вперёд, не в силах отвести взгляд от гор. Житель равнины, в своей жизни видевший только небольшие холмы, потерял дар речи и только улыбался от переизбытка чувств.

— Смотри, Керт! Левее! — обратился к нему его попутчик, указывая на склон горы.

Резко очерченный склон, засыпанный снегом, был прорезан извилистыми линиями выступов скальных пород. Ветер не давал скопиться там снегу. Тёмные выступы выделялись на фоне снега и, переплетаясь между собой, спускались куда-то вниз, в туман, к подножию горы.

— Словно волосы женщины, которые заплела в косы, — проговорил негромко его попутчик.

— Косы… — улыбка сползла с лица кузнеца. — Косы… — волна видений нахлынула на него. Безжалостно, со всеми подробностями показывая, как в одно мгновение вспыхнули косы его жены, а он стоял и не мог сдвинуться с места.

«Керт… Керт…», — шёпот в голове прозвучал как шорох песка, сыпящегося из проткнутого мешка. Отзвуки шелеста накатывали нежными волнами в его сознании и заполняли пустоту, возникшую после смерти любимой.

«Керт, не печалься. Приди ко мне, и я одарю тебя спокойствием», — шёпот знал его и то, что с ним случилось, — «Натин, она здесь. Она ждёт тебя! Я проведу тебя к ней», — голос проникал во все уголки сознания и баюкал его, обещая встречу с той, кто сгорела на его глазах, до последнего мгновения своей жизни выкрикивая его имя.

— Ты хочешь ей помочь… — шуршало в глубине разума, и Керта сковало ужасом. Но вместе с ужасом пришло странное, обволакивающее тепло надежды. — Ты можешь ей помочь…

Он продолжал смотреть на склон горы. Скальные выступы вздрогнули и начали смещаться, переплетаясь между собой. Переливаясь на солнце, они манили потрогать и собрать их. В косы. Собрать их в косы, так как он любил это делать с волосами Натин.

Керт поднял взгляд и в проблеске облаков увидел вершину. Заснеженная, кристально белая, разрезающая облака вершина притягивала его. Она словно потянулась к нему, чувствуя слабость, цепляясь за его тоску, чтобы пробраться глубже, подчинить себе и напитать своей бездной. И подарить спокойствие.

Он стоял, глядя на гору, и не мог отвести взгляд, потому что вместе с её величием видел в ней бесконечные косы Натин, сплетённые во мрак, где навеки скрылась его жизнь.

— Керт! Керт! — Голос попутчика вывел его из гипнотического состояния. — Ты чего стоишь, как истукан? С тобой всё в порядке?

Керту захотелось вцепиться в горло мужчины за то, что тот разлучил его с голосом, обещающим встречу с любимой.

— Со мной всё нормально, не мешай мне молиться, — солгал Керт, обернувшись, еле сдержав в себе вспышку неожиданного гнева, и обернулся к горе. Шёпот вернулся, пробуждая его горькое прошлое: — Он не хочет, чтобы ты встретился с Натин, добром это не кончится.

Керт мотнул головой, провёл рукой по глазам, пытаясь стряхнуть наваждение, и вновь устремил взгляд на гору.

«Они не хотят, чтобы Натин жила», — вновь зашелестел в отдалении голос, и на этот раз в голове возник образ жены. Глаза Керта расширились. Сердце бешено застучало, стремясь вырваться к Натин.

Женщина обернулась. Глаза, наполненные печалью, смотрели на него. Она протянула руки к нему, призывая к себе. Не в силах устоять, мужчина пошёл к ней.

— Керт, ты с ума сошёл? Куда ты? — голос попутчика снова вывел мужчину из транса, а натянутая цепь остановила его.

Видение Натин пропало.

Над караваном разнёсся звук рога. Ещё один. И ещё раз.

— Привал и ночёвка! — усталый голос командующего караваном объявил об отдыхе.

Колонна свернула к ручью, обрамлённому корявыми деревьями…

Лаптай открыл глаза, и мир, выстроенный из воспоминаний кузнеца, начал осыпаться с тихим шелестом. Фрагменты обращались в песок и оседали вниз, образуя барханы вокруг Лаптая. Через несколько мгновений барханы начали дрожать и ритмично проседать. Шурша, остатки песка просочились сквозь стыки пола. Реальность обрела свои черты.

«Шёпот воспользовался его горем и начал пробуждать в нём ярость к окружающим», — голос в голове избранного подвёл итог. — «Ты прав. Его намеренно начали накачивать яростью, когда он увидел гору Андарон».

— Когда я смотрел его обрывочные фрагменты воспоминаний в первый раз, я ощутил отзвук чувства, который показался мне знакомым, — Лаптай нахмурился. — И сейчас я понял: то же самое чувство, только гораздо сильнее, было у меня, когда я погрузился в сознание таена Хакима. — избранный сделал два шага назад и осмотрел кузнеца.

— Гора пленила его так быстро? Почему? — Лаптай подошёл ближе и посмотрел в зрачки Керта.

«Его пленила не гора. А то, что находится в ней», — прозвучал голос Тени в голове.

— Ты знаешь, что находится в горе? — осторожно спросил Лаптай.

Прошло несколько томительных мгновений.

«Нет», — после долгой паузы прозвучал ответ. — «Чем ближе мы к горе, тем я слабее. Скажу больше…» — голос замер на несколько мгновений. — «За много циклов возрождения это впервые. Так быть не должно. Надо узнать причину. Всё указывает на то, что причина скрыта в горе.».

Лаптай не ожидал услышать такой ответ.— За много циклов? — холод пробрал его. — Какой я по счёту?

« Не думай о том что ушло. Думай, о том, что мешает идти дальше. » — каждое слово, словно льдинки прорастали в голове Лаптая.

Он медленно кивнул головой, пытаясь не думать о предыдущих сосудов для Тени Богов. Не получалось.

«Лаптай! — зазвенел голос Тени . — Я слышу твои мысли. Думай о своём цикле. О тех, кого ты любишь и о том, готов ли ты спасти их. — слова Тени, словно гвозди входили в сознание.»

— Хорошо. — Лаптай потряс головой и попытался сосредоточиться на Керке.

Он вновь вспомнил всё, что увидел глазами кузнеца.— Как ты думаешь, таен как-то связан с тем, кто нашёптывает Керту и с тем, что лишает тебя сил?

«Да. С большой долей вероятности. Они связаны с тем, что скрыто в горе. Мне убить кузнеца?» — решил перейти к делу голос Тени.

— Нет! — выкрикнул взволнованный Лаптай. — Надо помочь ему избавиться от шёпота в голове и внушить ему, чтобы он не слушал его в будущем. Ты можешь это сделать?

«Да. Но я не уверен, что он не сойдёт с ума по-настоящему, борясь с шёпотом горы», — без эмоций высказал опасения голос.

— Предоставь это мне. — у Лаптая уже созрел план. — Действуй.

Тело Керта вздрогнуло. Чёрная патока в его венах начала двигаться быстрее. Через мгновение из его тела вышел тёмный дым и стёк на пол, трансформируясь в Тень. Ещё через несколько мгновений она стекла к стопам Говорящего с Богами и стала тенью.

«Всё. Я стёр воспоминания о шёпоте в его сознании и внушил ему сопротивляться ему и не слушать его в своей голове», — отрапортовал голос.

— Когда очнутся окружающие, не исчезай. Задержись ненадолго. Хорошо? — дружеским тоном попросил Лаптай Тень в своей голове.

«Не беспокойся. Я уже понял, что ты хочешь организовать представление. Хочешь их впечатлить и взять под контроль и назначить старшего..», — голос в ответ не был дружелюбен. — «Я знаю, что ты задумал».

— Нет… Ты не пра… — Лаптай не успел договорить.

— Ха Ша Вам, — произнёс Говорящий с Богами низким голосом.

Вращающийся купол с изогнутыми линиями над бараком замер, а затем растворился в воздухе. Для Лаптая прошло целое путешествие, длиною в чужую жизнь, но для остальных всё длилось лишь миг. Никто из заключённых не успел понять, что произошло. Казалось, что мужчина с окровавленными кулаками просто замер на выдохе, а Лаптай стоял перед ним, глядя в глаза.

За несколько мгновений до того, как приближающийся кулак должен был столкнуться с лицом Лаптая, — Наиль пожалел о том, что разрешил другу вмешаться в драку. Лёгкая дрожь пробежала по его телу. Как будто кто-то быстро пробежал и скрылся, и его обдало потоком воздуха.

Шестым чувством он уловил непонятное изменение. Словно легкий ветерок коснулся его лица.

Не размышляя, он кинулся вперёд. — Нет! — выкрикнул он с отчаянием, пытаясь встать между кулаком и Лаптаем. И в то же время осознал, что друг каким-то образом очутился позади разъярённого мужчины.

Лаптай стоял позади кузнеца и ждал, пока все очнутся. Он увидел отчаянный рывок Наиля и понял, что тот пытался принять удар на себя. Увидел он и удивление озирающегося по сторонам Керта, пришедшего в себя после очищения от дурмана шёпота горы. Он снова опустился на колени перед тем, кого избил, схватил его за локоть, рыдая и умоляя простить за проявленную жестокость. Его плечи тряслись, а слова тонули в судорожных всхлипываниях. Слёзы. Искренность. Покаяние.

Удивлению толпы не было предела. Весь барак пришёл в движение. Полная тишина сменилась возгласами и вопросами окружающих. Пол скрипел под движением десятков людей, желающих увидеть плачущего великана. Фонари качались из стороны в сторону, смешивая тени.

Когда очнулись все окружающие, Лаптай почувствовал, как его начинает захлёстывать волнение, сменяясь дрожью в коленях и холодом в груди. Сотни глаз уставились на него. Он едва стоял на ногах. Во рту был горький привкус крови — он прикусил щёку от напряжения.

Лаптай поднялся на лежанку и вскинул руку, призывая к тишине. Его рука дрожала, и он надеялся, что никто не заметит.

Повисло напряжённое молчание.— Отныне мы будем уважать и заботиться друг о друге. — он сказал это не как приказ, а как отчаянную попытку убедить в первую очередь себя. — Все спорные моменты будет решать он! — Лаптай указал рукой на Наиля. Он не мог взять это бремя на себя. Тень подчинялась ему, но он не был уверен в ней. Ему нужен был Наиль как якорь, как связь с нормальным миром.

В бараке повисла настороженная тишина. Люди смотрели на Наиля, как на выбранного судьбой. Кто-то опустил взгляд, кто-то, наоборот, смотрел с завистью и недоверием.

Наиль почувствовал, как у него подогнулись колени. Горло пересохло, и дрожь пробежала по рукам. Он продолжал смотреть на Лаптая, боясь встретиться глазами с заключёнными, но кожей ощущал их взгляды, жгущие, словно горячий ветер.

«Я не готов к этому…» — подумал он, глядя на Лаптая. Но в ту же секунду в глубине сознания зашуршало, как сухие листья в темноте:

«Но тебе придётся…»

Этот шёпот не принадлежал Лаптаю. И не был его собственным. Он исходил откуда-то извне, оттуда, куда ноги человека не доходят.

Наиль вздрогнул, но никто этого не заметил. Лишь фонари продолжали мерно покачиваться, отбрасывая по стенам пляшущие тени, похожие на чёрные косы, развевающиеся в мёртвом безветрии ночи.

— Кто он? — набравшись храбрости, спросил один из заключённых.

Лаптай обвёл взглядом барак. Затем опустил голову и медленно поднял. — Тот, кто выбран мною. — Глухим голосом, испуская тёмный дым изо рта на каждом слове, ответил Говорящий с Богами — с глазами чёрными, как самая тёмная ночь. И он улыбнулся. Улыбка вышла зловещей.

Наиль с удивлением посмотрел на Лаптая. Он впервые видел его таким. «Какая зловещая улыбка. Кто это сейчас улыбается? Лаптай, Говорящий с Богами, Тень?» — поражённый Наиль не верил глазам.

Раздались испуганные возгласы, шёпот пронёсся по бараку. Тень отделилась от Лаптая и расползлась по полу, клубясь густым чёрным дымом. Затем она поднялась, вытягиваясь вверх, пока не достигла потолка, и растянулась за его спиной на всю ширину барака.

В этом безмолвном, тёмном великолепии она напоминала гигантскую змею с раскинутым капюшоном. Её тело покачивалось из стороны в сторону, как в танце древнего колдовства, и время от времени из её расплывчатой, призрачной пасти вырывался длинный, узкий язык, разделяясь на два конца, прежде чем исчезнуть в дыму вновь.

Окружающие замерли, парализованные испугом. Некоторые зажали рты руками, чтобы не закричать, другие судорожно молились про себя, хотя знали, что это здесь не поможет. В этот миг в Тени было нечто большее, чем просто дым и мрак — в её покачивании чувствовалась воля, древняя, хищная и непреклонная, воля того, кто познал мир до их рождения и кто будет жить, когда забудут их имена.

Одетый в тёмно-красный плащ на фоне завораживающей черноты, на заключённых смотрел Говорящий с Богами. И его улыбка стала ещё зловещей.

«Ему нравится? — в ужасе подумал Наиль. — Нравится эта власть? Дрожь в голосах, страх в глазах людей? Или это... облегчение? Наконец-то он не тот, кого топчут, а тот, перед кем отступают?» Мысль была такой чужой, такой пугающей, что Наиль почувствовал, как по его телу пробежала дрожь, и он едва удержался на ногах.

«Надеюсь, это игра на публику. Просто спектакль, чтобы укрепить свою власть...» — отчаянно пытался убедить себя Наиль, но сердце бешено колотилось, отказываясь верить. Ему показалось, что пол под ним стал зыбким, как вода. Что весь воздух вокруг стал гуще, как ночь за стенами барака. В этом воздухе что-то шевельнулось, невидимое и холодное, будто трещина пролегла между ним и тем, кого он считал другом.

«Это не он. Это Тень… Должно быть, Тень...» — твердил он про себя, отчаянно цепляясь за это оправдание, как утопающий за соломинку.

Словно читая мысли Наиля, Лаптай спрятал руки в полы плаща и развёл их в стороны, став словно гигантская летучая мышь. Тень за его спиной повторила его движения, но её размах был шире, неестественней, будто чёрное крыло, готовое накрыть весь барак. Стоявшие перед ним заключённые изменились в лице. Они боялись его — не как человека, а как стихию, как неотвратимую силу. И в этот миг Лаптай сделал шаг вперёд, размахнув плащ ещё шире, будто бросая вызов их страху, испытывая его на прочность. По бараку разнёсся сдавленный крик ужаса, и несколько десятков людей попятились назад, толкая и давя стоявших за ними.

Наилю стоило огромных усилий стоять на месте, не отступить вместе со всеми. Пересиливая себя, сквозь густой, почти осязаемый страх, он подошёл вплотную к Лаптаю, к этому воплощению могущества, и почувствовал исходящий от него холод.

— Ты испугал их, — прошептал он, опустив глаза, чтобы не показать свой страх тому, кто ещё утром плакал, сидя напротив него. В его шёпоте звучал не только упрёк, но и мольба: «Вернись. Просто дай мне знать, что ты ещё здесь».

— Посмотри мне в глаза, — приказал Наилю Лаптай голосом, который не принадлежал ему. Этот голос резал слух. Словно когти мертвеца скребли по двери ночью, пытаясь выбраться из склепа.

Наиль медленно поднял взгляд, уже поняв, что он увидит. Это не были глаза Лаптая. Вместо привычной голубизны зияли две бездны, втягивающие в себя свет и надежду. Ничего человеческого не смотрело ему в ответ. От глаз Говорящего с Богами веяло древним, безразличным холодом пустоты, в которой исчезали души.

Говорящий с Богами поднял руку в сторону толпы заключённых, и они моментально застыли. Глаза их остекленели. Воздух загустел, стал вязким и тяжёлым для дыхания.

«Ты зазнаёшься, учёный. — раздался голос в голове Наиля, и каждый слог впивался в сознание, как раскалённая игла. — Я избрал тебя… И я же могу отказаться от твоих услуг. — голос словно падал на сознание, подавлял его, вдавливая в самую грязь. — Знай своё место, смертный…»

По спине Наиля пробежали ледяные мурашки. Ноги стали ватными, сердце замерло, а затем забилось с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт грудину. Его стало колотить мелкой дрожью. Он хотел убежать, спрятаться, и больше никогда не возвращаться сюда. И если бы дверь барака была открыта, он бы так и сделал. Но бежать было некуда, и напротив стоял не человек. Стояло Нечто, что могло сломать его разум одним лишь желанием.

«Если я промолчу, я стану для Тени рабом. Если я сломлюсь сейчас, то уже никогда не буду собой», — отчаянно, как последнюю молитву, пронёс он в своем уме.

— Нет! — выдавил из себя Наиль, собрав всю волю в кулак. Голос его сорвался, но прозвучал. — Нет! — повторил он уже громче, чувствуя, как слова разбивают оковы страха. — Ты не можешь решать за Лаптая! — он впился взглядом в бесконечность черноты, переливающуюся в глазах Говорящего, бросая вызов самой бездне, и ждал своей участи. — Решает он! Ты исполняешь! Лаптай сам решит, нужен я ему, или нет. Не ты…

Что-то холодное и липкое, словно щупальце из самого кошмара, коснулось его груди и проникло в сознание. Он почувствовал, как она копошится в его памяти, перебирая самые сокровенные и болезненные воспоминания, как старые письма.— Прямо сейчас я могу лишить тебя рассудка. Смертный. И Лаптай тебе не поможет… — голос в его голове стал тише, но от этого лишь страшнее, словно смерть, склонившаяся к самому уху.

— Стой! Тень, вернись! — раздался откуда-то извне, пробиваясь сквозь туман в его разуме, знакомый голос. Голос Лаптая. Молодой, проникающий, живой.

Ощущение было сродни тому, как если бы вырвали кинжал из раны. Давящая тяжесть исчезла, оставив после себя душевную боль и опустошение. Словно клинок вынули из сознания Наиля. Тень ушла из него. Наилю стало плохо. Мир закружился, в висках застучало. Он увернулся вправо, присел между лежанками и мучительно, судорожно вылил содержимое желудка на пол.

Спазмы выворачивали не только желудок но и места в сознании, где успела побывать Тень. Наиль покрылся липким потом и он долго сидел, беспомощно уставившись в пол.

Опираясь на дрожащие руки, он с трудом поднялся. И встретился взглядом с Лаптаем. Голубые глаза были полны жизни и… глубокой, неизбывной вины. В них не было и тени того чудовища, что только что говорило с ним. И от этого контраста накатила новая, леденящая душу волна ужаса — ужаса перед тем, что жило в его друге.

— Прости, Наиль. — Голос Лаптая дрогнул. — Я заигрался и в какой-то момент Тень взяла полный контроль надо мной. Я ещё не научился управлять ей. — Он смотрел на друга с таким искренним раскаянием, что в его вине нельзя было усомниться. Он протянул кусок ветоши Наилю. — Протри рот. — тихо, почти по-детски смущённо, попросил Лаптай.

Когда Наиль закончил, он сел на лежанку. Дрожь ещё пробегала по его телу, как отзвук ледяного прикосновения. В голове всё ещё звучал высокомерный голос Тени. Её холодный тон, словно осколки льда, вонзившиеся в память, не давал ему успокоиться.

— Наиль! — Лаптай сделал шаг вперёд, но остановился, видя, как тот вздрагивает. — Я могу приказать Тени извиниться перед тобой. — предложил он, и в его сочувственном голосе слышалась неуверенность. Он сам не был уверен, что это хорошая идея.

Дрожащий Наиль поднял голову. В его глазах был не только испуг, но и усталая ясность. Он видел ситуацию глубже.— Договорись с Тенью, чтобы она не брала полный контроль над тобой, — прошептал он, и в его шёпоте была не просьба, а настойчивая рекомендация человека, который только что заглянул в бездну. — Извинений от неё мне не надо. Она не сможет сделать это искренне. Она просто подчинится тебе. — Он замолчал, задумавшись, собираясь с силами. Затем медленно встал и подошёл к другу, преодолевая остатки страха. — Для меня главное, как относишься ко мне ты, а не Тень. — И он протянул руку Лаптаю, и в этом жесте было прощение, доверие и надежда, что их дружба сильнее древней сущности Тени.

Два друга крепко, почти отчаянно, пожали друг другу руки. В этом рукопожатии было больше слов, чем они могли бы сказать вслух: «Я с тобой», «Я боюсь, но я здесь», «Мы справимся».

Тень внимательно слушала их разговор. Не с одобрением и не с раздражением, а с холодным, интересом. Как учёный наблюдает за опытом над живой мышью, распятой им на столе. Тень смирилась с просьбой Лаптая не угрожать Наилю и подтвердила, что не будет брать полный контроль над Лаптаем без его согласия.

У неё не было гордости. У неё была цель. А Наиль, как она и предполагала, был полезным инструментом для достижения этой цели. Инструментом, который её носитель предпочитал не ломать.

Пока что.

Но Тень знала, в кого, со временем, обращались её предыдущие сосуды. И ей стало жаль Наиля. И тут же эта жалость была задушена ей.

Цель стоила любых жертв.

Глава 18: Сон

В бараке стояла тяжёлая духота. Воздух, пропитанный потом, недавно выстиранной одеждой, висел между низкими потолочными балками, словно невидимая паутина. Ко всему этому примешивался запах мазей, которыми каторжников вымазал тюремный лекарь в бане.

Вдоль стен рядами тянулись деревянные лежанки, и на трети из них — лежали тела. Больше сотни заключённых, измученных долгой дорогой и первым днём лагерной жизни, впервые за долгое время спали под крышей, а не под открытым небом. И одно это для них уже было блаженством.

Лаптай лежал, вдавленный в жёсткий матрас, набитый колкой соломой. Шершавый холст подушки царапал щёку, но он почти не замечал боли. В соседнем пролёте негромко сопел Наиль, уже погруженный в сон.

А Лаптай — нет. Его глаза, усталые и воспалённые, блуждали в темноте барака. Перед внутренним взором всё ещё мелькали образы прошедшей ночи: кузнец, с огромными кулаками, хрипящий с чужим шёпотом в голове; чёрная тень, влившаяся в его тело; и та неподвижная, застывшая тишина, когда время будто умерло. Сердце сжималось от воспоминаний.

А потом — землетрясение…Оно началось после того, как все улеглись спать. Перед глазами снова и снова стояли те мгновения: рёв земли под ногами, искажённые ужасом лица, осыпающаяся с потолка штукатурка, превращавшаяся в дымку удушья. Ему казалось, что само небо готово разорваться, а лагерь — исчезнуть в пропасти. Тело до сих пор помнило тот дикий, слепой, животный страх.

И сквозь этот хаос, поверх криков и гула, в его сознании ярче всего билась одна мысль. Не его мысль.Мысль Тени.Она была острой, как клинок, и кристально ясной — в ней не было места панике, только холодный, молниеносный расчет и… осознание. Осознание собственной уязвимости.

Она осознала, что сейчас он, Лаптай, может погибнуть. Не по воле злодея, не от меча солдата, не от гнева богов — от чего-то, что было страшнее любой направленной воли.А от сложившихся внутрь стен и потолка барака. От разверзнувшейся земли под ним. От бессмысленной, безликой, равнодушной банальности. От простого камня.

И как она, в страхе потерять его, сплела невесть откуда взявшиеся линии в сферу над бараком. Это не был порыв или ярость. Это был акт инстинкта, сжавшийся в тисках одного момента. Прикрыла не только его, но и всех в бараке. Не из милосердия. А потому что он был среди них, и его гибель была бы её гибелью. Или… чем-то худшим? И только убедившись, что всё безопасно, свернула сферу.

«Она боялась… За меня… И за себя тоже…» — эта мысль крутилась в голове Лаптая, как заноза, не давая покоя. Он не знал, что делать с этим откровением. — «Тень бессмертна. Почему она испугалась за себя?»

И тут его осенило. Леденящая душу догадка, проступившая сквозь туман усталости. Бессмертие — не значит неуязвимость. Оно значит — «не могу умереть». Но что, если можно быть заточённым? Разорванной на части, но живой? Потерянной в толще камня на тысячелетия, в полном сознании, без надежды на избавление? Случайность стихии была страшнее любого врага, потому что у неё не было намерения, которое можно было бы предугадать, обмануть или сломать.

Она боялась не смерти. Она боялась вечности, проведённой в непроглядной, каменной могиле. И впервые Лаптай понял, что их связь — это не только его кошмар. Это общая ловушка. И щит, который она сплела, защищал их обоих от бездны, которая не разбирает, где кончается смертный и начинается бессмертный. Он перевернулся на бок, прикрыл глаза ладонью. Сон не приходил. Только пустота и вязкая тьма под веками. Но усталость, тяжёлая, как камень, медленно придавила его сопротивление. Мышцы обмякли. Дыхание стало ровнее.

И где-то на границе сна и яви, когда мир барака растворился, а в ушах ещё звенели отзвуки обвалившейся земли, Лаптай наконец провалился — туда, где ждал его сон.

Тьма рассеялась, уступая место ослепительному свету. Лаптай открыл глаза и вдохнул полной грудью — воздух был чист, свеж, пропитан запахом тёплой воды и цветущих трав. Перед ним простирался песчаный пляж: золотистые крупинки блестели в лучах солнца, словно само небо пролило сюда горсть расплавленного янтаря.

В нескольких шагах лениво плескалось озеро. Его гладь сияла зеркалом, отражая белые облака и медленно парящих птиц. У самого берега покачивалась лёгкая парусная лодка, та самая, на которой они сюда приплыли. Её тень чернела на прозрачном дне, и мелкие рыбки, не боясь, скользили сквозь неё.

Сзади, чуть дальше от воды, начинался остров. Деревья поднимались стройно и густо, их кроны шелестели мягким шёпотом, в котором слышался зов — приглашающий и настороженный одновременно.

Рядом с Лаптаем стояла Она. Его любимая. Миллим. Тёплый ветер играл её волосами, и глаза её светились так, как он помнил их в самые счастливые минуты своей жизни. Она улыбнулась — и мир на мгновение стал невыносимо прекрасным.

Миллим лежала рядом, на боку, и смотрела на него. Летнее платье мягко облегало её фигуру, и улыбка, чуть загадочная, чуть лукавая, делала её лицо ещё прекраснее.

«Миллим… Миллим… Миллим…» — имя звучало внутри, как зов, как молитва.

Она склонилась над ним, и её длинные волосы упали на его лицо и шею, щекоча кожу, обволакивая его дыхание запахом трав и солнца.

— Лаптай, ты спишь? — прошептала она. Горячее дыхание коснулось его щёки, и её грудь прижалась к его телу.

Он открыл глаза, встретил её взгляд — такой близкий, что мир вокруг исчез.

— Нет, — ответил он тихо.

— А что ты делаешь?

— Любуюсь тобой.

«Миллим… Миллим… Миллим…»

Она таинственно улыбнулась. Лицо Миллим было совсем близко — расстояние вытянутой ладони. Её волосы, мягкие и тёплые, касались его кожи, сплетались с его дыханием, щекотали и будто опутывали невидимыми нитями. Она едва заметно коснулась его носа своим — лёгкое касание, мгновение, и вдруг выпрямилась, легко, как птица, и поднялась на ноги.

Солнце скользнуло по её фигуре. Одним движением руки она стянула платье, и ткань, шелестя, упала на песок. Миллим прикрыла ладонью грудь, но этот жест лишь подчеркивал её открытость и хрупкость. Повернувшись к нему, она вскинула взгляд — в нём было что-то испытующее, почти серьёзное.

— Я нравлюсь тебе? — её голос звучал мягко, но под ним ощущалась тревожная нота. — Девушки из твоей местности красивее меня?

Лаптай приподнялся, не сводя глаз с её силуэта.

— Я не встречал никого, кто был бы красивее тебя, Миллим.

Она улыбнулась уголком губ, чуть насмешливо, чуть печально.

— Обманщик.

— Я говорю правду, — он произнёс это спокойно, и голос его дрогнул от искренности.

«Миллим… Миллим… Миллим…» — гулким эхом имя звучало в его голове, настойчиво и тревожно, как зов из глубины воды.

Девушка засмеялась — звонко, светло, и её смех отразился в воде, будто отзвуки колокольчиков. Она отошла на два шага, подняла руки к солнцу, обнажая грудь. Лучи скользили сквозь её пальцы, падали на лицо, выжигая румянец на щеках.

Миллим зажмурилась и, обернувшись, начала пританцовывать — мягко, неторопливо, извиваясь, будто сама музыка лета текла через её тело. В каждом повороте было приглашение, в каждом шаге — зов. Она сбросила с себя всё, оставшись нагая, как сама природа, и, смеясь, отошла ещё дальше, в сторону воды.

— Я вся горю… — прошептала она, и её голос потонул в шелесте волн. — Пойдём, искупаемся в озере.

Она протянула к нему руки, призывно, маня. Тёплый ветер, идущий со стороны озера, развевал её каштановые волосы, рассыпая их по плечам и спине.

Она дошла до самой кромки воды, остановилась. Солнце, отражаясь от ряби, осыпало её тело прыгающими золотыми бликами. Миллим зажмурилась и прикрыла лицо ладонью, будто свет стал слишком резким, слишком жгучим.

— Лаптай! — её голос прозвучал громче, чем прежде, и отозвался эхом по всему озеру. — Я жду тебя!

«Миллим… Миллим… Миллим…» — снова и снова имя звучало внутри него, теперь гулко, почти с удвоенной силой, как будто зов доносился не только из сна, но и из чего-то иного, глубже и мрачнее.

Он сорвался с места, сбрасывая одежду на песок, и бросился следом. Тёплый ветер плёлся за ним, а солнце слепило глаза. Миллим, обернувшись в последний раз, звонко засмеялась — и, не дождавшись его, вбежала в озеро. Брызги взметнулись вокруг, и она исчезла под гладью.

Лаптай задержался лишь на миг, ожидая, что вот-вот её голова всплывёт. Но гладь оставалась неподвижной. Тогда он нырнул. Вода сомкнулась над ним — холодная, чужая, вязкая.

А через мгновение из воды вынырнула Миллим. Она вдохнула полной грудью, волосы липли к щекам и плечам. Девушка обернулась — и не увидела его.

Прошло мгновение. Другон. Время словно застыло. Вода лишь тихо колыхалась вокруг её тела.

— Лаптай! — крикнула она, тревога прорвалась в её голосе. — Ты где?!

Тишина. Лишь эхо её слов прокатилось по озеру и растворилось вдалеке.

Прошла минута, а Лаптай всё не появлялся. Миллим крутилась в воде, глаза её расширялись от ужаса.

— Лаптай! — почти вскрикнула она.

«Миллим… Миллим… Миллим…» — имя звучало гулко и тягуче, накатывая, как волна. Оно неслось будто из глубины самого озера, обволакивало её, и уже было трудно понять — это зов его сердца или чьё-то чужое, мрачное эхо.

Лаптай вдруг вынырнул из-за её спины. Брызги осыпали Миллим, и она резко обернулась. На её лице вспыхнуло облегчение, а за ним — радость, чистая и искренняя.

— Дурачок! — воскликнула она, смеясь и всхлипывая одновременно. — Я не знала, что думать…

Они стояли в воде по пояс, обнявшись, и озеро ласкало их. Миллим прижалась к нему, и их губы нашли друг друга. Поцелуй был жадным, жгучим, будто они оба боялись, что снова потеряют друг друга.

Мокрые волосы Миллим прилипли к её щекам и плечам, касались кожи Лаптая. Его руки обвили её, крепко, ревниво. Левой рукой он осторожно приподнял её голову, и, склонившись, начал покрывать поцелуями её грудь, будто поклонялся этому хрупкому, но могущественному свету.

Вода тихо плескалась вокруг них, отражая солнечные зайчики, и казалось, что само озеро дышит вместе с ними.

«Миллим… Миллим… Миллим…» — настойчивый шёпот внутри становился всё громче, всё глубже, и уже трудно было понять, звучит ли он в голове Лаптая или сам мир повторяет это имя.

Волосы Миллим расплылись по глади, словно водоросли. Она закрыла глаза, доверившись ему, её дыхание стало спокойным, почти сонным.

И вдруг поверхность воды дрогнула и пошла рябью, словно под ней что-то пробудилось. Вода вокруг них начала стремительно уходить — будто её втягивали невидимые жернова. Всего за несколько ударов сердца озеро стало мелеть, обнажая растрескавшееся дно.

Солнечные лучи поблекли. Небо заволокло пепельной мглой. Последние капли стекали по высохшим бороздам, исчезая в чёрных прожилках, что тянулись по дну, как корни. Из этих трещин выползали жирные, блестящие скорпионы, и начал сочиться едкий дым.

Лаптай всё ещё держал Миллим — но её тело менялось прямо в его руках. Молодая кожа покрывалась морщинами, становилась сухой и холодной, волосы серели и слипались. Ещё миг — и в его объятиях извивалась голая, морщинистая старуха.

— Милый… — прохрипела она, высовывая серый язык. — Поцелуй меня…

Слепые, мутные глаза уставились прямо в него, а беззубый рот расползся в жуткой улыбке. Костлявые руки тянулись к его лицу, хватали его за шею.

«Миллим… Миллим… Миллим…» — теперь имя звучало будто из-под земли, сливаясь с треском сухих трещин, из которых сочился дым.

Лаптай хотел оттолкнуть её, вырваться, но не мог пошевелиться. Словно сам воздух стал вязким, а руки и ноги налились свинцом. Единственное, что ещё жило в нём, — это крик, рвавшийся наружу. Он копился где-то глубоко внутри, нарастал, захлёстывал грудь, и наконец сорвался — мощным, отчаянным воплем.

В то же мгновение старуха в его руках задрожала, словно осыпающееся гнильё. Её тело рассыпалось прямо в его объятиях, превращаясь в хрупкие жёлтые листья. Сухой шорох пронёсся над озером, и горсть за горстью листья осыпались вниз, на иссохшее дно.

Тут же, будто дожидаясь этого, из трещин начали выползать чёрные скорпионы. Их клешни щёлкали в такт, они спешно собирали листья и скидывали их в зияющие расщелины, туда, где клубился густой дым. Листья исчезали без следа, будто падали в ненасытную бездну.

Озеро испустило последний вздох. Там, где когда-то плескалась вода, зияла теперь глиняная пустошь, испещренная паутиной глубоких, безжизненных трещин. На этом обмелевшем дне, в грязи, быстро твердевшей под свинцовым небом, лежали тысячи рыб. Они судорожно хватали ртом ядовитый воздух, их тела бились в предсмертных конвульсиях, чешуя, тусклая и липкая, отсвечивала последним жалким блеском.

Но смерть от удушья была бы милостью. Из чёрных расщелин на дне поднимался едкий, тёмный дым, и вместе с ним выползали скорпионы. Угольные, с хитиновым блеском, безглазые и совершенные в своей ужасной цели. Они методично подползали к ещё трепещущим рыбам, и воздух наполнялся сухим, костяным хрустом — звуком их клешней, кромсающих плоть. Расчленив одну жертву, они сбрасывали окровавленные куски в щель, что их породила, и немедленно приступали к следующей.

Пространство один-единственный звук — монотонный, неумолимый, звук работы скорпионов. Ритмичный скрежет, клешней.

А над этим адом нависло небо — свинцовое, тяжелое, абсолютно мертвое.

Лаптай, оглушённый собственным криком, ещё пытался удержать равновесие, когда взгляд его случайно упал на лодку, оставшуюся на песке у берега. Надежда вернуться назад.

Но не успел он вздохнуть с облегчением, как увидел — по песку уже ползут чёрные массы скорпионов. Сотни, тысячи. Они облепили лодку со всех сторон, забирались по борту, сыпались внутрь, словно поток живого угля.

Дерево заходило треском. Скорпионы впивались клешнями в доски, выгрызали куски, их ядовитые хвосты били в парус и канаты. Вскоре белая ткань вспыхнула пятнами ядовитых прожогов, а борта лодки покрылись дырами.

Словно несметные полчища невидимых червей, они точили дерево. Корпус, ещё недавно крепкий, начал стремительно осыпаться, проваливаться внутрь самого себя. Лодка не разломалась — она сгнила на глазах, сложившись в бесформенную груду трухи и щепок. Но и этого им было мало. Скорпионы принялись за парус, за мачту, за весла — пожирали всё, пока от последнего клочка спасения не осталась лишь горстка пыли, которую тут же, без остатка, втянули в себя чёрные трещины на дне.

И Лаптай, стоя по колено в тлении, смотрел на это опустошение. Мысль пришла не как озарение, а как холодный, неоспоримый приговор: Пути назад нет.

Резкий, ледяной ветер, пахнущий пеплом и тлением, ударил Лаптая в грудь, заставив его пошатнуться. Дрожь, на сей раз рожденная не только страхом, а пронизывающим до костей холодом, пробежала по его телу. Он инстинктивно обхватил себя руками, пытаясь сохранить крохи тепла, и лишь в этот момент с унизительной ясностью осознал — он абсолютно наг. Его кожа покрылась мурашками, каждый нерв оголен и беззащитен в этом хаосе.

Его взгляд, полный отчаянной надежды, метнулся к тому месту на берегу, где они с Миллим когда-то сложили свою одежду.

Но там уже хозяйничали они. Скорпионы, чёрные и неумолимые, разрывали ткань на клочья. Их клешни методично рвали рубахи и штаны, превращая их в бесформенные тряпки, которые тут же сбрасывались в узкие, чёрные трещины. И эти трещины, словно ядовитые корни, уже расползались по берегу, углублялись и устремлялись дальше, в мир, который Лаптай когда-то знал.

И он остался. Один. Совершенно обнажённый. Его тело, хрупкое и беззащитное, было единственным, на что не обращали ни малейшего внимания, силы, поглощающие всё на своем пути.

— Тень! — он поднял голову к небу. — Ты мне нужна! Явись! — озираясь, в отчаянии крикнул он. Ответом была тишина. — Те--е-е-ень…— страх сжал его горло.

Лишь шум ветра да трескотня клешней скорпионов звучало в ответ.

— Миллим… Миллим… Миллим… — раскатисто прогремел голос. Он не звучал извне — он бил сразу отовсюду, из земли, неба, изнутри самого Лаптая.

Тучи сгустились стремительно, словно их кто-то пригнал бичом. Небо почернело. И вдруг из чрева облаков вырвалась молния — ослепительный раскалённый прут, обрушившийся в землю с оглушительным грохотом.

Взрывом песок подняло и осыпало дождём горячих крупиц. В воздухе повис резкий запах — жжёного озона, ржавчины, гари. Лаптай зажмурился, заслонился рукой, едва удержавшись на ногах.

Из трещин, что змеились по дну высохшего озера, кроме скорпионов начали выползать змеи. Они струились чёрными потоками, скользили, шипели, переплетались. Скорпионы и змеи, извиваясь, устремились к раскалённому месту удара молнии.

И там началось копошение — невыносимое, гулкое, тошнотворное. Тысяча тысяч тел сливались в единый ком, издавая липкий звук, словно кто-то месил сырое мясо с костями. Шуршание чешуи, треск клешней, сухой шелест — всё это слилось в оглушающую какофонию, от которой закладывало уши.

Меж клубящейся массы вспыхивали короткие искры, как будто молния всё ещё жила в этом хаосе. В клубах дыма и песка на глазах Лаптая из этой кипящей плоти рождалась фигура. Сначала ступни. Потом ноги. Тяжёлое туловище, покрытое шевелящейся чешуёй. Руки, сросшиеся из десятков змеиных тел. Длинная шея. И наконец — голова, намотанная из множества извивающихся змей, которые то и дело поднимали пасти и шипели.

Когда создание выпрямилось, оно медленно повернулось к Лаптаю.

Его глаза горели тусклым багровым светом. Рот, состоящий из переплетённых змеиных тел, раздвинулся, и раздвоенный язык мелькнул в воздухе.

— Миллим… Миллим… Миллим… — прошипела клубящаяся фигура, составленная из кишащих змей и скорпионов. Её голос разносился эхом, будто звучал сразу и рядом, и в глубине иссохших трещин озера. Язык — раздвоенный, влажный, словно змеиный — периодически выскакивал из её рта и с противным щелчком исчезал обратно.

— Миллим… Миллим… Миллим… — словно издеваясь, повторила она, и каждый раз это имя отзывалось в голове Лаптая ударом колокола. Фигура медленно двинулась вперёд, и песок под её ногами зашипел, будто обожжённый.

— Ты в курсе, избранный, что она — твоя слабость? — зловещим, вязким шёпотом протянула фигура. — Стоит ей улыбнуться тебе — и ты стоишь, как вкопанный. Стоит ей взглянуть в твои глаза — и ты забываешь, как тебя зовут. Стоит её пальцам коснуться твоей кожи — и ты теряешь голову.

Фигура двигалась неторопливо, размеренно, как хищник, играющий с жертвой. С её плеч и спины то и дело осыпались змеи и скорпионы; они падали на потрескавшееся дно, с шорохом разбегались, а потом устремлялись обратно, словно не могли оторваться от своего источника. Их хвосты царапали землю, клешни постукивали о камни, и всё это складывалось в невыносимый, липкий хор звуков.

Лаптай, нагой, не мигая, смотрел на приближающийся кошмар. Его глаза горели ужасом, но он отчаянно пытался скрыть это, сжимая кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони. Тело его придавало — по спине стекали холодные струйки пота, ноги подгибались, и только чудом он удерживал равновесие. Дрожь была такой сильной, что он чувствовал её в зубах.

Мысль о бегстве билась в его голове, как птица в клетке. Бежать. Уйти. Скрыться. Но ни мышцы, ни суставы не слушались — словно он был вбит в землю, как гвоздь.

«Это сон. Я сплю. Этого не существует…» — отчаянно повторял он внутри себя, цепляясь за эту мысль, как за последнюю надежду. И вдруг, на миг, действительно почувствовал облегчение, будто ледяная рука ужаса отпустила его грудь.

Фигура застыла. Вся её масса — змеи, скорпионы, чернота дыма — будто прислушалась к его мыслям.

— Да! — с торжеством прошипела она. — Это сон. Но это мои владения! — её тело затрепетало, и земля под ногами Лаптая содрогнулась, посыпавшись в трещины.

Она наклонила голову набок, и из зияющего провала вместо глаз сверкнули багровые огни.

— Ты… — прошипела она, растягивая слова. — Ты ещё не понял, кто я?

«Сон… его владения? Но сновидения принадлежат…» — мысль обожгла разум Лаптая, но дальше он не мог её закончить. Страх, будто ядовитая жижа, переполнил его изнутри, захлестнул и лишил дыхания. Сердце билось так, что отдавалось в висках, каждое сокращение было похоже на удар молота.

Волны ужаса накатывали одна за другой, смывая остатки рассудка. Лаптай рухнул на колени, затем повалился на потрескавшееся дно, чувствуя, как оно шершаво и холодно касается его кожи.

И тогда земля ожила. Из ближайших расселин полезли чёрные массы скорпионов и змей. Их было столько, что они сливались в единый поток — клубящийся, шипящий, стучащий клешнями и хвостами. Они устремились к нему, и Лаптай в ужасе понял, что лежит на пути этого чёрного потока.

Скорпионы поднимали вверх свои клешни, и звук щёлканья множился сотнями — сухой, ломкий, как треск костей. Их жала светились ядовитым блеском, капли густой жидкости падали на камни и оставляли дымящиеся следы. Змеи, извиваясь, переплетались между собой, их раздвоенные языки мелькали в воздухе, словно предвкушая вкус его крови.

Они ползли к нему, медленно, не спеша — будто наслаждаясь его бессилием. В их движении была уверенность палачей: они знали, что добыча никуда не денется. Вот-вот, и клешни сомкнутся на его плоти, измельчат её в серый прах и сбросят в ненасытные трещины, ведущие в самую глубь земли.

Лаптай слышал этот шорох, топот, щёлканье так отчётливо, что ему казалось — он сам уже распадается на куски в их воображении.

И всё же, сквозь накатывающий мрак, сквозь свист страха в ушах, в его сознании билось одно-единственное слово.

Мысль, луч света, тонкая нить, за которую он цеплялся, чтобы не исчезнуть окончательно.

«Миллим… Миллим… Миллим…»

Скорпионы замерли, будто наткнулись на невидимую преграду. Их клешни застыли в воздухе, ядовитые жала дрожали, готовые ударить, но что-то не позволяло им сделать шаг вперёд. Змеи свились кольцами и подняли головы, шипя от нетерпения, но тоже остановились.

Сознание Лаптая всё ещё тонуло в вязком мраке страха, словно его тянули в бездонные впадины ужаса. Каждое биение сердца отзывалось болью, дыхание рвалось на клочки. Но он упрямо цеплялся за ощущение: пока он боится — он жив. А раз он жив, значит ещё есть надежда.

И эта надежда нашла себе опору — то, что было и его слабостью, и его силой.

«Миллим… Миллим… Миллим…»

Он поднял взгляд на фигуру.

— Я знаю, кто ты… — скорее подумал, чем сказал Лаптай, сквозь собственный страх и дрожь, сковывающую тело. Его зубы стучали, грудь то сжималась, то разрывалась от тяжёлого дыхания.

— Ты тот, кто встретит меня в конце пути, — губы еле двигались, слова больше звучали внутри, чем снаружи. — Ты тот, кто воздаст мне по заслугам…

Скорпионы опустили клешни, одновременно, будто кто-то дал им приказ.

— Ты тот, кто проводит меня туда, куда я буду достоин попасть… — змеи с шорохом свернули капюшоны, их шипение смолкло, оставив гул тишины. — Ты тот, кого невозможно избежать, и никто не хочет встречаться с тобой… — клубящаяся фигура замерла в трёх шагах.

Песок вокруг шевелился, словно жил сам по себе, и тысячи мелких лапок перебирали его. Тело фигуры потрескивало, перемешиваясь, скрежеща хитином и шелестя кольцами змей. В этом звуке было что-то невыносимо древнее.

— Ты Смерть. И звать тебя Тае… — не сказал а выдохнул Лаптай.

Стук сердца в его груди отдавался в ушах, словно грохот барабанов. Океан ужаса в сознании застыл, заледенел и начал трескаться. Лаптай чувствовал, как холодный пот по капле стекает по его спине, но вместе с этим в его глазах рождался свет. Жизнь, упрямо цеплявшаяся за имя любимой, вытянула его из бездны отчаяния. Голубые глаза снова обрели ясность.

— Ты бог Смерти, Тае, — сказал он твёрже, хотя голос ещё дрожал.— Сон — твоя вотчина. Предтеча конца. Каждую ночь он готовит нас к встрече с тобой… — древние слова, заученные когда-то в полузабытом детстве, сами всплывали из глубин памяти, обретая новый, жуткий смысл. — И мы смиренно окунаемся в него, молясь, чтобы встреча с тобой была легкой…

С каждым произнесенным слогом в его жилах разгоралась странная сила — не тепло, а сплав уверенности и тсраха. Кровь бежала быстрее, оглушительно шумя в ушах набатом. Колени всё ещё подкашивались, но он нашел мысленную опору в пустоте вокруг. Медленно, превозмогая тяжесть ужаса, он поднялся, встал на одно колено, а затем — выпрямился во весь рост перед тем, в ком переплетались шёпот скользящих змей и сухой треск хитина.

Тае, бог Смерти, смотрел на него пустыми глазницами, темными и бездонными, из которых тянуло холодом, как из расщелин вечности. Несколько мгновений тишины растянулись для Лаптая в целую жизнь, прожитую на краю гибели.

И наконец, из клубящейся массы переплетённых тел вытянулась рука, сложенная из змей и хвостов скорпионов. С приглушённым шелестом она опустилась к лицу Лаптая.

Ледяное прикосновение опалило кожу. Кольца змей,, мягко, но неумолимо прижались к его подбородку, заставляя поднять голову. И Лаптай был вынужден поднять взгляд и взглянуть в глаза смерти…

— Я пришёл к тебе, но не за тобой, — сказал Тае, и голос его был словно шорох сухих листьев, сливающийся с гулом крови в ушах. В глазницах смерти Лаптай увидел бесконечность оборванных линий — уставших, застывших и смирившихся судеб, холодных и неподвижных, как зимние звёзды.

— Если ты продолжишь смотреть на меня, ты станешь моей частичкой. — Голос бога Смерти звучал безразлично, констатируя простой факт. — Что ты предпочитаешь: змею или скорпиона?

— Жизнь! — не раздумывая выкрикнул Лаптай. Слова сорвались сами, как будто их произнёс кто-то внутри него. Он узнал фразу бога, ту самую, что звучала в сказке о храбром Сантите, спускавшемся в загробный мир. В детстве он знал её наизусть — все мальчишки знали.

Рука, сплетенная из клубящихся змей, разжалась. Ледяное прикосновение чешуи ещё жгло кожу, оставив невидимые шрамы, но давящая тяжесть отступила, и он смог наконец вздохнуть полной грудью.

— Мне надо поговорить с тобой, Говорящий с Нами, — произнёс бог Смерти, и эти слова словно отразились эхом от стен самого сознания Лаптая.

Пальцы Тае сомкнулись — раздался сухой щелчок, будто ломалась кость. Из трещин полезла новая волна скорпионов и змей. Они шуршали, скрипели хитиновыми панцирями, хлестали хвостами и, переплетаясь телами, карабкались друг на друга. Постепенно их клубящееся месиво обрело форму кресла. Оно шевелилось и дышало, будто живое, и каждый миг могло рассыпаться обратно в хаос.

Палец Тае, вытянутый, словно стрела, указал на Лаптая. Невидимая сила подхватила его — воздух задрожал, наполнился густым гулом. Сердце Лаптая билось так сильно, что он слышал его стук в висках громче любого звука. Его тело поднялось в воздух, словно марионетку дёрнули за нити, и плавно опустили в кресло, сотканное из змей и скорпионов. Шершавые тела под ним шевелились, обвивались, и он чувствовал каждое их движение

— В твоём мире, вчера, был Вознесён тот, кто не должен был быть Вознесён, — произнёс Тае. Его голос загремел, как грохот далёкой лавины, и глазницы фигуры поглотила густая тьма.— Но у него был один предмет… и мне пришлось пропустить его, окунув в воды Успокоения.

Глазницы бога потемнели, а затем в них сверкнули молнии, освещая трещинами его череп, собранный из клубящихся змей и хвостов скорпионов.— Скажи, почему тот, кто вошёл в наши воды, нигде не числится? Ни в моих свитках. Ни в свитках Нимры. Даже Эфил поклялся, что не знает его. Ни один бог не касался его души!

Лаптай сглотнул, горло пересохло.

— О ком вы говорите?.. — голос прозвучал хрипло, почти сорвался.

— О том, кому ты передал вот это. — прошипел Тае. В вытянутой руке бога возник амулет Всепрощения, который Лаптай дал перед смертью Хакиму. Сердце Лаптая колотилось так, что казалось — оно вырвется наружу. Шум крови в ушах заглушал всё вокруг. Он смотрел на амулет и чувствовал, как холодная волна отчаяния прокатывается по его телу.

Молнии в глазницах Тае не стихали, били одна за другой. Их свет выхватывал из тьмы трещины дна, змей, скорпионов, клубящееся кресло. Лаптай поднял взгляд на бога Смерти и понял: каждое его слово может стать последним…

Глава 19: Сделка

Амулет Всепрощения раскачивался в руке бога Смерти, описывая тугие дуги, будто маятник. Серебристые грани ловили блики молний, бушующих в бездонных глазницах Тае, и каждый их всполох резал темноту, как лезвие.

Тело бога Смерти дышало — то расширялось, то сжималось, напоминая грудь чудовища, затянутого в панцирь. Сплетённая из множества тел: хитиновая броня скорпионов, блеск влажной чешуи змей, перекрученные кольца и хвосты. Казалось, эта колышущаяся масса вот-вот сорвётся с удерживающей её формы и рассыплется, обрушившись на всё вокруг, но не распадалась — словно некая невидимая воля держала её в облике человека.

Внезапно с протянутой руки вывалился скорпион. Он глухо ударился о высохшее дно, раздавив под собой песчинки, и хруст его панциря отозвался в тишине. Несколько мгновений он лежал, замерев, будто вспоминая, кто он и откуда здесь. Потом развернулся и зашевелил клешнями, стремительно возвращаясь к гигантской фигуре. Его маленькое тельце карабкалось по клубящимся змеям и скорпионам, переплетённым в подобие ног и торса, пока наконец он не достиг плеча. Там он ползком перебрался на руку и занял то же место, с которого сорвался.

Багровые тучи над высохшим озером опустились ещё ниже, словно собирались сомкнуться с чёрной землёй. Из трещин на дне поднимался густой дым, клубясь, как испарения над раскалённой плитой. Само дно шевелилось — оно было полностью усеяно скорпионами и змеями, которые, будто единое живое море, волнами ползли к берегу, сметая всё на своём пути.

Первыми на их пути попались прибрежные деревья. Скорпионы облепляли их у корней, подтачивали древесину, и стволы с треском валились оземь, ломая ветви, давя сотни тварей под собой. Но уже через миг к рухнувшим стволам подбегали уцелевшие, разрывали тела погибших, сбрасывали их в зияющие расщелины, а затем принимались выгрызать древесину дальше, как голодная армия.

И за этой волной, уничтожающей всё живое, шла другая. Земля содрогалась, как от тяжёлого дыхания подземного чудовища. То тут, то там почва начинала дрожать, и внезапно с грохотом лопалась, открывая новые бездонные впадины. Из них вырывался едкий дым, и каждый раз вместе с ним выползала новая волна скорпионов и змей — бесконечную массу будто кто выталкивал наверх.

Тае начинал терять терпение. Его голос, в котором смешивались шёпот и раскаты грома, прозвучал настойчиво, без права на уклонение:

— Я спрашиваю тебя, Говорящий с Нами: кто эта душа, которую ты отправил в мои владения? Почему её нет ни в одном свитке? Почему боги не знают о её сотворении?

Лаптай молчал. Его взгляд невольно скользнул за очередным скорпионом, сорвавшимся с тела бога и с сухим треском упавшим на потрескавшееся дно. Он следил за тем, как тот, колеблясь, вновь карабкается вверх по кишащей плотью фигуре. И к тому моменту, когда скорпион вернулся на своё место, Лаптай принял решение: правда — единственное, что у него осталось. Его меч и щит.

— Что ты знаешь о том, что произошло между мной, Говорящим с Богами, и таеном Хакимом в момент, когда мы встретились? — голос Лаптая дрогнул, но он поднял взгляд и встретился с пустыми глазами Смерти.

Тае слегка склонил голову. В глазницах вспыхнули багровые молнии, а змеи, венчавшие его голову, оживлённо зашевелились — одни потянулись вперёд, другие свились в узлы, третьи зашипели, будто разделяя его интерес.

Лаптай сидел в кресле, сотканном из живых тел. Под ним то и дело шевелились змеи, их холодные кольца скользили по спине и рукам, а хитиновые лапки скорпионов царапали его сквозь ткань одежды. Иногда что-то дёргалось особенно резко, и он не мог понять — это движение тела или намеренное прикосновение.

— Я — бог Смерти, а не жизни, — произнёс Тае, и гул его голоса разнёсся по пустому озеру. — Моя власть простирается здесь, в земле теней, а не в твоём бренном мире. Но твой вопрос… любопытен.

Серые тучи проплывали над богом и голым человеком в кресле. Ветер рывками гонял пыль .по высушенному дну.

— Сейчас я узнаю, что произошло, — медальон в руке Тае растаял, будто никогда не существовал. Бог медленно подвёл ладонь к лицу Лаптая. Сквозь переплетение змеиных хвостов, словно рвя их изнутри, выполз скорпион. Его хитиновый панцирь блестел в свете багровых молний, отражая холодное сияние смерти. Пробежав по пальцам бога, он приблизился к самому лицу Лаптая, поднял жало и направил его в центр его лба.

Лаптая прошиб холодный пот. Сердце бухало так громко, что казалось — его удары слышат и змеи под ним, и сам бог. Он не омг отвести взгляда от жала у лба.

— Что ты собираешься делать? — хрипло, дрожащим голосом выдавил Лаптай.

— Хочу заглянуть в твою память, Говорящий с Нами, — раздался гулкий шёпот. — Скорпион укусит тебя, впрыснет свой яд и достанет твои воспоминания. — озвучил будущее Тае.

— Но… я смертен! — Лаптай лихорадочно сглотнул, чувствуя, как кресло под ним зашевелилось, и скорпионьи лапки царапнули по коже под рёбрами. — Я умру. И кто тогда будет говорить с вами? Кто станет мостом к вашему миру?

Его разум, загнанный в угол, судорожно перебирал обрывки мыслей, хватаясь за любую соломинку, лишь бы не соскользнуть в небытие. И такая соломинка нашлась. Словно вспышка, ослепившая саму тьму, в тишине прозвучал он прошептал:

— И главное… как отнесутся другие Боги… к тому, что я умру от ваших рук? — Глаза его, слишком долго сфокусированные на одной точке, застилала боль, мышцы висков ныли, но он не отводил взгляда. В нём ожила первобытная, необъяснимая вера: пока его взор прикован к божеству — тот миг, когда жало пронзит его плоть, не настанет.

Скорпион замер. Замерло всё вокруг, сама реальность затаила дыхание. Единственным звуком, разрывающим эту тишину, было его собственное прерывистое дыхание, сливающееся с нарастающим гулом в ушах и глухими, пушечными ударами сердца, отдававшимися в костях.

И тогда тело Тае пришло в движение. Но это не было движением в человеческом понимании. Оно закипело. Скорпионы и змеи, составлявшие его тело, пришли в яростное, хаотичное брожение, меняя очертания фигуры с невозможной скоростью. Мужские и женские силуэты проступали и рассыпались, вырастали звериные морды с клыками, обнажёнными в беззвучном рыке, скреблись по пустоте хитиновые лапы, возникали и тут же распадались чудовищные гибриды, не мыслимые даже в самых тёмных уголках сознания.

В трех шагах от Лаптая бушевала эта какофония форм, этот первородный хаос, предшествовавший самому мирозданию. А он, сидя в своем кресле, которое теперь тоже жило собственной жизнью, шевелясь и податливо изгибаясь под ним, чувствовал каждое движение божества — каждый извив змеи, каждый взмах клешни — отзывался глухим эхом в его собственном теле, будто струны его нервов были натянуты между ним и этим безумием.

— Ты прав, Говорящий с Нами… — голос Тае исказился, превратившись в злобное, многоголосное шипение, в котором слышалось скрежетание чешуй о хитин. — Придётся продолжить… этот разговор. Так расскажи, — его форма подалась вперед, и холод вечности снова опалил Лаптая, — что произошло при твоей встрече с Хакимом.

Сглотнув вязкую слюну и облегчённо выдохнув, Лаптай начал свой рассказ. Голос его дрожал, но каждое слово рождалось с усилием, словно он вырывал его из самого сердца и бросал в зияющую пустоту. Слова текли обрывками, то срываясь на шёпот, то вспыхивая неожиданной твёрдостью, как искра в угасающем пламени.

Он говорил о долгом пути, о коварстве таена, о всепоглощающей Тени, о том, что видел своими глазами и чувствовал кожей. И когда он, запинаясь, дошел до того непостижимого момента, где таен оказался сильнее самой Тени — мир содрогнулся. Звуки оборвались. Невидимый колокол ударил в пустоту, и реальность дрогнула, как поверхность воды, в которую бросили камень.

Фигура Тае внезапно пошла вверх, вырастая, как столп живой тьмы. Его очертания растянулись, заслоняя багровые тучи, и тело, кишащее беспокойными тенями, начало распухать, как чумной бубон. Оно расползалось по горизонту, захватывало всё пространство, сворачивая небо в чёрный кошмарный купол. Земля под ногами заходила мелкой дрожью, будто сама гора пыталась отшатнуться.

— Сила богов непобедима! — прогремел его голос, и от этого гула задрожала земля. — Не смей лгать, смертный червь!

Тысячи змей и скорпионов сорвались с его тела и обрушились вниз, словно чёрный дождь. Они падали с его исполинского тела, обрушившись вниз живым, бьющимся в конвульсиях ливнем. Чёрный, ядовитый дождь из тел, клешней и жал устремился к земле, готовый поглотить и разорвать в клочья того, кто посмел усомниться в незыблемости божественной власти и силы.

— Когда придёт время, и твоя душа предстанет передо мной, — продолжил Тае, и каждый его слог отзывался молниями в его бездонных глазницах, — я узнаю всю правду о тебе. До последней крупицы. И если в твоих словах сейчас есть тень лжи… — голос стал тише, но от этого лишь страшнее, — ты, и все, чьи имена хранит твоя память, сгинете в безвестье. Не в смерти — в небытие, где нет ни памяти, ни имени.

Ветер, до этого бродивший по пустоши, взревел с новой, неестественной силой. Он выл и кружил, подхватывая ползущих по земле скорпионов и змей, швыряя их в багровую, безумную хмарь небес. Воздух стал тяжёлым, влажным и хлёстким; он бил по лицу Лаптая, словно плетью, оставляя за собой ледяные, горящие полосы.

А внизу, под ним, живое кресло пробудилось. Он почувствовал, как его тело подбрасывает на упругих, студенистых волнах, а незримая, вязкая и леденящая сила удерживает его на месте. К основанию кресла тут же поползли новые полчища насекомых, их клешни и лапы с сухим скрежетом вгрызались в землю, уплотняли, утяжеляли его, превращая в несокрушимый алтарь. Змеи, шипя на тысячи ладов, тянулись к его телу, обвивали лодыжки, сжимали бёдра, оплетали запястья и грудную клетку, их кольца были холодны и неумолимы, как вечная мерзлота.

Лаптай был прикован. Не цепями, а живыми путами из плоти и кошмара, пригвождён к трону, сотканному из самого ужаса и неумолимой воли смерти. Он не мог пошевелиться, не мог отвернуться. Он мог только смотреть и ждать, чувствуя, как ледяной холод смерти медленно просачивается в его собственную плоть.

— Это правда! — закричал Лаптай, его голос, сорванный до хрипа, боролся с рёвом урагана, в котором слышалось скрежетание угасших миров. — Тень не смогла его одолеть! Более того, она слабеет, и сама говорила мне об этом! — Он захлёбывался, в его словах смешались отчаяние и последняя, отчаянная храбрость обречённого. — Спроси её, Тае! Призови Тень и она подтвердит мои слова!

И тогда ветер, гудевший, словно тысяча боевых рогов, призывающих к апокалипсису, начал стихать. Его яростные порывы распались на тяжёлые, усталые вздохи, и вскоре над всем воцарилась гнетущая, зыбкая тишина, нарушаемая лишь мерным, угрожающим шипением бесчисленных змей.

— Спроси… Тень, Тае… — Лаптай, весь измождённый, пытался отдышаться, его грудь судорожно вздымалась. — Спроси… её…

Пространство сжалось. Багровые тучи над головой Тае вдруг потемнели, стали чёрными как деготь, и из них начали сыпаться вниз, словно пепел, потухшие звёзды. Огромная фигура божества, прежде вознесшаяся до небес, стала оседать, сгущаться, тяжелеть. Казалось, все миры, все времена, которые она в себе несла, разом навалились на неё непосильной тяжестью.

Скорпионы и змеи на его теле замерли, их хаотичное движение прекратилось, и они слились в единую, плотную, почти кристаллическую структуру. Теперь Тае напоминал не бушующую бурю, а древнюю гору, высеченную из ночи и скорби. Его глазницы, эти врата в вечность, потухли. В них не было ни гнева, ни любопытства — лишь бездонная, усталая пустота, холодная неотвратимость.

Он медленно, с трудом, будто каждое движение стоило ему невероятных усилий, повернул свою глыбообразную голову. Он смотрел не на Лаптая, а сквозь него, в какую-то иную точку мироздания, недоступную смертному взгляду.

— Я бы… хотел… — пророкотал он, и его голос был похож на грохот обрушивающихся подземных сводов. — Давно… хотел с ней поговорить… нарушить её безмолвие…

И в этот миг Лаптай понял, что его слова достигли цели. Страшной, немыслимой цели. Он заставил бога Смерти прислушаться к его голосу. И теперь его исход зависел уже не от его слов, а от того диалога, диалога с Тенью.

Но его не было. Лаптай не видел Тени. Не чувствовал её.

Тае вернулся к прежнему облику. Его фигура сузилась, и он склонился над Лаптаем, облепленным кольцами змей и прикованным к живому креслу. Пустые глазницы бога, где ещё недавно сверкали молнии, заволокло тьмой: густой чёрный дым с тонкими прожилками серого медленно закручивался, как воронка.

— В мире живых ничто не может быть сильнее силы богов, — прогремел Тае, и его голос, подобный подземному гулу, вновь вонзился в виски Лаптая тонкими иглами боли. — Тень… это наша сила, заключённая в тебе, Говорящий с Нами. Она — наш дар и наше око. Но ей заказан путь в мир богов, если её сущность слилась с носителем.

— Почему?.. — едва слышно выдохнул Лаптай, сбитый с толку, задыхаясь под удушающей тяжестью змей, сжимающих грудь и горло.

— Почему мы не хотим встречаться с тем, у кого сила нескольких богов? — переспросил Тае с холодным изумлением, и змеи на его голове зашевелились, словно разделяя недоумение хозяина.

Мысль, что озарила его, была подобна вспышке пламени в глубине сознания. Она обожгла изнутри, выжигая остатки прежнего страха и наполняя новым. Его сердце ухнуло, отчаянно и громко, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки, и кровь с рёвом ударила в виски, заглушая на миг всё остальное.

— Вы… — он поднял глаза и улыбнулся, невзирая на то, что лицо смерти находилось всего в трёх пальцах от его собственного. — Вы боитесь меня? Когда Тень во мне… вы боитесь меня?

Змеи вокруг его тела напряглись, кольца стали ещё жёстче, но улыбка Лаптая не исчезла.

Тае наклонился так близко, что холод мёртвого дыхания обжёг лицо Лаптая.— Я могу раздавить тебя, как букашку. Сейчас, — прошипел бог Смерти. Змеи на его голове зашевелились, вытягивая раздвоенные языки в сторону смертного. — Мы найдём другого Говорящего с Нами.

Лбы их соприкоснулись. Лаптай почувствовал тяжесть, будто на него навалился каменный свод. Пульс бешено колотился, отдаваясь гулким эхом в висках, будто сердце пыталось вырваться наружу. Из глазниц Тае, совсем рядом, струился сизый дым, липко обволакивая лицо.

— Не переходи границ, — прогремел бог, и голос его был низким, гулким, словно исходил сразу из сотни глоток. — Знай своё место.

Под руками Лаптая кресло, сплетённое из змей и скорпионов, зашевелилось. Шершавые кольца змей поползли выше, сдавливая грудь, а клешни скорпионов защёлкали у его рёбер, будто ждали сигнала хозяина.

Лаптай с болезненной ясностью осознал, что зашёл слишком далеко. Переступил незримую черту, за которой слова кончаются, а начинается немедленное уничтожение. Всем существом, мгновенно, он попытался отыграть назад. Его голова бессильно поникла, веки сомкнулись, скрывая искру дерзости, а мышцы натянулись, изображая глубочайшую, животную покорность. Скованный змеиными кольцами, он едва смог склониться в жалком, уродливом поклоне, будто невидимое ярмо пригнуло его к самому подножию трона.

— Прости мою дерзость, великий Тае, — голос его прерывался искренней дрожью, в которой теперь не было и тени вызова. — Я — лишь верный слуга богов Химры. Все мои помыслы, все деяния — только во славу Химры и тех, кто её хранит. Я молю о пощаде!

Змеи на голове божества, что секунду назад яростно извивались и тянулись к нему, вдруг замерли, свернувшись в тугие, неподвижные кольца. Скорпионы, уже занесшие клешни, отползли, втягиваясь обратно в плоть кресла. Путы, сжимавшие тело Лаптая, ослабли; холодные чешуйчатые кольца со шорохом сползли вниз, оставляя на коже бледные следы — словно ожог, метку, что будет напоминать: смерть лишь отступила, но не забыла.

Лаптай не смел пошевелиться, продолжая держать голову склонённой. Он чувствовал, как бог Смерти выпрямился и отступил на шаг; но вместе с облегчением пришло ещё более жгучее осознание: его пощадили не из милости, а лишь для того, чтобы испытание шло дальше.

— Продолжай свой рассказ о встрече, — прозвучал властный, гулкий голос, в котором теперь слышалось холодное удовлетворение от демонстрации власти и увиденного смирения смертного.

Дальнейший рассказ Тае слушал молча, не перебивая Лаптая. Лишь редкое шипение змей, пробегавших по его плечам и голове, выдавали едва заметные оттенки божественных эмоций.

Когда Лаптай перешёл к описанию своего путешествия в сознание Хакима, Тае внезапно застыл. Всё живое, что составляло его плоть, прекратило движение: змеи обвисли, скорпионы замерли, будто превратились в каменные изваяния.

— И его тело забрали солдаты. А нас повели дальше… — тихо закончил рассказ Лаптай, не поднимая взгляда.

Глазницы бога наполнились густой, вязкой тьмой. Она не отражала ни света, ни пространства — это была самостоятельная бездна, жившая по своим законам. Чернота в них шевелилась, как живая, будто в глубине клубились тени, которых не было в мире людей.

Тае молчал. Но это молчание было тяжелее грома: казалось, время выгибается под его беззвучным давлением. Бог перебирал в памяти образы всех смертных, когда-либо стоявших перед ним. Лаптай чувствовал это — словно чьи-то чужие воспоминания проникали в его сознание: лица, застывшие в страхе, рты, искажённые криками, глаза, поглощаемые тьмой. Он понял, что Тае видит их не как людей, а как мгновения, как пятна света, гаснущие в бездне один за другим.

И теперь он сам был всего лишь очередным пятном.

И вскоре перед внутренним взором божества выстроилась бесконечная вереница душ. Они мерцали, словно угасающие угли, и в каждой пульсировала тень воспоминания о таенах. Тае вглядывался в них безжалостно, и лицо его исказилось — не то от боли, не то от отвращения.

«С чего эти смертные взяли, что я, Тае, владыка Смерти, имею хоть малейшее отношение к этим жалким изувеченным созданиям? — его мысль, тяжёлая, как обрушение ледника, пронеслась сквозь пространство. — Таен?.. Они дерзнули дать этим… уродливым отбросам имя, созвучное моему?»

Змеи на его теле зашипели разом, и в их звуке было больше ярости, чем в тысячах криков. Воздух содрогнулся, словно не выдерживая оскорбления, нанесённого божеству.

Он перебирал души одну за другой, вглядывался в их зыбкие воспоминания, и вдруг заметил: всех их объединяло одно место. Андарон. Кто-то был каторжником, кто-то солдатом, иной — крестьянином, но нить их жизней пересекалась у одной и той же горы. И у каждого в сердце билось одно и то же чувство — липкий, всепоглощающий страх перед таеном.

Тае замер, погрузившись глубже. Его сознание металось среди обрывков картин и криков, стараясь выловить невидимую нить. И вот в разуме его зашевелилось нечто чуждое, тяжёлое. Мысль, простая и от того неуловимая, стала медленно подниматься из бездны: что же породило этих созданий?

Лаптай, дрожа, осмелился приподнять взгляд на застывшего, словно высеченного из камня, бога. В его голосе слышалось колебание между страхом и решимостью:— Был ещё один случай… он напомнил мне судьбу таена Хакима…

Эти слова, едва произнесённые, разорвали тягостную тишину. Тае рывком вынырнул из глубин раздумий.— Говори! — рявкнул он, и в его бездонных глазницах проступили трещины, светлые и ослепительные, словно сама тьма начала рушиться изнутри.

Когда Лаптай закончил рассказ о происшествии в бараке, глаза Тае озарили далёкие всполохи молний, мерцающие в самой глубине тьмы, — как отражение далёкой бури, ещё не достигшей небес.

— Мне кажется, что шёпот в голове кузнеца возник не из-за помутнения его рассудка, — осторожно начал Лаптай, подбирая слова, словно боялся задеть незримую струну. — Он был внедрён извне. Кто-то или что-то воспользовалось его душевным надломом, вызванным смертью жены на его глазах, и стало шептать, подталкивать к насилию. — Он перешёл на шёпот, но Тае слышал каждое слово. — Что-то или кто-то подчинило его разум себе.

— Шёпот в голове? Подчинение разума?.. — прошипел бог, и змеи на его голове взметнулись, ощетинившись, зашипели, высовывая раздвоенные языки.

Лаптай с опаской поднял взгляд на копошащуюся, живую корону.— Мне кажется… то, что поработило Хакима, и то, что нашло трещину в разуме кузнеца, — одно и то же. И оно рядом. Каждый день нависает над людьми и вбирает их в себя.

Он умолк, словно испугался собственных слов.

Пустые глазницы Тае сузились, и из их бездны вывалились несколько скорпионов, с шорохом упавших к ногам.— Андарон?.. — голос его был подобен скрежету камня.

— Да, — подтвердил Лаптай, и сердце его болезненно сжалось. — То, что гнездится в горе, создаёт таенов из людей, стирая их из ваших свитков, будто бы их никогда и не было…

— Стирает из нашей памяти… — прошипел Тае, и его глазницы вспыхнули алым. В их глубине метались молнии.

— Мне надо подумать… хорошо подумать…

Молния разорвала небеса, вспыхнула ослепительной белизной и обрушилась прямо в тело бога Смерти. Удар был таким, что воздух содрогнулся, а сама земля будто на миг лишилась опоры. В тот же миг все скорпионы и змеи долины окаменели: их бесконечное, мерзкое шевеление прекратилось, и тишина навалилась на мир, словно пелена забвения.

Из расселин на дне чёрного озера поднялся дым — густой, едкий, непроглядный. Он обвился вокруг Тае, закручиваясь в чёрные спирали, и он обратился в камень. Там, где мгновение назад стояла безмерная фигура, теперь возвышалась исполинская скала, чёрная, как антрацит, покрытая рваными жилками тлеющего огня. Она словно дышала: из её недр тянулись клубы смоляного дыма, исходившие рывками, будто дыхание чудовища, заключённого в камень и рвущегося наружу.

Лаптай застыл. Он не знал, позволено ли ему пошевелиться. Ноги ныли, тело ломило, и он почти решился подняться, но в тот же миг тысяча клешней впилась в его руки и ноги, вцепилась в плечи и грудь, безжалостно усадив обратно в кресло.

Ни ветра, ни шороха. Ничего. Только шум в ушах и стук сердца слышал Лаптай.

Ещё одна молния вспорола небо, и скала начала трескаться, осыпаясь крошившимися осколками. Из её нутра медленно проступила фигура Тае, всё ещё укутанная дымом, словно сам воздух не решался отпустить бога Смерти.

— Ты видишь лишь тень истины, смертный, но даже тень может ослепить, — голос Тае гремел, и от его силы у Лаптая заложило уши. — Теперь скажи: что будешь делать, зная о горе? Продолжать дрожать от страха?

— Я смертный, и сила, дарованная вами, слабеет у горы, — после короткой паузы ответил Лаптай.

— Верно. Ты понял, в чём угроза. Но не понял, чем рискуешь лично ты, — Тае перешагнул остатки скалы и встал прямо напротив него. Его глазницы полыхали дымом и молниями. — Твоя душа горит любовью к той, что осталась в мире живых. Но подумай: не станет ли эта любовь её гибелью?

Слова ударили сильнее грома. Лаптай резко дёрнулся в кресле, змеиные кольца хрустнули, удерживая его. Лицо налилось кровью, страх вмиг сменился яростью.

— Ты не посмеешь! — выдохнул он сипло, рванувшись ещё раз, так что из тела брызнули капли пота. — Она тут ни при чём! Делай со мной, что хочешь, но не тронь её! — голос его сорвался на крик.

Тысячи клешней впивались в плоть, не позволяя двинуться ни на волос, но Лаптай продолжал рваться, будто только ненависть могла разорвать живые путы.

Тае долго смотрел на извивающегося мужчину, и в его бездонных глазницах мерцали разряды молний.— Ты избран не зря, — произнёс он гулко. — В тебе нет силы кулака, но в тебе есть сила духа. Но скажи: что ты сделаешь со мной? Меня нельзя убить. Меня нельзя разорвать. Меня вообще… нет.

На последнем слове тело бога дрогнуло и распалось, будто рассыпавшаяся оболочка сна. Тысячи скорпионов и змей, составлявших его плоть, с гулким шелестом рухнули на землю. Клешни щёлкали, хвосты хлестали по камням, тело за телом исчезало в трещинах и расселинах. Их поток уходил вниз, словно сама земля поглощала их обратно.

Остатки фигуры колыхнулись и растаяли в дыму. Над пустым креслом, в котором трепыхался, обливаясь потом Лаптай, ещё долго витал запах дыма и сухого песка.

Тишина накрыла Лаптая, как тяжёлый саван. Шорох тысяч лапок и шелест змеиных тел оборвался, будто кто-то выдернул струну из мира. Лишь запах озона и пряного дыма висел над озером.

Под ним зашевелилось кресло — сплетение змей и скорпионов, до этого державшее его в мёртвой хватке. Сначала змеи вытянулись, словно лишённые силы, и начали сползать вниз, оставляя за собой влажные следы на коже Лаптая. Скорпионы дёргались в конвульсиях, их клешни разжимались одна за другой. Ещё миг — и вся конструкция затрещала, осыпаясь на землю.

Лаптай рухнул на потрескавшееся дно озера. Оставшиеся в живых насекомые и змеи, словно потеряв общий зов, шарахнулись в стороны и скрылись в ближайших расщелинах.

Нагой, он лежал, тяжело дыша, и впервые понял, что присутствие Смерти исчезло. Но вместо облегчения его окутало чувство ещё более страшное — пустота. Лаптай впервые за всю встречу почувствовал себя по-настоящему одиноким.

— Вернись! Мы не закончили… Тае! — крикнул Лаптай, оборачиваясь в разные стороны.

— Я и не уходил, — голос бога разнёсся отовсюду, будто сам воздух говорил с ним. — Я лишь показал тебе, насколько ты слаб в моём мире.

— Да! Я понял! Но я не хочу, чтобы ты причинил вред Миллим, — Лаптай метался глазами, пытаясь уловить источник звука.

— Повторюсь: ты понял, где угроза, но не осознал, чем рискуешь лично ты. И это куда больше, чем твоя жизнь.

— Миллим! — выкрикнул Лаптай, как будто этим словом мог оттолкнуть тьму.

— Да… — голос смягчился, но в нём прозвучала насмешка. — Но я не желаю ей вреда. Есть кое-что другое, что способно сделать это. Смотри.

Мир вокруг Лаптая стал распадаться и тьма накрыла его.

Тьма рассеялась, уступая место ослепительному свету. Лаптай открыл глаза и вдохнул полной грудью — воздух был чист, свеж, пропитан запахом тёплой воды и цветущих трав. Перед ним простирался песчаный пляж: золотистые крупинки блестели в лучах солнца, словно само небо пролило сюда горсть расплавленного янтаря.

В нескольких шагах лениво плескалось озеро. Его гладь сияла зеркалом, отражая белые облака и медленно парящих птиц. У самого берега покачивалась лёгкая парусная лодка, та самая, которую на его глазах сгрызли скорпионы. Её тень чернела на прозрачном дне, и мелкие рыбки, не боясь, скользили сквозь неё.

Сзади, чуть дальше от воды, поднимался остров. Деревья стояли стройно и тесно, их кроны шелестели мягким, едва уловимым шёпотом, в котором смешивались зов и предостережение.

Рядом с Лаптаем сидела Она. Его любимая.

— Миллим! — радостно позвал он. Но ответа не последовало.

Лаптай бросился к ней, протянул руку, пытаясь коснуться плеча, — и пальцы прошли сквозь её силуэт, словно сквозь утренний туман.

— Ты в её сне, Говорящий с Нами, — разнёсся голос Тае.

Миллим сидела на берегу, устремив взгляд вдаль. В её глазах таилась тягостная, бесконечная печаль.

— Миллим! Что с тобой? Это я, Лаптай! — он отчаянно потянулся к ней, пытаясь обнять, поднять, встряхнуть, но всё тщетно: он подобен призраку. Его руки проходят сквозь неё, как сквозь дым.

И вдруг — в голове зазвучали обрывки чужих мыслей.

«Он бросил тебя… Использовал… Играл тобой… Взял желаемое — и оттолкнул!» — шёпот, полный тоски и безысходности, проникал в самые глубины сознания.

«Сейчас он, наверное, обнимает другую… целует её, шепчет ей, что никогда не видел девушки прекраснее… Ласкает её… А ты? Ты — никому не нужна! Убей себя! Хватит это терпеть!»

Ошеломлённый, Лаптай резко отдёрнул руку от плеча Миллим, будто обжёгшись.

— Нет… нет, любимая! — в его голосе звучала мольба. — Всё совсем не так…

— Бесполезно… Шёпот в её голове сильнее тебя. Но сильнее ли он твоей любви? — голос бога Смерти разнёсся отовсюду, как эхо, скользящее по воде.

— Этот шёпот. Он похож на шёпот в голове кузнеца… — прошептал Лаптай.

Неожиданно Миллим поднялась. Её движения были медленными, будто чужая воля вела её за собой. Она сбросила с плеч платье, и ткань беззвучно упала к её ногам. Затем, не оглядываясь, пошла к озеру.

— Что?.. Что происходит?! Тае! — Лаптай сорвался на крик. В отчаянии он рванулся к ней, но тело его оставалось тенью, бессильной и бесплотной.

Миллим вошла в воду. Сначала по щиколотку, потом по колено… Вода поднималась всё выше, обнимая её, затягивая в свои объятия. Лицо её оставалось неподвижным, словно окаменевшим.

И вот — волны сомкнулись над её головой.

Тишина. Гнетущая, тяжёлая, давящая на виски. Она разлилась вокруг, словно весь мир вместе с Миллим ушёл под воду.

Лаптай бросился следом за Миллим, но вода не приняла его — ноги его не тонули, он бежал по глади, словно по камню. Каждый шаг отзывался тяжёлым эхом, разлетавшимся по озеру.

Он остановился там, где исчезла Миллим, и рухнул на колени. Слёзы смешались с криком:— Миллим! Милли-иим!

Он ударял кулаками по воде, но она не расходилась брызгами, а звенела, как стекло. Под ладонями тянулась тьма, и в этой тьме он тщетно пытался разглядеть любимую.

— Вернись! Слышишь?! Вернись ко мне! — голос его срывался, превращаясь в вой.

И в этот миг озеро задрожало. Сон Миллим начал трескаться и рушиться, словно хрупкая оболочка, не выдержавшая силы чужой воли. Вода потемнела, превращаясь в пустоту, а над головой Лаптая закружились серые клочья.

Лаптай лежал, распластанный на чёрной земле своего сна в царстве Смерти. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, лицо было залито слезами и пеплом бессилия.

Над ним возвышался Тае. В его глазницах ещё дрожали отсветы молний, а голос катился, как раскат грозы над бездной:

— То, что спит в горе, — это язва на душе твоего мира. Её шёпот расползается, как яд, находя тех, кого ты любишь. Скоро их души будут выжжены дотла, стёрты, как душа Хакима. Они станут пустыми сосудами.

Лаптай всхлипнул, но не поднял головы.

— Я — бог Смерти, — продолжал Тае. — А не жизни. Моя власть здесь, а не там. Я не могу остановить эту заразу в мире живых.

Он наклонился ниже, и тьма его дыхания обожгла Лаптая.

— Но ты… ты можешь. Ты — Говорящий. Ты слышишь то, что скрыто, и входишь туда, куда не проникает даже моя тень. Ты можешь спасти свою любимую.

Лаптай поднял голову, лицо его было искажено слезами и отчаянием.— Она… жива? — спросил он, цепляясь за последнюю надежду, будто за воздух.

Голос Тае прогремел, тяжёлый, как удар молнии в глубине гор:— Да. Пока ещё жива. То, что ты видел, — всего лишь сон. Но сон этот легко может стать явью, если не постичь, что скрыто в сердце горы.

— Как мне предотвратить это? — Лаптай знал, что ответит бог, но он хотел услышать эти слова от него.

Голос Тае стал ровным, без гнева и без ярости — только холод:

— Спустись в гору. Найди источник этой скверны и уничтожь его. Сделай это, и я клянусь тебе силой собственной тьмы: Я заберу тебя, твою любимую, твоих родителей и сам проведу ваши души через все Лабиринты Смерти в мир богов. И там вы будете вместе вечно.

Змеи на его голове зашевелились, выпуская из пастей тонкие струйки ядовитого дыма.

— Но знай и другое, Говорящий с Нами, — голос его стал низким, как грохот рушащихся сводов в глубине шахты. — Откажешься… или проиграешь… и ты своими глазами увидишь, как души всех, кого ты любишь, будут пожраны этой тьмой задолго до их смерти.

У Лаптая не было выбора. Страх за себя растворился, словно капля в бездне. Всё, что имело значение — Миллим, родители, их души, их жизнь.

Он поднял глаза на бога Смерти. Слёзы катились по его щекам, но сквозь них пробился холодный свет решимости. В голосе не было дрожи, лишь сталь, обожжённая болью:

— Согласен.

Тае медленно кивнул, словно ставя печать договора. Сделка подписана.

И в тот миг мир сна треснул. Тьма вокруг пошла по швам, как разбитое зеркало, в которое ударила молния. Всё рушилось и рассыпалось, унося в небытие змей, скорпионов, озеро и даже сам багровый небосвод.

С криком Лаптай распахнул глаза. Он лежал на жёсткой лежанке в бараке, покрытый холодным потом. Дыхание сбивалось, сердце гулко билось в груди, а по щекам текли горячие слёзы.

Он понял: больше он не был просто рабом. Теперь он стал чемпионом бога Смерти — и его ждала миссия, похожая на приговор. Ему предстояло войти в сердце горы и бросить вызов тому, что она скрывала.

И в ночной тишине, за стенами барака, ему почудилось: из глубины Андарона доносится дыхание. Тяжёлое. Древнее. Голодное.