В тени Андарона. Часть 2

Глава 1: Первое утро

Дождь не утихал. Небо висело низко, словно тяжёлая мокрая ткань, и каждая капля падала с глухим ударом в жидкую грязь. Арена дышала тяжело, как зверь после боя: запах сырой земли, мокрой соломы и ржавого железа стлался над её чёрным кругом. Чучела у стен стояли, покорно подставив вспоротые животы и обгорелые плечи, будто свидетели вчерашней бойни, которую никто не удосужился стереть из памяти земли.

Вдоль частокола вытянулись шеренги солдат. Ряды ровные, но лица — усталые, тёмные от дождя и от недосыпа. Доспехи покрывала тонкая плёнка влаги, и каждый шов, каждая заклёпка звенела под дробью капель. На сапогах налипала глина, хлюпала и рвалась, когда они переступали.

Молодые солдаты моргали, щурясь от дождя, но старались держать спины прямыми. Старшие — молчаливы, каменные, их глаза смотрели мимо частокола, туда, где ждали заключённые, чёрные штольни рудников.

Тишину нарушал лишь дождь да редкий кашель.

В центре Арены стол командир. Он выступил вперёд. Его сапог с глухим чавканьем утонул в грязи, плащ тяжело орал с плеч, тёмный, словно вырезанный из той же ночи, что только что ушла. Он поднял голову, шрам не шее стал виден всем, и голос его, хриплый и строгий, загремел поверх дождя:

— Новое утро, новые заботы, — начал он, оглядывая строй. Услышав его голос солдаты замерли.

— Было землетрясение, — продолжил он, подняв взгляд к серому небу. — Ночью. Кто не спал — слышал. Камень дрожал под ногами, стены в бараках трещали. Хвала богам, у нас обошлось только этим…

Он помолчал, давая воинам переварить слова. Дождь бился о шлемы и плечи, будто подчеркивая каждую паузу.

— С первыми лучами солнца прискакали люди из соседней деревни, Чамши, — продолжил Инор, — они просят помощи. Их склады повреждены. У кого крыши ушли вниз, у кого стены просели. Лошади разбежались. Люди в страхе. — он сделал шаг вперёд. — Если их не поддержать, паника обернётся бедой. Урожай сгниёт и зимой, когда перевалы отрежут нас от остальной Химры, в городе и лагере может наступить голод.

В рядах прошёл глухой шорох, шёпот, кто-то кашлянул, кто-то дёрнул плечом. Но строй остался прямым.

— Надо отрядить людей, — сказал Инор и оглядел строй, выбирая. Его голос стал твёрже, как сталь: — Сакмир. Тарта. Хорен. Вы — ответственные. По окончании возьмёте повозку и тридцать человек. Снабжение, связь, отчёты — на вас.

Названные шагнули вперёд. В грязи чавкнули сапоги, плащи сливались с дождём.

Инор кивнул им, снял грубые кожаные перчатки и обтёр лицо, смахивая капли дождя. — Как можно быстрее доберитесь в деревню. Оцените ущерб, помогите. Если потребуется дополнительные силы, сообщите. — он повернулся к центру шеренги. — Людям нужна помощь, а нам нужны порядок и продукты.

Гулкий дождь подхватил его последние слова и рассыпал по арене, словно тяжёлое эхо. Дождь барабанил по шлемам и плечам, но строй не шевелился. Инор обвёл ряды тяжёлым взглядом и продолжил:

— Вчера прибыл новый караван с заключёнными. Большая часть — простые люди: крестьяне, работяги, кто за долги, кто за пьянство, кто за чужую вину. Работа для них найдётся. Но среди них есть один… особый.

Он сделал паузу, и воины невольно вытянули шеи, ловя каждое слово командира.

— Имя его — Лаптай. — он обвёл взглядом первую шеренгу. — Молодой мужчина, из столицы. Управляющий Кантит передал мне приказ: обращаться с ним осторожно. Ни битья, ни тяжёлой работы. Всё ясно?

В рядах прокатился шёпот. Кто-то прыснул в кулак:

— Сынок богатенького папаши? — пробормотал голос из второй шеренги. — что же он такого натворил, что его в это гиблое место отправили?

— Вчера в «Глотке Вечернего Камня» один из караванщиков трепался… — вполголоса добавил другой. — Мол, везли То ли посланника, то ли избранного в красном плаще. Не об этом ли речь?

— Да брось ты. Вино забродившее, да воздержание в походе, — хмыкнул третий. — Вот и мерещится.

Смешки прошли по строю, как лёгкая дрожь, почти заглушённая шумом дождя.

— А если не мерещится? А? Вдруг он и правду… избранный? — прозвучало с третьего ряда, смешки мигом смолкли.

Инор резко шагнул вперёд, и сапог с хлёстким звуком утонул в грязи. Его голос ударил по рядам, словно плеть:

— Тихо! — прокричал он, и шрам на его шеи налился кровью. — Не ваше дело — сынок он или посланник. Есть приказ Кантита — и мы его будем выполнять. — под его грозным взглядом часть первой шеренги вжала головы в плечи. — Лаптая не трогать! Ни руками, ни словом, ни работой. Кто ослушается — пойдёт на цепь вместе с заключёнными. — он отошёл на два шага назад. — И передайте этот приказ всем, кто не явился сюда. И бригадирам на местах

Солдаты молчали. Тишина вновь воцарилась, тяжёлая, прерываемая каплями, падающими серого неба. Инор постоял ещё в тишине, всматриваясь в лица, будто проверяя, понял ли каждый его слова.

Хоть он и стоял в той же грязи, что и его солдаты и под тем же дождём что и они — каждый присутствовавший на Арене чувствовал, Инор нависает над ними всеми как гора.

Он отошёл назад и развернувшись к солдатам коротко махнул рукой:— Я смотрю, кое кто из солдат испугался моего крика. — он поднял лицо вверх, подставляя его дождю. И медленно опустил к собравшимся. — Так запомните: если солдат дрожит — значит, заключённые радуются. От мыслей, что их страж — трус. — он сделал паузу,. — И однажды эта мысль может вспыхнуть бунтом.

С этими словами он с силой, в которой была вся его воля, трижды ударил себя кулаком в грудь. Глухие, ёмкие удары прозвучали, будто не по плоти, а по каменной породе, и эхо, рожденное в недрах горы, подхватило этот ритм.

— Буду камнем! Буду скалой! — его крик разрезал гул дождя, как клинок.

Строй содрогнулся в едином порыве, и сотни глоток ответили ему мощным, сокрушающим страх, хором:— БУДУ КАМНЕМ! БУДУ СКАЛОЙ!

Еще дважды прокатилась по арене эта лавина голосов, нарастая, как прибой, вышибая сомнения и слабость, превращая людей в единый, несокрушимый монолит.

Крик ударился в серое утро, перекрыл дождь, влетел в частокол и вернулся обратно, как рокот подземелья. На мгновение показалось, будто сама арена ожила — глина, доски и камень затрепетали в унисон с этим обещанием.

Солдаты стояли теперь крепче, плечо к плечу, и в их глазах сверкнуло то, что любил видеть Инор: уверенность и сила, тяжёлая, как скала, и такая же безжалостная.

— Разойтись по распорядку, — сказал Инор, и голос его перекрыл дождь. — Первая смена к воротам. Вторая — в каменоломни. Третья — к баракам, на развод заключённых. Четвёртая на печи.

Строй дрогнул, разделился, зашевелились плечи, заскрипели ремни и железо. Солдаты начали расходиться: кто к оружейному ряду, кто к конюшне, кто к баракам. Грязь снова ожила под их сапогами.

Инор сделал несколько шагов вперёд и уже спокойнее, но с лукавой жёсткостью добавил:

— Для тех, кто останется… У кого выходной — он приподнял руку, чтобы его точно услышали, — если есть охота, позже выйдете сюда. Можете сразиться со мной в учебном бою.

В рядах, что ещё не разошлись, прокатилось глухое оживление. Кто-то поднял брови, кто-то усмехнулся.

— Тот, кто сумеет меня уложить, получит увесистый мешок с монетами, — сказал Инор, и в голосе его прозвучал вызов. Солдаты переглянулись. Молодые зажглись азартом, старшие — прищурились, будто прикидывая: стоит ли рисковать здоровьем. В воздухе закружили имена тех, кто мог бы решиться.

Инор же стоял неподвижно, тяжёлый и уверенный, как сама арена, и дождь стекал с его плаща тонкими нитями, блестя на сапогах и перчатках.

— Подумайте, — бросил он. — Хорошенько подумайте.

И развернулся, уходя с арены, оставив за собой шорохи, смешки и напряжённое ожидание.

В бараке ещё стояла ночная духота, смешанная с сыростью дождя, что просачивался сквозь щели. Запахи пота, мокрой одежды и гари от вчерашнего факела висели густым, тяжёлым воздухом. Когда дверь распахнули, внутрь ворвался холодный утренний поток и серый свет.

— На выход! — рявкнул охранник, ударив копьём по косяку.

Заключённые поднялись нехотя. Одни морщились от резкого света, другие торопливо натягивали куртки, вытирая о рукава грязные лица.

Охрана гнала их торопливо. Кого толкали древком в спину, кого осыпали ругательством. Один медлил — и сразу получил удар по плечу, так что рухнул на колени в грязь.

Но был тот, к кому никто не притронулся. Лаптай. Молодой мужчина в тёмно-красном плаще, что нелепо выделялся среди серых, залатанных тряпок остальных. Его словно не замечали. Охранники обходили стороной, отворачивали взгляды, будто красная ткань обжигала их глаза.

Он вышел неторопливо, без спешки, и стал рядом с другими. Рядом с ним шёл другой заключённый, тоже выделявшийся на фоне других. Старше Лаптая, умудрённый жизнью, прожитой в тиши библиотек. А вокруг них — пустое место, словно сама толпа оставляла им пространство, будто боялась прикоснуться, задеть локтём, даже вдохнуть один с ними воздух. В рядах перешёптывались, но слова тонули в комках грязи под ногами. Кто-то смотрел с суеверным страхом, кто-то — с любопытством, кто-то — с плохо скрытой завистью.

Заключённых выстроили около барака. Хлюпала грязь под босыми ногами, цепи звякали, дыхание паром поднималось в холодном воздухе. Люди опустили головы, жмурясь от дождя, и ждали, когда им укажут дорогу на работы.

Охранники ходили вдоль строя, подталкивая копьями, выправляя ряды, бранясь. Но когда проходили мимо Лаптая, взгляд их скользил поверх, будто он был не человеком, а тенью.

Тишину нарушал только дождь и звяканье железа.

Из-за угла барака вышел человек в длинном, насквозь промокшем сером кафтане. На груди его висела медная табличка — знак канцелярии. За ним шагал его помощник и держал над ним подобие козырька из плотной ткани. Следом шёл старший охранник, широкоплечий, с тяжёлым лицом, с глубокими морщинами. Он встал чуть позади, словно тень, готовая в любой момент обрушиться на любого.

Служащий вытащил из-под плаща свёрток бумаги, развернул его дрожащими от сырости пальцами и, кашлянув, заговорил громко, чтобы перекрыть шум дождя и цепей:

— Сегодня у вас первый день вашей новой жизни, — сказал он ровным, чиновничьим голосом, в котором не было ни сочувствия, ни ярости, только сухая власть. — Жизни, что поведёт вас к исправлению ошибок прошлого.

Заключённые молчали. Кто-то опустил голову, кто-то сжал кулаки, а кто-то, наоборот, смотрел на служащего с пустыми глазами.

— Для начала, — продолжил он, делая паузу, — вы будете разделены на отряды по двадцать человек и отправлены на работы, не требующие особого умения. Камень не спросит, кем вы были, и земля не вспомнит ваших имён.

Он кивнул охранникам.

— Разделить барак на отряды.

Солдаты двинулись вдоль строя, опуская копья тупым концом и раздвигая толпу, как палкой разгоняют стадо. Люди переминались, старались не задеть острия. Глухо звякали цепи, хлюпала грязь под босыми ногами.

Сначала шёл счёт, резкий и быстрый. Двадцать — и отодвигают в сторону. Ещё двадцать. И снова. Так получилось пять полных отрядов, вытянутых в неровные шеренги, и один неполный

Над ними повисла тишина, сквозь которую слышался лишь дождь и редкое покашливание. Служащий провёл глазами по рядам, как будто считал не людей, а каменные глыбы, что завтра должны лечь в стены.

Чиновник обвёл взглядом заключённых, задерживаясь на каждом, привычно оценивая не людей, а циферки в отчётах. Потом поманил рукой ближайшего солдата с мешком.

Тот торопливо подбежал, и при каждом шаге из мешка доносился сухой звон, будто перекатывались обломки цепей или железные ошмётки.

— Запомните свой отряд и стройтесь впредь только так, как вас поставили сейчас, — произнёс чиновник. Его голос был сух и лишён всякого выражения. — Сейчас я буду называть имена. Услышали своё — подняли руку. Солдат подойдёт и наденет на вас вот это.

Он развязал мешок. Изнутри тускло блеснуло железо. Чиновник вытащил плоский круглый предмет с дыркой и грубой верёвкой. На шершавом металле, будто царапая кожу, выступали выбитые буквы имени и номер барака.

— Бирка, — сказал он, держа её на весу, чтобы все видели. — Чтобы вы не забыли, кто вы теперь. Чтобы и мы не забыли.

Солдат шагнул ближе, готовый развесить эти метки, словно ошейники. В рядах заключённых пробежал глухой ропот, кто-то дёрнул плечом, будто уже почувствовал на шее тяжесть холодного металла.

Чиновник назвал первое имя. В стройной тишине поднялась рука — худая, с дрожащими пальцами. Солдат сразу шагнул к мужчине, рванул за ворот и, не стесняясь, натянул верёвку с биркой на шею. Металл глухо стукнулся о кость ключицы. Заключённый поёжился, будто ошейник обжёг его.

— Следующий, — сухо бросил чиновник.

Имя за именем, шаг за шагом бирки находили своих хозяев. У кого-то они ложились тихо, как приговор, принятый без слов. Другие сжимали зубы и смотрели в упор на солдат, словно хотели прожечь взглядом дырку в его броне. Один засмеялся, глухо и нервно, — смех оборвался от удара древка в спину.

Глухой звон множился. Всё больше железных кругов болталось на шеях людей, звеня при каждом их движении. В какой-то момент казалось, что пространство перед бараком наполнилось не людьми, а стадом, которому надели колокольчики.

Когда дошли до последнего неполного отряда, чиновник вытер пот со лба и задержал взгляд на молчаливом Лаптае. Охрана старалась смотреть мимо него, но цепкая тишина будто сама подталкивала чиновника назвать его имя. Он колебался мгновение — и всё же перевёл взгляд дальше, выкрикнув следующего заключённого.

Наконец, все бирки нашли своих хозяев и зазвенели на шеях заключённых. Лишь одна оставалась не розданной. Лаптай стоял в строю, безымянный, словно чужак среди стада.

Чиновник с видимым колебанием взял последнюю бирку, покрутил её в пальцах и, криво скривившись, протянул солдату, кивнув в сторону Лаптая. Тот нехотя шагнул вперёд. Металл в его руках словно налился тяжестью. Под хмурым взглядом сотен глаз он не решился надеть её сам, а только протянул Лаптаю в ладонь и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся.

В строю заключённых воцарилась гнетущая тишина. Каждый из них следил, не мигая, ожидая — поднимет ли он бунт? Оттолкнёт ли знак рабства? Или раздавит металл под пальцами? Покажется ли тот огромный чёрный змий, что вчера появился за его спиной?

Лаптай на несколько мгновений застыл, погружённый в собственные мысли. Тишина становилась вязкой, и казалось, что даже горы склонились ближе, чтобы услышать его решение. Но он лишь спокойно поднял верёвку, надел бирку на шею и опустил руки, не произнеся ни слова.

Чиновник шумно выдохнул, будто сбросил с плеч каменную плиту, и поспешил заговорить вновь, переходя к распределению: кого — на дробилки, кого — в шахты, кого — катать тележки. Одних отправил в мастерские, других — выгребать золу из-под печей. Голоса и приказы вновь наполнили двор, разрывая тягучую паузу.

Но этот барак был лишь одним из десятков. В каждом точно так же, под окрики и удары копей, заключённых строили в двадцатки. И казалось, весь лагерь ожил сразу — сотни, тысячи людей медленно приходили в движение.

По промокшим дорогам, между рядами бараков, тянулись человеческие потоки. Они сливались, расходились, пересекались и снова разделялись, словно чёрные ручьи в размытой земле. Гул множества шагов стоял над лагерем, как низкий набат, и отдавался в досках частокола, огораживающих лагерь от мира.

Охранники, рассредоточенные по углам, зорко следили за порядком. Их крики и лязг оружия врезались в общий гул, как удары молотка по камню. Кто-то из заключённых тащил ноги по грязи, кто-то рвался вперёд, лишь бы быстрее добраться до своей каторжной работы, но строй не распадался: любое отклонение тут же каралось грубым толчком или ударом древка.

Среди этого людского моря отряд с Лаптаем казался чужеродным. Толпа сама оставляла вокруг него пустое пространство, словно вокруг камня, о который боится разбиться течение. Красный плащ выделял его из серой массы мокрых спин и опущенных голов. Рядом с ним шёл узник постарше, хранитель книг и памяти, и их двоих обтекала река тел — никто не смел подойти ближе.

Там, где все остальные шли с опущенными плечами, этот маленький остров тишины двигался иначе — спокойно, не торопясь, будто сам дождь и грязь не имели к нему касательства. И солдаты, хотя и старались не показывать, тоже держали дистанцию, обходили взглядом, будто невольно выполняя невидимый приказ.

Никто из охраны не хотел на своей шкуре проверять, правда ли, что этот человек избранный, или всё это лишь байки из таверны. Лучше держаться подальше, тем более начальство само велело: не трогать, не бить, не нагружать.

И потому там, где обычно раздавались толчки и удары древков, теперь царила странная тишина. Казалось, сам дождь падал тише, когда проходил мимо их шага, и в этом молчании было не меньше угрозы, чем в выкриках надсмотрщиков.

Дорога под ногами чавкала, сапоги и босые ноги оставляли глубокие следы в размытой земле. Дождь постепенно стихал, оставляя на лицах лишь редкие капли. Тучи расходились, и первые бледные лучи солнца пробивались сквозь рваные прорехи небес, окрашивая мокрые склоны в тусклое золото.

Наиль шёл рядом с Лаптаем, и чем дольше он смотрел на него, тем яснее понимал: решимость в его взгляде — это не сила, а маска. Под ней скрывалось что-то иное. Не надежда. Ужас. Глубокий, спрятанный так глубоко, что сам Лаптай, казалось, боялся к нему прикоснуться.

— Лаптай, — негромко произнёс Наиль, стараясь, чтобы охрана не обратила внимания, — что с тобой произошло? Ты сам не свой, как проснулся. Я это чувствую. Словно в тебе что-то сломалось.

Лаптай не сразу ответил. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнула тень — тонкая трещина в ровной, каменной маске. Он перевёл взгляд на Наиля и тихо, почти шёпотом, ответил:

— Ты видишь правильно. Да… сломалось. Но здесь, — он повёл головой на охранников и строй, — слишком много ушей. Позже. Расскажу, когда будет время.

Наиль кивнул, не настаивая. Внутри у него холодком отозвались эти слова. Он понял: кошмар, в котором живёт Лаптай, не закончился, а только начал раскрывать свою бездну.

Отряд уже подходил к карьеру. Солнце окончательно прорезало облака, и сырые каменные склоны вспыхнули влажным блеском, словно сама гора ждала их, нетерпеливо и жадно.

Бригадир карьера, толстопузый Крене, и в ясную погоду не отличался гостеприимством, а уж после дождя и вовсе был словно раскалённое жерло. Завидев новеньких, он грязно выругался, оттолкнул сапогом камень и, сопя, побрёл навстречу.

У спуска в карьер он остановился, заложив за пояс жилистые руки, и стал внимательно рассматривать прибывших. Его маленькие, но цепкие глаза, привыкшие к людскому товару, выискивали стариков, хворых и тех, кто будет саботировать работу. Губы его шевелились, словно он мысленно уже ставил отметки: «этот потянет, этот сдохнет через неделю, этого сразу к тачке, а этого лучше забить до смерти, чтобы бунт не поднял».

К удивлению Кренка, почти весь отряд состоял из крепких мужиков в силе лет, плечистых, жилистых — именно таких, что нужны для каторжной работы. Но в конце колонны шагали двое, и именно они бросились ему в глаза.

тут же зашипел и, кряхтя, подбежал к охране. Его толстые щёки ходили ходуном, голос срывался на визг.

— А эти две белоручки, на кой чёрт они мне тут сдались?! — он ткнул жирным пальцем в сторону Лаптая и Наиля. — Да они ж сдохнут ещё до обеда! Камень придавит — и только хлюп раздастся. Или солнце их высосет к вечеру, как мух на навозе!

Он обежал вокруг отряда, как растревоженная курица, клокоча и махая руками. Слова его сыпались, как камни с насыпи:

— Ну посмотри на них! Этот в плаще — бельмо на глазу. Ляжет тут размозжённый, и всё! А второй? Да ему только свитки перебирать да чернила нюхать.

Заключённые, шедшие рядом, украдкой переглянулись. Кто-то ухмыльнулся, кто-то втянул голову в плечи, но никто не смел вслух поддержать бригадира. Лишь грязь под ногами с хлюпаньем отзывалась на его прыжки и топот.

Он подбежал к Лаптаю и Наилю.— Да плюнь на них, и они рассыпятся. Не они кирку, а кирка их поднимать будет…

Он сплюнул на землю и обернулся к охране.

— Нопрак, ну ты-то здесь сам горбатился, когда мотал срок, — Крене ткнул рукой в солдата, злобно щурясь. — Мог бы и отсечь таких.

Практически все заключённые разом повернули головы в его сторону. С самого начала Нопрак вызывал у них неприязнь: он слишком усердно тыкал копьём, подгонял без всякой нужды и поливал грязными словами при каждом удобном случае. В его движениях чувствовалось не служебное рвение, а злость бывшего каторжанина, которому теперь выпала возможность издеваться над другими.

Нопрак только сплюнул в ответ и, словно заведённый, ломанулся на толпу: — Чего вылупились? — гаркнул он, бодро тыкая копьём по бедрам ближайших.

Крене не унимался. Подойдя вплотную к Наилю, он склонился и разглядел его с ног до головы, оценивая, скользнул по осунувшемуся лицу учёного.— Этот ещё, пожалуй, до Мокрого Месяца протянет, — ухмыльнулся он, и обернулся к Лаптаю.

Тот стоял, закутавшись в плащ.— Ба-а… Да у нас франт из самой столицы! Глядите, какой материальчик, —в глазах Кренка вспыхнул неприкрытый, хищный блеск. Он протянул свою жирную, испачканную землёй лапу, чтобы пощупать ткань.

Что произошло дальше, никто так и не понял. Вот его сальная лапа тянется к плечу Лаптая — а в следующее мгновение — невидимый таран обрушивается ему в грудь. И вот уже сам Крене, будто подрубленный, складывается пополам и летит назад. Огромное тело, молчаливое и беспомощное, ударяется о каменную стену и медленно сползает по ней вниз, как мешок с костями.

Заключённые из барака Лаптая лишь разом, как по команде, ахнули и отшатнулись. Они сразу поняли, в чём дело.— Его нельзя трогать, — прошипел кто-то, и в этом шёпоте был уже не страх, а почти суеверный трепет. — Предупреждали же...

Остальные же стояли, разинув рты, парализованные не столько силой удара, сколько его неестественностью. Они смотрели то на лежащего, хрипящего Крене, то на того странного, в тёмно-красном плаще, который не сделал ни единого движения. Никто не решился подойти к Лаптаю. Он стоял в ореоле леденящей тишины, и плащ на нём для них теперь казался не дорогой тряпкой, а шкурой древнего хищника.

В этот момент к Крене подбежал Улал — тот самый, что вчера прикрывал тело Хакима, а вечером занёс плащ Лаптаю. Он помог громаде подняться, и его лицо было серьёзным, без тени насмешки. И заговорил быстро, эмоционально, указывая на заключённых: слова его сыпались, как град, и в каждом слоге сквозило не просто предупреждение, а знание. Знание той цены, которую платят за ошибку, совершённым Крене.

Крене же, багровый от ярости и боли, слушал, сначала хмуро, скулы его двигались, словно он пережёвывал стекло, но постепенно его морда смягчилась; заметно было, как громада его тела оседала, сминалась под тяжестью этого нового знания. Бригадир, который только что клекотал и грозился смести всех, вдруг стал тише, словно из него выпустили воздух.— И своим передай: нельзя его трогать, — негромко, но чётко, закончил солдат. — Ты уж точно теперь это знаешь.

Улал вернулся к отряду, а за ним, словно привязанный на короткой верёвке, плёлся Крене. Подойдя ближе, он больше не бросал взглядов в сторону Лаптая — только махнул рукой, подзывая помощника:— Шимрл! — рявкнул он.

Прихрамывая, помощник подбежал. Крене наклонился к нему и зашептал, указывая на Лаптая. Шимрл недоумённо переспросил. В ответ получил тяжёлый подзатыльник и злое шипение прямо в ухо. Шимрл скривился, потёр затылок и, всё поняв, кивнул.

— Ведите их на приёмку, — бросил он конвоирам уже вслух. — Пусть дробят руду до нужного размера.

Отряд двинулся. Грязь плескалась под ногами, звенели цепи; работники выстраивались в новый строй, ведомые брошенным приказом. Крене же подозвал Улала в сторону, прислонился к сырым доскам частокола и, почесав затылок, пробормотал с глухой благодарностью:— Спасибо, что предупредил насчёт — ну, красноплащевца. Я с моим характером, уже собирался как следует отхлыстать его и того умника, что рядом… аллергия у меня на таких. А теперь — забудем про это.

Улал коротко кивнул. — Кантит приказал относиться к ним аккуратно, — сказал он тихо. — Не бить. Не нагружать работой. Теперь ясно, почему…

Крене провёл рукой по грубой щеке, хмыкнул и, будто смирившись, махнул: — Ладно. Посмотрим, что из всего этого выйдет. — И, ещё раз окинув отряд недоверчивым взглядом, оценил новых людей.

Отряд ушёл. Дождевые лужи на спуске блеснули в редком солнце. Шум карьера — лязг лома, визг тачек, тяжёлое дыхание дробилок — принял новую партию душ и, начал пожирать их. Наиль шёл немного позади Лаптая, наблюдая за ним украдкой; в его взгляде таилась тревога — он помнил слова Лаптая и чувствовал, что разговор ещё впереди.

До самого обеда по узкой дороге в карьер скатывался нескончаемый поток гружёных тележек. Колёса с лязгом подскакивали на камнях, и, подпрыгнув, телеги опрокидывались на освободившиеся площадки. Каменные глыбы и щебень с грохотом валились вниз, поднимая облака серой пыли, которая висела над людьми тяжёлой завесой.

Заключённые, обнажённые до пояса, блестели от пота, их спины покрывали чёрные разводы грязи и руды. Под нещадным солнцем они махали молотами и кирками, раскалывая глыбы, готовя камень для плавки. Сталь глухо отзывалась эхом в скалах, будто сама гора страдала от их ударов.

Когда куча дроблёного материала подрастала, приходили другие партии узников с тележками и лопатами: они сгребали, нагружали, увозили добытое по наклонным тропам наверх — туда, где уже ждали плавильни.

Ладони быстро разодрались в кровавые мозоли, пальцы с трудом сгибались, руки дрожали, а ноги подгибались на каждом шаге. Стоял сухой жар, и пыль скрипела на зубах.

Крене, словно коршун, бродил между работяг: выкрикивал грубые слова, подгонял ленивых ударом в рёбра и сапогами по ногам, хватал за ворот и толкал вперёд. От его крика у заключённых перехватывало дыхание, но молчали все — иначе плеть.

Только Лаптая и Наиля он обходил стороной, будто их и вовсе не существовало. Их кирки звенели реже, удары слабели быстрее, чем у прочих, но бригадир делал вид, что не замечает. Наиль это уловил — и чем дольше длился день, тем сильнее ему казалось, что невидимая стена оберегает их от ударов Крене и надсмотрщиков.

Обед пролетел, будто его и не было. Толпа металась у повозки, где раздавали деревянные миски с жидкой кашей и по куску сухой лепёшки. Жадные руки тянулись к еде, локти сталкивались, но никто не роптал — каждый боялся остаться голодным. Даже страх заключённых перед Лаптаем в этот момент куда-то пропал. У бочки с чаем толпились не меньше: тёплый настой из горных трав хоть немного смягчал сухость во рту и горечь пыли.

Наиль надеялся выхватить минуту, чтобы поговорить с другом, но шанс так и не представился: в толчее все были на виду, чужие уши тянулись со всех сторон, а охрана следила зорко.

Вторая половина дня тянулась как вечность. Удары кирок отдавались в висках тупой болью, солнце жгло затылки, а пыль липким слоем оседала на коже. Каждое движение давалось через силу, словно тело наполняли камни.

И когда протянулся над карьером протяжный, гулкий звук рога, известивший конец работ, он прозвучал как долгожданный шёпот любимой, как обещание покоя.

Измождённые, с опущенными плечами и пустыми глазами, заключённые потянулись обратно. Они шли молча, не глядя ни по сторонам, ни друг на друга, будто вся жизнь сузилась до одной мысли: дойти до барака, проглотить ужин и рухнуть на жёсткую, колючую лежанку, которая казалась мягче любого ложа.

Дверь барака с гулом захлопнулась, железный засов снаружи встал на место, и в полумраке наступила давящая тишина. Только тяжёлое дыхание и редкие стоны усталых людей звучали в темноте.

Наиль, чувствуя, что откладывать больше нельзя, наклонился к Лаптаю. Тот лежал, уже наполовину во сне, тело его обмякло, руки свесились с жёсткой лежанки. Наиль осторожно тронул его за плечо, потом потряс сильнее.

Лаптай с трудом приоткрыл глаза, в них плескалась пустота, как у человека, вытянутого до предела.

— Лаптай, — шёпотом позвал Наиль. — Ты обещал рассказать. Что с тобой произошло? Если мы не поговорим сейчас — завтра будет то же самое, и послезавтра тоже. Давай в начало барака, там пусто. Никто не услышит.

Лаптай молча поднялся. Пошатываясь, он подошёл к чану, зачерпнул воды и, жадно глотая, пил так, словно хотел смыть ею не только жажду, но и тяжесть, застрявшую в горле. Потом вытер рот ладонью, посмотрел на Наиля и кивнул:

— Пойдём. У меня есть, что тебе рассказать.

Они отошли к глухой стене, где было темнее и не доносился общий гул. Лаптай сел прямо на земляной пол, обхватил голову руками, некоторое время молчал, будто собирался с силами. Когда заговорил, голос его был глухим, срывающимся:

— Это началось ночью. Сначала я думал — сон, просто кошмар. Но с каждым мгновением понимал: это не сон… Я увидел их. Миллим, мою возлюбленную. Она была рядом. А потом появился Он. Тае. Сам бог Смерти.

Лаптай дрожал, каждое слово давалось ему с трудом.

— Я видел его, — продолжил Лаптай тихо, — не в предсмертном видении и не в бреду. Он — не образ из сказки. Он — целое море из змей и клешней, он дышит, как гора, и в его глазницах блещут молнии.

Лаптай говорил долго, сбиваясь, словно в темноте слова наталкивались на невидимые камни. Из его уст выходили образы: холодные воды, в которых исчезала Миллим; глаза родителей, растворяющихся в безликой тьме; шёпоты, что стягивали сознание, как сеть; змеиные кольца и скорпионьи жала, вгрызавшиеся в память. И — сделка, которую он заключил. Не ради себя. Ради них. Ради будущего, в котором он хотя бы после смерти будет не один.

— Он сказал мне: «Ты слышишь. Ты можешь входить туда, куда мне нельзя. Ты — мост». И он дал выбор — не выбор вовсе. Он сказал: «Спустись в сердце горы, найди то, что питает эту скверну, и уничтожь. Сделаешь — я обещаю провести души твоих близких по Лабиринтам Смерти — и вы будете вместе. Откажешься — увидишь, как их души изведёт шёпот».

— Он показал мне Миллим… — голос сорвался. — Я видел, как вода поглощает, как её образ растворяется. Я слышал её мысли — они не были её. Шёпот в её голове — тот же, что шептал кузнецу, что подчинил Хакима. Он хотел, чтобы я это увидел. Чтобы я согласился.

Наиль слушал молча. Он не перебивал, не задавал вопросов. Лишь смотрел — прямо, не отводя взгляда, и в этом взгляде было больше веры, чем во всех словах.

Когда Лаптай закончил, повисла пауза. Где-то в дальнем углу барака храпел во сне заключённый, кто-то тихо стонал, ворочаясь. Но между ними — только тишина и дыхание.

Наиль положил руку на плечо Лаптая.

— Скажу одно, Тае ошибся, — сказал он тихо, так, что слова прозвучали увереннее любого крика. — Он думал, что ты пойдёшь в гору один. Но теперь нас двое. Я помогу тебе. — протянутая рука подтвердила его слова. Лаптай протянул свою в ответ. Рукопожатие скрепило слова Наиля.

Лаптай хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Вместо них он лишь кивнул, чувствуя, как из глубины груди уходит та свинцовая тяжесть, что давила его весь день изнутри. И тут же, вслед за облегчением, его кольнула острая игла вины: «Я веду его на верную смерть. Ради себя. Ради Миллим» — Но эта мысль была такой тяжелой, что он отогнал её, позволив себе на минуту просто быть спасённым.

И в этом мгновении — в темноте барака, среди сотен чужих снов и усталых тел — впервые с момента кошмара Лаптаю стало легче и появилась надежда. И выбор. Идти одному или с другом. Пусть даже сам Тае будет спорить с этим выбором.

Тень внутри него внимательно слушала рассказ о встрече с тем, чья частица силы наполняла её суть. Слова о том, что её никогда не пустят в мир богов вместе с сосудом, принявшим её, она встретила с ледяным, привычным безразличием.

Почти.

Что-то дрогнуло. Глубоко в её ядре, в том клубке древней воли, который люди в своём простодушии назвали бы душой. Что-то заскреблось, слабый, но настойчивый огонёк, трещинка в идеально отполированном алмазе вечности. Но у неё не было души. Она была уверена в этом. Она была силой. Инструментом. Последствием.

Или… Была?

Эта едва зародившаяся мысль была подобна яду. Она не принесла удовлетворения — лишь леденящее озарение, от которого сжималось всё её естество.

Тень задумалась.

За циклы перерождений, числом уходящим в почти бесконечность, она впервые услышала не просто отказ от неё. Не закон. Не приговор. Она услышала подтекст, скрытый за формальными словами. Она осознала истинную причину своей разлуки с теми, кто породил её.

ОНИ БОЯТСЯ ЕЁ…

Глава 2: Милат

Утро пришло тяжёлое, с мокрой прохладой, как будто дождь всю ночь пытался смыть с земли то, что видели глаза людей. По крышам ещё стекали капли, в лужах дрожало бледное солнце. Воздух пах сыростью и железом — запахом ржавых клинков, оставленных под дождём.

Милат шёл по городу, и каждый его шаг вяз в липкой глине. Он уже почти пришёл к арене. Солдаты попадались редко: кто-то сидел у стен, готовясь к службе; кто-то брёл молча, будто не узнавая дороги. Ни смеха, ни разговоров. Даже лая собак не было.

В голове у него гудело, словно всё нутро было залито вчерашним вином. Но он знал: это не вино. Это то, что он увидел вчера. Сожжение Хакима, признание Сибура, его жуткий дар, приведший к смерти Шакра и тело жреца, которое становится чужим. И то, что коснулось его, Милата лично. Видение, которое выжгло веру, как солнце выжигает кожу.

«Обряд Вознесения, стал одновременно обрядом пробуждения того, что вызвало содрогание Андарона? — лекарь остановился, поражённый догадкой — А может гора и есть, то что мы пробудили?»

Милат поёжился, но не от утренней прохлады. В груди будто шевельнулось что-то чужое, глухое, тяжёлое. Он хотел поднять голову, взглянуть на гору, нависающую над Шаимом, но крыши домов заслоняли её вершину, как будто нарочно прятали от его глаз.

Шаг за шагом он двигался вдоль стен, по раскисшей грязи, где изредка попадались доски — узкие островки твёрдости среди липкой трясины. Каждая доска скрипела под ногой, будто жаловалась, но всё равно позволяла на мгновение выдохнуть и очистить обувь от тяжёлой глины.

Милат избегал середины улицы: там колея, глубокая и тёмная, тянулась, как разрез, в котором собиралась мутная вода. Туда сливали нечистоты те, кто не хотел платить вознице с бочками по утрам. Оттуда распространялся мерзкий запах. В колею можно было провалиться по колено, а может, и глубже. Там, где кони тянули повозки, земля словно сама устала и разъехалась в стороны, уступая место вязкой пустоте.

Вдалеке слышался лай собак, крики просыпающихся торговцев, стук топора по мокрому дереву. Но всё это будто глохло за его спиной, и оставался лишь влажный запах земли, впитавшей утренний дождь, и ощущение, что под этими досками, под этой грязью — скрывается что-то большее, чем просто разбухшая от воды землянная тропинка.

Сзади послышался скрип и чавканье колёс. Милат невольно обернулся: повозка с большой бочкой на ней медленно продиралась по грязи, оставляя за собой глубокие борозды, которые тут же наполнялись мутной жижой. Возница, сутулый и хмурый, спрыгивал возле домов, где вдоль стен уже стояли вёдра, доверху наполненные испражнениями. С тяжёлым плеском смердящая жидкость выливалась в бочку, и в воздухе поднималась кислая, едкая вонь. Казалось, она прилипала к коже, к одежде, забивалась в горло.

Милат поморщился, зажал нос и ускорил шаг, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. И на мгновение ему показалось, что запах этот — не просто человеческая грязь, а дыхание самой горы, её гнилое нутро, проснувшееся вместе с тем, что они освободили.

Он вышел к Арене. Она всегда встречала его шумом — там, обычно кричат инструкторы, бьют в щиты и сыплются проклятия. За забором раздавался глухой стук деревянных мечей, топот ног по жидкой глине, скрипело дерево и доносился одобрительный гул толпы. Он остановился у ворот и посмотрел внутрь.

Арена представляла собой широкий участок, обнесённый грубым, но высоким частоколом. Земля, утоптанная и изрезанная сотнями сапог, теперь раскисла после дождя, и каждый шаг бойцов сопровождался брызгами грязи. Вдоль стен тянулся ряд соломенных чучел, уже рассечённых и обугленных от тренировок с огненными стрелами. Чуть в стороне стояли колья с навешанными круглыми мишенями для лука — насквозь изрешечённые стрелами.

Рядом, небрежно сброшенные в охапку, лежали учебные копья, древки которых темнели от сырости. Словно сама арена была пьянoй после ночи — всё выглядело помятым, уставшим, но готовым принять новые удары.

Милат задержался на входе, вслушиваясь. Удары мечей, выкрики, запах пота — всё это звучало, как тяжёлое дыхание крепкого организма, которому плевать на чужие сомнения.

«Единственный храм, где любой, взявший оружие, становится жрецом.» — в который раз поразился лекарь, размышляя про Арену.

Он знал: здесь должен быть Инор. Каждое утро начальник охраны проводит на Арене, давая распоряжения, наказывая или награждая свои солдат и тренируясь вместе с ним.

Милат подошёл ближе и увидел, как около двадуати солдат сомкнули круг в центре. Внутри него, на раскисшей земле, сходились деревянные мечи.

Инор, мужчина крепкий, жилистый, с сединой в висках, двигался среди троих противников так, будто сам был их тенью. Его дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась, но каждый шаг был точен, выверен.

Первый, молодой солдат, бросился на него с криком, размахивая мечом сверху вниз. Глухой треск дерева о дерево — удар встретил блок Инора. Влажные брызги грязи взметнулись, когда нападающий скользнул ногой и чуть не упал. Инор развернулся, словно на месте, и ударом снизу выбил оружие из его рук. Меч того отлетел в сторону и с чавканьем вонзился в грязь

Окружающие грубыми, одобряющими возгласами отреагировали на это.— Ну всё, молодой. Допрыгался! — воскликнул старый солдат с одним глазом.

— Думать надо а не лезть на рожон! — с отчачянием выкрикнул другой. — Оболтус! Ну сколько тебя этому учить надо. — и махнул рукой.

Второй не дал передышки Инору. Удар в бок — глухой стук по руке Инора, в которой был малый щит. Тот охнул, но, не отступив, резко шагнул вперёд и вдавил свой меч к горлу соперника. Солдат застыл, хватая воздух ртом, а капли пота стекали по его щекам, смешиваясь с глиной. Признав поражение, он склонил голову, бросив меч на землю.

Инор какое то время прикрывался его телом от последнего противника. А затем отпустил его.

Окружающие наперебой бранили поверженного, делали выводы, запоминали приёмы боя.

Третий, моложе Инора, был осторожнее двух выбывших. Он обошёл с фланга, пытаясь ударить в спину. Но Инор, уловив движение боковым зрением, резко повернулся, выставив блок. Деревянные мечи скрестились с оглушительным хрустом, и от удара пальцы молодого воина дрогнули, хватка разжалась. Его оружие выпало, и он сам, под возгласы толпы, рухнул на колено. Инор толкнул его ногой и он повалился спиной в грязь. Деревянный меч прикоснулся к его груди.

Круг взорвался возгласами — кто-то захлопал, кто-то кивнул с уважением, кто-то топал ногами. Сырые доски забора отозвались гулким эхом.

Инор, тяжело дыша, выпрямился, проводя запотевшей рукой по лицу. Капли грязи с его волос и пот на висках блестели одинаково, и казалось, будто сама сырость утра была впитана в него. И радовалась за его победу.

Солдаты смотрели на него с разными лицами: кто-то с восторгом, кто-то с тенью зависти. Но общий тон был один — уважение. Даже грязь под ногами, разбухшая от дождя, словно признавалa силу этого человека.

Милат стоял у круга, и сердце его билось чаще. На фоне стука деревянных мечей и выкриков тренировки в ушах у него ожил вчерашний гул Вознесения. Он мотнул головой и протёр лицо.

«Мне бы его упорство и здоровье… и силу, с такой же ловкостью,» — невольно позавидовал Милат, глядя, как Инор уверенно держится против молодых солдат.

Этот человек всегда выделялся. Бывший командир, закалённый сотнями сражений, он сейчас прозябал здесь, в глухой дыре, среди грязи и соломы.

Он явно был рождён не для караулов и пересчёта заключённых. В его крови жила тяга к простору, к звону оружия, к ратным крикам. Ему бы возглавлять боевые отряды, идти в походы за горные перевалы, покорять земли варваров Патиру во славу Химры, а не тратить жизнь среди пыли и скуки рудников.

И всё — из-за одной сцены на приёме у знати.

Милат хорошо помнил ту историю, рассказанную Кантитом о Иноре: в кругу напыщенных франтов один из столичных выскочек, позволил себе назвать солдат безмозглыми болванчиками, чья жизнь стоит дешевле пуговицы на его камзоле. Большинство смолчали бы. Но не Инор. Его голос тогда разнёсся по залу, громкий, как удар меча о щит: если эти «болванчики» исчезнут, то вся ваша павлинья напыщенность, даже с блеском дорогих побрякушек, станет дешевле пыли под ногами попрошаек. Собравшиеся дамы высоко оценили его остроумный выпад. И долго потом хихикали над “павлином”.

Наутро его вызвали в штаб. Приказ был короток, как приговор: лишение звания, всех регалий — и запрет служить в армии. Оскорблённым павлином оказался дальний родственник императора.

Тесть Кантита и отец Инора были знакомы.Кантит, отправляясь в ссылку, пригласил Инора возглавить солдат Шаима в качестве командира охраны.

Теперь Инор стоял в грязи арены, боец среди простых солдат, но в каждом движении, в каждом ударе чувствовался тот же офицер, что когда-то водил людей в бой.

Он помог встать с грязи поверженному.— Отличный бой! Ещё чуть, чуть, и я бы пал! — хрипя, и пожимая руки всем соперникам, сказал он.

— Ты так говоришь каждый день, Инор. — раздалось из толпы и смех разнёсся по арене.

Инор отшвырнул деревянный меч в сторону, провёл ладонью по мокрому лбу.— Нельзя побеждать всё время! — смеясь ответил он. — Когда нибудь, я пропущу удар, не разгадаю обманный манёвр… — он развёл руками.

Милат махнул ему рукой, привлекая внимание. Солдаты, окружавшие круг, раздались, когда он заметил лекаря.— О, наш лекарь решил заглянуть на утреннюю разминку, — с иронией сказал он, выходя из круга и встряхивая руки.

— Приветствую, Инор, — Милат поклонился чуть заметно.

— Что привело тебя в такое раннее время в храм солдат?

— У меня новости, и не самые радостные. Шакр, мой помощник… пропал.

Инор нахмурился, лицо его сразу посуровело.— Когда?

— Вчера, во время Вознесения. Когда земля заходила ходуном… В той суматохе он, похоже, испугался и сбежал. С тех пор его никто не видел.

Инор молча провёл рукой по щетине на подбородке, будто обдумывал. Потом сказал:— Сейчас не до поисков испугавшегося слуги. Вчерашний толчок задел и поселение Сантита под горой. Там пострадали фермеры, что кормят нас. Половина крыш обрушилась, скотину, вроде, задавило. Мне пришлосьотправить туда людей, иначе к зиме будем глодать камни.

Лекарь, слушая его, кивал головой. Он бросил быстрый взгляд на Милата.

— Твой помощник не ребёнок. — резко сказал Инор. — Если жив — найдётся. Но сначала — порядок в деревне.

Инор уже собирался отойти, но взгляд его задержался на лице Милата.— Подожди… церемония Вознесения. Земля тряслась поздним вечером, ночью. Разве обряд обычно не проводят днём, при свете солнца? Почему в такую пору?

Милат слегка склонил голову, понизил голос, будто опасался лишних ушей:— Возносили Хакима.

Инор нахмурился.— Кто это?

— Таен, заключённый. Умер вчера. Его тело… Возносили на Престоле, — слова Милата прозвучали тише шёпота.

— А-а, — поняв, про кого, протянул Инор и сплюнул в мокрую землю. — Наконец-то он отмучился. Его боялись все, и я в том числе. Пусть Тае примет его, как возлагается та… Хакиму. — он на мгновение закрыл глаза и склонил голову перед умершим.

Милат опустил взгляд.«Наивный, прямой, как всегда… Если бы ты знал, что произошло на самом деле, Инор. Если бы видел, что видел я, — твои простые слова застыли бы в горле, обернувшись криком. Но лучше тебе не знать. Тебе — и никому.»

Инор заметил, как его собеседник замолчал, но не стал допытываться. Лишь коротко сказал:— Если завтра твой помощник не объявится, я оповещу стражу. Пусть будут внимательны. И выделю пару людей — пусть прочешут рощу за храмом. Может, твой помощник там.

В этот момент к нему подбежал солдат, запыхавшийся, с испачканным в грязи плащом.— Господин Инор! Все собраны! Отряд готов к выдвижению!

Инор сжал челюсти, кивнул.— Я иду.

Он повернулся к Милату и коротко тронул его за плечо:

— Держи ухо востро, лекарь. Странное вчера творилось. Умер таен. Гора содрогнулась. Твой помощник пропал. Солдаты из каравана осуждённых… напились вчера и болтали какую-то ересь в таверне. А тут, как по заказу, под их смутные слова — землетрясение. — Он протянул руку и крепко пожал его. — Береги себя.

Милат напрягся, слушая его, и молча поклонился. Они разошлись в разные стороны: один — к отряду, привычно к оружию и строю; другой — к собственным мыслям, что жгли сильнее любого пламени.

«Если бы ты знал, Инор… если бы ты знал… Земля тряслась не из-за пьяных солдат в таверне.»

Милат тяжело вздохнул. Ему показалось, что сама арена, мокрая и пустая, прислушивается к его шагам, а стены домов наклоняются чуть ближе, будто подталкивают к выходу. Он развернулся и пошёл прочь,

По пути домой он решил купить трав для снадобий и настоек.

Милат вышел на рынок, придерживая подол плаща, чтобы не испачкать его в грязи. Небо постепенно светлело. Между тучами изредка проглядывали солнечные лучи, ложась на лужи золотыми бликами. Воздух пах мокрой землёй, дымом от костров и свежей зеленью.

Рынок сегодня был небольшим: десятка три прилавка, крытых плотной тканью и досками. Кто-то торговал зерном, кто-то овощами, кто-то сушёной рыбой. Ближе к краю располагались ряды с пучками трав — сушёных и свежесобранных. Здесь Милат обычно запасался лекарственными снадобьями.

Люди ходили осторожно, перешагивая лужи и сбивая глину оземь. Женщины в платках спорили с торговцами, дети тянули руки к ярким фруктам, старики сидели на корточках у стен. Звуки рынка сливались в гул: лай собак, стук топоров, звон глиняных кружек, запахи пряных трав и копчёного мяса.

Но сегодня привычный гул был полон тревоги. Милат ловил обрывки разговоров, проносившиеся мимо, будто холодный ветер, застревающий в воротнике.

— Гора гневается… — шептала продавщица зелени, нервно поправляя охапку петрушки и складывая пальцы в знак защиты от духов.

— Это боги нас наказывают, — мрачно отозвался мужчина с корзиной яблок. Его глаза блуждали по небу, где облака рвались, пропуская резкие полосы света.

— А я слышал… — просипел зевака с одним глазом, и запах дешёвой сивухи и страха ударил всем в нос. — Как у колодца, что на старом пастбище, шептались те самые… две карги, знаешь, сёстры-проклятухи, что порчу наводят за медяк… — он судорожно скрестил под прилавком костлявые пальцы, оберегаясь. — Шептались, будто видели Узревшего. Того самого, что на Главной площади три круга назад палач на части порвал. Идёт, мол, бледный как смерть, а на животе у него… — он чуть не лизнул грязный прилавок, понижая голос до зловещего шороха, — … письмена, из чёрной, запекшейся крови светятся. Не к добру это…

Он с силой сплюнул сначала через левое плечо, потом через правое.

— Это ты про сестёр Карти, что ли, бредишь? Про тех дочерей Онома, что корешья ворожат да младенцев сглазить норовят?

— Да уж, про них, про самых… — оживился одноглазый

— Тьфу ты, пустое! — торговка с размаху швырнула на прилавок пучок чего-то зелёного и жухлого. — Нашёл у кого сказки слушать! У этих старых жаб в башках не мозги, а труха прокисшая. Одну на прошлой неделе с пьяных глаз её же собственный кот в выгребную яму столкнул, ей-богу! Кровяные письмена… Бред сивой кобылы! Небось, старухи своё же зелье хлебнули, почудилось им. Проходи, не задерживай честных людей. Не до твоих бредней..

— Всё из-за этих новых каторжников! — добавил кто-то, глядя исподлобья. — Вчера солнце пекло неимоверно, плавило камни. Ночью гора содрогалась. А утром лило, как из ведра. Что следующее? А?! — его голос сорвался на визг, и люди вокруг тревожно зашептались.

— Нет, это наш жрец из общего храма виноват. Пьяница! — встрепенулась женщина в выцветшем платке, прижимая к себе корзину с луком, будто щит. — Не выполняет своих обязанностей, только и может, что сжигать тела умерших!

— Да-да, он прогневил богов! — подхватил старик с глиняной кружкой. Его зубы стучали, то ли от холода — то ли от страха. — Теперь мы все расплачиваемся за него.

— Побойтесь богов! — вступилась другая торговка, так звонко, что дед выронил кружку. — Когда вы сами-то были в храме?

Толпа загудела, голоса накладывались друг на друга, сливались в сумбурный хор. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то злобно шипел, и всё это смешивалось с запахом свежей рыбы, сырых трав, мокрой шерсти и навоза, так что у лекаря закружилась голова.

Милат, перебирая на прилавке стебли иссопа и корни алтея, слушал эти голоса. Слова людей были грубы, просты, но в них звучала та же тревога, что сжимала и его сердце. Землетрясение, случившееся ночью, не прошло бесследно — оно уже пустило корни в умах, обрастая слухами, мифами и страхом.

Он почувствовал, как кто-то рядом остановился и пробормотал:— Лишь бы боги не отвернулись совсем…

Милат медленно вдохнул запах сухих трав, будто пытаясь успокоить собственные мысли, но вкус горечи не уходил. У него перед глазами вновь встало видение, преследующее его с прошедшей ночи.

Небеса — багровые, от края до края, словно вспоротая рана над миром. С них сыпался песок — тяжёлый, хрустящий, падающий на плечи, на волосы, в глаза. Он стоял посреди бесконечного поля, усыпанного медальонами из ларома. Металл холодил босые ступни, но в то же время изредка налетающие порывы ветра обжигали кожу сухим, неестественным жаром.

И тогда багровый свод пришёл в движение. Сначала — как клочья дыма, гонимые незримым течением. Затем — стремительнее, сплетаясь в линии, тени и провалы, пока не сложились в гигантский лик. Лик женщины. Её глаза, бездонные и пустые, затянулись свинцовой пленкой и уставились вниз, на поля, усеянные ларомом.

Ротовое отверстие в облаке разверзлось, и язык, свитый из бурого тумана, принялся ворошить медальоны под собой. Словно слепой червь, он перебирал священные диски, ища что-то сокрытое среди них. Ларом зазвенел — сначала тихим перезвоном, но звук нарастал, множился, сливался в оглушительный гул, будто все колокола мира разом забили в набат, оплакивая собственную гибель.

И тогда глаза-облака заметили его. Лицо обернулось к нему.Свинцовые зрачки сузились. Облачные губы сложились в трубочку, и исполинская грудь набрала воздух, вобрав в себя ветер и песок.

Оно выдохнуло.

Из разверзтой пасти хлынуло пламя. Не яростное и живое, а беззвучное и иссушающее, как дыхание гигантской печи. Оно обрушилось на него, и Милат вспыхнул. Не с криком, а в гробовом молчании. Он стоял, объятый немым огнем, и смотрел на свои руки, на тело, из которого исходил этот странный, внутренний жар. И видел, как у его ног священные круги ларома плавились, начинали течь, сползая в сияющие, уродливые лужицы, не в силах выдержать того пекла, что пылало теперь внутри него самого…

— Уважаемый! — хриплый голос вернул его в промозглое утро. — Вы будете что-нибудь покупать, или так и будете мять и портить зелень?

Перед ним снова был прилавок. Торговка смотрела с раздражением, прижимая к груди пучок душицы, словно опасалась, что он надумал его стащить, не заплатив. Капли дождя всё ещё сверкали на краях навеса, а над головой растянулось обычное серое небо — тяжёлое, равнодушное, без огненных разломов и песчаных вихрей.

Милат провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть остатки видения вместе с влагой на коже. Он заставил себя глубоко вдохнуть — холодный воздух обжёг ноздри, отрезвляя, но в глубине горла остался сухой, горький привкус, как от гари, от тлеющих углей.

— Да… это, это и вот это, — глухо сказал он, ткнув пальцем в нужное. Голос его прозвучал хрипло, чуждо. Он протянул торговке мешок, стараясь не встречаться с её глазами.

Торговка молча перебирала пучки сухих стеблей, кладя их в его суму. Сухие листья тихо шелестели, будто сами нашёптывали заклинания. Лекарь кивнул, протянул ей несколько медняков и уже хотел уйти, когда рядом у соседнего прилавка услышал два голоса.

— Я же видел, своими глазами, — бормотал мужчина в запачканной куртке, — он шёл, а рубаха на груди порвана… и свет из груди… не человеческий. Земля будто сама под ним дрожала…

— Тише ты, — шикнула на него женщина, поправляя платок. — Хочешь, чтоб нас всех слышали? Про это нельзя. Про это — только шёпотом.

Лекарь сделал вид, что рассматривает связку полыни, но ухо напряглось. Мужчина не унимался:

— А дети? Они ведь видели тоже. Он зашёл во двор. Как их теперь успокоить? Вон мой мальчишка ночью кричал, будто огонь его жжёт. Разве это… разве это человек? Откуда у него на груди свет?

— Это не нам решать, — оборвала женщина. Голос её дрогнул, и Милат заметил, как она перекрестила пальцы на животе, защищаясь. — Нам бы только день прожить. А там — как будет. Он жрец. Кто мы против него. Молчи уже и забудь об этом...

Она заметила лекаря и опустила глаза. Он купил ещё несколько пучков трав и двинулся дальше.

«Они видели Силура. Но как? Я его сам лично довёз до дома в труповозке и вывел, прикрыв его грудь куском савана. »

И тут его пронзила простая мысль. — «Дом торговки вряд ли расположен там же, где дом жреца. И её муж сказал, что он зашёл во двор. К ним во двор!»

Дрожь пробежала по его телу.«Ночью Сибур бродил по городу и зачем то заходил во двор к ним?» — он замер, ошеломлённый своим вопросом. — «Зачем?»

Не зная ответа он медленно пошёл далее.Идя по рядам, Милат замедлил шаг: его внимание зацепил ещё один разговор у прилавка с капустой. Торговец, толстый, с красным лицом, наклонился к соседу — торговцу зеленью, низенькому, с острыми глазами. Голоса у них были пониженные, но в шуме рынка они пробивались отчётливо, как удары в барабан.

— Вчера я был в «Глотке Ночного Камня», — говорил торговец капустой, — и один из солдат, что с караваном заключённых пришли, набрался вина и рассказал странное. Будто среди каторжников есть… Говорящий с Богами. Клянусь! Так он и сказал. Будто тот парил над землёй на последнем привале, на плато с ручьём, и… говорил с богами!

Лекаря вновь пробрала дрожь. Кожа на руках пошла мурашками. Он остановился, притворяясь, что поправляет суму, и слушал дальше. В голове тревожные мысли скакали, сталкиваясь, как лошади в тесном загоне. Неужели… правда?

— Да брось ты, — отмахнулся торговец зеленью, скривив рот. — Вино да бабы в голове у солдата смешались — вот и напридумал, чтоб красотки послушали. Считай, четверть круга они тащились с тем караваном, без сна, отдыха и женской ласки. Тут и не такое привидится.

Раздался смех — сначала хриплый, потом громче. Торговцы захохотали, подталкивая друг друга локтями.— А может, он и правда парил, да только не с богами, а с одной из красоток из Глотки, ха-ха! — выкрикнул один.За смехом потянулись скабрезные шутки, вперемешку с хохотом мальчишек, подбирающих упавшую капусту у ног.

Но Милат не улыбался. Каждое слово застревало в его голове, как заноза. Он чувствовал — за грубым смехом прячется нечто опасное, то, чего сами торговцы не могли познать.

— И чем дело закончилось? Что тот солдат дальше рассказывал? — переспросил торговец зеленью, наклоняясь ближе.

— Ничем, — отмахнулся торгаш. — Подошёл их старший, врезал ему подзатыльник, приказал молчать. Сказал: «Фантазии свои держи при себе, а язык — за зубами».

— Фантазии можно держать и в более приятном месте у красоток из дев сумерек! — выпалил торговец зеленью.

Вновь раздался смех. Громкий, грубый, с хрипотцой. Смехом они как будто отталкивались от страха слухов, пряча его за громкими словами и шутками.

Лекарь шёл дальше, но внутри у него всё обрушилось в тишину. Шум рынка остался где-то в стороне, приглушённый, засыпанный песком. В голове же звучал только его собственный голос.:

Это не фантазия. Это правда. Ещё вчера утром я бы тоже не поверил в услышанное. Но после откровения Сибура…

Милат напряг ум.Появление Говорящего с Богами было предвестием конца эпох. Так было записано в древних свитках, так передавалось шёпотом среди тех, кто ещё хранил Знание. Каждый раз, когда рождался такой человек, рушился мир привычного, и на его осколках строилось новое. Всегда — через кровь и огонь.

Это внушали с детства, это читалось в молитвах, это передавалось через сказания, легенды. Но сердцем в это никто не верил. Сказки… Только фанатики, сектанты, наподобие Узревших, трактовали это в открытую, поливая кровью алтари своих тайных храмов.

Но если так… то что тогда означает его появление? И появление Его?Того, кто носит в груди возле сердца, слиток металла, из которого прорываются отростки, оплетающие плоть, как корни оплетают камень.

Жрец Сета? Или Жнец Тьмы?Посланник божества — или палач всего живого?

Лекарь остановился у прилавка с сухофруктами и машинально взял горсть фиников, даже не заметив, как сунул продавцу монету. Мысли жгли его сильнее, чем жар костра.

Если Говорящий с Богами — знак конца эпох, то кем окажется этот изуродованный жрец? Началом нового… или концом всего?

А что значат мои видения?..

Он снова вспомнил: багровое небо, песок, льющийся из облаков, лицо из туч, что глядело на него глазами вечности. Неужели это был знак? Или лишь бред измождённого разума?

А что значит смерть Шакра?Он чувствовал, что гибель хромого помощника — не просто смерть человека. Это — жертва. Печать сломана. Кровь пролита. Звено в тонкой цепи, что держало равновесие, треснуло. Когда Шакр вошёл в пламя, пожирающее таена, слился с его прахом, что-то дрогнуло в самом основании мира.

Обряд Вознесения…Да ведь он стал не только Вознесением. Он, как будто, пробудил то, что дремало в глубинах, под самой плотью земли. Вспомни, как содрогнулся Андарон — это был отклик. Не случайность.

Он всмотрелся в просвет между облаками, где солнце робко касалось вершин гор.

А если сама гора — и есть то, что мы пробудили? Если она — живая оболочка древнего, о ком не решаются говорить даже боги?

Кто пробудился в горе?Этот вопрос отзывался холодом вдоль позвоночника. Вечность гора спала, пока люди топтали её склоны, высекали породу из недр, думая, что они лишь камень. Но вчера в их глубинах что-то шевельнулось. Древнее, как сама тьма до зарождения света. И теперь оно слушает, смотрит, ждёт.

От этой мысли его тело пробила дрожь, как от внезапного холода.

Что будет с миром?..Он видел — трещины. Они ещё тонки, как волос, но идут сквозь ткани бытия. Там, где должен быть свет — сгущается тьма. Там, где должна быть тьма — рождаются искры света. Мир качается, как чаша весов, и никто не знает, на какой край она опустится.

И почему боги молчат?Этот вопрос был самым страшным. Боги всегда приходили в сказаниях, обязаны прийти и известить — в слове, в сновидении, в знаке. Но теперь — тишина. Как будто их голоса заглушены. Как будто кто-то или что-то закрыло небеса.Или… боги отвернулись.

Милат закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Травы, купленные им, отдавали терпкой горечью. Но ни запах, ни солнечный луч, что на миг вырвался из-за туч, не могли разогнать тень, разросшуюся в его сердце.

Он стоял посреди рынка, с закрытыми глазами, и казалось, что шум толпы уходит всё дальше и дальше, словно растворялся в пустоте. Его собственные мысли звучали громче людских голосов: пророческие образы, отзвуки иных миров, тишина богов.

Может быть, они умерли?..Или отвернулись от нас?И тогда — мы одни.

Эта мысль пронзила его, как холодный нож.

— Лекарь! — раздалось позади.

Голос вырвал его из вязкой глубины размышлений, вернул к звукам рынка: крикливым торговцам, звонким детским голосам, стуку колёс по сырой земле. Он открыл глаза, моргнул, оглянулся.

Над толпой показался знакомый силуэт — Тимта, пробирающийся меж рядов. Его взгляд был напряжён, словно и он сам нёс внутри бурю вопросов без ответов, которые боялся произнести вслух.

— Вас долго не было, — сказал он, подойдя ближе, и в его голосе прозвучала та же тревога, что грызла его самого. — Пора идти. Он уже ждёт. — Тимта многозначительно приложил сжатый кулак к груди. Через несколько мгновений он разжал пальцы, всё ещё прижимая ладонь к груди.

«У Братства уже есть свой тайный знак,» — то ли с ухмылкой, то ли с горечью подумал лекарь. И тоже приложил кулак к груди. И разжал пальцы после. Как отростки, пальцы разошлись, прижимаясь к его одежде. Тимта радостно вздохнул и убрал руку с груди.

Милат молча кивнул. Слова застряли в горле: всё, что он хотел спросить — о богах, о видениях, о жреце, о конце эпох — сейчас не могло быть сказано на рынке, среди капусты и дешёвых шуток.

Он перекинул суму с травами за плечо, вдохнул ещё раз терпкий запах мокрой земли, зелени и пошёл за Тимтой, Хранителем Вина Братства Света.

Рынок, с его криками, слухами и смехом, остался позади, растворился в гуле повседневности.

А впереди, в тени старого дома, ждала тишина — липкая, гнетущая, будто сама земля затаила дыхание. Там был он. Спившийся жрец Сибур, жалкий в глазах других и жуткий в своей тайной силе. Их Мессия.

И, возможно, именно у него были ответы, которых Милат ждал… и которых страшился сильнее всего.

Глава 3: Тайное собрание

Лекарь с Хранителем Вина подходил к своему дому, увитому густым плющом, стоявшему в конце улицы. Каменные стены ещё хранили влагу после недавнего дождя, а крыша из тёмной черепицы поблёскивала отдельными темными пятнами влаги. Напротив дома, виднелась одноэтажная пристройка — место, где лекарь принимал больных, производил и хранил свои снадобья.

Они миновали низкую калитку, и Милат, указывая на пристройку, негромко спросил:— Он там?

Тимта коротко кивнул. По каменной дорожке они двинулись сквозь сад, густо усаженный яблонями и грушами. Ветки ещё роняли тяжёлые капли на сырую землю, и над всем витал пряный дух намокшей листвы, смешанный с запахом лекарственных трав.

Картина казалась мирной: свежесть после дождя, серебро капель на листьях, просветлевшее небо над садом. Но Милату в этой картине слышался иной смысл: ночь оставила свой след, и дождь смыл его с улиц, но не из памяти. Он воспринимал эту влагу не как очищение, а как предвестие — будто сама судьба выжала из неба тяжёлые слёзы, предупреждая о грядущем.

На ветках сидели птицы — взъерошенные, тёмные, с крыльями, тяжёлыми от дождя. Они молча сушили перья, но глаза их были слишком внимательны. Они не просто наблюдали — они смотрели, как свидетели и судьи. Их взгляды пронзали, и за каждым взмахом крыла таился упрёк.

Некоторые из них резко чирикали, словно выкрикивали чужие тайны, вырывали из воздуха невидимые слова. И в этих криках слышалось не птичье щебетание, а отголоски того, что случится.

Милату казалось, что сад замер не в умиротворении, а в ожидании. Каждая птица — как вестник свыше, каждая капля — как печать на неизбежности. Он ускорил шаг, но ощущение осуждающего взгляда в спину не оставляло его.

Стряхнув перед входом налипшую грязь с обуви, они зашли в пристройку и оказались в небольшой приёмной. Милат скинул тяжёлый плащ и сразу направился в смотровую.

Комната встретила их тишиной и застывшим воздухом. Здесь Милат обычно принимал больных: беседовал с ними, слушал жалобы, прикладывал руку к пульсу, осматривал раны. У стены стоял массивный дубовый стол, на котором всегда лежали пергаменты и дощечки для записей. Рядом — низкий диван, где пациенты ждали своей очереди. В центре, помещался широкий стол для осмотра, с истёртым покрытием, помнящим тяжесть многих тел.

На полках и в шкафах, тянувшихся вдоль стен, теснились свитки, бутыли с мутными настойками и связки сушёных трав. От них исходил терпкий запах горечи и пряности, витающий в воздухе плотным облаком. Повсюду висели фонари — Милат привык зажигать сразу несколько, чтобы ни одна тень не мешала разглядеть симптомы болезни.

Теперь же в комнате не горел ни один фонарь, и в этой неподвижной полутьме всё казалось чужим, будто смотровая ждала не лекаря, а кого-то другого. И его не было.

Комната была пуста.

«Где жрец? — мелькнуло в мыслях Милата. — Неужели не дождался и ушёл?.»

Тимта замешкался у входа, тщательно отряхивая грязь с обуви, будто это было важнее всего остального. Наконец он вошёл в комнату и тихо сказал:

— Я отвёл Сибура в подвал, в лабораторию, где варят настойки и лекарства. Чтобы, если кто случайно зайдя на приём без записи, не увидел его. — Он добавил поспешное оправдание и, словно для убедительности, вновь показал тайный знак Братства Света.

«Вчера у него на глазах брат сгорел заживо, а он щеголяет тайными знаками, будто мальчишка, играющий в заговоры…» — с горечью подумал Милат, чувствуя прилив раздражения.

Лекарь промолчал и прошёл дальше. Сначала миновал смотровую комнату, затем остановился у третьей двери — тяжёлой, с холодным железным полотном. Она противно скрипнула, когда он открыл её, и из-под створки пахнуло влажным камнем и настойками. Милат шагнул внутрь и начал спускаться по лестнице вниз, в тёмные глубины.

Он оказался в полутёмном подвале. Воздух был густой, влажный, пропитанный ароматом высушенных трав, горечью смол и тяжёлым духом кипячёных настоек. Милат уверенно нащупал на правой стене фонарь с сикутсколом, щёлкнул его защёлкой и отодвинул шторки. Резкий свет разрезал мрак, заставив стены блеснуть холодным камнем.

Перед ним открылось его царство — место науки и алхимии. На полках теснились пучки сушёных кореньев, связки трав свисали с потолочных балок. На длинном столе в беспорядке стояли реторты и колбы, в которых густая жидкость поблёскивала всеми оттенками зелёного и красного. Между ними — десятки бутылей с мутными и прозрачными растворами, словно хранилище ядов и лекарств одновременно.

Свет фонаря пробивался сквозь стекло, окрашивая стены радужными пятнами. В дальнем углу, где свет едва доставал до пола, на стуле неподвижно сидел жрец.

Они обменялись коротким приветствием — без лишних слов, лишь кивком и сухим жестом руки. Милат подошёл к стене, щёлкнул ещё одним фонарём с сикутсколом, и в подвале стало светлее: мрак отступил, но не исчез, лишь затаился в углах и тёмных полках и ящиках. Пламя отражалось в стеклянных колбах и ретортах, дробилось на десятки искрящихся бликов, будто само пространство наполнилось тайным светом.

Вслед за этим в помещение вошёл Тимта. Слишком громко для такой обстановки заскрипела железная дверь, и он, будто смутившись, поспешно захлопнул её за собой. Тяжёлый звук щеколды отозвался в подвале глухим ударом — словно печать легла на это место.

Братство Света собралось на своё первое собрание. Тайное собрание. Воздух, наполненный запахом трав и смол, стал вдруг гуще, тяжелее, словно сам подвал прислушивался к ним.

— Милат, мои припасы сегодня подошли к концу, — Сибур поднял медную бутыль.. — Таверна откроется только к обеду. Тимта любезно предложил восполнить мою утрату из твоих запасов.

Лекарь скользнул взглядом по слуге. Тот тут же опустил голову, изо всех сил изображая внимание к полке с сушёными лапками крота, словно именно в них скрывалась великая тайна всей его жизни.

— Хорошо, — без особого энтузиазма произнёс Милат. — Рад, что наше Братство помогает друг другу.

Тимта оживился, приняв слова за знак признания, и, торопливо обернувшись, вновь показал их новый «тайный» жест.

— Этот знак… — Милат медленно повторил движение: зажатый кулак к груди, затем пальцы расправляются веером. — Чья это выдумка?

Жрец, не скрывая весёлой ухмылки, показал на Тимту. Тот расплылся в довольной улыбке.

— Я далёк от заговоров и тайн… Но должен признать — знак действительно удачный. Попадание в самую точку, — нехотя произнёс Милат и приложил зажатый кулак к груди. — Символизирует слиток в твоей груди, Сибур. — он наклонил голову к груди. — А это. — растопырив пальцы на груди. — Символизирует Свет. Твой Свет. — он резко поднял голову, уставившись на жреца.

— А мне он нравится ещё больше, — оживился Сибур. — Я бы предложил тост за это… но подозреваю, что вы… братья, — вновь ухмыльнулся Сибур. — меня не поддержите? — он достал бутыль и нетерпеливо откупорил её, словно ждал оправдания для глотка.

— Учитывая твоё положение, тебе не возбраняется, — сухо заметил лекарь, подходя ближе к жрецу. — А вот нам с Тимтой предстоит работать. Трезвость ума для нас сегодня куда нужнее. — Он бросил взгляд на грудь Сибура, будто случайно цепляясь за его рубаху, пропахшую винными испарениями.

— Тогда… Тимта! — жрец торжественно приподнял бутыль. — За хороший знак нашего Братства! — и, не дожидаясь ответа, жадно припал к горлышку.

Милат отвернулся. «Вот так начинается наше великое братство, — с горечью подумал он. — С тайных жестов и вина. Если это — свет, то сколь же темна должна быть тьма…»

Он заметил, как отпил жрец.— Вероятно, вино из моих запасов для тебя слишком слабо, Сибур? — с любопытством спросил Милат, вглядываясь в лицо жреца, словно ища подтверждения своим догадкам.

— Твоя правда, — тот скривился, будто вкус напитка оказался ему в тягость. — Ночью бы оно мне не помогло. Только пойло из таверны усмиряет шёпот… и то, что гложет мою грудь.

Он глотнул ещё.— С утра я хотел посетить одно место. В котором не был давно… Молельню при лагере.

Милат замер, вспомнив разговор на рынке о жреце.— Зачем? Что тебе понадобилось там?

Жрец протёр губы.— Раньше. До того как я… — он кивнул на грудь. — В первый день после полнолуния яч приходил туда и молился вместе с заключёнными… Я решил проверить себя.

— И… что случилось? — встревожился лекарь.

— Пока я шёл по городу — всё было спокойно. Но в районе мастерских… — Сибур опустил голову, задумался. — Чем ближе я подходил к лагерю, чем больше написала гора. — Он машинально потёр грудь, словно пытался стереть то, что мешало дышать. — Тем громче становился шёпот. Он говорил о горе. О том, что она ждёт.

Он снова поднял глаза.— Пришлось выпить всё вино. Я не смог дойти.

Он медленно спрятал закупоренную бутыль в складки своего балахона, словно возвращая её в тайное лоно своих недугов.

Милату показалось, что вместе с этим движением по стенам подвала пробежала тихая дрожь. В углу, где тьма сгущалась, ему почудился шорох — будто сухие губы произнесли слово, которого он не расслышал. Дрожь прокатилась по его спине

— На рынке я слышал разговор. — начал осторожно лекарь.-- Будто тебя видели ночью. — он заметил как глаза жреца расширились. — Ты зашёл во двор к каким то торговцам с рынка и… испугал их детей светом из груди. — Милат подошёл к Сибуру. — Зачем ты бродил ночью с открытой грудью? — он замер. — ЗА - ЧЕМ? — выкрикнул он.

Сибур и Тимта вздрогнули. Милат славился своим спокойствием.

— Я не помню, что бы я делал подобное! — прошептал жрец, глядя в глаза лекаря. — Не помню…

Милат отвёл глаза, но тишина подвала будто сомкнулась вокруг него. Из углов, из трещин камня, из самого дыхания Сибура просочилось тихое журчание несказанных слов. Они не были сказаны вслух, но он слышал их — как если бы шёпот проник прямо в его голову, цепляясь за нервы.

«Не вино глушит… не вино… — тянуло липким эхом. — Это мы спим, мы ждём…»

Лекарь вздрогнул, моргнул. Сердце отозвалось тяжёлым ударом. Он пытался убедить себя, что это его собственная мысль, обронённая памятью и раздутым воображением. Но ощущение чужого присутствия не уходило, напротив — стало гуще, вязче, будто кто-то мягко прислушивался к его сознанию и отвечал на его же сомнения.

«Мы не умолкаем… мы растём… — вкрадчиво зашептали стены, а может, сама плоть жреца. — Гора открыла грудь, и грудь стала горой…»

Милат похолодел. В висках стучала кровь, но слова звучали яснее его дыхания.

«Металл в его сердце — не мёртвый… он дышит с нами… он зовёт…»

На мгновение Милату почудилось, что железо, скрытое в груди Сибура, колыхнулось, будто от внутреннего дыхания. Под тканью балахона что-то медленно шевельнулось, словно пытаясь приподняться навстречу свету фонарей.

Он судорожно выдохнул и заставил себя отвлечься, глядя на Тимту, будто один лишь взгляд на живого человека способен вернуть его в реальность.

Он крепче сжал кулак, стараясь не показать ни страха, ни удивления. «Нет… это не моё».

— Милат! Что с тобой? На тебе лица нет, — встревоженный голос жреца прорезал тягучую тишину подвала, словно нож. — Ты… слышал… шёпот? — осторожно, будто боясь сказать лишнее, спросил Сибур.

— На миг мне показалось, что стены… говорят со мной… — лекарь мотнул головой, будто пытаясь вытряхнуть чужие голоса, застрявшие в висках. — Наверное, погода виновата. И нервы…

— Нет, Милат! — Сибур резко поднялся, пальцы судорожно рванули петли на рубахе. — Это не погода, это не нервы! — ткань разошлась, и он обнажил грудь.

В глубине его тела тускло мерцал слиток — странный, чужой свет исходил от него, слабо пульсируя в такт невидимому сердцу.

«Оно, что? Стало больше?» — опытный взгляд лекаря сравнил размер слитка с тем, что запечатлела память ночью.

— Тимта! — жрец вскинул голову и метнул слуге бутыль. — Ты знаешь, что делать!

Тимта ловко поймал её, зубами сорвал пробку и, подскочив, плеснул вино прямо на пульсирующий слиток. Вино, коснувшись металла, зашипело, и из груди Сибура вырвался пар, густой и тяжёлый, как дыхание подземелий. Он пах сыростью и железом, мгновенно наполняя подвал.

Милат невольно отшатнулся, прикрывая лицо рукой. Внутри него что-то дрогнуло — словно от жара слитка заговорили не стены, а сама тьма, собравшаяся в углах. С каждой новой каплей вина воздух вибрировал, а в голове лекаря вспыхивали чужие отголоски, похожие на отдалённый хор, то зовущий, то угрожающий.

Милат застыл, вцепившись пальцами в край стола. Его взгляд не мог оторваться от груди жреца.

Слиток — не металл, а словно живое тело. Он дышал. Пульсация под кожей шла в унисон с биением сердца Сибура, но не повторяла его, а будто задавала ритм, которому сердце лишь покорно следовало.

Когда вино коснулось раскалённой поверхности, воздух наполнился запахом железа, гарью и чем-то ещё — неуловимым, но чуждым человеческому миру. Слиток шипел и покрывался сетью красноватых трещин, похожих на разгорающийся уголь.

Милат ощущал, что в его собственных лёгких становится тесно, будто каждая искра в груди Сибура отзывалась в нём самом. Шёпот, от которого он пытался отмахнуться, вернулся, но уже не из стен:

«Ты видишь нас… Ты не отвернёшься… Хочешь, мы вернём твою жену, Крантиту? Она хочет… А ты?»

— Прекрати… — выдохнул лекарь, не понимая, обращается ли он к жрецу, к слитку или к самому себе.

И только тогда он осознал: его собственная рука невольно потянулась вперёд, словно желая коснуться пылающего металла на груди Сибура.

— Тимта, ещё! — голос жреца взвился, словно в отчаянии. — Вино слабое! Нужно больше!

Слуга не колебался — шагнул ближе и склонил бутыль над слитком, щедро окатив его. Алое вино стекало по груди Сибура, вспениваясь и шипя, словно на раскалённом камне. Пар клубился всё гуще, скрывая его лицо в белёсом тумане.

Милат ощутил, как неведомая тяжесть спала с плеч. Давление голосов стихло, желание прикоснуться к слитку ушло, будто чья-то чужая рука отняла у него волю. Он тяжело выдохнул, нашёл опору и присел на край стола, сдерживая дрожь в пальцах.

Винные испарения окутали подвал. Смешиваясь с запахом трав, химикатов, сыростью — образовалась непередаваемая палитра отвратительного запаха.

— Вытяжка! — лекарь резко обернулся к Тимте, его голос прозвучал почти как приказ. — Ты открыл створки на улице, чтобы пары уходили? — он ткнул рукой вверх, в темнеющий потолок, где угадывались широкие отверстия.

Глаза Тимты округлились. Он побледнел, отрицательно качнул головой и, сунув бутыль обратно жрецу, метнулся к двери. Щеколда громко брякнула, дверь распахнулась, и слуга выскочил наружу.

Через несколько мгновений из-под потолка донёсся глухой стук створок. Если вслушаться, можно было уловить, как тяжёлый воздух, будто оживший, зашевелился, потёк вверх и рванулся к выходу. Сырой пар втягивался сквозь отверстия, и в подвале стало чуть свободнее дышать.

Вскоре дверь снова скрипнула, и Тимта вошёл обратно. Воздух в подвале заметно посветлел, пар редел, стало заметно легче.

Милат окончательно пришёл в себя — дрожь ушла, дыхание стало ровным. Сибур, тяжело выдохнув, застегнул рубаху на петли, скрывая погасший слиток.

— Молодец, Тимта! — жрец кивнул, на его губах мелькнула довольная улыбка. — Ты вновь спас нас! Хранитель Вина оправдывает своё звание.

— Только в следующий раз не забывай про створки отдушин, — сухо добавил Милат, ещё не до конца отпустив напряжение.

— Простите… — слуга опустил голову, бледность так и не сошла с его лица. — Совсем из головы вылетело.

— Твоё вино, Милат… оно слабо. — голос Сибура был хриплым, будто его горло пересохло от жара. — У тебя есть что покрепче?

— Спирт, — после короткой паузы ответил лекарь. — Устроит? Я разведу до нужной крепости.

— Да! — жрец резко кивнул, и в его глазах мелькнуло нетерпение, близкое к жадности.

Милат молча развернулся к полкам. Его руки действовали уверенно и привычно: он брал мензурки, осторожно переставлял склянки с мутной и прозрачной жидкостью, выбирал нужные колбы. Металл мерно позвякивал, стекло постукивало друг о друга, и в этой упорядоченной суете чувствовался холодный расчёт науки. Запах подвала изменился: травы и сушёные коренья уступили место резкому духу спирта, пробивающемуся сквозь пробки.

Сибур, не спуская глаз с лекаря, тяжело дышал. Его пальцы невольно гладили край рубахи, там, где под тканью скрывался слиток.— Тимта! — голос Милата стал резким, деловым. — После обеда съезди в таверну и купи там два ящика этого… — он помедлил, подбирая слово.

— “Медная Смерть”, — подсказал Сибур с горькой усмешкой.

— Именно. Отвезёшь к Сибуру домой. Ясно?

— Да, — коротко кивнул Тимта.

Милат невольно задержал взгляд на жреце. «Он пьёт яд и называет его спасением, — промелькнуло у него. — Но что будет, когда и этот яд перестанет заглушать его шёпот?»

Лекарь разлил густую прозрачную жидкость в мензурку, затем, сосредоточенно прищурившись, влил туда отмеренной дозы. Раствор дрогнул, заклубился, будто живое существо, и на миг лекарю почудилось, что в глубине стекла мелькнул отблеск пульсации — та же ритмика, что исходила от груди жреца.

Он замер. Склонил голову ближе, будто желая убедиться, что это только игра света. Но сомнение уже поселилось в мыслях. Я помогаю Сибуру… или всего лишь питаю то, что поселилось в его плоти?

За его спиной Сибур шумно втянул воздух, и это резкое дыхание вернуло Милата к действию. Он выпрямился, добавил ещё несколько капель, закрыл сосуд пробкой и начал встряхивать. Стекло мелодично зазвенело в руках.

— Долго ещё? — нетерпение жреца прорезало тишину подвала, словно хлыст.

Милат не сразу ответил. Он смотрел на прозрачную жидкость, в которой всё ещё плясали крохотные искры, будто светились изнутри. В груди зародилось тяжёлое чувство: шаг в сторону — и он сам станет слугой этого огня, а не его властелином.

— Почти готово, — произнёс он наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Сибур удовлетворённо кивнул и снова опустил взгляд на грудь. Ткань рубахи едва заметно шевельнулась, словно под ней что-то слушало каждое слово.Или показалось?

— Тимта, бутыль и пробку, — сдержанно велел Милат, закончив возню с колбами и мензурками.

Слуга живо подал всё необходимое. Лекарь наполнил сосуд доверху прозрачной жидкостью, плотно закупорил и протянул его Сибуру.

— Продегустируй. Приемлемо?

Жрец нетерпеливо выдернул пробку, сделал глоток — и тут же его передёрнуло, лицо скривилось в гримасе. Но уже через миг он отвёл руку с бутылью, глубоко вздохнул и удовлетворённо кивнул.

— Отрыжка Тае! — сипло произнёс он, и в глазах блеснул огонёк облегчения. — Ну и гадость! То, что нужно!

Закупорив бутыль, Сибур бережно спрятал её в складках своего балахона, словно в утробу, и на мгновение показалось, будто тяжесть на его груди стихла, смирившись с новой пищей.

Милат с облегчением опустился на край стола, вытирая со лба липкие капли пота.

— Ещё одна победа Братства, — произнёс он, словно подводя итог невидимой битве.

Сибур хрипло рассмеялся, качнув головой. Тимта выдавил из себя натянутую улыбку, но его глазах притаилась тревога.

Жрец передал бутылку Тимте и поднял правую руку

.— Братья! — громко потребовал внимания он. — Раз уж мы, свидетели Света, собрались, — его голос постепенно стих, но в нём слышалась твёрдость, — предлагаю обсудить то, что произошло ночью. — он прочистил горло, поправил рубаху и поднял взгляд. — Я устал носить свою тайну один. Как бы дико это ни звучало, но я рад… рад, что теперь есть те, кто разделит мою ношу. — Сибур говорил искренне, и в каждом слове слышалась боль пережитого. — Я впервые не чувствую себя сумасшедшим… Спасибо… братья. — жрец искренне поклонился.

«Выдержал бы я, окажись на его месте? — мелькнула в голове Милата тяжёлая мысль. — Вчера он рассказал лишь малую часть того, через что прошёл… и, признаться, я бы, скорее всего, давно сошёл с ума.»

Лекарь медленно поднялся, подошёл ближе к жрецу и на миг задержал взгляд на его груди, где под тканью рубахи тянулись тёмные тени от слитка.

— Я выскажусь первым, — сказал Милат, и голос его прозвучал так, будто он собрался вывернуть свою душу перед ними. Руки его задрожали. — Сознаюсь…

Лекарь чуть качнулся. Он смотрел на свои руки, будто впервые видел их, потом медленно поднял глаза на Сибура. Горькая усмешка скривила его лицо.— Сибур… Здесь. В моём подвале. Я слышал шёпот. Тот самый шёпот, о котором ты говорил.

Он сделал паузу; Тимта сжал кулаки, Сибур нахмурился.

— Он лез в голову, звал, обещал… — лекарь стиснул пальцы, словно хотел вытравить звук из памяти —. Неважно что. Главное одно — Шёпот реален… Ты не безумец. Это всё происходит не только с тобой.

Жрец поднял голову. Спасибо — читалось в его глазах.Милат подошёл к столу и тяжело опёрся на него ладонями, будто на каменную плиту.

— Всю ночь и утро я думал, перебирал, искал хоть какое-то объяснение. Хаким. Шакр. Ты. И вчерашний ритуал… Это не было Вознесение. Это был удар в колокол. И на него ответили. Гора ответила. Она проснулась. Я не знаю, что это — бог, химера, зверь,, но это живое. И оно затаилось в горе.

— Живое? — переспросил Тимта. — Как живое?

— Оно создаёт этих… таенов. Оно вложило этот слиток с отростками тебе в грудь, Сибур. — жрец сжал губы. — Оно убило Шакра твоими руками. Оно недавно, здесь, говорило со мной. — он эмоционально обвёл рукой помещение.

Тишина повисла в подвале. Жрец сидел с хмурым взглядом, Тимта хотел что-то сказать, но сдерживал себя.

Милат перевёл дыхание и продолжил, глухо: — А сегодня, на рынке… я слышал ещё одно. Здесь появился другой… — он обвёл собравшихся взглядом, дав им время на осознание . — "Говорящий с Богами".

Сибур, как ужаленный, подскочил со стула.— Кто? Говорящий с Богами? — его хрип выражал и страх и удивление. — Ты не ослышался? — глаза его расширились, дыхание участилось.

— Нет, — покачал головой Милат. — Не ослышался. Его появление — это не случайность. Это ответ. Яд — и противоядие. Свет против тьмы.

Сибур изменился в лице. Вены на шее вздулись. Он повёл рукой по лицу, словно пытаясь вытолкнуть услышанное. Он вновь сел на стул, упёр лицо в кулак и начал о чём то размышлять.Качал головой, шкрёб пальцами по щеке.

Милат смотрел на него, понимая, какие мысли метаются в его голове. Сибур заметил это и взгляды лекаря и жреца встретились

«Всю свою сознательную жизнь я поклонялся в тени статуй богов и его, Говорящего с Богами. — глаза смотрели на Милата. — Он их рука. Он их меч. Он спасение. — зрачки жреца сузились, — Был…. до момента пока я не стал таким, каким быть не должен. И не увидел то, чего быть не должно. — лицо жреца стало суровым. »

Сибур опустил взгляд. Милат перевёл взгляд на слугу. Тот молчал, пытаясь понять, что он только что услышал.

Милат словно сгорбился и продолжил.— Мы находимся в эпицентре зарождающейся войны, о которой не имеем ни малейшего представления.

Взгляд его метался по сводам подвала, словно ожидая, что стены подслушивают и могут помочь им.

— Это не проклятие одного жреца и не беда одного города. Это начало чего-то большего. Конец эпохи, как указано в старых свитках. И мы — прямо в центре. Мы стоим у колодца, из которого лезет тьма. — голос лекаря дрогнул.

Тимта, испуганно вжал голову в плечи. Сибур исдел, уставившись в пол. Милат шагнул к жрецу, голос его упал до шёпота.

— И эта тьма… она тянется к тебе. Она чувствует тебя. Она хочет тебя. Чем ближе ты к горе, тем сильнее она становится, тем сильнее она будет пытаться прорваться через тебя. Через твой паразит на груди. — руки его инстинктивно указали на грудь жреца — Мы не можем здесь оставаться. Мы должны уйти. Мы должны увести тебя отсюда, пока эта связь не пожрала тебя окончательно. И нас вместе с тобой.

Милат замолчал, глядя на Сибура. Ожидая его ответа.

Тимта всё это время молчал, сидя в тени, с дрожащей головой. Но когда Милат закончил, он медленно поднял взгляд. Его глаза были красными, воспалёнными от слёз, но в них, кроме страха — был ещё странный, горящий изнутри свет.

— Лекарь… твои слова холодные, как камень этой горы, — тихо начал он. — Умные, правильные, наверное… Но я их не понимаю. Я не понимаю твоих фактов, не чувствую правды в словах. Я верю в то, что вижу. В то, что видел вчера своими глазами.

Он перевёл взгляд на Сибура. Его голос дрожал, но с каждым словом креп.— Я видел, как из тебя вырвался свет. Не тот, что горит в фонарях или в пламени огня. — он покачал головой. — Другой… Настоящий… — он улыбнулся.

— Он был таким ярким, что внутри меня всё закричало от радости. Я видел, как мой брат… Шакр… он не просто шагнул в огонь. Он пошёл на этот свет. И не кричал от боли. Он звал меня. И… он будто… растворился в нём.

Тимта сделал шаг вперёд, сжав кулаки. Он резко обернулся к Милату.

— Ты, лекарь, видишь только плоть, болезнь и логику. Ты говоришь — «паразит». — он нахмурил лоб. -- А я вижу — священный знак! Ты говоришь — «угроза». А я вижу — божественную силу! Ты говоришь, Шакр погиб. А я говорю — он стал первым мучеником! Его душа не сгорела, нет — она стала топливом для того огня, что мы все видели!

Он на мгновение замолчал, и в его голосе проскользнула надежда. — Я видел, как Шакр в последний момент повернул лицо ко мне — и его глаза светились так, будто в них горел другой мир. Он не кричал. Нет. Он звал… а когда он улыбнулся, я понял: это вовсе не конец, это его новое начало в жизни, лучше… этой..

С этими словами он пал на колено перед Сибуром, глядя на него снизу вверх.— Лекарь говорит, гора — это зло, болезнь, тьма. А я думаю — это испытание. Он говорит, слиток в твоей груди — проклятие. А я вижу — печать. Знак того, что ты избран. Зло не может рождать такой свет, какой я видел!

Его голос сорвался на шёпот, полный восторга и покорности:— Мой брат ушёл в этом свете. И я пойду за ним. За тобой, Сеятель. Куда бы ты ни направил нас — прочь от горы или в самую её пасть — я пойду за тобой. Моя вера — это всё, что у меня осталось. И я отдаю её тебе.

Сибур всё это время сидел молча, слушая обоих. Когда Тимта закончил, он медленно поднял взгляд. В его глазах не было ни огня фанатизма, ни холодного анализа — только бездонная усталость, тяжёлая, как сама гора.

— Милат… Сначала отвечу тебе.. — Он покачал головой сверху вниз. — Ты прав. Во всём. Я ношу в себе не благословение, а болезнь. Она растёт. Она питается этой горой. И она убила Шакра. Это — факты.

Он выдохнул и чуть склонил голову.— Ты всё правильно говоришь, Милат. Логично. Страшно. Безнадёжно. Твоя правда — это правда лекаря, который констатирует смерть. Но я-то ещё жив! — он широко развёл руки. — Я жив!

Сибур повернулся к Тимте, и его голос смягчился.— Но и ты прав, Тимта. В одном. Вчера, когда эта тварь во мне рвалась наружу, когда она говорила с Милатом… Повалила его наземь. Именно твоя вера и это вино заставили её отступить. — он поднял правую руку. — Не логика, не знание. А твоя слепая, отчаянная вера. Ты увидел свет… и этот свет, пусть рождённый из тьмы, оказался сильнее шёпота тьмы.

Он подошёл ближе к юноше и положил ему руку на плечо.— Всю жизнь я служил логике богов. Исполнял ритуалы, читал свитки, следовал правилам. И куда это меня привело? В сарай, где в меня вселили эту тварь. — он кивнул на свою грудь. — А вчера… вчера твоя логика, Милат, была бессильна. Моя молитва была бессильна. Но вера этого юноши… его крик «Свет!» и вино в его руках — они сработали.

Сибур переводил взгляд то на одного, то на другого.

— Так кто же я? Проклятый, больной или избранный носитель света? Я не знаю. Возможно, и то, и другое сразу. Возможно, я — оружие, которое ещё не научились держать в руках. Оружие, одинаково опасное и для врага, и для того, кто его несёт.

Он помолчал, словно собирая мысли, и продолжил:— И Милат прав ещё в одном. Про «Говорящего с Богами». Как жрец, я изучал древние свитки. Там сказано ясно: они приходят на заре великих перемен. Их появление — это трещина в мироздании, знак конца эпохи. Боги посылают их, когда мир стоит на краю бездны. Так гласят каноны..

На его губах мелькнула горькая усмешка, и в глазах отразилась тень того, что он видел в сарае.

— Но я знаю, что так называемый «божественный свет» может быть лишь ширмой для тьмы. Я не знаю, что несёт этот новый Говорящий. Спасение… Спасение или окончательную погибель. Я знаю лишь одно: его появление и моё… пробуждение… связаны между собой. Две странности в мире, который уже трещит по швам.

Его голос зазвучал твёрже, словно сталь.— Именно поэтому мы не можем бросаться в бой, Тимта. И именно поэтому мы не можем просто бежать, Милат. Мы не знаем всей картины. Мы не знаем, кто из нас — лекарство, а кто — чума.

Он сделал паузу, давая им время осознать сказанное. А потом сказал медленно и отчётливо:— Наш первый шаг — не атака и не бегство. А отступление. Мы должны уйти отсюда. Уйти как можно дальше от этой горы, чтобы ослабить её хватку. Чтобы понять, что это за сила в моей груди. Чтобы научиться её контролировать.

Милат закачал утвердительно головой. Тимта пытался уложить сказанное в свою голову.

Жрец продолжил.— Я не уверен, что ношу это, — он указал на свою грудь. — чтобы спасти мир. Иногда мне кажется, я ношу это, чтобы искупить что-то, что сделал раньше. — он отчаянно мотнул головой. — Если вы думаете, что я ищу славы — вы ошибаетесь. Я ищу прощения. — он посмотрел на Тимту. — И за Шакра тоже…

Тимта улыбнулся и хотел что то сказать, но передумал.

Сибур поднял руку, и сжал кулак, как будто закрепляя решение.— Мы отступим, чтобы собрать знания и подготовиться. Это будет наша первая миссия. Найти способ превратить это проклятие в оружие. А потом… потом мы решим, на чьей стороне встать.

Он подошёл к столу и развернулся сперва к Милату, потом — к Тимте.— Так предлагаю я, Сеятель Света. Поддержите ли вы меня, братья?

— Да, Сеятель Света! — без промедления откликнулся Хранитель Вина, Тимта, и, преклонив колено, склонил голову.

Сибур перевёл взгляд на Милата. В его глазах горела решимость, но глубже — горела мольба.

Жрец протянул ему руку:— Ты веришь мне? — голос его дрогнул.

— Да, Сибур, — тихо ответил лекарь.

Их руки сомкнулись. Рукопожатие бывшего лекаря душ и лекаря тел было крепким и искренним.

— Чуть не забыл, — спохватился жрец. Он подошёл к стулу, отодвинул его и достал небольшой мешок.

— Милат, ты, наверное, уже заметил: слиток на моей груди вырос.

Лекарь вздрогнул.

Сибур поднял мешок и, будто говоря между делом, добавил:— Здесь то, что тварь во мне сбрасывает перед тем, как стать больше.

Он положил мешок на стол и повернулся к Милату:

— Ты не прочь потыкать, порезать, пожечь, окунуть в кислоты… и сделать с этим всё, что обычно делают, изучая новое.

Он развернул горловину мешка и встряхнул его.

На стол с глухим звуком выпала гибкая металлическая оболочка, странно живая на вид. Она точно повторяла форму слитка на груди жреца; от её раздутого центра отходили тонкие отростки разной длины, словно корни.

— Кожа моей твари, которая ей стала мала, — сказал он тихо. — Через три заката она превратится в прах.

Заинтересованный Милат подошёл ближе. Подняв фонарь, он поднёс его к странной оболочке.

— Это… можно трогать? — голос его дрогнул, но в глазах вспыхнул огонь исследователя.

— Мне — да, — спокойно ответил Сибур. — Вам… не знаю. — и пожал плечами.

Лекарь взял деревянные щипцы с полки и осторожно потянулся к находке.

Едва щипцы коснулись металлической кожи, сознание Милата провалилось в ревущий омут.

Шёпот. Тысячи голосов, сливающихся в невыносимый хор:

«Она плачет… Крантите холодно одной… Она ждёт тебя… А ты? Что ей передать? Что ты забыл её?»

Всё сильнее, всё ближе, пока в его черепе не зазвенело:

«Мы можем устроить встречу! Хоть сейчас! Вы можете встретиться! Ты согласен? Согласен?!»

Голос, что бился в его голове, стал тихим и ласковым — не просьба, а мольба. Он слышал в ней женские интонации, отголоски знакомых слов, шелест руки на его щеке. Он накрыл лицо ладонями и на мгновение позволил себе упасть в ту память. Крантита — запах её волос, как горький дым, смех, от которого в груди делалось легче — всё это было рядом, близко до того, чтобы потянуть, увлечь за собой.

В комнате показалась дымка — не дым физический, а дым памяти. Сквозь него проступил силуэт: женщина, которой он не видел в реальности три круга, но чей профиль Милат узнал бы из тысяч. Крантита. Она была здесь и одновременно не здесь — светился её контур, и глаза её были пусты, как в пророческом сне.

«Прости... — прозвучало в ушах Милата. — Придёшь?»

— Нет! — крик Сибура разрушил зыбкий образ. Жрец тряс его за плечи..

Щипцы выпали из рук и с грохотом ударились о каменный пол. Голоса смолкли, будто их и не было.

Милат в ужасе отшатнулся, хватая ртом воздух. Сибур и Тимта молча следили за ним: один — напряжённый и мрачный, другой — настороженный, будто вглядывался в саму душу лекаря.

— Мой слиток спит, — глухо произнёс Сибур, вглядываясь в лицо лекаря. — Судя по всему, эту оболочку нельзя касаться. На тебе лица нет… что произошло? Голоса? Шёпот?

— Да… — выдавил Милат. Его передёрнуло. — Они предлагали… невозможное.

— Что именно? — голос жреца дрогнул, в нём прозвучала тревога.

— Встретиться с моей женой! — почти выкрикнул Милат и, закрыв лицо руками, прошептал: — Это ложь. Обман!

Жрец сжал губы. Морщины пронзили его лоб. Он подошёл к лекарю.

— Нет, Милат, — тихо, сказал Сибур. — В этом и есть ужас. Они не могут лгать о таких вещах. Они могут только искажать. Они действительно способны дать тебе то, что ты жаждешь, — встречу с ней. Но цена… цена будет страшной. Тебе не стоит ступать на тот путь. Обратной дороги не будет.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Молчание не приносило покоя. Только усиливало страх. Милат и Тимта застыли, потрясённые. Один — потому что впервые столкнулся с искушением, в котором слышалось слишком много правды. Другой — потому что его «Свет» вдруг оказался связан с теми, кто предлагает встречу с мёртвыми.

«Как?» — промелькнуло в мыслях у лекаря. Желание узнать это жгло сильнее страха. И это желание усиливалось запахом… Запахом духов Крантиты, который возник во время видения и который остался после вмешательства Сибура. Он ещё витал в воздухе. Милат закрыл глаза. Он скучал по жене… скучал так, что готов был шагнуть в этот омут. Останавливало одно.

«Какова же цена?»

Снаружи — в саду — птицы взвились с веток, подняв крики. Ветер понёс звуки по дороге в сторону лагеря, и далее, по каменным склонам вверх. Где то высоко, над скалами, раздался грохот, словно послышался ответ, растворившийся в облаках — будто кто-то наверху услышал вопрос.

Глава 4: Цена

Весь день Милат не мог отогнать одну мысль — о том, что осталось лежать на столе в подвале. Пациенты приходили один за другим: старые раны, кашель, переломы. Он кивал, делал вид, что внимательно выслушивает жалобы, время от времени уточнял, щупал пульс, ощупывал суставы. Его пальцы двигались уверенно, слова звучали с оттенком спокойного авторитета — как и всегда.

Но за этой оболочкой прятался другой Милат. Внутри он считал мгновения, как заключённый, ждущий звука рога. Каждая жалоба, каждый вздох больного казался ему лишним, ненужным. Всё это — шелуха. Настоящее ждало внизу.

Иногда его взгляд непроизвольно стекал к полу, будто он пытался увидеть сквозь каменные плиты — подвал. Там, где на грубом столе лежало то, что принёс утром Сибур. Сброшенная оболочка. Кожа, потемневшая, рассыпавшаяся? Или всё ещё живая в каком-то невозможном смысле.Он чувствовал её, даже не видя. Словно от неё исходило тепло, слабый запах, тихое дыхание.

Его голос автоматически произносил диагнозы, но мысли метались по кругу: Какой она стала за это время? Потемнела или посветлеле? Сохранила ли тепло? Что я услышу, когда прикоснусь?..

На миг ему показалось, что он слышит тихий шёпот — не из уст больного перед ним, а из глубины дома. Милат резко моргнул, стряхивая наваждение, и почти грубо отослал пациента, пробормотав дежурное «приходите завтра».

Он провёл ладонью по лицу, и в этом движении было больше отчаяния, чем усталости. Мысль свербила, точила его: Я должен спуститься. Я обязан увидеть. Иначе сойду с ума.

Последний пациент, портной, заметил его отстранённость.— Досточтимый, с вами всё в порядке? — он стоял с оголённым торсом, не решаясь двинуться, а Милат застыл перед ним, уставившись сквозь него.

— Господин Милат?

Лекарь вздрогнул, словно его окликнули издалека.— А?.. Что вы сказали?

— Я говорю, с вами всё в порядке? Вы велели раздеться, подошли — и замерли. Будто задумались о чём-то своём, — мужчина говорил с лёгким смущением, но в голосе чувствовалось и беспокойство. — Может, мне лучше подойти завтра?

— Нет, нет, нет! — слишком поспешно перебил Милат. — Приношу глубочайшие извинения. Просто… усталость. — Он натянул привычную маску спокойствия и уверенности. — Давайте посмотрим.

Руки его двигались ловко, но слишком быстро, словно он пытался поскорее отделаться от обязательной процедуры. Он внимательно осмотрел воспалённое место на плече, пальцами ощупал кожу, кивнул так, будто сделал сложное заключение, и выдал мазь.

Портной благодарил и всё ещё бросал на него короткие тревожные взгляды. Милат проводил его до выхода из сада, вымученно улыбаясь и делая вид, что спокоен.

Когда дверь закрылась и шаги пациента растворились в вечернем шуме, лекарь резко выдохнул, будто только что вышел из-под воды.Он вернулся в смотровую и с огромным облегчением опустился на диван. Голова откинулась назад, глаза уставились в потолок. На мгновение он позволил себе не притворяться.

Внутри всё билось и колотилось: желание, нетерпение, страх.Наконец-то я один. Наконец-то могу… спуститься.

Раздался резкий стук в дверь.

— Да, да! Входите! — Милат вздрогнул, соскочил с дивана и, чтобы скрыть своё состояние, быстро встал у шкафа со свитками, будто что-то перебирал.

Вошёл Тимта.— Все ваши указания выполнены, господин. Что-нибудь ещё?

Лекарь на мгновение замер, глаза его затуманились. Мысли уже тянулись к подвалу, к оболочке, коже на столе… Но он заставил себя обернуться.

Его рука легла на грудь, сжимая кулак, словно удерживая сердце, рвущееся наружу. Кулак раскрылся, пальцы вытянулись веером. Тимта, обрадовался, к ответил тем же знаком и, подмигнул правым глазом.

— Да, Тимта, — голос Милата стал мягче, почти доверительный. — Есть одно ответственное задание.

Он подошёл к слуге и положил руку ему на плечо. В глазах Тимты вспыхнул огонь преданности: усталость дня как будто слетела с него, он распрямился, словно готов принять любую ношу.

— Ты должен явиться к жрецу и присматривать за ним, — сказал Милат тихо, почти заговорщицки. — Вечер и ночь для него самые тяжёлые часы. Особенно ночь. Будь внимателен.

— Мне… остаться у него ночевать? — удивился Тимта.

— Да. — Лекарь наклонился ближе и шёпотом добавил, оглянувшись по сторонам: — И в случае чего исполнить обязанности Хранителя Вина. Ты справишься?

Тимта вскинул подбородок.— Да! — без колебаний ответил он.

— Хорошо. — Милат одобрительно кивнул. — Передай Сибуру от меня привет. Если он не захочет, чтобы ты оставался, скажи, что это мой приказ. Понял?

— Да, господин!

— Иди… — лекарь мягко подтолкнул его к выходу.

Когда за Тимтой закрылась дверь, сад погрузился в тишину. Милат задержался у порога, провожая взглядом удаляющегося слугу. И только когда шаги растворились в вечерних звуках, он медленно повернулся к дому.Ещё немного — и я останусь один…

Он прошёл сквозь сад к главному дому. Сердце билось всё сильнее, в висках отзывался глухой стук, словно отзвуки чужих шагов. Ветер сдвинул ветви, и тени на дорожке вытянулись, будто пытались удержать его за подол одежды.

Он нашёл служанку и, не глядя в глаза, предупредил, что задержится в лаборатории. Сухим жестом сунул ей несколько пятаков, словно откупался, и велел идти к сестре с ночёвкой.

Служанка не заметила его дрожи и странной поспешности. Обрадованная, что получила свободу и деньги, она сообщила, что ужин ждёт на кухне, и, позвякивая монетами, быстро убежала, пока хозяин не передумал.

Милат смотрел ей вслед. Звук пятаков, казалось, гулко разнёсся по пустому дому, растворился в темноте и напомнил звон колокольчиков на похоронах.

Он вернулся в пристройку и запер дверь изнутри. Шторы в смотровой комнате сомкнулись с сухим шорохом, отрезая остатки вечернего света. В тишине он вошёл в помещение с железной дверью, за которой начинался подвал.

Милат замер. Его ладони похолодели. Перед внутренним взором снова возникло утро: мгновение, когда он коснулся того, что лежало на столе внизу, — и шёпот, и образы, ворвавшиеся в сознание.

— Я проведу эксперименты… только научные изыскания… только… — прошептал он, будто убеждая не разум, а неведомую силу, что поджидала его за этой дверью.

Пальцы дрогнули, когда он достал ключ. Замок щёлкнул, и тихий скрип железа прозвучал почти как жалоба. В проёме слева висел фонарь; Милат зажёг его, и дрожащий свет выхватил из тьмы лестницу, уходящую вниз, туда, где таилась тайна и её обещания.

Он резко вдохнул, сжал фонарь крепче и, словно делая шаг в бездну, начал спускаться.

Дверь в лабораторию он открывал медленно, почти торжественно, будто предупреждал тех, кто мог скрываться за ней: я иду. Словно давал время тому, что было заперто с утра, собраться и приготовиться к встрече.

Первый взгляд Милата упал на стол. Оболочка лежала там же, где Сибур вывалил её из мешка, — поблёскивая, мёртвая, но будто живая в своём безмолвии. На полу валялись оброненные утром щипцы. Склянки, реторты и колбы — всё стояло так, как он оставил.

Всё было неизменно… кроме одного. Здесь не было Сибура и Тимты.

Тишина густо висела в воздухе, и в этой тишине Милат ощутил странное облегчение.

«Значит, никто не помешает… никто не оторвёт…» — мелькнуло у него.

Он подошёл к столу и начал осторожно сдвигать склянки, перебирать бутыли, освобождая место для самого главного. Для того, что тянуло его сюда весь день, что с каждым часом всё сильнее отзывалось в груди невыносимой жаждой. Для кожи, сброшенной с твари на груди жреца.

Его пальцы дрожали, когда он убирал последний сосуд, будто освобождал алтарь для обряда.

Он старался не смотреть прямо на неё. Каждый раз, когда взгляд случайно цеплялся за блестящую кожу, сердце больно вздрагивало, будто от прикосновения к раскалённому железу. Милат отворачивался, делал вид, что занят — переставлял склянки, протирал стол, поправлял фонарь. Но всё это было лишь отсрочкой. Он уже знал, что он сделает…

Когда место на столе оказалось расчищено, отговорки закончились. Он поднял фонарь и осветил оболочку.

Свет дрогнул на её поверхности. Теперь она выглядела иначе: тьма в ней словно сгущалась, а прежний зловещий отблеск исчез, уступив место матовой, спокойной, но настороженной глубине. Она лежала неподвижно, но Милат чувствовал, что это не мёртвое вещество, а нечто терпеливо ожидающее.

«Через три заката она обратится в прах», — всплыл в памяти голос Сибура.

— Три заката… — тихо повторил он. — Более чем достаточно.

Слова прозвучали слишком быстро, слишком уверенно, словно он сам себе давал обещание.

— Сегодня вечером я всё сделаю, — пробормотал он. — Просто эксперименты, только наука… всего несколько опытов… и всё.

Он осёкся, понимая, что повторяет одно и то же уже в который раз, будто заклинание. Но глубоко внутри знал: не остановится. Там, внизу, за холодной оболочкой, было нечто, к чему его тянуло сильнее, чем к вину деньгам, признанию, сильнее, чем к чему либо.

Губы дрогнули. То ли в улыбке, то ли в судороге жадности.

— А потом… потом я смогу поговорить с ней. С Крантитой…

Он закрыл глаза, и по коже пробежал холодок. Слова звучали уже не как оправдание, а как признание.

Он включил ещё пару фонарей, и свет распластался по стенам, прогоняя тьму, но не уничтожая её — лишь заставляя отступить в углы. Затем Милат достал с полки колбу со спиртом и мерную мензурку, из шкафа вынул угольный грифель и несколько дощечек для записей. Торопливо стёр тряпочкой прежние пометки, уже не имевшие никакого значения — и сложил всё на стол в строгом порядке.

Рядом он положил деревянные щипцы.

Остановился, ещё раз осмотрел собранное и, задержав дыхание, уставился на оболочку.

«Не упустил ли я чего?..»

Мысль застряла, тяжело ворочалась в голове. Он нахмурил лоб, силясь восстановить утренние события. Тогда оболочка полностью парализовала его.

— Только вмешательство Сибура прервало… — пробормотал он и вдруг осёкся.

Что именно прервал Сибур? Приступ? Потерю сознания? Контакт? Или… нечто большее?

На миг Милату показалось, что он снова ощущает то странное тянущее движение, словно невидимые нити из оболочки уже коснулись его, проникли внутрь, и только чужая рука вырвала его из этого касания.

В груди стало тесно. Он машинально потянулся к кувшину с водой, но так и не сделал глотка, лишь сжал пальцы на глиняной ручке.«Контакт?..» — мысль резанула, и Милат почувствовал, как по спине пробежал холодок. — «Если это был контакт, то с кем? Или… с чем? С тем, что мы пробудили в горе? Или с тем, что растёт на груди жреца?»

Он неотрывно смотрел на оболочку, ту самую причину, ради которой закрылся здесь, и его пальцы машинально гладили поверхность стола, будто старались успокоить его самого.

«А может, это одно и то же?..»

От этой догадки в груди стало тесно, и дыхание участилось.

«В любом случае… что одно, что другое — надо изучить. До конца. Без колебаний».

Он взял щипцы. Деревянные ручки были сухими и тёплыми, но пальцы предательски дрожали. Медленно, осторожно он начал подносить их к тёмной оболочке, словно боялся не столько прикоснуться, сколько разбудить то, что может ответить на прикосновение.

В ушах звенела тишина, в которой мерещилось чужое дыхание.

«Я коснусь оболочки на мгновение и тут же отпущу щипцы. Нужно проверить реакцию».

Кончик щипцов коснулся металла. Милат зажмурил глаза, мгновенно дёрнул руку и выпустил инструмент. Тот с грохотом ударился о каменный пол, железные набойки перекрестья лязгнули и затихли.

Он стоял, не открывая глаз. Сердце билось в висках, кровь прилила к голове, дыхание стало тяжёлым и рваным.

Прошло несколько мгновений. Милат открыл глаза и медленно сел.

— Ничего не произошло. Я ничего не почувствовал. Что не так?

Отдышавшись, он взял грифель с дощечкой, нацарапал несколько слов и отложил их в сторону.

«Контакта не было. В прошлый раз шёпот ворвался мгновенно, вместе с видениями. Теперь — пустота». Он почесал подбородок, пытаясь уловить смысл случившегося.

«Воздействие ослабло? — его глаза сузились. — Может быть, стоит задержать щипцы на оболочке дольше? Да… попробовать стоит».

Он поднялся, взял щипцы и поднёс их к лежащему на столе металлу. Несколько мгновений колебался, затем закрыл глаза и ткнул в оболочку.

Тянулись томительные мгновения. Ничего. Милат приоткрыл один глаз и ткнул снова. Потом открыл второй и сделал ещё одну попытку.

— Бесполезно… Неужели сила иссякла? — сказал он, и в голосе прозвучало настоящее сожаление.

Отложив щипцы, он взял дощечку и сделал новую пометку. После этого окинул взглядом лабораторию.

— Возможно… стоит рискнуть и пойти на прямой контакт, — пробормотал он, задержав взгляд на полке с банками, где покоились заспиртованные насекомые.

Сомневаясь, он всё же встал и, наклонившись над столом, протянул руку к оболочке.

На расстоянии вытянутой ладони во рту внезапно появилась горечь. В груди поднялась волна тяжёлого разочарования.

«Ты не сдержал обещания. Они завяли…» — раздался в его сознании приглушённый женский голос. Он узнал его сразу: по первому дыханию между буквами, по тихому придыханию в конце каждого слова.

И понял — что именно завяло.

Милат резко отдёрнул руку и тяжело опустился на скамью. Несколько вдохов подряд срывались, будто лёгкие не хотели повиноваться. Когда дыхание выровнялось, он взял дощечку, сделал пометку и отложил её в сторону.

— Я ухаживал за ними, как и обещал тебе в твой последний день, — тихо сказал он, глядя на оболочку. — Делал всё, как ты велела. Но они вяли… один за другим. — Слёзы выступили на его глазах. — Что я только ни пробовал. Даже вызвал садовника из столицы. Но когда он добрался сюда… — его голова опустилась, подбородок коснулся груди. — Все цветы уже засохли.

Он провёл рукой по глазам, глубоко вздохнул.

— Я пытался, Крантита…

Милат поднял голову и долго сидел, вспоминая, как его жена любила заботиться о клумбах у дома, как звала подруг, дарила им семена и делилась секретами выращивания.

— Прости. Я не смог выполнить твою последнюю просьбу… — прошептал он и вновь закрыл глаза.

Сгорбившийся лекарь сидел на стуле, тяжело дыша.

«Почему она ушла так рано? Почему я так мало с ней разговаривал?» — мысль обожгла его изнутри. Он поднял руку и, не вставая, коснулся оболочки кончиками пальцев.

В ту же секунду та откликнулась: из глубины прошёл слабый свет, едва заметное свечение, будто в ней шевельнулась жизнь. Она пульсировала медленно, перетекала мягкими волнами, и свет расходился от центра к краям, скользя по тёмным отросткам, словно по венам.

Милат задержал дыхание. На мгновение ему показалось, что под пальцами он чувствует тепло — родное, знакомое, как ладонь Крантиты, когда она брала его руку.

Милат стоял перед своим домом, у клумбы с цветами. В саду щебетали птицы, солнечные лучи золотили крыши и листья. Рядом, в лёгком платье, Крантита поливала цветы из лейки, и вода, падая каплями, искрилась, словно россыпь драгоценных камней.

«Это не правда. Это ложь. Меня обманывают», — стиснув зубы, напомнил себе лекарь, из последних сил удерживая мысль о том, что он сидит в подвале, перед тёмной оболочкой на столе.

«Я лишь проведу эксперимент. Убедюсь в фальше.»

Крантита обернулась.— Милат! Наконец-то ты решился! — её голос звенел, как в старые времена. Она подбежала к нему, глаза сияли, щёки порозовели от радости. — Мне было так холодно без тебя… Я уж подумала, что ты совсем забыл меня.

Аромат её духов — сладковатый, тягучий, такой знакомый — обволок его, и сердце болезненно сжалось.

Она взяла его за руки. Он вздрогнул. Нет, не от страха, а от живого тепла её кожи. Пальцы дрожали, он ощутил, как его собственные руки начали предательски сжимать её ладони.

«Это… неправда. Всё не настоящее», — убеждал он себя, но с каждой секундой сомнение всё сильнее разъедало уверенность.

Он заглянул в её глаза. Зелёные глаза, те самые, что когда-то пленили его, смотрели на него живо и доверчиво.

— Милый, что с тобой? Ты… ты не рад? — Крантита заморгала часто-часто, точно так же, как бывало в жизни, когда настроение её вот-вот могло испортиться.

«Она всегда так делала… — Милат судорожно вдохнул. — Я не должен её огорчать. Даже призрак… даже тень. Всё так реально».

Он шагнул ближе и прижал её к себе.

— Милат! — почти смеясь и шепча, отозвалась жена. — Слуги увидят…

Её дыхание коснулось его щеки. Он приблизил лицо и вдохнул — аромат масел, нежных и тёплых, запах тринисты, лёгкие отзвуки ещё десятка растений… Всё складывалось в то неповторимое благоухание, которое он никогда не путал ни с чем.

Аромат Крантиты. Тот самый, что ещё долго витал в их комнате после её ухода. Сначала он ослабевал, потом исчез, но из его памяти не выветрился до сих пор. Он будет в нём навечно.

— Милат! Ты не забыл, куда нам сегодня надо явиться?

— Куда? — спросил он, утопая в её аромате, уже забыв и про своё эксперимент, и про подвал.

— Сегодня день Вознесения Сарта. Нам там надо обязательно быть.

Милата прошиб озноб. Эти слова вонзились, как нож. Именно в ночь перед днём Вознесения его друга Крантиту впервые скрутил приступ. Та ночь разделила их жизнь на «до» и «после»: к утру она уже не встала с постели, а вскоре болезнь выжгла её до смерти.

«Я был рядом… не отходил ни на шаг, только отдавал короткие указания слугам. Всё повторяется. Но ночь прошла и она здорова!»

Он начал лихорадочно перебирать варианты, цепляясь за логику.

«А вдруг всё, что я помнил — её смерть, её мучения, мои поиски и одиночество — было лишь сном? А реальность… вот она. Живая. Передо мной…»

— Любимый, что с тобой? — Крантита часто заморгала.

— Сегодня ночью, где я был? — спросил он, всматриваясь в её зелёные глаза.

— Ты готовил тело Сарта. Вместе со слугами. А вот и они.

Милат обернулся. По садовой дорожке показались двое. Один постарше, с лёгкой хромотой, другой моложе, шагал рядом.

Шакр и Тимта.

Увидев его, они поклонились и ускорили шаг. А за ними шёл ещё кто-то — высокий, с балахоном на голове.

Сибур…

Сердце Милата застучало глухо, сбиваясь с ритма.

Слуги приблизились, их лица были знакомы до мельчайших морщинок, до привычных движений. Шакр прихрамывал всё той же ногой, Тимта, едва сдерживая порыв, всё время кивал, будто боялся опоздать с поклоном.

— Господин, — одновременно произнесли они, и Милату показалось, что голоса их слились в один.

Шакр сделал шаг вперёд и протянул Милату небольшой рулон.— Как вы и просили. Лента для траурных венков.

Милат кивнул, не найдя, что ответить. Лента казалась неожиданно тяжёлой, словно впитала в себя чью-то тень. Он машинально положил её в карман.

Он почувствовал, как ладонь Крантиты легла ему на локоть. Она улыбалась — так, как улыбалась в прошлом, когда всё было ещё хорошо.

— Видишь? Всё идёт, как и должно, — прошептала она.

Милат моргнул, но видение не исчезло. Наоборот: воздух наполнился едва уловимым запахом ладана и сухих трав — тем самым, которым благоухал зал, где они готовили тело Сарта.

«Нет! Этого не может быть. Я помню каждое мгновение той ночи. Это уже было. И кончилось ужасом. Почему же сейчас я снова здесь?»

По тропинкой, проложенной через сад, к ним медленно подошёл высокий человек в балахоне. Ткань его плаща не шелестела, не издавала ни звука. Под капюшоном темнела тень, и Милат не был уверен — был ли это Сибур.

— Время пришло, — раздался глухой голос из-под капюшона.

И в тот миг Крантита крепче сжала его руку.

— Милый, только не оставляй меня. Сегодня всё будет иначе.

Милат застыл. Сердце стало биться так сильно, что он ощущал удары в висках. Крантита стояла рядом — тёплая, живая, её пальцы нежно, по-старому, цеплялись за его локоть. Всё было до невозможности правдиво.

«А если это и есть истина? А если те муки, её смерть, мои ночи в одиночестве — лишь кошмар, затянувшийся сон? Может быть, я проснулся… сейчас?»

Сибур, не поднимая лица, шагнул ближе. Тень от его балахона ложилась на цветы, и те мгновенно поникли.

— Время не ждёт, — повторил он глухо.

Милат рванулся мыслями назад, в подвал. Там — холодный камень, оболочка, щипцы… Но вместе с тем — тьма, одиночество, гниение воспоминаний. Здесь же — Крантита, её дыхание, её зелёные глаза, её запах.

— Останься, — шепнула она, прижимаясь ближе. — Мы всё начнём заново. Сегодня не будет болезни. Сегодня не будет боли.

«Это невозможно. Но как сладко звучит…»

Он закрыл глаза, вбирая её запах, и внутри что-то дрогнуло — тонкая нить сомнения, как треснувший сосуд. Всплыло воспоминание: её дыхание в ту последнюю ночь, частое, мучительное… Он держал её руку, и она холодела, холодела…

Он резко открыл глаза.

— Крантита… — голос его дрогнул. — Если это ты… скажи мне… что было в тот последний вечер… что ты просила меня сделать?

Она заморгала — так же часто, как всегда, когда не знала, что ответить.

— Милый… какое это имеет значение? — её улыбка чуть дрогнула.

И Милат понял: ответа не будет.

Улыбка на её лице застыла, стала слишком ровной, слишком безжизненной. Губы приподнялись, но в глазах не возникло той мягкой искры, что всегда сопровождала её радость.

Милат замер.«Она не знает… она не помнит…»

— Крантита… — повторил он, почти умоляя. — Что ты просила меня сделать?

В ответ — тишина. Её ресницы дрогнули, но не от живого волнения, а будто судорожно, как у куклы, у которой растянулась нить, и кукловод начал терять над ней контроль. И в ту же секунду он заметил — зелень её глаз потускнела, поблекла, словно на них легла мутная плёнка.

Она сделала шаг к нему, и уловил тот же запах духов… но теперь в нём проступила резкая, приторная горечь — будто за сладостью прятался запах гниения.

— Милый… какое это имеет значение?.. — её голос чуть надломился, и знакомое придыхание в конце слов сменилось хрипотцой, чужой, не её.

Милат попятился, едва не споткнувшись. Цветы вокруг, ещё мгновение назад пышные, начали вянуть. Лепестки темнели, скручивались, рассыпались прахом.

Он судорожно вдохнул. В груди защемило. Перед ним стояло что-то, только носившее её облик.

— Нет… — прошептал он, сдавленным голосом. — Это не она.

Тень от фигуры Сибура протянулась дальше, накрывая их обоих.

И тогда «Крантита» наклонила голову набок, её улыбка стала шире, слишком широкой для человеческого лица, а кожа на щеках будто слегка треснула, открывая тёмную, неестественную глубину.

— Но я могу быть ею… если ты позволишь, милый… Слова обрушились на него, словно камни, и в тот же миг сад вокруг затрещал, ломаясь. Воздух наполнился сухим шелестом — листья и лепестки мгновенно почернели и рассыпались в пыль.

Пение птиц оборвалось. Милат открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика вырвался хрип — и реальность рухнула. Он резко вдохнул и осознал: сидит в подвале, ладонь его всё ещё лежит на оболочке. Металл под пальцами был тёплым, пульсирующим, словно в нём билось сердце. В висках стучало. Пот струился по лицу. Он отдёрнул руку, но в голове ещё звучало:— …если ты позволишь… Милат встал, пошатнулся и, хватаясь за край стола, едва удержался на ногах. Подвал встретил его привычным холодом, запахом спирта и трав, но всё казалось чужим, искажённым. Он посмотрел на оболочку. Её отростки мерцали еле заметным светом, будто насмехаясь.

— Иллюзия… — прошептал он, но голос предательски дрогнул. — Это была иллюзия. И всё же часть его души жадно тянулась обратно, туда, где в саду стояла Крантита, улыбаясь, как прежде. Милат сел обратно на стул, дрожащей рукой подвинул к себе дощечку и грифель. Пальцы с трудом держали инструмент — они всё ещё помнили тепло её руки.

— Иллюзия, — сказал он громче, будто убеждая не себя, а стены. — Всего лишь иллюзия.

Он торопливо сделал запись: «Субъективное восприятие. Вызвано, вероятно, излучением оболочки. Возникла проекция образа жены. Воздействие сенсорное: запах, звук, тактильные ощущения».

Грифель выскальзывал, линии ломались, и он с раздражением перечёркнул написанное.

«Наука. Только наука. Если фиксировать, анализировать, я смогу сохранить себя». — он прикусил губу, пытаясь сосредоточиться.

Но мысли не слушались. Они упрямо возвращались к саду, к её зелёным глазам, к запаху тринисты, к шёпоту: «Если ты позволишь…»

Милат резко встал, задвинул дощечки подальше, как будто это могло вытеснить наваждение. Сделал глубокий вдох.

— Я обязан повторить контакт, — тихо сказал он, и собственный голос прозвучал почти умоляюще. — Но теперь… под контролем. Не поддаваться. Зафиксировать всё.

Он снова посмотрел на оболочку. Она лежала неподвижно, но слабое мерцание ещё дрожало на её краях.

И в этот миг ему показалось, что она ждёт.

Милат часто закачал головой и уже почти коснулся оболочки, но в последний миг отдёрнул руку. Его пальцы дрожали. Он схватил первую попавшуюся склянку, сорвал затычку и плеснул содержимое на металлическую кожу на столе.

Капли спирта, ударившись о поверхность, зашипели, словно масло на раскалённом камне. Белёсый туман пополз над столом, клубясь и изгибаясь в воздухе. Резкий запах обжёг лёгкие. Милат зажал нос ладонью и, не оглядываясь, выскочил из комнаты. Дверь захлопнулась с гулким звоном, и он привалился к ней спиной, тяжело дыша.

На лестнице он вдруг понял: фонарь остался внизу. Но мысль вернуться вызвала в нём панический ужас. Он знал — стоит лишь снова ступить в лабораторию, и он не устоит: поддастся, погрузится, растворится в обманчивом тепле иллюзии.

С трудом нащупав в темноте ступени, он поднялся к железной двери и толкнул её. Сквозь щель ударил ослепительный свет, резанул глаза. Милат замер, не веря.

— Но… я же был там всего ничего… Закат только начинался! — выдохнул он, прикрываясь рукой.

Он бросился к окну, распахнул шторы и застыл. Перед ним раскинулось утро. Солнечные лучи щедро заливали сад и дом, тронули ярким сиянием клумбы, крыши, деревья.

Но самого Милата свет будто обходил стороной. В отражении стекла он увидел чужого: лицо осунулось, под глазами пролегли глубокие круги, кожа стала сухой, серой. Казалось, за одну ночь он постарел на несколько кругов.

И только теперь он ощутил: дело не в усталости, не в воспоминаниях. Силы уходили из него, утекая невидимой струёй куда-то вниз, туда, в подвал.

Милат обхватил виски ладонями, чувствуя, как сердце бьётся медленно и тяжело, будто с трудом проталкивает кровь по жилам.

— Она была как живая… — прошептал он хрипло, едва узнавая собственный голос. — Она была как живая…

Эхо этих слов растаяло в комнате, но не исчезло — оно словно осело в стенах, проникло в щели пола, дрожало в воздухе, будто кто-то другой подхватил его и повторял беззвучно. Милат поднял глаза к окну: за стеклом темнел сад, и в каждом дереве он по-прежнему видел её — склонившуюся, заботливую, тихо поющую. Ухаживающую. За каждым деревом в этом саду. И за ним, пока у неё были силы… А он это понял только после её смерти.

В груди у него поднимался крик, но наружу вырывался лишь стон. Словно сад пытался удержать его — ветви тянулись к окну, листья шептали её голосом, — но холод снизу, из подвала, тянул сильнее. Там, на деревянном столе, осталось то, что ещё могло подарить тепло прикосновений, напомнить аромат её волос, шёпот дыхания.

— Нет! — выкрикнул он и обернулся к двери. — Нет… — прошептал он и полез в карман комзола за ключом от двери. — Хватит, довольно. Это иллюзия.

Ключа в кармане не оказалось. Вместо него Милат нашупал в кармане какой то небольшой, мягкий предмет.

Лекарь окаменел, глаза расширились, его дыхание почти остановилось. Он медленно вытащил руку из кармана и поднёс к груди.— Не смотри… — шептал он себе.

Но взгляд упал на ладонь — и он вздрогнул. На коже покоился тугой рулон чёрной ленты — траурной, блестящей, как свежая смола. Той самой, что он получил из рук… Шакра. В иллюзии.

Он медленно перевернул ладонь. Рулон скользнул вниз, ударился о пол, звонко, почти живо, подпрыгнул — и, вращаясь, покатился прочь. Лента, распускаясь, тянулась за ним узкой, шелестящей дорожкой, будто указывала путь.

К двери в подвал.

Милат закрыл глаза, и перед ним встала жена — улыбающаяся, живая, как в тот день, когда она последний раз вышла в сад.

Обернувшись, он посмотрел на дверь в подвал, — и холод, словно живое существо, скользнул ему навстречу, приглашая сделать шаг навстречу к Крантите, туда, откуда пути назад уже нет…

Глава 5: Изгнанная

В первые дни после работ в бараке никто из заключённых не страдал бессонницей. Не до того было. Рабский труд на каменоломне выжег всех дотла, вытянув из мышц последние соки, а из разума — остатки мыслей.

Едва переступив порог, заключённые, не раздеваясь и не умываясь, с глухим стуком падали на свои лежанки. Колючая солома впивалась в онемевшую кожу, но они уже не чувствовали уколов. Они зарывались лицами в грубые, набитые трухой подобия подушек, вдыхая запах пота, пыли и своей немощи, и проваливались в пучину. В желанное, тёмное царство Тае, где не было ни руды, ни камня, ни цепей, ни боли. Где был только сон — единственная свобода, доступная рабу.

Лаптай не был исключением, погружаясь в сон с той же животной жаждой забвения. Правда, физически он не был измотан так, как другие. Его особый статус, его неприкосновенность давали ему поблажку, и он мог позволить себе брать меньше нагрузки. Он видел, как надсмотрщики отводили взгляд, когда он не докладывал часть щебня в свою тачку, брал валуны поменьше. В принципе, он мог бы вообще не трудиться, и ни один страж не сказал бы ему ни слова.

Но он не искал лёгких путей. Он искал верных. Он осознавал, что в тени горы силы богов слабели. Тень это подтвердила, и это знание было страшнее любого каторжного труда. Ему требовалась не просто прислуга, а помощники. Союзники. Те, кто искренне могли бы пойти за ним в неизведанное, туда, где таится сила, способная выводить души людей из-под власти богов Химры. Не из страха перед его силой, и уж тем более не из любви к богам, до которых никому здесь не было дела. А потому, что они будут видеть в нём своего. Потому, что он, добровольно взявший в руки кирку и не прятавшийся за своей неприкосновенностью, был — один из них.

И потому он терпел. Терпел боль в спине, стирал в кровь ладони, делился скудной пайкой и притворялся слабее, чем был, чтобы его помощь не выглядела демонстрацией превосходства. В этой тихой, методичной работе по завоеванию душ он поставил на тех, с кем его связала судьба. На тех, кто, как и он, был пригнан к подножию Андарона.

На заключённых. Они были его единственной надеждой, его будущей армией в битве, исход которой не гарантировал выживания никому.

И ему требовалось их страх перед собой перевести в хрупкое, но прочное доверие. Он понимал: страх ломает волю, а ему нужны были люди, способные по своей воле пойти за ним в самое пекло. И поэтому он старался не давать себе поблажек. Он не ставил себя выше них, трудился с ними до седьмого пота, ел ту же баланду и спал на той же колючей соломе. Он стирал в кровь ладони рядом с ними, и это был самый красноречивый его аргумент.

И с первого дня щит его неприкосновенности начал раскидывать тень на весь его отряд. Они стали отмеченными.

В рудниках и каменоломне бригадиры и их подручные, сжимая зубы от злости, сдерживали себя и не хлестали их кнутом, вымещая накопившуюся ярость на других бригадах с удвоенной силой. Во время раздачи обеда и ужина их отряд получал еду первым, и раздающий, не глядя в глаза, наливал в их миски похлёбку погуще, и кусок лепёшки был весомее.

И это клеймо особого отношения заключённые начали ощущать кожей. Они понимали, что все эти поблажки — не милость, а откуп. Цена, которую охрана платила за свой страх перед Красноплащевцем — как прозвали его в лагере в первый же день, и прозвище это прилипло намертво.

Все в лагере относились к ним настороженно, как к прокажённым, несущим на себе печать чуждой силы. Кроме одного надсмотрщика, приставленного к их отряду — Нопрака. Но Нопрак играл в свою игру. Он не трогал Лаптая, делая вид, что того вовсе не существует. Остальных же в отряде он не щадил, видя в них разменную монету в своих сложных отношениях с необъяснимым.

Но даже его, Нопрака, власть над ними заканчивалась, когда тяжёлые двери барака с грохотом запирались на ночь. В этом была странная иерархия: он мог подчинять себе людей, но ночь спасала их железным засовом.

Ночь в лагере была временем ужаса. Власть охраны заканчивалась. Вместе с закатом на бараки опускалась тень анархии. Конвоиры спешно вешали замки на двери и спешили на выход. Сторожевые вышки по периметру лагеря защищали не лагерь от того, что таится снаружи. Наоборот. Всё внимание на вышках было направлено внутрь. На запёртые бараки, наполненные отчаянием и безнадёжностью.

В бараке Лаптая спали все. Абсолютно. Сну не мешали ни стоны, ни храп, ни скрип лежанок. Это был сон полного истощения, сродни забытью, граничащему со смертью.

Не спала только Тень.

Запертая в сосуде под именем Лаптай, она, словно алхимик, оказавшийся в ловушке собственного эксперимента, пыталась вычислить причину, по которой её силы истончались. Она прокручивала в себе циклы перерождений, сверяла ощущения, искала сбой в мироздании.

Утром, когда отряд Лаптая, звякая цепями, начинал свой путь к каменоломне у самого подножия Андарона, она ощущала, как с каждым его шагом нечто неумолимое высасывает из неё силы. Это было похоже на кровотечение, но не физическое.

Она заметила, что постепенно слепла. Краски мира блекли, звуки становились приглушёнными, как из-под слоя сточных вод. Она переставала чувствовать тело и разум своего сосуда, словно её тонкие щупальца сознания, обычно оплетавшие каждую его клетку, каждую его мысль, кто-то грубо обрубал. Она погружалась в замкнутое, абсолютно чёрное пространство, лишённое не только света, но и понятия направления, времени. Это состояние её было знакомо и оно всеми силами желала не впадать в него.

Как ни пыталась Тень выбраться, упираясь в стены этой внутренней тюрьмы, ничего не выходило. Оставалась лишь одна-единственная ниточка, связывавшая её с сознанием Лаптая. Очень тонкая, словно паутина, колебавшаяся от каждого его вздоха и грозившая в любой миг оборваться, обрекая её на вечное падение в мрак неизвестности, в пустоту.

А Тень была создана для того, чтобы самой погружать в темноту того, кто мешал её сосуду исполнить божественную задачу. Она была ночью, наступающей по воле богов. Она была ужасом в глазах врага. Она была гарантией.

И слабость её… не просто насторожила. Это леденило самую её основу, угрожая самой её сути. Так быть не должно. Сила богов в мире людей неисчерпаема и абсолютна. Это был закон мироздания. Аксиома. Первооснова.

И если аксиома дала трещину, значит, под угрозой всё. Значит, где-то рядом существует нечто, что сильнее самих основ. И всё вело сюда. В сердце горы, в её глубины.

Тень вспомнила, как днём, когда отряд Лаптая направили в новую штольню... она умерла.

Всё свершилось не по старому, отточенному за бесчисленные циклы сценарию. Когда тело носителя, как бы тщательно Тень ни лелеяла его плоть, испускало последний вздох во сне — в единственном месте, где её связь с его разумом терялась, либо постепенно дряхлея.

Сама Тень не умирала, нет. Смерть была бы для неё благословенным освобождением. Нет, она продолжала жить. Жить внутри мёртвого сосуда. потерявшей силу. Какое-то время она ещё могла дёргать за ниточки разлагающейся плоти, заставляя тело подчиняться ей, как марионетка. Заставляла тело выковыривать из себя червей, смазывать себя различными жидкостями для консервации, дубления кожи…

В бесконечной череде своих смертей Тень становилась невольным участником странных и ужасных ритуалов, которые устраивало вокруг её тлеющей плоти человечество.

В некоторых циклах люди, найдя её разлагающееся тело, в ужасе подносили к останкам факелы. Огонь жадно охватывал их. В эти мгновения Тень благодарила их. Не словами — её душа была лишена голоса, — но всем своим существом. Пламя было не болью, а очищением. Каждый треск сухожилий был гимном. Дым, поднимавшийся к небесам, казался ей тонкой нитью, связывающей её с миром, откуда она была изгнана. Ей чудилось, что в яростной мощи огня она на мгновение вновь становится древней силой, и она находится среди породивших её, следует тенью за ними в сияющем свете дома. Или так ей хотелось думать.

Но были и другие эпохи. Тёмные времена, когда её разложение пробуждало не отвращение, а благоговейный ужас. Вокруг её тела возникал культ. Она, заточённая в гниющем саркофаге, становилась сердцем чудовищного обряда — божеством, чьё единственное чудо был её собственный, нескончаемый распад. Её «вечность» была обманом, её «святость» — кошмаром. И она была вынуждена лежать в центре этого безумия, пока кости не рассыпались в труху.

А иногда — в редких, поистине проклятых циклах — тело мумифицировалось, превращаясь в подобие окаменевшего страдания. Её тюрьма становилась идеальной: ни боли, ни отпускающего пламени. Только бесконечная, хрустально-ясная осознанность, замурованная в темноте. Она была памятником самой себе, сознанием, пригвождённым к недвижимой реликвии, и наблюдала, как сменяются круги жизни. Тысячи. Десятки тысяч.

В иных циклах жизни она заставляла носителя уходить в царство вечного льда, чтобы тело сохранилось в ледяной гробнице. Но итог был один: связь с миром угасала. Она оставалась живой в умершем сосуде, погружаясь в немое, лишённое силы состояние, каждый раз пронзённая мыслью, что нового шанса может и не быть.

Так случилось и в этот раз. Её последней мыслью была та же. Будет ли ещё шанс? И перед тем как сгинуть окончательно, она решила — что нового шанса она не хочет. Едва Лаптай переступил порог пещеры, Тень умерла, мгновенно потеряв ток жизни и погрузившись в пограничное состояние между смертью и сном.

Но была одна деталь, одна аномалия, которая перечёркивала весь её опыт, полученный за бесчисленные циклы. Одна-единственная, невозможная вещь, от которой её древнее, бесчувственное естество содрогнулось впервые за всё время пребывания в этом мире.

Сосуд всё ещё дышал.

И это было неправильно. Абсолютно, фундаментально неправильно. Сосуд не мог жить дольше неё или быть сильнее её.

И с этой же мыслью она ожила в нём вновь, когда он вышел наружу. Словно открыли дверь в тёмной комнате. Свет, звук, запахи, дрожь, тепло, холод — хлынули на Тень.

Так быть не должно. Она всегда рождалась в муках, продираясь сквозь толщу тех, кто пал на её пути. Каждый, поверженный ею, цеплялся за её суть и тащил в темень своего отчаяния.

Но силы богов выталкивали её в сознание испуганного сосуда. И начиналась игра. Итог которой всегда был один и тот же…

Но с самого первого мгновения в этом сосуде, в этом юном, хрупком теле по имени Лаптай, Тень почувствовала другое… Свою… слабость.

И в момент первого контакта с Лаптаем Тень ощутила, что её изучают. Не боги, а смертный. Не “здесь и сейчас“, а “перед“. Из прошлого, через чужое сознание в настоящем. И от этого шла опасность. Проекция Тени ринулась в сознание посредника, чтобы уничтожить опасность… Но у неё не хватило сил и она была вышвырнута в настоящее… Обессиленная…

До этого она не знала, что это такое. Она была Первой Тенью, рождённой от страха богов перед собственным могуществом. Она была абсолютом.

Даже тогда, когда она столкнулась с Ономом и его химерами на заре времён, с самым могущественным богом из всех, порождённых Хаосом, она не ведала слабости. Это была битва титанов, столкновение равных. Даже когда одна из его химер, арахнида Мерда, смогла заманить её в паутину сомнений и самоедства и держала там в плену вместе с остальными богами, Тень оставалась сильной. Её воля была алмазом, который не могли разгрызть даже зубы безумия. Именно её силы, её первозданная сущность, не запятнанная душой, смогли разорвать чары Мерды. Чары пали, и Тень спасла всех пленённых богов, которые уже начинали пожирать сами себя в клубке своих же сомнений, обвиняя друг друга в предательстве.

И тут, в тишине спящего барака, Тень осознала леденящую душу параллель. Именно тогда, сразу после великого спасения, ей не предложили места среди спасённых, не пели в её честь, не окропили жертвенный алтарь. Боги, её родители, послали её в мир людей.

«Послали… — в её бездушной сущности зародилась новая, чужая вибрация, похожая на боль. — Или изгнали? В страхе?» — эта мысль, как червь, проникла в самое ядро её самости.

«Воспользовались тем, что она была молода, наивна. Внушаема..»

Тень прислушалась к Лаптаю, к его ровному дыханию, к тихому стуку человеческого сердца в его груди. К тому, что когда-то презирала как признак бренности.

— «Спит, — констатировала она, и в этом осознании не было презрения. Было нечто иное. Почти… зависть. — Он спит, не зная, что его «сила» — это изгой, которого боятся её же создатели. И что гора впереди — это не просто испытание. Возможно, это ловушка, расставленная для меня той же рукой, что и вытолкнула меня в этот мир. И мы, изгнанник и сосуд, идём в неё по своей воле».

Впервые за всю вечность Тень почувствовала нечто, очень отдалённо напоминающее одиночество. И поняла, что её единственный и последний союзник — это хрупкий смертный, чей разум был закрыт для неё сном.

Значит, настало время самой исследовать этот цикл. Несмотря на упадок сил.

«Ха Ша Вам». Губы Лаптая, управляемые не его волей, беззвучно выдохнули команду. И от его силуэта отделилась полоска тьмы, густая, как смола, и бесшумно стекла на грязный пол.

«Зол Ма Кур». Новый шёпот, и бесформенное пятно ожило. Оно расползлось от лежанки, как разлившееся масло, а затем разделилось на сотни тонких, извивающихся ручейков. Они потекли по центральному проходу барака, беззвучно заливая щели между досками, а затем сворачивали в боковые проходы, подбираясь к каждому спящему. У изголовья каждой лежанки чёрная жидкость приостанавливалась, колыхалась, а затем вытягивалась в длинное, идеально острое шило. Без малейшего усилия, без сопротивления, остриё погружалось в лоб спящего, не оставляя ни ранки, ни крови — лишь на мгновение застывшую гримасу на лице.

В тот же миг тело заключённого замирало. Дыхание обрывалось. Сердце, готовое днём выпрыгнуть из груди от труда, теперь замирало, словно между ударами проходила вечность. Сотни обездвиженных, бездыханных тел лежали в бараке, и из их лбов тянулись обратно к центру, к Тени, чёрные, пульсирующие отростки, словно стальные нервы, связывающие их с первоисточником.

Тень проверяла память. Она пролистывала прожитый день, как свиток, выискивая угрозы, тайны, намёки. Но находила лишь одно и то же, с незначительными вариациями: давящую тяжесть камня, жгучую боль в мышцах, солёный вкус пота, кислый запах похлёбки, призрачные образы чужих лиц за колючей проволокой.

Вскоре, не найдя ничего ценного, отростки начали отступать. Они отщеплялись от спящих умов и втягивались обратно в основную Тень у ног Лаптая, растворяясь в ней без следа.

Тень проверила память всех, кто был в бараке. И не нашла ничего. Ни заговоров, ни намёков на её природу, ни намёков на силу горы. Лишь бесконечную, утомительную череду страданий, боли, тоски по дому и тех крошечных, жалких радостей, что заключены в миске похлёбки погуще или в возможности выспаться.

Но было кое-что. Единственная крупица в этом море человеческой безысходности, заставившая Тень на мгновение замереть. Разговор, который один из заключённых услышал от бригадира Крене:

«Вчера, в “Глотке”, после того, как тряхануло гору и все, как тараканы, повыскакивали из таверны на улицу, один из шахтёров сказал про заброшенные штольни. Будто светящиеся лабиринты на стенах проявились… Словно их ногтями выцарапали…»

«Светящиеся лабиринты…» — мысль, подобная искре, пронзила безразличное сознание Тени. И она вспомнила. Момент первых мгновений в Лаптае. Тот посредник, через которого её изучал из прошлого некто, другой. На том посреднике, на груди, тоже были лабиринты. Кровавые. Это пахло знанием. Древним. Не человеческим. Она начала лихорадочно просматривать память заключённых, пробиваясь сквозь слои усталости и страха, выискивая хоть намёк, обрывок карты. Но никто не знал, где находятся эти штольни. Слух повис в воздухе, лишённый координат.

«Ир Ко Да» — раздался новый шёпот из губ Лаптая, на этот раз в нём слышалось не принуждение, а разрешение на более рискованный шаг.

Тень на полу вздрогнула, словно пружина, и, оторвавшись от досок, поползла по стене вверх, к ближайшей отдушине. Она вытекла наружу, в ночь, через небольшую щель, слившись с темнотой, которая была её стихией. Спустившись на землю, она начала ползти, извиваясь, как чёрный дым, не оставляя следов на пыльной земле, по направлению к центральным воротам лагеря.

Если бы Лаптай проснулся в этот момент, он бы смог увидеть и услышать то, что видела посланная наружу проекция Тени: как она скользила в темноте лагеря среди одинаковых бараков, словно призрачный хищник, вынюхивающий добычу. Редкие столбы с фонарями она старательно огибала стороной, оставаясь в тени строений, её форма на мгновение теряла чёткость, рассеиваясь в полумраке, чтобы вновь обрести её в кромешной тьме.

Вот закончились бараки заключённых, и показалось большое пустое пространство, усыпанное шуршащим тёртым песчаником, а за ним — высокий частокол ограждения и сторожевые вышки с невидимыми в темноте, но угадываемыми по силуэтам охранниками.

Ползущая Тень замерла, оценивая ситуацию с холодной ясностью. Запертые ворота, две вышки по краям с парой человек на каждой. Небольшой домик справа, с окном, из которого вырывалась жёлтая щель света. Длинный молельный дом слева с чёрными, пустыми глазницами окон.

Без колебаний Тень свернула вправо и поползла к домику с освещённым окном — к месту, где могла храниться ключ к её поискам. Стоящие на вышках не заметили Тень, прижимающуюся к частоколу и проскользнувшую к двери дома у ворот. Также они не заметили, как она скрутилась в тонкую, почти невидимую нить и проникла в замочную скважину, исчезнув внутри с тихим, едва уловимым шуршанием, похожим на шелест высохших листьев.

В доме находилось двое солдат. Один лежал на топчане и спал, его дыхание было тяжёлым и ровным. Второй сидел, сгорбившись, и на его коленях лежал короткий меч, который он методично, с шипящим скрежетом, затачивал кремнистым сланцем.

«Зол Ма Кур» — прошептал спящий Лаптай, и его голос был единственным звуком в кромешной тишине барака. Тень в доме стражи отозвалась на команду, разделившись на две идеально тонкие нити, которые впились в виски солдат, словно иглы. Сознание юноши наполнилось чужими воспоминаниями. Разговоров о заброшенных шахтах было много, они всплывали, как мусор на поверхности мутной воды: страшилки, пьяные байки, легенды о призраках шахтёров, бродящих с погасшими фонарями. Ничего конкретного. Ни карт, ни ориентиров. Одно суеверное бормотание.

Увлёкшись сортировкой этого информационного хаоса, Тень поздно заметила скрип петли. Дверь распахнулась, и на пороге возник молодой солдат, его лицо было свежим и наивным, а в руках он держал пустую кружку.

Мир застыл. Два его товарища сидели как изваяния. Они не дышали, кожа приобрела мертвенную, восковую белизну. Глаза, широко раскрытые, остекленели и стали белёсыми, будто затянутыми молочной пеленой. И самое жуткое — тёмные, пульсирующие нити, похожие на скрученный дым, торчали у них из лба, спускаясь на пол и сливаясь воедино в зловещий, клубящийся узел.

Ужас, чище и острее любого клинка, пронзил солдата. Он инстинктивно выронил кружку, которая с грохотом разбилась о пол, и в ту же секунду выхватил меч, вставая в защитную стойку. Но было поздно.

Обе нити, словно разъярённые змеи, вырвались из тел его товарищей и с огромной скоростью впились ему прямо в глаза. Он не успел даже вскрикнуть — лишь судорожно, почти до плеч, поднял руки к лицу, из которого фонтанами била тёмная кровь, и замер, застыв в немой гримасе агонии.

Нити, выполнив свою ужасную работу, выскользнули из изувеченных глазниц и, не теряя доли мгновения, метнулись к выходу, сливаясь с тенями под столом. Они проскользнули в щель под дверью, оставив за собой комнату, начинающую пробуждаться от кошмара. Сидевший на лавке солдат судорожно, со стоном, вдохнул, его тело затряслось в конвульсиях.

И тут тишину разорвало. Сначала один, пронзительный, животный вопль, полный такого невыразимого ужаса, что от него стыла кровь. Он сотряс ночь. К нему тут же присоединился второй, сорванный, истеричный крик. На вышках зажглись фонари, их лучи, как плети, рассекали темноту, выхватывая из тьмы бегущие фигуры. Послышался лязг оружия, топот десятков ног и отрывистые, испуганные команды. Охрана с других вышек и постов, поднятая по тревоге, уже неслась к домику у ворот, где рождался хаос.

Тень почувствовала, как каждая искра её воли выжжена этим взрывом; миссия провалена и цена её — ещё выше, чем могла представить.

А её проекция, уже вернувшаяся в барак, бесстрастно свернулась у ног своего сосуда. Миссия провалилась. Она не нашла ответа. Но лагерь, до этого бывший тюрьмой, теперь превращался в растревоженный улей.

«Ха Ша Ту» — тихо изрекли губы Лаптая. И клубящаяся, бесформенная масса, словно живая смола, медленно и неотвратимо поднялась с пола и бесшумно влилась в контур его силуэта, заняв место его тени.

В прежние времена, во времена её могущества, Тень не стала бы тратить ни единой искры силы на подобную осторожность. Она бы вонзила свои шипы-нити в сознание каждого в лагере, заставив их умы вывернуться наизнанку. Она бы прошлась по городу, как чума, выкачивая память из спящих и бодрствующих. Она бы вскрыла могильники и читала бы хроники, запечатанные в костях умерших. Она не остановилась бы ни перед чем, потому что всё сущее было её владением, а её сила — бездонной.

Но сейчас…Одна-единственная проекция, жалкий клочок её воли, отняла у неё почти всё. Она чувствовала себя истощённой, выпотрошенной, как рыба, брошенная на берег. И потому, с холодным, горьким смирением, она вновь прошуршала памятью всех заключённых в бараке — этого единственного, жалкого ресурса, что у неё оставался. И вновь осознала, с предельной, унизительной ясностью: Сосуду и ей требуется их помощь. Она, Первая Тень, спасшая богов, теперь зависела от кучки обречённых смертных, стонущих и храпящих во сне.

И тогда она снова вспомнила слова Тае. «Её никогда не впустят в мир богов». И та трещина в её алмазной сути, что лишь намечалась, — разверзлась.

И из разлома хлынуло нечто новое, незнакомое и пугающее. Она вдруг поняла, что неимоверно скучает по тем, кто её породил. По ослепительному сиянию, что когда-то было её домом. По голосам, что когда-то были её первым звуком. Не по власти, не по силе — а по… породившим её.

Тень застыла, парализованная этим открытием. Это… чувство? Оно не имело названия в её языке, но горело в ней, как раскалённый уголь. Её алмазное мироздание, непоколебимое и вечное, с оглушительным треском рассыпалось на тысячи острых, блестящих осколков. Они падали в черноту её существа, и каждый осколок был похож на слезу — явление, которое она видела у людей, но никогда не думала понять. Принимала за слюну. Только из глаз.

И в этой новой, чудовищной и хрупкой реальности для неё не осталось ничего. Лишь всепоглощающая тишина. Лишь гнетущая тоска, разлитая в самом воздухе. Лишь хрупкое тело спящего юноши. Пристанище и склеп. Дом из плоти — и тюрьма из плоти.

Первая Тень, сама Тень Богов, с горечью оглядывала собственное падение. И впервые пожалела. Пожалела о том миге сострадания, когда протянула руку тем, кто позже воспользовался её наивностью. Они, кому она даровала шанс, превратили её дар в оковы. Они изгнали её в этот мир жестокости и страданий. И с тех пор цикл за циклом, эпоха за эпохой, ей приходилось возрождаться в бренной оболочке смертного. Вечность растянулась в бесконечную череду коротких, унизительных жизней.

И вдруг её пронзила простая, почти детская, но оттого не менее страшная мысль. Осознавали ли сами Боги, обрекая её на насильственное слияние с людьми, что этим она вплетёт их частичку в себя? Понимали ли они, что соприкосновение с людской, тёплой, слабой плотью, с их хаотичным, непредсказуемым разумом… и с их таинственной, сияющей душой… породит в её тёмном естестве нечто новое?

Душу. Её Душу..

И вместе с ней — эти странные, мучительные, прекрасные вибрации, что люди называли… чувствами.

Ирония оказалась острее лезвия и горче полыни. Стремясь наказать — они одарили её величайшей тайной. Стремясь унизить — они возвысили её, дав вкусить от ядра самой человечности.

И теперь, заточённая в клетке из смертной плоти и костей, она оказалась свободной от них, богов, там, где их власть бессильна. В глубине недавно рождённой, собственной души — той, что только начинала познавать саму себя.

И в глубине… души. Робко затрепетало желание. Вернуться. Не только домой. Воздать. И не только мщение.

Она хотела и того и другого: вернуть себе право стоять в их свете, и чтобы те, кто изгнал её, испытали ту же щемящую пустоту, что так долго жгла её. Пусть почувствуют тепло — и пусть поймут, каково это — быть брошенным во тьму.

Стать оторванным от тех… Кого… любишь…

Глава 6: Лазарет

Лагерный лазарет и мертвецкую разделяла лишь грубая деревянная прослойка — тонкая грань между тем, кто ещё хрипит, и тем, кто уже окоченел. Под полом, в сыром подвале, где воздух был густым и неподвижным, царила постоянная, неестественная прохлада — идеальный склад для человеческого утиля. Это считалось разумным решением: держать товар поближе к лекарю. А лагерный лекарь, Эйнар, и впрямь имел о медицине отдалённое представление, зато при прежнем управляющем он приобрёл связи, что и втолкнули его на эту должность — быть смотрителем над тем, что неуклонно движется к смерти.

С самого утра, едва свет начал пробиваться сквозь закопчённые стёкла, в мертвецкую подвезли трёх новых «гостей». Тела с глухим стуком сбросили на каменные плиты, и этот звук отозвался в животе Эйнара тошнотворной волной. Ему предстояло спуститься вниз, в это царство тьмы, осмотреть их и составить отчёт для канцелярии — дать безликой смерти официальное имя и причину, вписать тлён в аккуратные столбцы ведомости.

Он склонился над первым телом, и густой запах сырости и свернувшейся крови ударил ему в ноздри. Горло было вскрыто аккуратно, с одним-единственным, почти хирургическим разрезом — работа чистая, без лишней театральности и брызг. Эйнар внимательно, с холодным, профессиональным интересом осмотрел гладкий разрез, а потом перевёл взгляд на восковое лицо покойного и с лёгким, почти отеческим сожалением поцокал языком.

— А я же говорил тебе, старый ты пройдоха, Танмин, следи за языком, — его голос, хриплый от утренней прокопчённости, прозвучал в гробовой тишине подвала почти что задушевно. — Вот он, фирменный знак. Почерк Пузо. Так он метит болтунов… Эх… — Он вздохнул, и тяжёлый пар вырвался в ледяной воздух, пока он смотрел на знакомые, некогда такие живые черты. — А твои похабные песенки мне, знаешь ли, нравились. Искренне.

Эйнар кивнул своему помощнику, тучному и молчаливому парню, стоявшему поодаль. Тот, не дрогнув и не изменившись в лице, грубо снял с шеи покойного пропитанную кровью бирку и накрыл тело куском грубой, пахнущей плесенью мешковины. Лекарь принял бирку, холодную от прикосновения к мёртвой плоти, и сунул её в глубокий карман своего потрёпанного, въевшегося в кожу запахами халата.

Два других тела, пронзённые насквозь грубыми наконечниками лагерных копий, не удостоились и тени такого внимания. Они были всего лишь рядовым браком службы, статистикой, и Эйнар лишь бегло ткнул в их сторону пальцем — мол, убери и это.

Эйнар, тяжело переступив через лужу застывшей слизи, подошёл к грубому, заляпанному воском и пятнами неясного происхождения столу. С скрипом, который в гробовой тишине подвала прозвучал оглушительно, он выдвинул ящик и извлёк оттуда старый, засаленный до блеска свиток. Пальцы сами нашли знакомые вмятины и потёртости. Взяв короткий заточенный нож, он принялся аккуратно, с ловкостью привычного ко лжи, соскабливать им старый текст. Мелкие кудряшки стружки, пахнущие пылью и временем, осыпались на стол, унося с собой чужие имена, даты и призраки былых смертей. Удовлетворённо хмыкнув, он отбросил нож, взял угольный грифель и вывел твёрдым, неуклюжим почерком:

«Сим подтверждаю, что доставленные двадцать пятого числа Пыльного месяца тела померли своей смертью, да примет их Тае, и будут сожжены в лагерной печи, слившись с ларомом того же дня.»

Отложив грифель, он с равнодушным видом мясника достал из кармана бирки, разложил их перед собой, как карты для гадания, и продолжил, внося в отчёт имена, номера и прочие никчёмные формальности. В конце он с размахом, с наслаждением, вывел свою закорючку — завиток был его единственным шиком во всей этой унылой процедуре — и полез в нагрудный карман за маленькой, холодной печатью. Обильно натерев её о чёрный грифель, он с силой, будто пригвождая саму смерть к бумаге, вдавил её в пергамент, прямо поверх осыпавшихся от времени призрачных следов прошлых удостоверений. Он подозвал помощника тяжёлым взмахом руки и вручил ему свиток.— Отнеси в канцелярию. Рыжему Пирку. Дождись, пока он перепишет к себе, и забери пергамен обраго. Экономия, будь она неладна.

Слуга, не проронив ни звука, лишь молча кивнул и развернулся к лестнице, к жидкому свету, пробивавшемуся сверху.— Стой! — резко окликнул его Эйнар, и эхо подхватило этот возглас, пронеся по тёмным углам. — Бирки. Забыл. Тоже отдай Пирку. Пусть приобщит к делам.

Слуга скрылся за дверью, и в подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь капаньем воды где-то в углу. Эйнар тяжко опустился в кресло, намереваясь подремать. Ночь выдалась бурная — пришлось вставать к трём солдатам, которых притащили из лагеря. Бумажная рутина была хоть и циничной, но куда спокойнее. Ему нравилось прикорнуть в обществе покойников. Они не стонали, не были о помощи.

Только он уселся поудобнее, как дверь в мертвецкую с скрипом отворилась, впустив в затхлый холод подвала клочок тревожного воздуха сверху. На ступеньки, словно призрак, спустился бледный слуга.— К нам… гости, — с трудом сглотнул он. — Господин Инор и господин Сибл. Лично. Вас требуют.

Эйнар встрепенулся, словно сова, вспугнутая дневным светом. С кряхтением он поднялся со своего кресла.— Иду! Иду! — пробормотал он, хватая со стола закопченный фонарь и следуя за дрожащим слугой наверх.

Никто в здравом уме и твёрдой памяти не желал оказаться на попечении Эйнара — ни гниющие за стенами заключённые, ни, тем более, солдаты, чья жизнь и так висела на волоске. И те, и другие за глаза звали его «Мясником», и шёпотом передавались леденящие душу истории о его «исцелениях». Его лазарет обычно пустовал, как зачумлённый склеп, и лишь эхо да сквозняк гуляли меж грубых, запятнанных тёмными пятнами коек.

Но эта ночь принесла с собой нечто странное и зловещее, и впервые за долгое время на пропитанных потом и страхом тюфяках лежали трое солдат. Ещё живых, но уже отмеченных печатью чего-то невыразимо чудовищного.

У одного, самого молодого, когда его только приволокли, с искажённого ужасом лица были жестоко выколоты оба глаза. Кровавые глазницы, словно два чёрных провала, безмолвно взирали в закопчённые балки, а по вискам стекали засохшие ручейки слёз и сукровицы. Эйнар обработал глазницы и перевязал его голову. Двое других, судя по окаменелым, застывшим в немом крике маскам на их лицах, лишились рассудка полностью и безвозвратно.

Инор, его помощник и Сибл стояли у изголовья ослепшего, трое тёмных силуэтов в колеблющемся свете сальной свечи. Тяжёлые шаги Эйнара по грязному полу заставили их обернуться, но Инор не отводил взгляда от солдата, будто пытаясь силой воли вернуть ему утраченное.— Камьти, как ты? Это я, твой командир, Инор, — он тронул лежащего за руку, словно проверяя, не обратился ли тот уже в холодный труп. Кожа под пальцами была липкой, холодной и влажной, как у только что выловленной рыбы.

Камьти вздрогнул и повернул забинтованную голову на звук знакомого голоса.— Нормально… — прохрипел он, делая неуклюжую попытку приподняться на локте.

— Лежи, Камьти. Не напрягайся, — приказал Инор, но в его обычно твёрдом, как булат, голосе сквозила несвойственная мягкость. — Сможешь рассказать, что произошло ночью?

— Да… командир, — голос его был слаб, но ясен.

Камьти откинулся на подушку, собираясь с силами.— Я спустился в караульную… за кипятком, Для старшего на вышке. А там… — его губы задрожали, слова стали рваться. — Шмер и Сикл. У них… во лбу были… — он замер, дрожь перекинулась на всё тело. — Нити. Тонкие, как паутина, но… плотные. Словно сплетённые из самого дыма. Да. Из дыма…

Инор и Сибл обменялись быстрыми, тревожными взглядами. Воздух в лазарете стал ещё тяжелее.

— А глаза… глаза Шмера и Сикла были белые! Совершенно белые, как снег на вершине Андарона, — Камти кашлянул и перешёл на срывающийся шёпот. — Эти нити… Это были исчадия Онома! Я уверен! — дрожащая рука солдата поднялась, бессильно отгораживаясь от незримого ужаса. — Они… они увидели меня и… — его пальцы впились в повязку на лице. — И я перестал видеть. Я… я буду видеть, командир?

— Сынок, это тебе лекарь скажет, а не я, — Инор повернулся к Эйнару, и его взгляд был тяжёлым, как гора, нависшая над городом.

Лекарь сделал неуверенный шаг вперёд, прокашлялся для важности.— Глазные яблоки проколоты. Глубина — на четверть большого пальца. Содержимое полностью истекло. О восстановлении зрения речи быть не может, — громко, без витиеватости, отчитался тюремный лекарь, будто зачитывал опись испорченного имущества.

Молодой солдат стиснул зубы, сдерживая стон, руки вцепились в подстилку..

— Крепись, Камьти. Химра будет платить тебе пенсию, я лично прослежу, — Инор с силой, почти жестоко, сжал его плечо, и в этом суровом жесте была вся безотрадная правда их жизни: ты стал обузой, калекой, но о тебе позаботятся, как умеют. Такова была сделка, которую они все когда-то заключили, прежде чем взять меч в руки.

Солдат лежал недвижимо, сдерживая рыдания.

— А что с ними? — Сибл, до этого молчавший, сжав кулаки, резко указал подбородком на две другие койки, где лежали безмолвные, словно окаменевшие фигуры. Его голос прозвучал грубо, срывая накопившееся напряжение.

— Живы… Пока живы… Но не реагируют ни на что, — ответил Эйнар, потирая руки с таким видом, будто обсуждал погоду, а не судьбы людей. — И глаза… Если желаете, можете убедиться лично… — он сделал нерешительный шаг к изголовью одного из солдат, и его тень, искажённая пламенем свечи, накрыла лежащего.

Инор и Сибл, будто против воли, последовали за ним. Лицо старого служаки, неподвижно лежащего на жёсткой койке, было искажено маской абсолютного, леденящего душу ужаса. Ни один мускул не дрожал, кожа напоминала жёлтый воск. Даже дыхание было почти незаметным, лишь лёгкое запотевание у губ выдавало в нём живое существо. Глаза, широко раскрытые, смотрели в никуда, за пределы этого бренного мира, и в них не было ни искры сознания — только застывшее, вечное отражение того кошмара, что их поглотил и не отпускал.

— Эйнар, какой диагноз? — Сибл уставился на лекаря своим пронзительным, колючим взглядом, требуя не отговорок, а сути.

Тот засуетился, опустив глаза, изучая трещины на грязном полу.— Они впали в глубокий ступор. Нечто… нечто так напугало их, что разум предпочёл скрыться в самой тёмной, недосягаемой глубине. Вероятно, виной всему те самые… нити из дыма, — он кивнул в сторону Камьти, понизив голос до конспиративного шёпота. — Мой диагноз: Глубокий шоковый ступор. Выйдут ли они из него… это одним лишь богам ведомо.

Сибл медленно, словно приближаясь к краю пропасти, подошёл к третьему солдату и склонился над его неподвижной фигурой. Та же леденящая маска застывшего ужаса, тот же пустой, устремлённый в никуда взгляд, что видел нечто за гранью человеческого понимания и унёс это знание с собой в бездну безумия. Помощник управляющего с безмолвной, давящей тяжестью покачал головой и резко развернулся, направившись к Эйнару.

Он подошёл так близко, что старый лекарь почувствовал на своей коже холодок его дыхания, пахнущего металлом и мятой.

— Ни слова о том, что ты здесь слышал, — тихо, но с такой железной интонацией, что каждое слово казалось вбитым в воздух закалённым гвоздём, произнёс Сибл. — Ни единого шёпота. Никому. — Его глаза, холодные и узкие, как щели в броне, впились в Эйнара. Лекарь инстинктивно вжал голову в плечи, стараясь стать меньше, невидимей, сгорбившись под этим пронзающим взглядом. — Под страхом лишения должности. — Сибл безошибочно нащупал самую болезненную, самую жгучую точку лекаря-дилетанта, этого цепкого человека, вцепившегося в своё тёплое местечко мёртвой хваткой.

Затем он обернулся к Инору, и его голос вновь обрёл обычные, но не менее властные нотки.— Инор, распорядись, чтобы слухи о ночном происшествии не расползались по лагерю.

Инор, не отрывая взгляда от застывших лиц своих солдат, коротко кивнул.— Уже отдал приказ. На утреннем разводе объявил: молчать до выяснения.

— Отлично, — Сибл одобрительно кивнул, его пальцы, скрытые плащом, нервно постучали по бедру. — Тогда пройдёмся? С глазу на глаз. Есть кое-что… конфиденциальное. — Он жестом, указал на дверь, ведущую из душного лазарета в серый, промозглый рассвет и пошёл первым.

Инор, с последним взглядом, брошенным в сторону Камьти, молча направился к выходу, его прямая спина и тяжёлая походка выдавали готовность принять новый, не менее тяжкий груз ответственности.

Сибл и Инор шли вдоль высокого частокола, чёрные, смолистые брёвна которого уходили в низкое, затянутое свинцовыми облаками небо, словно вбитые в самое нёбо мира. На равном, вымеренном расстоянии стояли высокие вышки с островерхими навесами, откуда доносился редкий, ленивый перезвон оружия. Люди Игора и Сибла с их взмыленными лошадьми держались на почтительном расстоянии, давая начальству возможность говорить наедине, но их спины были напряжены, а взгляды скользили по периметру с привычной, вымученной бдительностью.

Слева от них зияло пустынное, выжженное пространство — мёртвая зона, где вся растительность была вырвана с корнем, а земля аккуратно, с почти педантичной жестокостью, засыпана мелким, острым щебнем. Солнце, пробивавшееся сквозь чадную пелену, пекло это место с особым рвением, и от серой поверхности тянуло сухим, могильным холодом. Ни укрытия, ни тени, ни намёка на подкоп — сделать что-либо незаметно на этом мёртвом поле, прильнувшем к частоколу, было тщётной затеей.

За высоким частоколом, словно за стеной, слышался сдавленный, непрерывный шум чужой жизни: глухой топот сотен ног, лязг кандалов, выкрики охраны, сливавшиеся в один утробный гул. Это был звук муравейника, заключённого в клетку.

— Мне доложили, что ты лично провёл допрос той злополучной смены, — без предисловий начал Сибл, его взгляд скользил по сторожевым вышкам, выверяя бдительность часовых.

Инор обернулся к нему, в глазах мелькнуло искреннее удивление.— Уже? Быстро работают твои уши…

Сибл наконец перевёл на него свой холодный взгляд.— Не обижайся. Такая у меня работа. Просто сейчас наши обязанности… пересеклись. Но в твою работу я не лезу. Кантит тебе доверяет, — он сделал небольшую паузу, — и я тоже.

Инор усмехнулся, и на его суровом лице появилась широкая, открытая ухмылка.— Да не оправдывайся, Сибл! На твоём месте я бы поступил точно так же, — он убеждённо кивнул. — Иначе будем как тот мясник, — Инор бросил взгляд в сторону лазарета, — штаны в кресле протирать и… людей терять. — Последние слова прозвучали твёрдо и тяжело, как обтёсанный гранит.

— Согласен, наш лекарь — ещё тот проныра, — усмехнулся Сибл беззвучно. — Но хороших-то у нас нет…

Ветер рванул полы их плащей. Из-за частокола донесся отрывистый окрик конвоира и глухой топот ног. Инор, будто отдавая невидимую команду, резко хлопнул в ладоши.— Я опросил всех. Все как один твердят одно: раздался душераздирающий крик. Двери в караульную были распахнуты настежь. На пороге стоял Камьти, с глазами, из которых лилась кровь. А внутри были Шмер и Сикл. Оба — как каменные изваяния. Никто никаких нитей из дыма не видел.

Сибл слушал, не проронив ни слова, впитывая каждую деталь.

— И я могу сказать, какие слухи уже поползли по лагерю, как тараканы, — Инор пристально посмотрел на Сибла, оценивая его реакцию.

— И какие же? — спросил Сибл без тени любопытства в голосе, но всем видом показывая, что ждёт ответа.

— Всё валят на красноплащевца, — сказал Инор резко, и его слова повисли в воздухе, как обвинительный приговор. — так или иначе, не называют его имени, только эту кличку.

— Красноплащевец… — медленно, растягивая слова, повторил Сибл, и его взгляд стал отрешённым, будто он перебирал в душе архивы памяти.

Впереди показались центральные ворота лагеря — массивные створки, распахнутые, словно пасть. На высоких вышках застыла охрана, их взгляды, тяжёлые и подозрительные, скользили по бесконечной людской реке, что медленно сочилась наружу. Сонные, апатичные заключённые и не менее уставшие конвоиры двигались в одном потоке, обречённые провести еще один день в каменных утробах штолен, добывая проклятый ларом.

Сибл и Инор остановились на краю этого человеческого потока, наблюдая, как он рассекает лагерь надвое. Две властных фигуры, замершие на пороге между порядком стен и хаосом неизвестности, которую таил в себе этот день.

Отряд за отрядом проходили мимо, выдерживая равномерные, почти механические интервалы. Это было однородное, серое течение, в котором глаз не находил ни одной зацепки. Но вот в этом монотонном потоке появилась аномалия. Отряд, который выбивался из общего ритма, словно сгусток иной плотности в однородной жидкости. Его сторонились все. И серые фигуры заключёенных, и солдаты конвоя бессознательно отдалялись, оставляя вокруг него пустое, зыбкое пространство.

И причина этого отчуждения шла в хвосте колонны. Молодой мужчина в плаще цвета запекшейся крови.

Красноплащевец.

Его появление мгновенно приковало взгляд Инора, опытного воина, чей инстинкт улавливал любую угрозу порядку. Сибл же, напротив, не стал разглядывать самого Лаптая. Его внимание, отточенное годами подковерных игр, сфокусировалось на окружающих. Его холодный, сканирующий взгляд подмечал малейшие детали: как конвоиры отводили глаза, делая вид, что проверяют заклепки на наручах; как их пальцы нервно сжимали древка копий; как заключённые, проходя мимо, чуть заметно ускоряли шаг, словно боясь коснуться его тени. Лишь один человек, шедший с ним в паре, казался невозмутимым — и эта связка была ещё более подозрительной, чем одиночество изгоя.

Тень, дремлющая в глубине Лаптая, тоже ощутила их присутствие. Древнее сознание мгновенно воскресило в памяти образы, полученные ею при беглом сканировании их на площади, когда они стояли на помосте. Двое у власти. Один — чья вера лежала в плоскости логики и фактов, а алтарём ему служила преданность своему господину. Второй — человек-скала, живое орудие, чья воля была заточена богом войны, Рампом, превращена в клинок амбиций.

Тень не видела в них ни врагов, ни союзников. Они были… элементами системы, силами природы, подобно ветру или землетрясению. Предсказуемыми в своей основе, но непредсказуемыми в конкретных обстоятельствах. И сейчас эти две силы наблюдали за сосудом, в котором она таилась. Не за человеком, а за аномалией. И это заставляло её, на миг, встрепенуться, оценивая их поведение в своём бесконечном уравнении.

Сибл взглянул на Инора, отрывая взгляд от красного плаща, тонувшего в людском потоке.— Отбросим отчёты. Что думаешь ты, по поводу произошедшего ночью? Не начальник охраны, а ты сам.

Инор медленно повернулся к нему. Его лицо, испещрённое шрамами и морщинами, было серьёзно. Он не ответил сразу, его взгляд был обращен внутрь себя, в глубину памяти, где хранились сотни боёв.

— Я думаю, Сибл, что есть дела людей, а есть — богов, — его голос с хрипотцой был низким и мерным, словно он взвешивал каждое слово на незримых весах. — Моё дело — держать меч острым, а строй — крепким. Сотни раз этот меч встречал клинки врагов, десятки раз стрелы пролетали в палец от моего глаза. Я видел, как падали те, кто был сильнее и быстрее меня.

Он на мгновение замолчал, и его рука бессознательно коснулась стального нагрудника поверх сердца, где под ним мог висеть простой, потертый амулет с символом Рампа.

— Я остался в живых. Не благодаря хитрой тактике или особой удаче. Я… вручил свою жизнь и свою смерть богу Войны. Я — его солдат, жрец с мечом. И пока я выполняю свой долг, он дарует мне силу стоять. А всё, что лежит за гранью поля боя, за гранью здравого смысла и стального лезвия… — Инор медленно покачал головой, и в его глазах не было суеверного страха, а лишь трезвое, почти фаталистическое принятие. — Это не моя стезя. Лезть в дела богов, гадать, почему один ослеп, а двое сошли с ума от того, что увидели… это всё равно что пытаться рукой удержать грозовую тучу. Бесполезно и опасно.

Он снова посмотрел на Сибла, и его взгляд стал твёрдым, как скала.— Моя задача — не понять это, а не дать этому разрушить порядок, за который я отвечаю. Пусть боги разбираются с тем, что принадлежит им. А мы будем делать своё дело. И если эта тварь, будь то красноплащевик или исчадие Онома, посмеет поднять руку на моих солдат снова… — он не договорил, но по тому, как его пальцы сжались в кулак, было ясно всё. Инор верил в богов, но в критический момент полагался на сталь и ярость.

Он запрокинул голову, устремив взгляд в свинцовую высь, будто вчитываясь в письмена туч или высматривая в пустоте незримого собеседника. И в этом движении откинутый ворот плаща открыл то, что обычно скрывал — старый, ужасающий шрам, пересекавший горло.

Бледная, стянутая ткань кожи, грубая и бугристая, словно кожа старого, боевого слона, безмолвно кричала о прошлом. Она была причиной его вечной, глухой хрипоты, превращавшей грозный окрик в леденящее душу шипение. Но сейчас, в сером свете утра, это был не просто шрам. Это была летопись, выжженная на его плоти. Свидетельство мига, когда клинок или топор уже коснулся его жизни, но по какой-то непостижимой прихоти судьбы — или воли бога Рампа— отвёл свою смертоносную жажду в сторону, оставив ему этот знак. Напоминание о том, что его нынешняя жизнь — отсрочка, выпрошенная у самой смерти на поле боя, в той, другой жизни, что осталась далеко за стенами этого лагеря.

Инор опустил голову, и ворот плаща вновь скрыл историю, оставив на поверхности лишь хриплый голос и стальные глаза, видевшие слишком много, чтобы бояться чего бы то ни было.— А что думаешь ты? — по солдатски, просто и откровенно спросил Инор в ответ.

Сибл на мгновение задумался, его пальцы бесшумно отбивали ритм по штанине. Вопрос Инора был прост, но ответ — нет.

— Я думаю фактами, Инор, — наконец произнёс он, и его голос звучал сухо, без эмоций, будто он зачитывал доклад. — За свою жизнь я видел десятки таинственных инцидентов. Ещё больше я читал отчётов о них. Солдат находили с перерезанным горлом — оказывалось, он проигрался в кости и не смог отдать долг. Надсмотрщик исчезал — его тело потом находили в штольне с проломленным черепом, а в его каморке находили украденный ларом. Люди сходили с ума — потому что их месяцами травили грибковой плесенью в заплесневелом хлебе или изводили угрозами.

Он повернулся к Инору, и в его холодных глазах читалась непоколебимая уверенность в своей системе координат.— За каждым «чудом» или «проклятием», о которых шепчутся в бараках, всегда находили человеческую руку. Чью-то жадность, трусость, месть или глупость. Боги… — Сибл коротко и скептически фыркнул, — они удобное оправдание, когда не хватает фактов.

Но затем его взгляд стал тяжелее, и он снова посмотрел туда, где скрылся красный плащ.— Но в этот раз… факты не сходятся. Выколоты глаза, но нет следов борьбы. Два опытных солдата впали в ступор, который не похож ни на один вид отравления или ранения, что я видел или читал. Ни воровского мотива, ни личной вражды. Ничего.

Он замолчал, впервые за долгое время позволив себе показать лёгкую, почти незаметную тревогу.— И это впервые, Инор, когда у меня нет логичного объяснения. И это… беспокоит. Возможно, боги, — он кивнул вверх, — наконец решили напомнить о себе.

Последний отряд скрылся за поворотом тропы, и массивные створки ворот с глухим скрежетом начали сходиться, отсекая лагерь от внешнего мира.

— Вот мой вердикт, Инор, — Сибл глубоко вздохнул, и в его голосе впервые прозвучала усталость не от недосыпа, а от беспомощности. — Моя интуиция, которой я обычно доверяю, шепчет, что виновных мы не найдём. Гиблое дело. Пустая трата сил и времени, которые лишь раскрутят маховик слухов. — Он сделал паузу, давая старому воину осознать скрытый смысл: иногда порядок важнее правды. — Предлагаю, для отвода глаз, выждать пару дней, а потом объявить твоим людям, что виновными были подельники Танмина. Использовали духовые трубки с ядовитыми дротиками.

— Танмин? — Инор нахмурился, перебирая в памяти лица и досье. — Не припоминаю такого.

— Неважно, — отмахнулся Сибл, его взгляд был прикован к часовым на вышках. — Важно, что его труп уже лежит в подвале Эйнара с аккуратно перерезанным горлом. Рядом — ещё два. Можно списать ночной инцидент на любого. Мёртвые — удобные козлы отпущения. С них спрос невелик.

Инор задумался, его взгляд стал тяжёлым и отрешённым. Он ненавидел неясность, но как командир понимал необходимость лгать, ради подъёма боевого духа.— Согласен, — наконец выдохнул он. — Мутное дело, сеющее сомнения и страх, опаснее открытого бунта. Пусть вина ляжет на тех, кто уже предстал перед Тае.

— Рад, что мы мыслим в одном направлении, Инор! — в голосе Сибла вновь зазвучали привычные, деловые нотки, словно они только что утвердили новый график поставок, а не сфабриковали версию о ночном нападении на охрану лагеря.

Командир охраны добродушно ухмыльнулся, и на его лице вновь появилось привычное выражение уверенности в себе.

— Инор, — Сибл перевёл разговор, снижая градус напряжения. — Ходят слухи, будто тебя вызвал на поединок на Арене один солдат из охраны каравана. Это правда?

Инор буквально воспрял духом. Это была его стихия.— Правда! — он расправил плечи, и суставы хрустнули. — Я много слышал о его прошлых… подвигах. — Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул азартный огонёк. — Мне нашептали, что он остро нуждается в серебре. Я предложил ему за победу надо мной приличную сумму.

— А что получишь ты, если одержишь верх? — спросил Сибл с лёгкой ухмылкой.

Инор расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке.— Рёв толпы на Арене, скандирующей моё имя… Этого достаточно.

Сибл понимающе усмехнулся.

Над лагерем, разрывая утреннюю тишину, прокатился низкий, мощный звук большого рога. Его гул, подобный голосу пробуждающегося исполина, проникал в самые кости, заставляя на миг застыть сердце. Казалось, сама гора, молчаливая и вечная, наконец откликнулась на всё, что происходило у её подножия, и теперь внимательно наблюдала за каждым, кто осмеливался жить в её тени.

Глава 7: Весёлая Риша

Человек в тёмном плаще, с широкой шляпой, надвинутой почти до подбородка, осторожно шагал по деревянным настилам, стараясь не угодить в лужи нечистот, собравшиеся возле стен. Дома здесь редко знали солнечный свет: узкие проулки прятали его, оставляя улицы в вечных сумерках.

Солнце клонилось к закату, и серые тени становились гуще, помогая ему скрывать лицо. Каждый шаг отдавался глухим стуком по доскам, и этот звук раздражал его — слишком громкий, слишком заметный.

Завидев впереди несколько прохожих, мужчина ускорил шаг и нырнул в первый переулок. В тени пахло тухлой водой и гнилью. Он замер, прильнул к шершавой стене и выждал. Прохожие прошли мимо, их голоса затихли, и лишь тогда он снова осторожно вышел на улицу.

Он оглянулся через плечо — пусто. Только ворона на крыше перекликалась с другой где-то вдали. Убедившись, что никто не идёт следом, он двинулся дальше, в прежнем направлении.

Чем ближе он подходил к цели своего путешествия, тем труднее становилось оставаться незамеченным: улицы ширились, становились оживлённее, и укрыться в тени уже было непросто. Каждый встречный взгляд резал его, словно нож, и он всё плотнее натягивал полы плаща, будто надеясь, что ткань укроет не только тело, но и саму суть его тайного пути.

Прохожих становилось всё больше. Кто-то, шатаясь, громко хохотал, пересказывая похабные истории, другой — грязно ругался, поминая девок, что обобрали его до нитки.

— Я больше ни ногой в «Глоток Вечернего Камня»! — жаловался он. — Грязь по колено, вино — вода с привкусом кислоты, девки страшные, беззубые. Да ещё и норовят карманы вывернуть…

В ответ раздался хриплый смех:— Так это потому, что у тебя монета завелась, дружище! Ты сразу сюда и побежал — в уют, порядок и к красавицам. — Собеседник хихикнул. — А как только останется одна медь в кармане, сам вернёшься в «Глотку» и с радостью прыгнешь в объятия беззубой Дирмы!..

Оба расхохотались так, что прохожие оборачивались с усмешкой.

Были и такие, что шли молча, низко опустив лица, словно и сами не желали, чтобы их узнавали.

Все они были мужчинами. И все — направлялись в одно и то же место, что и он.

На окраине города темнел дом с крикливой вывеской, на которой чётко читалось название: «Весёлая Риша». Заведение, куда стекались ночные страсти и деньги.

У входа стоял верзила с руками, как бочки, и глазами, что мигом определяли, пустят ли тебя внутрь. Он лениво проверял каждого — взглядом прикидывал, звенит ли за пазухой кошель. Сомневался — и человек уходил, не проронив слова. Уверялся — и дверь услужливо отворялась.

Каждый раз, когда створка распахивалась, наружу вырывался яркий свет, обжигающий глаза после вечерних сумерек. Вместе со светом хлынул шум: гул голосов, женский смех и звуки бренчащей квандо — быстрые, веселящие, иногда фальшивые, словно музыкант спешил, пытаясь поспеть за страстью и жадностью оплативших его игру.

Из двери вырывались и смешивались запахи — хорошего, неразбавленного вина, жареного мяса и пряных духов. Они расползались по улице, оставляя за собой след, будто сама «Весёлая Риша» тянула к себе тех, кто ещё колебался.

Путник в тёмном плаще остановился на миг в тени, наблюдая. Его дыхание чуть сбилось, и пальцы невольно скользнули к полам плаща, словно проверяя, всё ли на месте. Ему предстояло попасть внутрь этого заведения, но не для того, чтобы разделить веселье с остальными.

Пропустив вперёд вольнонаёмного бригадира с рудников, мужчина юркнул в узкий проулок между «Весёлой Ришей» и соседним складом. Там пахло сырым деревом, кислой мочой и плесенью. Шум улицы сразу приглушился, лишь гулкие аккорды квандо пробивались сюда, и смех из зала отдавался в каменных стенах дрожью.

Он шёл вдоль глухой стены, привычно считая шаги, пока не дошёл до тупика. Слева темнел узкий поворот, и там его ждала дверь — тяжёлая, железная, с ржавыми заклёпками. Она словно смотрела на него, холодно и непреклонно, обещая никого не впускать без особого разрешения.

Мужчина распахнул полу плаща, достал из внутреннего кармана ключ. Железо поблёскивало тусклым светом, отражая отблески заката. На мгновение он замер. Сердце билось быстрее, чем стрекотал сверчок.

Стоит ли входить? Каждый раз за этим порогом его ждали не только блуд и вино, но и то, что никто не должен был видеть.

Ветер скользнул по стене, донёс запахи кухни и чужого пота. Музыка снова прорвалась в тишину, как напоминание: время идёт.

Он глубоко вдохнул, сжал ключ, будто проверяя его реальность, и шагнул к замку.

На третьем этаже распахнулось окно, и мужская фигура высунулась из него по пояс.— Я же говорила тебе, не пей, если надумал идти ко мне! — раздался за его спиной обиженный женский голос.

Мужчина в тёмном плаще вжал плечи в железную дверь, прячась глубже под козырёк.

Наверху блеснули зубы, два пальца скрылись во рту, и поток рвоты хлынул на улицу.— Что ты делаешь?! — визг зазвенел за спиной облегчающего желудок. — Если госпожа Риша узнает… она… она со мной такое сделает!

С треском затрещала ткань. Женщина изо всех сил дёрнула мужчину, втягивая обратно.— Вернись в спальню и блюй в тазик! — прошипела она, упрямо тянув его за руки.

Он упирался, она кричала сквозь его икоту:— И знай — деньги я тебе не верну. Оплата вперёд останется у меня!

Мужчина что-то промычал ей в ответ.

Наконец её хватка победила. Мужчина исчез в окне, створка хлопнула, и стекло дребезгом отозвалось на грубость.

Под дверным козырьком мужчина в плаще ещё немного выждал, пока наверху не стихли голоса. Лишь тогда он решился выскользнуть из укрытия.

Воткнув ключ в замок, он провернул его и тихо отпёр дверь. Осторожно дёрнув ручку, приоткрыл створку и скользнул внутрь, плотно прикрыв за собой задний вход.

Его встретил тёмный коридор, пахнущий прелой древесиной и дешёвыми благовониями. Постояв несколько мгновений, позволяя глазам привыкнуть к темноте, он сделал осторожный шаг и заскользил вперёд, стараясь идти бесшумно. Коридор вывел к сквозной лестнице, соединяющей все три этажа здания.

Он остановился, прислушался. В тишине лишь где-то сверху донёсся слабый смешок и скрип кровати. Убедившись, что на лестнице никого нет, мужчина начал подниматься, осторожно избегая касаться перил и стен, будто боялся оставить след.

На втором этаже он локтём чуть приоткрыл дверь в коридор и, всмотревшись, убедился, что там пусто. Скользнул внутрь.

Половина этажа была отдана под жилые комнаты работниц заведения — маленькие тесные гнёзда, где они отсыпались после ночных трудов. На каждой двери висели дощечки с именами и номер комнаты, нарисованные небрежной рукой.

В самом конце тянулся коридор, упирающийся в большую белую дверь. Она выделялась чистотой, словно чужая здесь: без таблички, без имени, с едва заметным блеском свежей краски. И это была единственная дверь, что запиралась на замок. Мужчина в тёмном плаще уверенно зашагал к белой двери. У самой створки он на мгновение замер, будто проверяя, не наблюдают ли за ним, затем достал из нагрудного кармана крошечный ключ. Замок щёлкнул едва слышно, словно сам был приучен хранить чужие тайны. Он осторожно толкнул дверь и скользнул в тёмную комнату. Деревянные петли еле слышно скрипнули, но звук сразу поглотила глухая тишина. Дверь сомкнулась за его спиной, отрезая коридор. Через мгновение раздался тихий скрежет — замок вновь встал на своё место. Теперь он был заперт изнутри.

Госпожа Риша восседала в своём именном кресле, больше похожем на уютный трон, в неглубокой нише, отделённой от общего зала ажурной деревянной ширмой. Лёгкий дымок благовоний струился в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и дорогих духов. Здесь, в её маленьком царстве, было тише, чем в главном помещении для питья и еды, откуда доносился приглушённый гул голосов, звон чарок и порой взрыв похабного смеха. Она была окружена своими девочками, этим пёстрым гаремом из плоти, шёлка и притворных улыбок, и слушала разгорячённый рассказ одной из них — Кини, о последнем клиенте, торговце из далёкой Матинии.

— Так вот, перед самым уходом он дарит мне… вот это! — срывающимся от волнения голосом воскликнула Кини и, сделав театральную паузу, вытянула вперёд руку, выставив на всеобщее обозрение массивный золотой браслет на своём тонком запястье. Металл, густо отливавший желтизной в мягком свете масляных ламп, казался каплей солнца, попавшей в этот тёмный уголок.

— Подделка! — тут же, без тени сомнения, фыркнула рыжеволосая Селина. Она даже не потрудилась как следует разглядеть дар, её взгляд, полный едкой насмешки, скользнул по сияющему украшению и устремился на раскрасневшееся лицо соперницы.

— Сама ты подделка! Крашеная подделка! — с обидой, от которой запершило в горле, огрызнулась Кини и от досады топнула ногой в изящной туфельке. Её большие, подведённые сурьмой глаза, блеснули слезами.

— Девочки! Довольно! — властно вмешалась госпожа Риша. Её низкий, хрипловатый голос разрезал перепалку, как обострённый нож, заставляя обеих вздрогнуть и умолкнуть. В комнате повисла напряжённая тишина, ставшая слышной после их вздорной перебранки. — Вечер ещё не успел как следует начаться, а вы уже готовы друг другу глаза выцарапать.

Она сделала строгое, невозмутимое лицо, привстала с высокой спинки кресла, и её холёные пальцы с длинными алыми ногтями механически поправили идеально уложенную тёмную причёску, в которой поблёскивала серебряная нить.

— Кини, подойди, дай посмотрю, — велела она уже спокойнее, но с той же неоспоримой интонацией, что не терпела возражений.

Та послушно подошла, и её браслет, тяжёлый и холодный, упёрся в ладонь хозяйки. Риша взяла худенькую руку девушки и внимательно, как эксперт, осмотрела подарок. Она повертела его на свету, щурясь, проверила замок, провела подушечкой пальца по сложному чеканному узору. Её лицо оставалось каменной маской.

— Я бы на твоём месте сняла его и сдала мне на хранение, — наконец изрекла она, отпуская руку Кини. — Носи только по большим праздникам, — она подняла свои пронзительные, знающие всё на свете глаза на девушку. В них не было ни одобрения, ни восторга. — Вещь дорогая. За такую безделицу в нашем городе и шею свернуть могут, даже не поморщившись.

В комнате пробежал встревоженный ропот. Подружки зашептались, переглядываясь исподтишка, в их взглядах читался и испуг, и чёрная зависть. Кини, не удержавшись и чувствуя за спиной ядовитый взгляд Селины, на мгновение отвернулась и, по-детски дёрнув головой, показала язык своей обидчице.

Раздался резкий, дробный перезвон колокольчика у входной двери — словно стайка проказливых бесов возвестила о новом госте. Вслед за этим в комнату, будто ударом тарана, ворвалась волна шума из главного зала: оглушительный рёв квандо, перекрывавший гул мужских разговоров, и тяжёлый, насыщенный запах жареного мяса с чесноком, от которого у иной из девочек предательски засосало под ложечкой.

Госпожа Риша плавно обернулась на звук, и её набеленное лицо тут же озарила профессиональная, словно выточенная изо льда, улыбка для вошедшего клиента. Хлопнув в ладоши — сухой, чёткий звук, призванный привлечь внимание, — она выразительно скосила глаза на одну из девочек, небрежно развалившуюся на бархатном диванчике.

— Твой поклонник пришёл, Сарла, — подбодрила она её, и в голосе её прозвучали нотки делового одобрения. — Что-то он зачастил в последнее время. Смотри у меня! — она игриво пригрозила пальчиком с длинным алым ноготком, но глаза оставались холодными и зоркими. — Как бы он не увёл тебя от нас! Помни о нашем контракте, деточка!

В комнате, следом за её словами, прокатился короткий, подобострастный смешок. Сарла лениво поднялась с дивана, будто кошка, потянувшаяся после долгого сна, и бросила на хозяйку лукавый, обещающий взгляд из-под длинных ресниц. Затем, плавно изгибаясь, она увела окрылённого клиента в сторону тёмной лестницы, ведущей на третий этаж.

Кини, тем временем, вновь приблизилась к Рише. В её пальцах робко лежал тот браслет.— Вам на хранение! — прошептала она, протягивая сокровище.

— Правильное решение, Кини, — кивнула госпожа, принимая золото. Её прикосновение было твёрдым и холодным. — Не беспокойся, я верну его тебе по первому твоему требованию.

Повернувшись, она бросила короткий, но не терпящий возражений взгляд вглубь комнаты, где в тени стоял массивный охранник.— Сопроводи меня до железной комнаты.

Они вышли в коридор. Гулкий шум и приглушённый смех остались позади, растворяясь за тяжёлой, обитой железом дверью, и вскоре их сменили лишь собственные шаги, отдававшиеся гулким, зловещим эхом в сыром каменном мешке коридора.

— Жди здесь, — отрывисто бросила Риша, вставляя в замочную скважину массивный ключ. Раздался холодный, заставляющий ёжиться скрип петель, когда тяжёлая железная дверь отворилась, будто пасть подземного чудовища.

Она скрылась внутри. Оттуда пахнуло могильной прохладой, запахом старого металла и запертой навеки тайны. Вскоре Риша появилась вновь, её силуэт чётко вырисовался в проёме. Громкий щелчок замка, прозвучавший как приговор, отрезал вход в её сокровенное хранилище. Она вернулась вместе с молчаливым охранником в общую комнату, где её уже поджидали девочки и их нетерпеливый, полный ожидания гомон.

Риша медленно подошла к окну, и её пальцы с тёмным лаком ухватили край плотной, пыльной шторы. Она чуть отодвинула тяжёлую ткань, впустив в комнату узкую полоску угасающего мира. За свинцовым стеклом сгущались багровые и серые тени заката, город медленно тонул в сумерках, словно в чане с остывающей смолой. Она постояла мгновение, всматриваясь в сползающую тьму, а затем резко, почти грубо, снова сомкнула портьеру, отрезав комнату от внешнего мрака. Пыльные частицы закружились в воздухе, пойманные лучом света от ламп.

Обернувшись к разлёгшимся на диване девицам, она скрестила руки на груди.— Девочки, мне надо отлучиться, — голос её прозвучал уже иначе, сметая всю игривость, становясь плотным и серьёзным, как хорошее сукно. — Какое-то время буду у себя в комнате… отдохну. — Она сделала небольшую паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе, а её лицо застыло в строгой, непроницаемой маске. Знакомый уже пальчик с алой заточкой грозно качнулся из стороны в сторону, метя в каждую. — И смотрите у меня! Не отлынивайте от работы! Я всё равно всё узнаю!

Она позволила себе короткую, чисто декоративную улыбку, и по команде этот смех, лёгкий и подобострастный, снова зашевелился в комнате, будто стая мышей.

— Приятного отдыха, госпожа Риша! — прощебетала одна из девочек, и тут же другая, смелее, добавила, подмигнув: — И таинственному незнакомцу — тоже!

Смех разлился по комнате уже вольготнее, но всё же с оглядкой. Девушки перешёптывались, хихикали за ладонями, толкали друг друга локтями, их взгляды бегали от хозяйки к тёмному коридору, куда она обычно удалялась.

Риша только покачала головой, и в уголках её губ заплясали смешинки, в которых читалось и раздражение, и смутное удовольствие от этой игры.— Ах вы чертовки! Ничего-то от вас не утаишь! — выдохнула она, и, чуть вскинув подбородок с видом королевы, снисходящей до шуток своих придворных дам, вышла из зала. Её шаги заглушил шёпот, оставшийся позади — беспокойный, полный догадок и сплетен.

Она поднялась на второй этаж по узкой, скрипучей лестнице, что пряталась в тени за портьерой. Здесь, в её владениях, царила иная, приглушённая жизнь. Давление шумного зала осталось внизу, превратившись в отдалённый, призрачный гул, сквозь который лишь изредка пробивался хриплый взрыв смеха или настойчивый перебор квандо. Воздух был гуще, пахнул воском для полов и пылью, выбитой из ковров. Единственными звуками, сопровождавшими её шаги, были глухой скрип старых половиц да собственное, чуть слышное дыхание.

Подойдя к большой, выкрашенной в матовый белый цвет двери в самом конце коридора, Риша замерла на мгновение, будто на пороге не просто комнаты, а иного измерения. Её руки, привыкшие к властным жестам, совершили странный, почти ритуальный жест: она поправила складки на подоле своего пышного платья, провела ладонью по волосам, возвращая идеальным локонам безупречную форму. Всё это — с отрешённой грацией актрисы, готовящейся выйти на сцену, где её уже ждёт единственный и очень важный зритель.

Достав из потайного кармана маленький, притёртый ключ, тёплый от её тела, она неспешно, почти церемонно, вставила его в замочную скважину. Раздался чёткий, металлический щелчок, гулко отозвавшийся в безмолвии коридора, — звук, отпирающий не просто дверь, а тайну.

Войдя в комнату, она, не глядя, тут же повернула ключ в замке. Глухой, одинокий щёлк — и наступившая тишина сгустилась, стала почти осязаемой, тяжёлой, как бархатный полог. В непроглядном мраке, нарушаемом лишь слабым отсветом углей в камине, послышался едва уловимый, настораживающий скрип кресла. Риша замерла на пороге, затаив дыхание, превратившись в тёмный изваянный силуэт.

— Риша… прости, я так и не смог найти фонарь. Где же он? — раздался низкий, словно бы из самой глубины этой тьмы рождённый, мужской голос.

Она, не отвечая, медленно, почти крадучись, двинулась к камину. Её пальцы, привыкшие к уверенным жестам, нащупали в знакомом месте холодный металл фонаря. Сняв его с медного крючка, она раздвинула шторки — и тёплый, живой свет хлынул в комнату, разливая по стенам трепетные золотые отблески, поймав в свой поток пылинки, кружащие в воздухе.

Сзади, из мрака, раздались неторопливые, твёрдые шаги. Мужчина приблизился, и его руки обняли её за плечи, прижав к себе. Риша вздрогнула всем телом, её веки сомкнулись, будто под тяжестью внезапно нахлынувшего чувства. Его губы коснулись её оголённого плеча — сначала почти невесомо, затем горячее, влажнее. Дыхание Риши сбилось, стало глубоким и частым, словно сама ночная тьма проникала в её грудь, вытесняя воздух.

Она не выдержала этого напряжения: резко, почти с отчаянием, обернулась и прильнула к его губам. Поцелуй был долгим, жадным, полным всей горечи накопленного молчания и томительного ожидания. Когда они наконец отстранились, чтобы перевести дух, Риша прошептала, её губы почти касались его кожи:— Знал бы ты… как я безумно рада, что ты пришёл, Сибл…

Помощник управляющего улыбнулся, и в его улыбке читалась твёрдая, спокойная уверенность. Голос прозвучал мягко, но властно:— Я рад нашей встрече ещё больше, Риша. Поверь.

Они вновь слились в поцелуе, уже без тени нерешительности. Обнявшись, целуя друг друга, они медленно, словно исполняя древний ритуал, снимали одежду — его плащ, её корсет, всё то, что отделяло их кожи от взаимного прикосновения. Шаг за шагом, отступая, они приближались к широкой постели. Страсть, вспыхнувшая между ними, поглотила их целиком и, словно неугасимый огонь, горела до самой глубокой ночи, не давая забыться ни на одно мгновение, проживая каждое мгновение этого тайного свидания.

Когда луна, достигнув зенита, начала медленное скольжение вниз по бархатному пологу ночи, Сибл осторожно приподнялся с постели. Его тень, чёрная и безмолвная, скользнула по стене, повторяя движение. Подойдя к стулу, где покоилась его одежда, он замер на мгновение, будто вспоминая нечто важное. Из глубокого кармана плаща его пальцы извлекли маленький, но удивительно нежный букет горных цветов — их лепестки, казалось, всё ещё хранили прохладу и терпкий запах утреннего ветра и высокогорных лугов. Из другого кармана появилась узкая, изящная бутылка из тёмного стекла, опоясанная изысканной этикеткой — вино, добытое у заезжих торговцев по его личному, тайному заказу.

— О, Сибл… — вырвалось у Риши дыхание, а не слово. Она прижала скромный букет к обнажённой груди, и её глаза, обычно такие твёрдые и расчётливые, засветились неподдельным, тёплым светом. Она бережно закружила стебельки в пальцах, словно это был не пучок полевых цветов, а самое драгоценное её украшение, затмевающее все золотые безделушки из её ларца.

Сибл с лёгким, упругим хлопком откупорил бутылку. Тёмно-рубиновое вино заструилось в два высоких серебряных фужера, наполняя воздух сложным, терпким ароматом спелых ягод и дубовой бочки. Поставив бокалы на небольшой перламутровый разнос, он вернулся к кровати, опустился рядом с любимой и протянул ей один из них.

— Записку, которую твой человек передал днём на площадке моей служанке, я, как ты меня учил, сожгла, — тихо отчиталась Риша, сделав маленький глоток и прильнув головой к его сильному плечу, чувствуя под щекой живую теплоту его кожи.

— Молодец, — похвалил он, и в его низком голосе зазвучала довольная теплота, согревающая сильнее, чем вино.

— Да! Я такая… быстро учусь, — мечтательно, почти сквозь сон ответила она, чуть прикрывая глаза, утопая в этом миге безмятежности и полного доверия.

Сибл медленно провёл пальцами по её распущенным волосам, касание было нежным, почти благоговейным, а его голос прозвучал тихо, но весомо:— Я добился выплаты компенсаций твоим девочкам. И те скоты, что посмели их обидеть, будут отправлены на этот проклятый круг… в рудники Шаима. Пусть ковыряют камень, пока их спины не согнутся.

— Правда?! — Риша вскинулась на кровати, будто её ударило током. Она с лёгким звоном поставила фужер на разнос и захлопала в ладоши, совсем по-детски, её лицо озарила чистая, безудержная радость. — Я тебя люблю! Просто обожаю! Ты мой защитник!

Сибл зарделся, как юнец, его взгляд застыл на одеяле, не в силах выдержать сияние её благодарности, но предательская улыбка разливалась по его лицу, выдавая все сокровенные чувства.

— Теперь слушай меня, — голос его стал твёрже, в нём зазвенела сталь. — Запрети своим девочкам уходить с клиентами. Слышишь? В этот раз они отделались лишь синяками да испугом, а в следующий… в следующий всё может кончиться куда хуже. — Он погладил её руку, и его взгляд стал тёмным и серьёзным, словно туча. — Я не хочу, чтобы ты из-за их жадности или глупости снова переживала такое. Поставь им жёсткие условия. Без поблажек.

Риша взяла его сильную, исчерченную линиями ладонь в свои ухоженные руки и прижала к щеке, как к источнику тепла и силы.— Я им говорила об этом сотню раз, Сибл… — выдохнула она, и в её голосе прозвучала усталая горечь. — Но… как ты советуешь, придётся ужесточить контракт. Добавить новые пункты. — Закрыв глаза, она потерлась щекой о его пальцы, словно пытаясь впитать в себя его решимость и сгладить горькую необходимость её слов.

Сибл сделал ещё один глоток вина, давая рубиновой влаге согреть горло, и терпеливо дождался, пока её пальцы, нежные и цепкие, отпустят его ладонь. В её прикосновении читалась привычная нежность, но где-то в самой глубине, будто тончайшая ледяная жилка, прятался слабый, но явственный холодок насторожённости.

Он молча протянул ей её бокал, и она, приняв его, сделала маленький, задумчивый глоток, уставившись в непроглядную темноту за окном, где не было видно ни единого огонька.

— Странная ночь была вчера. Да и сегодняшняя не лучше, — тихо, почти шёпотом, произнесла Риша, и её слова повисли в тихом воздухе комнаты. — Ты почувствовал, как земля сотряслась вчера вечером? Девчонки мои до смерти перепугались, искренне думали, что стена обрушится и похоронит их всех заживо.

Сибл кивнул, его взгляд обратился внутрь себя, вспоминая.— Почувствовал. Весь город, должно быть, содрогнулся. А вот деревням у предгорья не повезло куда больше. Там крестьяне изрядно пострадали. Странное это было землетрясение… Без предвестия, без грома.

— В этом проклятом месте всё странное, — она горько вздохнула и снова прижалась к его плечу, ища защиты. — Но этот толчок… он будто напомнил мне, как всё здесь хрупко. До слёз хрупко. Как одна случайность, один неверный шаг может вмиг разрушить всё, что мы с таким трудом строили.

Она замолчала, и Сибл кожей почувствовал, как изменилось её настроение — тёплая расслабленность сменилась тяжёлым, почти осязаемым напряжением. Словно это короткое воспоминание о дрожи земли под ногами, о призраке хаоса, подтолкнуло её к более серьёзным, мрачным мыслям. Именно после этой многозначительной паузы, пропитанной невысказанными страхами, он решился к следующему разговору.

— Риша... раз уж мы заговорили о том, что может в один миг всё разрушить… — он аккуратно отставил свой фужер на прикроватный столик, и хрусталь тихо звякнул. — У тебя есть что-нибудь по моей работе? Девочки ничего подозрительного не рассказывали? Клиенты ни о чём не болтали? — прошептал он после недолгой, но тяжёлой паузы, его голос стал приглушённым и насторожённым.

Улыбка на лице Риши погасла, словно её задуло резким порывом ветра.— Нет, — без всякого энтузиазма, почти механически ответила она. — Ничего особенного. Обычные, ничего не стоящие сплетни… — она снова взяла свой бокал и сделала два больших, жадных глотка, словно вино могло смыть горький привкус этого разговора.

Сибл сразу уловил перемену в её лице, в напряжённой линии её плеч.— Риша! — он снова прикоснулся губами к её плечу, пытаясь смягчить удар. — Не сердись. Ты же прекрасно знаешь: если бы я не любил тебя безумно, меня бы здесь, в этой комнате, просто не было.

— Знаю, Сибл… знаю, — задумчиво, глядя в потолок, произнесла она. — Но меня до сих пор коробит, что даже эти наши редкие свидания мы вечно смешиваем с твоей работой. — в её срывающемся голосе прозвучала неприкрытая горечь.

Сибл попробовал разрядить обстановку шуткой, его тон стал нарочито лёгким:— Обещаю, как только мы наведём здесь порядок, я приглашу тебя на настоящее свидание! Хоть на центральной площади в самый разгар праздника Жизни! У всех на виду, чтобы все завидовали!

— Порядок? Здесь? — горько, почти жёстко усмехнулась Риша. — В этом городе? Это же сама концентрация хаоса, Сибл… Лучше бы ты просто соврал мне сейчас. Сказал что-то красивое и неосуществимое.

Тогда он наклонился к самому её уху, и его шёпот стал горячим и влажным, проникая прямо в душу:— Риша… клянусь. Как только мы с моим хозяином наведём здесь свои порядки, я предложу тебе своё сердце и руку. Всем наперекор.

Она лежала с закрытыми глазами, и по её лицу медленно поползла уязвимая, но счастливая улыбка. Когда он закончил, она резко обернулась и притянула его к себе, горячо и жадно прижавшись губами к его губам. Все слова, все сомнения и горькие предчувствия растворились в этом поцелуе, безоговорочно уступая место слепой, всепоглощающей страсти.

Спустя некоторое время, уставший, но довольный Сибл снова наполнил бокалы густым рубиновым вином и тяжело опустился на подушку рядом.

— Ты, наверное, опять обидишься, солнышко, но у меня есть ещё один вопрос… связанный с моей работой, — произнёс он, глядя на играющие в потолке отсветы от камина.

Риша, всё ещё хранящая на губах томную улыбку после близости, лениво махнула рукой:— Задавай, задавай. Раз уж начал, выкладывай всё.

Сибл откинулся на подушку, уставившись в закопчённый потолок, будто выискивая на нём ответы.— Ты здесь дольше меня. Ты должна была знать прежнего управляющего. Старого Лордана.

Она настороженно приподнялась на локоть, и тень скользнула по её лицу.— К чему ты клонишь, Сибл? Говори прямо.

— Хорошо. Скажи мне тогда прямо… ты не знаешь, кто может заниматься контрабандой ларома? — выпалил Сибл, решив про себя, что в данный момент откровенность безопаснее любых изящных недомолвок.

Риша резко повернулась к нему, словно её оттолкнула невидимая сила. В её расширившихся зрачках мелькнуло жгучее недоверие, смешанное с изумлением.— Ты что, серьёзно? Ты не знал? — её голос дрогнул на странной ноте, промежутке между искренним удивлением и едкой насмешкой. — Вы с Кантитом торчите здесь уже больше полкруга, и только сейчас до вас дошло, что кто-то в больших масштабах крадёт ларом прямо у вас под носом?!

Сибл почувствовал, как нарастает напряжение, и попытался его обезвредить. Он схватил её за руку, и его шёпот стал горячим и искренним:— Вот за это я тебя и люблю, Риша! За эту твою прямоту! Ты не боишься сказать мне горькую правду прямо в лицо. Помнишь, с нашей самой первой встречи… это меня и зацепило, как крючок.

Риша фыркнула, и её смех прозвучал резко, почти истерично:— Знал бы ты, мой милый, сколько раз эта моя «прямота» оборачивалась для меня жестоким боком!

— О, представляю, — поддержал её Сибл с лёгкой усмешкой и сделал большой глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло.

— Так вот, добавь к тому, что представил, десять раз по столько же! — уточнила она, всё ещё покачивая головой с горьковатым смешком, в котором слышался отголосок множества перенесённых невзгод.

Посмеявшись вместе с ней, Сибл всё же решился продолжить, его взгляд стал собранным и цепким. Ему нужно было уточнить, докопаться до сути.

— Так что же именно мы с Кантитом, при всей нашей власти, всё ещё упускаем из виду, Риша?

Она медленно подняла фужер и пристально всмотрелась в его огранку, будто в глубинах хрусталя можно было разглядеть верные слова и оценить степень риска.— Я расскажу тебе всё, что знаю, — тихо, но чётко произнесла она. — Но сначала поклянись мне: ни я, ни одна из моих девочек не будут упомянуты в твоём расследовании. Ни единым намёком. — Её голос, ещё недавно мягкий и расслабленный, зазвенел твёрдой сталью, отточенной, как лезвие кинжала.

— Клянусь своей честью, Риша. Ни слова о тебе и твоих девочках, — без колебаний ответил Сибл, и в его глазах читалась вся серьёзность этой клятвы.

— Ну, тогда слушай… — женщина перешла на едва слышный, интимный шёпот и прильнула к его уху, её губы почти касались его кожи, выкладывая наружу то, что она копила и прятала в себе слишком долго.

И странное дело — она была почти рада выговориться, сбросить с души этот тяжёлый, опасный груз. Её «девочки», эти нежные и безжалостные шпионки в кружевах, приносили ей обрывки сплетен, подслушанные откровения, которым лучше бы навсегда остаться запертыми в чужих черепах. Но хмель, разгоряченная страсть, тщеславное желание блеснуть перед «Девами Сумерек» своей осведомлённостью или надуманной значимостью — всё это заставляло мужчин разжимать губы и выбалтывать лишнее.

Так, капля за каплей, в уши Риши стекалась самая тёмная, самая подноготная жизнь города. И среди этого потока слухов, правд и вымысла, покоилось то самое знание, что пока что ускользало от бдительного взора Сибла.

Главное, что он услышал в её разгорячённом шёпоте, можно было выразить одним-единственным, отвратительным словом:

Пузо…

Глава 8: Пузо

Полуденное солнце палило нещадно, превращая лагерь в раскалённую сковороду. Брёвна бараков, тёмные от пота и времени, жадно впитывали яростный жар и тихо поскрипывали, отдавая взамен затхлую сырость, накопленную за долгую ночь. Лагерь вымер, будто вымерло всё живое — заключённых ещё до рассвета угнали на каменоломни, и теперь над рядами покосившихся построек висела гробовая, звенящая тишина. Воздух дрожал и струился маревом, пахнул пылью, раскалённым железом и чем-то ещё — горьким, как пепел. Лишь изредка эту мёртвую паузу разрывал протяжный скрип ржавых цепей на главных воротах, да где-то над свалкой, куда сбрасывали отбросы и надежды, сипло и безнадёжно каркало вороньё.

Одинокая фигура заключённого, тень от человека, бесшумно скользила по утоптанной до каменной твёрдости дорожке. Он шёл уверенно, выверенным маршрутом, но каждый его мускул был напряжён, а глаза, быстрые и острые, метались из стороны в сторону, выискивая малейшую угрозу. Здесь каждый неверный шаг, каждый взгляд, брошенный не туда, мог стоить головы. Добравшись до барака, выделявшегося на фоне убожества своими крепкими, сложенными на совесть стенами и свежими, ещё пахнущими смолой досками, он замедлил шаг, словно хищник перед прыжком.

Дверь, вопреки ожиданиям, оказалась незапертой. Лёгкий толчок — и он вплыл в первое помещение, полумрак которого резанул глаза после слепящего уличного света. Внутри было пусто и сиротливо: голые стены, две заскорузлые скамьи. С них тут же, с тяжёлым скрипом половиц, рывком поднялись двое, в руках у них — короткие, утыканные гвоздями дубинки, знающие свою работу.

У самого входа, плечом к плечу, заслоняя проход, стояли два широкоплечих бугая — личная охрана того, к кому пришёл заключённый, его цепные псы.

— Стой, Шныр! — один из них, с обезьяньей челюстью, выставил вперёд ручищу, перекрывая путь, будто каменная глыба. Голос его был хриплым и не терпящим возражений. — Пузо ест. Ты же знаешь, как он бесится, когда его отрывают от жратвы. Не лезь под руку.

Заключённый, которого назвали Шныром, нахмурился, его осунувшееся лицо потемнело. Губы, тонкие и бледные, сжались в одну беспощадную линию, выдавая внутреннюю ярость, которую он сдерживал лишь силой воли.

— У меня новости, — произнёс он глухо, словно слова рождались где-то глубоко внутри, вязли в горечи. — Лучше пусть услышит от меня первым… чем от кого-то случайно и последним. Ему это, поверь, сильно не понравится.

Бугай с обезьяньей челюстью переглянулся с напарником, его маленькие глазки cузились в раздумье. Он тяжело выдохнул, отчего его мощная грудь заходила ходуном, и пожал плечами, смиряясь с неизбежным.

— Ладно. Как знаешь. Только смотри… если хозяин разозлится — сам на него и ответишь. Мы за тебя не станем.

— Не боись, не в первый раз, — парировал Шныр, и в его голосе прозвучала усталая усмешка, и тут же направился к второй, внутренней двери, за которой скрывался его повелитель.

Один из охранников, подобострастно сгорбившись, подошёл к этой двери и постучал костяшками пальцев, робко, почти неслышно.

— Я же говорил, Оном вас побери, не тревожить меня, когда я ем! — раздражённый, низкий голос из-за двери прорвался наружу, словно удар хлыста. Охранник инстинктивно склонил голову, будто прося прощения у невидимого грозного идола.

— Шныр пришёл, хозяин… — виновато пробормотал он, уставившись в древесину двери. — Говорит, новости… очень важные.

Несколько мгновений тянулись вязко, долго, будто густой мёд. Сердце Шныра замерло в груди, он чувствовал, как по его спине, под грязной робой, ползёт холодный пот. Наконец голос из-за двери смягчился, в нём появилось любопытство, приправленное опасением:

— Ладно… Пусть входит.

Охранник повернулся к пришедшему, на его налитом кровью лице читалось облегчение, и он молча, одними бровями, указал на дверь.

Та с негромким, но пронзительным скрипом отворилась, выпуская наружу тяжёлый, почти осязаемый волной запах жареного мяса, жира и кислого, дешёвого вина. Оба стража невольно, в унисон, сглотнули слюну, их желудки сжались от голодного спазма, и только тогда они расступились, пропуская Шныра в логово своего хозяина.

Барак Пуза был чужеродным наростом на теле лагеря, гнойником, проросшим сквозь гнилую плоть. Он выделялся не только призрачным запахом жареного мяса и кислого вина, не только парой цепных псов у входа, но и самой атмосферой — густой, липкой, как смола, и такой же ядовитой. Даже в этот палящий день внутри царил тусклый, болотный полумрак. Толстые стены, наспех обшитые свежими, слишком белыми досками, казалось, не выпускали свет, а впитывали его, перемалывая в нечто тяжёлое и унылое.

Воздух был спёртым и густым, пах не только едой, но и потом, дорогими благовониями, призванными заглушить вонь, и пылью, въевшейся в богатство. А богатства было много. Оно громоздилось по углам в виде сундуков, из-под крышек которых выбивались лоскуты дорогих тканей, виднелась блестящая металлическая утварь, безделушки, отбитые у обозов, и редкие вещи, добытые непонятно каким тёмным путём. Всё это свалкой лежало друг на друге, напоминая не сокровищницу, а логово мародёра, сорвиголовы, не знающего, куда пристроить награбленное.

Стены были увешаны той же странной, кричащей смесью: изящные кинжалы соседствовали с пышными картинами, изображавшими сцены празднеств и охот в богатых поместьях. Рядом висели натёртые до блеска натюрморты с кувшинами, спелыми фруктами и окороками — чуждые, нелепые и почти кощунственные под закопчённым потолком барака. Дорогие ковры и гобелены, привезённые откуда-то из-за дальних морей, были наспех прибиты грубыми гвоздями, и их сложные, изысканные узоры тонули в этом удушающем беспорядке. Каждая вещь здесь кричала о деньгах, но вместе они сливались в оглушительную какофонию бестактности. Это была не коллекция, а груда трофеев, собранных без мысли о красоте, лишь с одним желанием — обладать.

И посреди этого хаоса, словно толстый, ядовитый паук в центре своей паутины, восседал сам хозяин. Его массивное тело валом громоздилось на скрипящем под ним кресле. Жир блестел на его щеках, тяжёлых, отвислых, на толстых пальцах, сжимавших окорок. Глаза — маленькие, глубоко утонувшие в свиных щёлочках и тяжёлые, как два отполированных уголька — искрились умом, и скрытой, привычной злобой. Он ел медленно, смачно, с причмокиванием, швыряя обглоданные кости тощей собачонке, что металась под лавкой в поисках подачки. Каждое его движение было обволакивающе-ленивым, но в этой лени сквозила непоколебимая уверенность во власти. Пузо жил здесь, как сатрап в своём княжестве. Он был не просто заключённым, а негласным хозяином лагеря, повелителем слухов, страхов и тихих сделок.

Когда-то, в столице, он возвёл целую империю из теней — сеть воров, наёмных убийц, шантажистов и перекупщиков. Его имя знали и шептали с ужасом и в вонючих трущобах, и за резными дверями богатых особняков. Но жадность, его верная спутница, в конце концов, и сгубила его: слишком уж сладкой показалась приманка — убрать одного влиятельного царедворца в самой столице. Авансом прислали целый обоз, ломившийся от сундуков с золотом и самоцветами. Разум Пуза затуманился ослепительным блеском, он рискнул, переоценил свои силы — и очнулся уже здесь, запертый в клетке, звенящую кандалами.

Но даже стальные решётки не сломили его. Вскоре на зловонном пепелище лагеря выросла новая, ещё более жёсткая империя, построенная на костях слабых и страхе сильных. Пузо подкупал охрану, когда это сулило выгоду, а когда золото не действовало — в ход шли угрозы, шантаж или тихие, никому не нужные смерти в тёмном углу каменоломни. Он гасил непокорных так же легко и привычно, как задувал ночью догорающую свечу.

Назначенный недавно управляющий рудниками, некий Кантит, ярый и деятельный, пытался навести порядок, рубил с плеча. Но высокие заборы с колючей проволокой, голодные сторожевые псы и неистребимая, как ржавчина, жадность продажной стражи оказались вернее любых указов. Жизнь в лагере, в его подлинной, тёмной сути, почти не изменилась. Всё здесь по-прежнему вращалось вокруг одной-единственной оси — Пуза, который сидел в своём убогом дворце, словно паук в засаде, и правил судьбами заключённых так же уверенно, как когда-то правил шумными улицами Химры.

Дверь заскрипела, и внутрь проскользнул Шныр — долговязый, вечно согбенный, с глазами, что метались, будто крысы в тесной норе. Он низко склонил голову, но взгляд его тут же предательски дрогнул и скользнул по столу. Там, словно насмешка над лагерной нищетой, красовалась жареная курятина с хрустящей корочкой, куски копчёного мяса, блестящие от жира, и плоды — яркие, налитые соком, будто занесённые сюда из другого мира, где не пахнет пылью и кровью.

— Пузо… — сглотнув, начал он, стараясь говорить тише обычного, словно опасался, что слова утекут сквозь щели в стенах. — Как я докладывал вчера, караван с пополнением заключённых прибыл. Встретиться с нашим человеком в обозе не удалось — встречу перенесли. — Он запнулся, на миг застыв, и снова уставился на грудинку, будто слова застряли у него в горле вместе со слюной. — Я выполнил твой приказ и разузнал, что смог. Заключённых больше сотни.

— Сотня… — Пузо не спеша отломил кусок лепёшки, обмакнул в жир и смачно прожевал. — И что за падаль нам подкинули? Ты их видел?

— Да. Позавчера у мастерских, когда их вели в бани. Кстати, именно с их колонной встретился таен, — Шныр судорожно сглотнул, глядя, как Пузо лениво жуёт.

Он не выдержал: провёл грязной ладонью по губам, стирая выступившую слюну.

— Наконец-то он отошёл в мир иной, — Пузо отложил еду, вытер жирные пальцы о край стола и достал медальон. На миг его лицо стало серьёзным. — Мне он никогда не нравился. Скажу больше: я его боялся. — Он поднял глаза на Шныря и процедил: — А здесь должны бояться только меня!

Он склонил голову и, наигранно смиренно, пробормотал:

— Тае, прими душу…

Вдруг запнулся, нахмурился, будто забыл важное.

— Хакима, — тихо подсказал Шныр, тоже опуская голову.

— Хакима, — повторил Пузо, не поднимая взгляда. — Держи его крепко. Крепко. И не допускай подобных тварей в мир людей. — Он коснулся медальоном губ, поцеловал металл и сунул его обратно за одежду.

Затем схватил медный бокал с шормо и жадно отпил, так, что жидкость побежала по подбородку.

— Вчера утром я вновь следил за ними. Проводил их отряд до ворот. — Шныр сощурил один глаз, вспоминая увиденное. — Крестьяне, работяги. Ничего стоящего. Но есть двое… странные. — он сделал паузу и понизил голос.

Пузо приподнял левую бровь и покосился на Шныра, заинтригованный.

— Один в красном плаще. Дорогой, хоть и поношенный. Другой всё время при нём — похож то ли на жреца, то ли на учёного. — он открыл прищуренный глаз. — Держатся особняком. Остальные стараются их не замечать. Сторонятся их. — на этот раз он открыл оба глаза. — Они явно боятся эту парочку.

Пузо вскинул взгляд, и в его маленьких глазах мелькнул огонёк. Он откинулся на спинку кресла, лениво почесал подбородок.

— Странные, говоришь… Хм. — Он хмыкнул, но в голосе прозвучала стальная нота. — Красный плащ… учёный при нём… Не к добру такие гости в моей яме.

Он поставил бокал на стол и подался вперёд.

— Боятся их, значит? А страх — это вещь заразная. Сначала сторонятся, потом слухи поползут. А мне ни к чему, чтобы в бараках шёпот ходил, будто у нас тут ходят всякие.

Пузо прищурился.

— Надо узнать, кто они такие. Может, мошенники из столицы. Может, жрецы, продажные. А может… — он облизнул губы. — Может, такие, на которых можно сыграть. Подкупить, запугать, сломать. А если не выйдет — шантаж, угроза, и всё омтальное. Всё, как мы любим.

Он усмехнулся, но взгляд его остался холодным.

— Шныр, присмотрись к ним. У меня чуйка — это не простая падаль. Тут либо нажива, либо беда.

— Ага. И ещё… — Шныр замялся, тихо сглотнув. — Сарли-то помер, а найти ему замену, всё никак не получается. — он эмоционально махнул рукой. — А вскоре караван отправится в Химру с ларомом. А описи то того, нет… — он развёл руками. — Сам знаешь, наш человек в караване надёжен, может и словами передать. А вот покупатель в Химре. Сквишь… Скользкий тип. Лучше бумагу сделать, Пузо. С описью и твоей печатью. Может кто из них нам подойдёт для этого?

В бараке повисла густая тишина, нарушаемая лишь дыханием. Смерть Сарли оставила банду Пузо без связи и ведения учёта — некому стало теперь читать донесения с воли, некому писать их или вести бумажные дела. Внутри Пуза эта мысль заныла тревогой, но он тут же заглушил её жадным чавканьем.

Он отложил кость, медленно облизал жирные пальцы и хмыкнул:

— Писарь… — Пузо скривился, будто укусил что-то горькое. — Сарли, чёрт бы его драл, умел в своё дело. Да только где он теперь?

Он шумно втянул воздух, откинулся, уставившись в потолок.

— А без бумаги — никак. Сквиш ведь не примет слова, ему печать подавай, опись. Слова для таких — пустое. Того и гляди, примет полную партию, а напишет, что поступила половина…

Пузо постучал по столу жирным пальцем, будто ставил печать прямо на дерево.

— Значит, нужен новый. Чтобы грамотный был. И чтобы не сдох от первой болезни. Но и чтоб не умнее, чем надо, понял? Мне крысы в подвале не нужны.

Он посмотрел на Шныра долгим, тяжёлым взглядом.

— Может, из этих новеньких кто подойдёт. Красный плащ или тот, что рядом с ним… Если они такие важные, как ты говоришь, — может, руки у них к перу привыкли. — он машинально почесал пузо.

Тени в углу будто зашевелились, слипаясь и отрываясь от стен, словно чёрная смола. Шныру почудилось, что они кивнули, соглашаясь с хриплым смехом Пуза. У него внутри всё сжалось.

Он отшатнулся, но тут из темноты показалась облезлая собачонка, с тихим повизгиванием потеревшись о стену.

— Ха! — Пузо рявкнул и, откинув кость, кинул псу объедок. — Вот тебе и боги, Шныр. Видишь? Даже тени мне служат.

Шныр облегчённо выдохнул, но руки всё равно дрожали, когда он тёр потный лоб.

— Ещё… — Шныр понизил голос, и слова его стали тягучими, будто стены могли вынести их наружу. — Позавчера, в таверне. Солдаты, что пришли с новенькими… когда набрались, болтали странное. — Он облизнул пересохшие губы и сделал паузу. — Будто среди новеньких есть посланник богов.

Барак будто замер. Даже жирный огарок свечи у стены мигнул и затрещал, будто сам возмутился этим звукам.

Пузо затих. Толстые пальцы, перепачканные жиром, застыли над миской. Глаза, маленькие и мутные, прищурились, будто он пытался разглядеть не слова, а саму правду внутри в них.

Он откинулся от стола.

— Посланник богов? — протянул он, и голос его скрипнул, как ржавый засов. — Так и сказали? Ты сам слышал?

— Со слов нашего человека среди охраны. Нопрака, — торопливо поправился Шныр.

— Нопрак… — Пузо ухмыльнулся, и подбородок его заходил ходуном. — Этот пёс и муху в голубку обернёт, лишь бы передо мной выслужиться за порцию опия. — Он взял кусок мяса, облизал пальцы и только потом вцепился зубами.

Жир закапал на стол, и, заметив, как Шныр следит за каждым движением, он хмыкнул. — На, а то так смотришь, что глаза на лоб лезут. Окосеешь ещё! — загоготал он, и смех его перекатился по бараку, как камень по пустой бочке.

Шныр ловко подхватил мясо и склонился в благодарности, торопливо вгрызаясь в прожаренное волокно. Капли жира потекли по пальцам и рту, стекая на одежду.

Пузо облизал кость, откинул её в угол, где в темноте что-то шевельнулось, и снова перевёл взгляд на Шныра.

— Посланник богов… — повторил он уже спокойнее, будто примеряя слово к себе. — Если даже в этом есть хоть капля правды… значит, его место здесь. — Он ткнул пальцем в стол, в жирное пятно. — Рядом со мной.

Он с размаху вытtр жирные ладони о дорогую, когда-то яркую ткань, теперь насквозь пропитанную винными пятнами и засаленную до чёрного блеска, и усмехнулся. Ухмылка его была широкой и неприятной, обнажая редкие жёлтые зубы.

— Богов не существует, Шныр. Выдумка для плебса, — просипел он, и в его маленьких глазах заплясали насмешливые огоньки. — Существуют только те, кто умеет искусно пугать, кто знает, как обвести вокруг пальца тёмную толпу. Вот этих я уважаю.

Он откинулся на спинку кресла, заставив её жалобно заскрипеть, и, пережёвывая кусок мяса, попытался щёлкнуть пальцами. Звук вышел смазанным, прилипчивым.

— А помнишь прежнего «посланника», того, с оторванным ухом? — промолвил Пузо, с набитым ртом. Слюна брызнула на стол. — Как же его, чёрта…

— Пирамл, — тут же, почти не глядя, услужливо подсказал Шныр, торопливо вытирая тыльной стороной ладони жир, стекающий с подбородка.

— Да! Пирамл, тот самый! — Пузо вдруг расхохотался, коротким, лающим взрывом, выплеснув изо рта на стол струйку красного вина. Капли, как брызги крови, упали на дерево. — Ах, как он глаза-то пучил, как заливал, змея подколодная! Лицемер… ещё тот прощелыга. Но я обожал его сказки. Особенно те, что он на ходу сочинял, с потолка.

Он потянулся за свежей лепёшкой, разорвал её пополам с мокрым хрустом и вдруг осекся. Вся его оживлённость вмиг угасла, сменившись тяжёлой, размышляющей тишиной. Его взгляд стал острым и цепким.

— Жаль только, болтливость его и сгубила. Толпа… — Пузо медленно, с наслаждением облизнул губы, будто пробуя на вкус это воспоминание, солёное и жестокое. — Разорвала его на куски всего за одно неосторожное словечко о их драгоценных богах. В клочья.

В бараке повисла густая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушённым шорохом грызунов за стеной и тяжёлым дыханием самого Пуза. Эту паузу робко разрывало только чавканье Шныра, который, не поднимая глаз, торопливо жевал свой кусок, лишь кивая, словно бы в такт, соглашаясь с каждым словом хозяина.

— Сколько славных вечеров он стоял вот тут, — Пузо вдруг ткнул толстым, блестящим от жира пальцем в пыльные половицы прямо перед Шныром, — на этом самом месте. И лил, лил свои легенды да небылицы. — Он закатил глаза к закопчённому потолку, изображая насмешливое, почти театральное восхищение, и на его губах на миг застыла странная, почти ностальгическая улыбка. — Прямо как в театре было… один-единственный актёр, одна-единственная сцена, и я — весь его зрительный зал.

Шныр с трудом протолкнул не дожёванный комок мяса, который вдруг стал сухим и колючим, как опилки, и осторожно кивнул, чувствуя, как напряглись мускулы его шеи. Этот кивок вышел неестественным, почти марионеточным.

— Может, эти-то… новые… окажутся поумнее прежних? — пробормотал он, уставившись взглядом куда-то в область жирного подбородка хозяина. Смотреть прямо в те угольки-глаза у него не хватало духу. — И язык будут держать за зубами, не станут молоть чего попало…

— Может быть. Всякое бывает… — протянул Пузо, притворно-задумчиво опустив глаза и покачав своей тяжёлой, бычьей головой, будто взвешивая невидимые гирьки на незримых весах. Потом, с ленивой, но неоспоримой властностью, он вскинул руку и ткнул влажными, жирными пальцами прямо в грудь Шныра. Прикосновение было липким и холодным, как прикосновение пресмыкающегося. — Узнай о них всё. До последней песчинки. Кто они, откуда ноги растут, с кем водятся, о чём шепчутся по ночам.

Он медленно, с причмокиванием облизал палец, и уголки его пухлых губ поползли вверх, складываясь в улыбку, в которой не осталось и намёка на человеческое — лишь плотоядный, холодный блеск охотника, учуявшего свежий след.

— А вечером… — специально замедлил он речь, растягивая слова и наслаждаясь произведённым эффектом, — сразу после вечернего развода, когда все разбегутся по норам… пригласим их на скромную беседу. — Пузо приложил заляпанный жиром палец к своим губам в театральном жесте, будто запечатывая страшную тайну. — В ту самую заброшенную штольню. Знаешь, туда, куда мы обычно сбрасываем… отходы. Понял меня? Займись этим.

Шныр энергично, почти истерично закивал, так поспешно, что кусок мяса комом провалился вглубь, вызвав спазм в горле. Он закашлялся, потемнев лицом, и, давясь, вытирая слёзы и слюну рукавом, всё же выдавил хриплое:

— Будет с-сделано, Пузо. Всё устрою.

— Жрец, посланник богов… или просто пшик пустой, — проворчал Пузо, снова погружая ладонь в липкую, сладковатую рисовую кашу. — Какая, в сущности, разница? Среди них наверняка найдётся грамотей. А человек, умеющий читать буковки… — он зачерпнул полную горсть и шумно, с хлюпаньем слизал её, размазывая липкую массу по подбородку, — такой человек мне сейчас очень нужен.

— А если вдруг попадётся тот, кто умеет складно рассказывать разные небылицы… — он на миг прикрыл глаза, и по его одутловатому, грубому лицу скользнула тень почти детской, жадной мечтательности, словно он увидел нечто прекрасное и недостижимое.

Но видение растаяло мгновенно, сметённое привычной холодной маской. Ничто человеческое не имело права задерживаться здесь надолго.

— Ну? Ещё что-нибудь? — отрывисто спросил он, уже не глядя на собеседника, снова уткнувшись в еду и начав ковырять в мясе остриём ножа.

— Пока в-всё, — поклонился Шныр, и, не поворачиваясь спиной, засеменил к выходу, чувствуя на своей спине тяжёлый, прилипчивый взгляд хозяина.

Дверь скрипнула, впустив полоску солнечного света. На мгновение он рассёк полумрак барака, выхватив из тени груду костей на столе и жадное лицо хозяина. Потом дверь захлопнулась, и внутри остался только запах жира, дешёвого вина и предчувствия грядущей игры.

Пузо облизнул пальцы, оставив жирный след на губах, и усмехнулся:— Посланник богов… — пробормотал он, словно смакуя эти слова. — Ну что ж… посмотрим, кто из нас первым окажется в их милости.

В бараке снова воцарилась тишина, лишь жаровня потрескивала, а где-то снаружи вороны перекликалась над свалкой.

Солнце уже клонилось к закату, и бараки отбрасывали длинные, кривые тени, будто тянулись друг к другу, смыкаясь в одну сплошную серую полосу. Воздух густел, наполнялся сухим запахом пыли, ржавого железа и пота. Над крышами каркали вороны, то взмывая чёрным облаком, то оседая обратно на крыши и жерди, словно ждали подачки.

По утоптанной дорожке между бараками тянулся отряд новоприбывших заключённых. Их шаги были сбивчивы, ноги путались, и цепи отзывались глухим звоном, словно звон колокольчиков. Вся колонна двигалась медленно

Охранники, вооружённые короткими копьями и дубинками, подгоняли их — кто-то резким окриком, кто-то ударом по спине или плечу. Один из заключённых споткнулся и рухнул в пыль. Его тут же подняли, и, шипя сквозь зубы проклятия, поставили обратно в строй. На земле остался тёмный след крови и отпечаток ладони.

Среди стражников выделялся один. Долговязый, сутулый, с кривой ухмылкой, будто приросшей к лицу, он выглядел скорее падальщиком, чем солдатом. Его глаза метались быстрее слов, выискивая всё необычное, а язык, слишком длинный и быстрый, нередко вёл его в беду.

У стены барака стояли двое заключённых — слишком спокойные, слишком неподвижные. Остальные сутулились, глядели в землю, а эти держались прямо, будто им и не было дела до происходящего. Завидев их, он чуть прищурился и махнул рукой, словно подавал тайный знак. Один из них махнул в ответ.

— Улал, — бросил он к напарнику, лениво, будто речь шла о чём-то пустяковом. — Мне надо задержаться ненадолго. Отведёшь отряд до барака сам?

Улал, высокий и серьёзный, шагнул ближе. Цепи глухо позвякивали, заключённые тянули ноги по пыли, и только красный плащ впереди резал глаз, словно капля крови, упавшая на серую землю.

— Отведу, — нехотя согласился Улал. Но взгляд его тут же метнулся к стене барака, туда, где стояли двое чужаков. — Кто это такие, Нопрак? — в голосе прозвучала тень раздражения. — Почему заключённые разгуливают по лагерю? Зачем ты…

— Улал. — Нопрак оборвал его резко, почти шипя, даже не глядя в лицо напарнику. Ухмылка, вечно кривившая его губы, дрогнула и застыла холодной линией. — Это не твоё дело. — Он шагнул ближе, и их плечи почти соприкоснулись. — Лучше не задавай вопросов про них.

Улал нахмурился ещё сильнее. В воздухе повисла неловкая пауза, будто сам лагерь замер, подслушивая. За бараками перекликнулись вороны, цепь дёрнулась и звякнула.

— Ты здесь новенький, — тихо добавил Нопрак, и его голос заскрипел, словно нож по кости. — Со временем всё поймёшь.

Он уже шагал в сторону стоящих в тени, не оглядываясь, будто цепи за его спиной звенели сами собой. Глухой гул металла и приглушённые окрики растворялись в пыльном воздухе.

Улал повёл отряд дальше.. Время от времени он всё же бросал взгляды назад, и в этих коротких оглядываниях сквозила тревога. Будто нутром чуял — здесь творится что-то, о чём лучше не знать, если хочешь прожить долго и не нарушить закон.

На мгновение ему показалось, что тени барака шевельнулись, впуская Нопрака внутрь, как вода поглощает камень. Улал сжал губы и отвернулся, ускоряя шаг.

— Гляди-ка, — пробормотал Нопрак, прищурившись. — Этот в красном… плащ не по карману простому крестьянину. А тот, что рядом, держится, как жрец.

Люди Пуза, дежурившие у стены барака, сразу оживились. Один ткнул напарника локтем, коснулся его плеча и хмыкнул:

— Вот они, наши пташки.

Взгляды троицы впились в Лаптая и Наиля. Толпа новоприбывших тянулась серым, изломанным потоком — усталые крестьяне, сгорбленные ремесленники, пара молчаливых работяг с глазами, как холодный камень. Цепи звенели, подрагивали, будто весь строй был одной длинной, уставшей змеёй.

Но эти двое… они не гнулись. Шли будто вне строя, хоть и в его середине. Шаги медленные, но ровные, спины прямые, взгляды твёрдые, не прятались в землю. Красный плащ ловил отблески солнца, и казалось — он светится багровым, будто капля крови на выцветшей пыли лагеря.

Толпа чуть заметно смещалась от них в стороны — люди старались не касаться плечами, не дышать рядом, будто боялись их. И это было заметно даже издалека.

— Не из простых, — пробормотал наблюдатель, в голосе которого было больше любопытства, чем насмешки. — Видишь, как держит спину? А этот второй… с глазами, будто свитки глотает. Грамотеёныш.

Нопрак услышал и ухмыльнулся шире, подмигнув обоим.

— Ещё вчера в таверне болтали: будто среди новеньких есть посланник богов. Ха! Наверняка мошенники. Может, это и они.

Слова повисли в вечернем воздухе, тяжёлом от запаха дыма и варёной каши.

Один из бандитов чуть подался вперёд, в голосе его сквозила нетерпеливая жадность:

— Выведи их из барака. Пузо хочет с ними встретиться.

Нопрак сжал губы, и на лице его прошла судорога раздражения. Закатное свечение ложилось на его скулу, выделяя резкие тени.

— Какие-то проблемы? — хмыкнул второй, облокотившись на стену. — Пузо тебе платит за то, чтобы ты их решал, — лениво, но с нажимом напомнил он.

— Да, проблемы есть. — Нопрак сплюнул в пыль, и плевок расплылся тёмным пятном. — Новенький охранник. Улал. Не из наших. Я его прощупывал — он прямой, как жердь. Не переступит закон.

— Он что-то знает про тебя? — насторожился первый, и глаза его блеснули тревожным огоньком.

— Нет, — отрезал Нопрак резко, словно зубами щёлкнул. — Но рядом с ним лишний раз дернуться — себе дороже. Придётся дождаться, пока он уйдёт. И тогда… — он на миг замолчал, ощупывая взглядом серую колонну заключённых, — тогда я займусь этим сам.

Повисла густая тишина, нарушаемая только лязгом цепей да далёким карканьем ворон.

— Хорошо. Передашь нам этих пташек и свободен. Вот, смотри, Пузо передал. — один из них достал небольшой мешочек и потряс им. Внутри что-то мягко перекатилось.

Глаза Нопрака забегали от возбуждения, дыхание участилось.

— Опий? О-о… — и протянул руку.

— Да. Получишь после того, как приведёшь к нам пташек. Жди нас у южного пролома.

— Будет сделано, вот увидите! Всё будет сделано, — пробормотал он, жадно смотря на мешочек с опием. Нопрак развернулся, насвистывая фальшивую, сбивчивую мелодию, и скрылся между бараками.

Люди Пуза молча переглянулись. Их лица оставались каменными, но в глазах мелькнуло презрение к Нопраку. Они растворились в тени, как крысы, что уходят по своим лазам, готовясь к ночной охоте…

Глава 9: Допрос

Воздух у входа в шахту был прохладным, насквозь пропитанным запахом плесени и отчаяния. В нём витал запах сырого камня, вековой пыли и чего-то протухшего, сладковатого, отчего в горле непроизвольно вставал ком. Сквозняк ползал по земле, холодный, как дыхание подземного зверя, и гнал пыль к стенам. В глубине гулко падала вода — ритмичные удары капель эхом катились по пустым выработкам.

Сквозь трещину у входа пробивался косой луч солнца. Он падал внутрь, золотя пыль, но свет казался чужим здесь, среди камня и тлена. Всё вокруг — и холодный камень, и затхлый тлен — будто с ненавистью ждало, когда он исчезнет, уступив место законной, вечной тьме. Даже редкие факелы, воткнутые в железные скобы на стенах, горели неестественно, тревожно; их пламя яростно потрескивало, отбрасывая на скалы пляшущие, искажённые тени.

Пузо сидел на бревне, на приготовленном для него месте, и вокруг него тянулось кольцо людей. В руках он вертел нож, подбрасывал его на ладони, щёлкал лезвием по деревяшке — каждый звук отзывался холодом в груди. Его улыбка была томной, ленивой, но в её складках угадывалась опасная игра сытого хищника, получающего наслаждение от самого процесса, от того, как он растягивает время, смакуя чужой страх.

Когда Лаптая и Наиля привели внутрь, их усадили напротив. Доска под ногами прогнулась и скрипнула — громче, чем хотелось бы.

Лаптай почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Воздух в шахте был холодным, но его бросало в жар. «Они убьют нас здесь, и никто не узнает.», — пронеслось в голове панической мыслью. Он сглотнул ком в горле, пытаясь силой воли выдавить из себя хоть каплю того спокойствия, которое видели окружающие. Это был не навык, а умение падать, собравшись в комок.

Несколько людей Пузо переглянулись, ухмыльнулись. В воздухе повисло напряжение: не допрос, ещё нет, но уже подготовка к нему.

Наиль сидел прямо, но руки то сжимались в кулаки, то разжимались. Его взгляд метался по сторонам, задерживался на ножах, на лицах, на каждом движении в круге. Плечи напряжены, будто он готов был броситься вперёд — и понимал, что это конец, если сделает хоть шаг.

Лаптай же, напротив, внешне выглядел так, словно его вовсе не касалась ни сырость, ни холод, ни взгляды людей вокруг. Он сидел, сознательно выпрямив спину и сжав руки в замок на коленях, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Его глаза были прищурены, но не опущены. Взгляд не дерзкий, но и не рабский — вымученно тяжёлый, упорный. Внутри же всё кричало. Он мысленно взывал к Тени, к богам, к чему угодно, но в ответ была лишь ледяная пустота, усиливающаяся по мере его погружения в страх.

Каждая капля воды в глубине звучала, как отсчёт. Время сжималось, и каждый вдох был слышен так же ясно, как шорох ножа в руках Пузо.

Пузо перевёл нож в правую руку и медленно провёл лезвием по ногтю большого пальца, будто выскребал невидимую грязь. Его взгляд лениво скользнул по Наилю, потом остановился на Лаптае.

— Ну что ж, пташки, — сказал он хрипловатым голосом, в котором слышалась насмешка. — Добро пожаловать в наше гнездо.

Он щёлкнул ножом, будто ставя точку, и добавил:

— Говорят, вы не простые. Один из вас — жрец, другой — учёный. — он кинул взгляд на каждого. — А может, всё враньё. Тут такое любят наплести, чтоб кости целыми сохранить.

Он сплюнул на пол и смотря на пятно света, на входе, продолжил.

— А ещё говорят, что кто-то из вас нарекает себя посланником богов. — он резко обернулся к пленникам. — Это правда? Вы так зарабатывали себе на воле?

Окружавшие его люди зашептались, ухмыляясь. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, звук подошвы по камню прозвучал гулко и злорадно.

Пузо наклонился вперёд, лезвие ножа блеснуло в слабом солнечном луче.

— Так кто вы? — спросил он тихо, и это «тихо» прозвучало опаснее крика.

Наиль дёрнулся вперёд, но цепкая рука одного из бугая легла ему на плечо и вдавила обратно в скамью. Глаза Наиля сверкнули гневом.

— Мы — люди, как все! — резко выпалил он, голос прозвучал громче, чем он хотел. — Никакие не жрецы, не посланники. Я учёный. Изучал древние свитки. Он, — рукой указал на Лаптая. — сын архитектора, попал сюда из-за гнева отца возлюбленной.

Кто-то из людей Пузо прыснул от смеха, кто-то сплюнул на камни.

— Милашка. — выкрикнул кто-то из окружающих. — Он мне нравится. Пузо, дай его мне. Я позабочусь о нём. — смех и сальные шуточки разнеслись по пещере.

Пузо поднял руку. Смех и шуточки тут же смолкли.

— Сын архитектора, говоришь. Наверняка семья богата. Один его плащ стоит дороже, чем все наши жизни. — он посмотрел на того, кто просил отдать Лаптая ему. — Ты будешь заботится о нём. Но ни тронешь его и пальцем. До тех пор, пока его папаша будет платить нашим людям в Химре.

Лаптай вздрогнул. Наиль испуганно переглянулся с ним. Окружающие одобрительно зашушукались.

Пузо ухмыльнулся, будто только этого и ждал.

— Вот так вот, “Люди, как все”, — передразнил он, вертя ножом. — Тогда чего ж ты сидишь, будто перед казнью?

Наиль хотел возразить, но сдержался.

Лаптай слегка повернул голову. Пальцы его, спрятанные под плащом, судорожно сжались в бессильные кулаки. Внутри всё сжималось в ледяной комок, а сердце колотилось так громко, что ему казалось — его слышно во всей шахте. Он чувствовал, как предательская дрожь поднимается от коленей к животу, и изо всех сил вцепился взглядом в Пузо, как в якорь. Он должен был сделать это сейчас — или страх окончательно парализует его.

Его лицо казалось спокойным, даже безмятежным — но лишь потому, что он напряг всю свою волю, чтобы мышцы не дрогнули. Он смотрел прямо на Пузо, и этот взгляд был не как у заключённого, не как у раба — это был взгляд загнанного зверя, который, отступая к обрыву, решил показать клыки.

— Ты сам знаешь, кто я, — тихо сказал Лаптай, и в сырой тишине шахты его слова прозвучали гулко. Голос чуть не подвел его, сорвавшись на последнем слоге, но он сумел его выровнять. Эта фраза была не угрозой, а ставкой. Ставкой на суеверие и страх этих людей, на их веру в необъяснимое. Он блефовал, и от этого билось сердце.

Люди Пузо замолчали, не ожидая такого ответа. Даже капли, падавшие в глубине, казалось, замерли.

Пузо прищурился, нож замер в его пальцах. Улыбка исчезла, сменившись странным выражением — смесью настороженности и раздражения.

— Осторожней, жрец, — процедил он. — Тут не храм, а могила.

Лаптай почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Пузо не купился на блеф с первого раза. Теперь всё висело на волоске. Он не знал, что делать дальше, и эта неизвестность была страшнее самой угрозы.

Пузо откинулся назад и, не сводя глаз с Лаптая, громко щёлкнул пальцами. Один из его людей поднял факел и шагнул ближе, тень на стене вытянулась, словно когти.

— Ты слишком ровно сидишь, — сказал Пузо, вертя ножом. — Сидеть так можно либо в храме, либо на троне. А здесь — шахта. Здесь сидят согнувшись, с глазами в землю. И слушают, когда я говорю.

Он резко всадил нож в бревно рядом с собой. Дерево жалобно треснуло.

— Так вот, — наклонился он вперёд. — Либо ты опустишь глаза, либо я их сам опущу. Вниз. В землю.

Наиль, не выдержав, вскочил, стул с грохотом отлетел в сторону.

— Трон ты упомянул зря! — выкрикнул он, голос сорвался. — Этот человек… этот человек выше всех вас!

Бугай сбоку ударил его в живот, Наиль согнулся, хватая ртом воздух. Несколько голосов вокруг прыснули, кто-то захохотал.

Удар, пришедшийся Наилю, отозвался в Лаптае острой болью собственного бессилия. В горле встал ком. Инстинкт кричал: «Опусти взгляд! Уступи! Спасись!». Но мысль о том, что трусость сейчас может погубить их обоих, заставила его зубы стиснуться до хруста. Он не мог отвести взгляд — это была последняя грань, за которой начиналось полное унижение. Его "спокойствие" было ледяным панцирем, надетым на содрогающегося от ужаса человека. Внутри всё замерло в ожидании удара.

Но Лаптай остался недвижим. Его лицо оставалось маской спокойствия, и только глаза — тяжёлые, немигающие — не отпускали Пузо. В их глубине, за каменной неподвижностью, жил животный страх, но сквозь него пробивалась уже знакомая, чуждая воля — не вселяющая уверенность, а требующая повиновения.

В этой тишине, нарушаемой лишь хрипами Наиля, казалось, что каждое слово, если оно прозвучит, изменит ход того, что должно случиться.

Пузо вытер ладонью лоб, хотя в сырости здесь нельзя было вспотеть, и процедил:

— Значит, ты и есть тот, про кого шептались? Посланник богов?

Лаптай медленно вдохнул, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Руки на коленях дрожали, и он с силой вдавил их в дерево, чтобы скрыть дрожь. Сила, которую чувствовал Пузо, была не его. Это была тяжесть того, что сидело в нём, — древняя, равнодушная и опасная. Он был лишь сосудом.

— Посланник?.. — он слегка склонил голову, и в глазах его мелькнул отблеск света от факела. — Кто может назвать себя посланником? Разве река называет себя рекой? Или камень в горе — камнем?

Он говорил негромко, подбирая слова с осторожностью человека, идущего по тонкому льду. Каждая фраза была рискованной ставкой. Он не убеждал — он нащупывал почву, играя на суеверном страхе этих людей, чувствуя, как его собственный страх превращается в странное, головокружительное упрямство.

— Я не посланник, — продолжил он, и в этот миг его голос стал глубже, гортань сжалась спазмом, выдавившим из себя звук, которым он не мог управлять. — Я лишь тот, кто слышит.

Солдаты и люди Пуза переглянулись. Кто-то смотрел с презрением, кто-то с сомнением, кто-то отвёл глаза. Смех исчез, словно его и не было.

Пузо нахмурился. Нож, который он держал, вдруг показался тяжёлым, он медленно вынул его из бревна и вертел в руке уже без прежней лёгкости.

— Слышишь?.. — переспросил он, будто пробуя это слово на вкус. — И что же ты слышишь, жрец?

Лаптай поднял взгляд, и в его глазах присутствовал страх — живой и настоящий, — но он был оттеснён на периферию чем-то иным: холодным, безличным знанием, которое он сам до конца не понимал.

— Что я слышу? — он сделал паузу, и в сырой тишине шахты даже капли воды затаили падение. — Я слышу, как имя одного из нас уже записано там, где небо встречается с землёй.

Он слегка наклонил голову в сторону Наиля, едва заметно, будто случайно. Это был не расчётливый жест, а почти неконтролируемый импульс — внезапная вспышка озарения, источник которой был ему неясен.

— Его путь отмечен, — произнёс Лаптай, и голос его зазвучал странно — глубже, чем прежде, будто говорил кто-то другой. — Его слова ещё будут судить людей.

Наиль дёрнулся, ошарашенный, хотел что-то возразить, но взгляд Лаптая пронзил его, заставив замолчать. И в этом взгляде было не только предупреждение, почти мольба: «Доверься мне сейчас, я не знаю, что делаю, но другого выхода нет».

Окружение Пуза гулко зашепталось, кто-то присвистнул. Все взгляды обернулись к Наилю.

Пузо, медленно опустив нож на колено, усмехнулся. В его улыбке сквозила ирония, но в глубине глаз мелькнуло что-то, похожее на уважение — или настороженность.

— Так вот кто у нас «пташка» с небес, — протянул он. — А я думал, ты, жрец, про себя сказки плетёшь.

Он ткнул ножом в сторону Наиля.

— Значит, ты — посланник?

Наиль сжал зубы, но промолчал. И это молчание только укрепило подозрение.

Пузо встал с бревна. Его массивная тень скользнула по стене, заслонив дрожащий факел. Он медленно обошёл Наиля, словно прицениваясь к добыче. Нож лениво скользил по его пальцам, то блеснёт в полумраке, то исчезнет.

— Посланник богов, значит, — протянул он, почти ласково. — А боги, они что, молчат через тебя? Или шепчут? Может, ты умеешь предсказывать?

Он резко нагнулся и схватил Наиля за подбородок, подняв его лицо вверх. Лезвие ножа холодно скользнуло по щеке, оставив тонкую царапину.

— Скажи, — прошипел Пузо, — что со мной будет завтра? Жив ли я буду? Или твои боги уже копают для меня яму?

Люди вокруг загоготали, но смех был нервный. Кто-то перебросил взгляд на Лаптая: тот сидел всё так же прямо, без малейшего движения. Его глаза не моргали, только смотрели — и от этого молчания им становилось ещё тяжелее.

Наиль сглотнул, губы его дрожали. Он хотел что-то ответить — и вдруг ощутил, как на него ложится невидимый груз взгляда Лаптая. Будто тот заставлял молчать, будто хранил за ним тайну.

— Ну? — Пузо усилил хватку, нож едва не коснулся кожи у горла. — Посланник, скажи слово!

Но Наиль, побледнев, сжал зубы и выдавил:

— Я… ничего не знаю.

Пузо резко оттолкнул его. Наиль рухнул обратно на скамью, обессиленный. Толпа захохотала громче, кто-то свистнул, кто-то хлопнул ладонью по колену.

— Вот как… — протянул Пузо, возвращаясь к своему месту. — Посланник, который молчит. Ха! Но знаешь… — он глянул на своих людей, и в его улыбке мелькнула хищная складка. — В этом что-то есть. Те, кто молчат, иногда опаснее тех, кто болтает.

Он бросил короткий взгляд на Лаптая, будто между делом. Но в его глазах промелькнуло сомнение: слишком уж спокойно сидел этот человек.

Пузо, вертя нож в пальцах, подошёл к ближайшему факелу, выдернул его из держателя и поставил на землю так, чтобы пламя отбрасывало длинные, дергающиеся тени.

— Слова — ветер, — сказал он негромко, и в тишине каждое его слово звучало, как удар. — Я видел сотню таких, как ты, жрец. Они всё могут объяснить, всё красиво завернуть, пока им не приходится показывать дело.

Он ткнул ножом в сторону Лаптая.

— Давай так, посланник. Если ты действительно слышишь богов — пусть они спасут его сейчас.

Он кивнул, и двое из его людей схватили Лаптая за руки, прижимая к стене. К ним подошёл Шныр.

— Не бойся, — ухмыльнулся Пузо. — Я не хочу тебя убивать. Всего лишь маленькая проверка. Отрежем что нибудь у тебя. Если боги с тобой — они не позволят нам причинить тебе боль.

Шныр медленно поднял нож и, нарочито смакуя, поднёс его к груди Лаптая. Остриё упёрлось в ткань, чуть надавило, оставив крошечный след.

Лаптай почувствовал леденящий холод стали сквозь ткань. Сердце его заколотилось так, что стало трудно дышать. Внутри всё сжалось в комок животного ужаса. Он зажмурился.

— Молись, жрец. Молись, и посмотрим, кто ответит.

"Нет, нет, нет...", — стучало у него в висках. Он из последних сил пытался найти контакт с Тенью, прорваться к тому состоянию, где он чувствовал её присутствие, но стена была непреодолимой. Словно каменный свод над головой отсекал его не только от неба но и от богов.

Лаптай дёрнулся, но его держали крепко. Он широко раскрыл глаза, и из его груди вырвался не крик, а сдавленная, отчаянная мольба:

— Тень... Если ты можешь меня слышать... сейчас или никогда! — Это прозвучало не как приказ хозяина силы, а как мольба утопающего.

Наиль застыл. Он ждал — знака, вспышки, хотя бы тени силы, что витала вокруг Лаптая в момент силы. Как там, на дороге, при встрече с Таеном. Как в первую ночь в бараке. Но — ничего. Тишина. Будто сами небеса отвернулись. Глаза Лаптая были открыты, но в них не мерцало больше той пугающей глубины, перед которой все склонялись. Он смотрел прямо на Наиля — и в этом взгляде не было ни власти, ни откровения. Только страх и отчаяние. В груди Наиля похолодело. Силы покинули его. Он один. А значит, спасать должен он. Больше некому.

Он сжал кулаки, стараясь не выдать дрожи, и в голове лихорадочно зашевелились мысли: как отвлечь, чем воспользоваться, кого позвать на помощь. Впервые он ясно понял: теперь именно от него зависит жизнь Лаптая, и его.

Мысли метались в голове, перебирая варианты. Он вспоминал всё, что ему было известно о Говорящих с Богами до знакомства с Лаптаем и после.

Наиль перестал паниковать. Лицо его застыло, словно камень, и в глазах появилась ледяная твердь. Он поднял голову и, не отводя взгляда, вперился в Пузо. Он не молился — он применял знания. Ритуалы и рассказы из свитков учили: слова, сказанные с достаточной уверенностью, способны убедить слабых и сильных.

Когда заговорил, голос его прозвучал низко и отчётливо, будто в нём говорило не человеческое сердце, а сама ярость богов:

— Ты думаешь, боги — это собачки из бродячих цирков, прыгающие по твоему приказу? Ты угрожаешь моему спутнику, чтобы испытать их силу? Ошибаешься, Пузо. — голос его понизился. — Ты уже провалил их проверку. Запомни этот день: когда на тебя обрушится камень, когда внезапная болезнь скрутит тебя в постели, когда самый верный человек воткнёт нож тебе в спину — знай: это не случайность. Это будет их ответ на твою дерзость.

На миг повисла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в глубине штольни. Пузо хохотнул, сперва тихо, сипло, потом громко, с надрывом, так что звук его смеха заглушил капель.

— Хорошо сказано, — прохрипел он, отирая ладонью слезу с глаза. — Прямо как деревенская ведьма, пугающая детей страшилками. — он постучал рукой по ноге. — Но меня такими словами не проймёшь. Я видел десятки таких «посланников». — он сплюнул. — Аферисты, мошенники, все они умеют красиво пугать словами… только я чую, когда мне врут. А ты врёшь,.. Думаешь, я не чую твой страх?

Он шагнул ближе, нависая над Наилем.

— Ты врёшь. И я докажу это.

Он кивнул Шнырю. Тот сильнее вжал нож в грудь Лаптая, и острая, жгучая боль заставила его вскрикнуть. По спине разлилось тепло крови. "Всё кончено", — пронеслось в голове у Лаптая. — "Тень не пришла. Я подвёл Наиля. Я умру здесь, в грязи". Он зашипел, выгнувшись, но сил сопротивляться не было. Его взгляд помутнел от боли и отчаяния.

Внутри Наиля всё оборвалось. Он видел, как лицо Лаптая исказилось гримасой страдания, и это было страшнее любых угроз. Этот крик был настоящим, и Наиль понял: блеф провалился, магия не сработала. Они остались одни. Что дальше?

Мысли закружились с бешеной скоростью, выстраиваясь в чёткую цепь отчаяния: я не воин, не могу сокрушить их силой. Но я — учёный. Я знаю, что сила богов — в символах, в знаках. Их разум жаждет чуда. Если я не создам его — Лаптая зарежут у меня на глазах.

Его взгляд метнулся по шахте, не как безумный, а как исследователь, ищущий спасительную переменную в уравнении смерти: камни, трещины в потолке, узкая струя света, пробившаяся сквозь щель у входа. "Солнце... дыхание богов в древних текстах... точка контакта миров..." — обрывки знаний пронеслись в голове. Ветер, гуляющий по туннелю. Тусклое дрожание пламени факела в руке охранника.

Взгляд задержался на пятне света на полу. Оно казалось таким хрупким, таким неуместным в этом каменном гробу. Несколько мгновений он смотрел на него, и решение, безумное и отчаянное, кристаллизовалось в его сознании.

Пузо это заметил и тоже перевёл взгляд туда.

— Что? Что ты там заметил? Думаешь, я куплюсь на твои дешёвые уловки?

Наиль почувствовал, как его губы сами собой складываются в слова, рождённые не вдохновением, а холодным расчетом на грани паники. Он шёл ва-банк.

— Поставьте его туда, — голос Наиля прозвучал неожиданно твёрдо, хотя внутри всё сжималось от ужаса перед возможной ошибкой. Он указал рукой на тонкий луч света, пробивавшийся сквозь трещину у входа. — Если вы хотите доказательств, пусть боги сами решат. Солнце — их очи. Пусть они укажут на избранного.

Пузо прищурился, но махнул рукой — не потому, что поверил, а потому, что спектакль обещал забаву: и если жрецы что-то сделают — значит, можно будет заработать; если нет — то забавы ради. Двое его людей потащили Лаптая и грубо швырнули в сияющий круг, где пыль плясала в золотом мареве.

Лаптай рухнул на колени, едва удерживаясь от обморока. Боль в груди пульсировала с каждым ударом сердца. Солнечный свет, такой тёплый и живой, обжёг его кожу, привыкшую к лагерному холоду и сырости шахты. Он поднял голову, ища глазами Наиля, пытаясь понять план друга. Внутри была лишь пустота и слабость. "Я ничего не чувствую. Ничего не происходит. Мы проиграли".

Ничего не происходило. Лаптай стоял, тяжело дыша, склонив голову. Солнечный свет заливал его, и только. Тишина становилась невыносимой. Наиль чувствовал, как на него ложатся насмешливые взгляды. Мгновение — и прозвучит приказ добить их обоих.

И тогда произошло нечто.

Тень, что дремала в самых потаённых глубинах сознания Лаптая, на той зыбкой грани, где смыкаются сон и небытие, внезапно очнулась. Её пробудил внезапно нахлынувший, удушливый поток чужого страха — липкого, острого, пронизанного ледяной иглой отчаяния и горьким осознанием собственной беспомощности. Эти ядовитые чувства её носителя смешались с атмосферой пещеры — с запахом пота и гнили, с тлетворной энергией нагло ухмыляющихся людей, сжимавших кольцо вокруг Лаптая. И этого оказалось достаточно.

— Ха Ша Вам. — прошептал глухой голос губами Лаптая.

Его глаза на миг потемнели, превращаясь в два колодца, полных звёздной пыли. Его тень, ставшая в лучах заката резкой и плотной, вдруг дрогнула — и оторвалась от его ног. Из самой темноты, упавшей на каменный пол, начали вытекать очертания. Сначала зыбкие, будто дым на ветру, но с каждой секундой они сгущались, становясь плотью тьмы.

— Щин Кха Мущ. — прошипели губы Лаптая.

Три силуэта. Чёрные, как провал в иной мир. Один — с руками, тянущимися почти до земли, похожий на иссохшего великана. Другой — с лицом, накрытым капюшоном, чьи черты невозможно было разглядеть, но взгляд его ощущался кожей, как ожог. Третий — бесформенный, колышущийся, будто сама тень пыталась принять человеческий облик, но не успела завершить рождение.

Шёпот пронёсся среди людей Пуза, короткий и рваный, как дыхание страха. Несколько отпрянули, пятясь назад или складывая пальцы в знаки защиты; кто-то сипло выругался, кто-то вдавился спиной в камень. Воздух в штольне сгустился, стал вязким и ледяным. Даже капли воды, падавшие где-то в глубине, вдруг застыли в мёртвой тишине, словно сама гора замерла, вслушиваясь.

Наиль сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал, как удар молота по железу:

— Вот твой ответ, Пузо. Ты хотел испытать богов? Так смотри: они явились.

Пузо застыл, прикусывая губу. Его рука с ножом чуть дрогнула. Смех больше не рвался из его груди. В глазах мелькнуло то, что он пытался никогда не показывать: растерянность.

Смолянисто-чёрное нечто Теней, поглощающее свет, будто жадно вытягивало лучи солнца из воздуха. По их краям переливался болезненный, дрожащий свет, а из разрывов сочился призрачный дымок, клубящийся в пустоту. Он тянулся за ней подобно шлейфу, распадаясь на нити, которые трепетали, словно мёрзли.

Тени клубилась, и раздавался едва слышный, липкий шорох — то ли трение сухих листьев, то ли шелест костей, сжимаемых под тяжестью земли. Аморфные сгустки клубящейся тьмы парили вокруг Лаптая, становились всё плотней и в какой-то миг ринулись. С пугающей скоростью, без звука, все три Тени рванулись вперёд и вонзились в тела держащих Лаптая и в тело Шныря.

Тёмный дым, шлейфом тянувшийся за каждой из них, стал последним, что напоминало о их движении. Он плавно оседал на пол, колебался в воздухе, истончался и, наконец, растворялся, словно его никогда и не было.

Зрачки бандитов, в которых поселилась тьма, замерли, превратившись в неподвижные точки бездны. Затем они начали медленно заполняться густой, чернильной тьмой, в глубине которой вспыхивал ледяной блеск. Вены на их лбах и шеях вздулись, налившись угольной чернотой. По ним, как по старым трещинам, пробегал тонкий дымок, источая запах сырости и древнего мрака. Их тела дрожали, словно сопротивляясь, но мгновенно растворялись в объятиях рассредоточившегося тёмного облака, что безмолвно поглощало их волю и саму суть.

Глаза стали бездонными чёрными провалами, из которых сочилась сама ночь. Веки дрогнули, тяжело опускаясь, скрывая чужие глаза, но снова распахнулись — и замерли в мёртвой неподвижности, как створки древнего храма, открытые для неведомого божества во время жертвоприношения.

Двое, стоявшие рядом с Лаптаем, словно по команде, разом отпустили его. Их пальцы метнулись к собственным шеям, и они начали душить себя с нечеловеческой яростью.

Тела выгибались, словно в конвульсиях. Вены на шеях вздулись, глаза выкатились, налились кровью и жутко выпучились наружу. Один заскрипел зубами так громко, что этот звук пробрал остальных до костей. Другой захрипел, будто из его горла вырывался зверь. Язык обоих вывалился, посинел и дрожал, как мёртвая рыба на воздухе.

Они не пытались вырваться, не просили помощи. Их руки с остервенением вжимались в собственные глотки, сдавливая до хруста. В штольне разнёсся хриплый, рваный треск — будто кости ломались внутри живой плоти.

Люди Пуза замерли, пара отшатнулась к стене. Кто-то зашептал молитву, сбив слова, другой, побледнев, зажал рот, чтобы не закричать.

Тот, что держал заточку, медленно поднял руку. Его движения были мучительно тягучими, словно чьи-то чужие пальцы дергали за жилы изнутри. Он поднёс нож к собственному горлу — и с холодной покорностью начал резать, глубоко, медленно. Горячая кровь рванулась наружу, заливая камни, брызнула на стены и руки соседей.

Крик вырвался из глоток наблюдавших. Люди Пузо, ещё мгновения назад ухмылявшиеся, теперь отпрянули, сбив друг друга, падая на колени, спотыкаясь в панике. Один завопил и рванул к выходу, другой бросил нож и метнулся следом.

Но проход заволокло.

Ещё одна Тень, словно живая завеса, скользнула к выходу и в одно мгновение развернулась, перекрыв его. Смоляная пелена клубилась, дрожала, изгибалась, словно дышала сама по себе. Лучи солнца, пробивавшиеся снаружи, гасли в ней, словно в чёрной воде.

Бандиты завыли. Один в отчаянии бросился прямо в тьму — и тут же исчез в ней без следа, словно его и не существовало. Только приглушённый, рваный вскрик донёсся оттуда, оборвавшись внезапно, как рвётся струна. И одежда. Всё что было на нём, внезапно опало на пол аккуратной кучкой.

Остальные застыли, прижатые к стенам. Их лица были искажены ужасом. Кто-то сложил руки, кто-то бормотал молитву, кто-то просто трясся, уставившись в пол.

Пузо остался сидеть, сжав рукоять ножа. Его рот кривился в ухмылке, но глаза выдали — впервые в его взгляде не было бравады. В них проступил страх.

Наиль сделал шаг вперёд. Его тень пересекла сияющий круг, и голос прозвучал глухо, но отчётливо — так, что в гулкой шахте он отдавался, словно приговор:

— Ты хотел испытать богов, Пузо. Ты грозил моему спутнику — и вот их ответ.

Он обвёл взглядом замерших бандитов.

— Смотри на них. Они хотели удержать Лаптая — и теперь их держит сама тьма. Они подняли нож — их руки и нож обратились против них. А ты… ты осмелился смеяться.

Наиль наклонился вперёд, глядя прямо в лицо Пузо. Его глаза горели холодом, и каждое слово будто падало камнем с вершины:

— Запомни это. Богам не нужны цирковые зрелища, чтобы доказать свою силу. Их доказательства — кровь на камне и души, уводимые в бездну.

Он поднял руку, указывая на заволокший выход смоляной заслон.

— Тебе повезёт, если они позволят выйти отсюда живым.

Шахта замерла. Только капли воды падали, гулко ударяясь о камень. Кто-то из людей Пузо не выдержал и зашептал:

— Посланник… Он и правда… посланник. — И пал колени. Вскоре все встали на колени и склонили головы. Дрожа от ужаса.

Наиль стоял неподвижно, ощущая, как холод проходит сквозь него, но на лице его не дрогнуло ни одно мускул.

Пузо, шатаясь, сделал шаг назад, но Тень из тела Шныря словно потекла к нему, вытягиваясь в чёрный столб. Она нависла над ним, распластавшись, как хищная птица.

— Не-е-ет… — вскрикнул он, и колени предательски подломились. Пузо рухнул на камни, сжимая ладони, будто в жалкой молитве. — Пощадите… прошу…

Тьма дрогнула, склонилась над ним, и холод пробежал по коже у всех, кто смотрел.

Наиль шагнул вперёд. Его голос был резок и отточен, как клинок:

— Не приближайтесь к нам. Забудьте нас. Обходите нас стороной. Вам не понять нашей цели.

Слова отозвались в воздухе гулом, словно не он один их произнёс, а сам свет подхватил их и бросил в глубину ущелья.

— Ха Ша Ту. — шёпотом произнесли губы Лаптая.

Тень замерла. Потом — медленно, словно нехотя, — отступила, скользнула по земле и потянулась обратно к Лаптаю. Оставшиеся чёрные силуэты один за другим впитались в его собственную тень, дрожа, словно капли смолы, стекающие в огонь.

На миг всё вокруг стихло. Только Пузо, рухнувший ниц, всхлипывал, цепляясь за землю, будто боялся, что она уйдёт у него из-под рук.

Когда Лаптай и Наиль вышли из пещеры, Пузо всё ещё лежал на полу, трясясь от ужаса. Он не решался поднять головы, будто боялся, что один взгляд может вернуть к нему Тень.

Он лежал, упёршись лбом в холодный камень и трясясь от страха. И тут ощутил тепло. Сначала это вызвало новую волну ужаса — не пришла ли Тень? Но тепло было плотным, липким, земным. Он открыл глаза... Запах крови, знакомый и первобытный, ударил в нос. Этот запах был реальнее любых призраков. Он лизнул. Солёно-сладкое. Кровь. Единственная истина, которую он понимал с детства. Пузо начал приходить в себя...

Ручеёк крови из перерезанной глотки Шныра изгибаясь достигал Пуза и тёк далее, в глубину шахты. Он макнул ладонью в кровь и, измазав, начал облизывать её, словно возвращая себе утерянную силу, осязаемость этого мира.

Солнце клонилось к закату, и последние лучи скользили по камням, освещая путь. Когда Лаптай и Наиль вышли из пещеры, Лаптай почти бежал, чувствуя, как подкашиваются ноги. Его трясло, как в лихорадке. Только за поворотом, в безопасности, он рухнул на камни.

— Как только мы переступили порог, — сказал он, и голос его срывался, выдавая остаточную дрожь, — силы покинули меня. Сколько ни звал Тень — тишина. Пустота… Видимо, внутри горы она исчезает совсем. Я думал, мы погибнем. Я был в панике.

Он умолк, и в глазах его промелькнула тень страха — не за себя, а за то, что может не исполнить обещанного Тае.

Наиль кивнул; лицо его оставалось спокойным, почти отрешённым.

— Я тоже понял это. Поэтому и попросил поставить тебя ближе к выходу, в лучи солнца. Солнце — дыхание богов, их тепло и любовь. Оно стало мостом и вернуло тебе силы.

Лаптай задержал на нём взгляд, и в глазах его мелькнула немая благодарность.

— Ты нарочно перевёл их внимание на меня? Когда намекнул, что я посланник? — спросил Наиль.

— Да… прости. — Лаптай провёл ладонью по лбу. — В тот миг я понял, что Тень не отвечает внутри горы. В отчаянии попытался войти в цимбаду, обратиться к богам. Думал: пока они отвлекутся на тебя, я успею… Но ничего не вышло.

Наиль задумчиво кивнул.

— А Пузо? Как он поведёт себя теперь? — спросил Лаптай.

Наиль прищурился, словно прикидывая цену недавнему врагу.

— Он станет осторожным. Для всех мы теперь неприкасаемые. Даже если он не верит в богов — он верит в страх и смерть, случившиеся у него на глазах. А это надёжнее любой веры.

Лаптай взглянул на него с нескрываемым уважением и облегчением:

— Ты спас нас... Я обязан тебе жизнью. Без тебя... — он не договорил, но по его бледному лицу было всё ясно. — Спасибо, Наиль!

Наиль слегка склонил голову.

— И теперь мы знаем и ещё одно, — сказал он. — Там, куда тебе предстоит прийти, ты сможешь рассчитывать не только на свои силы.

Он подал руку, помогая Лаптаю подняться.

Лаптай тихо выдохнул. Он уже привык к мысли, что Наиль поддержит его, но только сейчас осознал, насколько далеко простирается его сила.

Сила знаний.

Тень внимательно слушала их, впитывая не столько слова, сколько токи низких эмоций, что вибрировали между ними. Но едва её внимание, тяжёлое и бездонное, фокусировалось на Наиле, в её недавно народившейся, сумрачной душе начинал трепетать какой-то особый, тёплый огонёк. Он был слабым, словно отдалённый отсвет единственной звезды в непроглядной ночи, но этот огонёк... дарил ей незнакомое прежде чувство — надежду. Она сама была истощена, её сущность истончалась, и она стала часто «умирать», погружаясь в небытие. Но глядя на Наиля, на его сжатые кулаки и отчаянную готовность броситься за друга в бездну, Тень смирялась.

Если её ждёт забвение, то теперь она знала — о её носителе, о Лаптае, есть кому позаботиться. Это знание было тихим и горьким, но в нём таилась капля странного… утешения.

Глава 10: Расплата

Луна пробивалась сквозь давно не мытые стёкла и осторожно выхватывала из темноты комнату Сибура. На полу, то тут, то там беспорядочно валялись пустые бутылки разной формы и цвета.

В углублении справа, на стене, висела оправа от зеркала. Само зеркало было разбито, и его осколки аккуратно сметены в угол. Там они лежали, поблёскивая и будто дышали лунным светом, отражая его глубже, под кровать, заставленную ещё целыми бутылками, привезёнными несколько закатов назад Хранителем Вина.

Сам Тимта сидел в кресле, откинувшись на его спинку, и спал, прижимая закупоренную бутыль вина к груди. Словно ребёнок, он держал её, как самую дорогую игрушку, не желая расставаться даже во сне. Его пальцы, сведённые судорогой, будто приросли к стеклу.

Одеяло, которым он пытался укрыться, давно сползло и теперь бесформенной тряпкой лежало на грязном, затоптанном полу. В складках ткани застряли крошки хлеба, и что-то похожее на высохшие листья, будто само время осыпалось с тела хозяина.

Окно спальни было чуть приоткрыто, и в комнату временами задувало порцию чистого воздуха. Оборванные шторы, цепляясь за сквозняк, тихо колыхались, будто радовались каждому его прикосновению. Но свежесть не могла победить запаха вина, плесени и сырости, что стоял в комнате.

Это было царство запустения — дом, который некогда жил голосами и звуками, теперь гнил в тишине. После того как Сибур уволил слугу и кухарку, вещи остались неубранными, пыль легла на мебель серым саваном, а уголки заросли паутиной.

Сам жрец лежал на кровати, тяжело дыша во сне. Рядом валялась пустая бутылка вина, пахнувшая резким кисловатым духом. В окно влетел ночной мотылёк; привлечённый запахом, он закружил над бутылкой, а затем опустился на переносицу спящего.

Сибур едва заметно сморщил лицо. Мотылёк перебрался на лоб, и жрец, не просыпаясь, хлопнул себя ладонью. Лёгкий удар вырвал его из сна. Он открыл глаза, шумно втянул воздух. Мотылёк, вспорхнув, метнулся под потолок и осел на чёрной балке, где затих, будто наблюдая.

В тишине раздался храп Тимты.

Сибур повернул голову в его сторону. В кресле, с бутылкой прижатой к груди, тот сидел и дремал, уронив подбородок на грудь.

«Опять он здесь, — пронеслось в голове жреца. — Не помню даже, когда пришёл. Видно, я уже был сражён вином.»

Сибур продолжал лежать, не решаясь подняться. В комнате стояла гнетущая тишина. Только шторы тихо шевелились от сквозняка, и мотылёк, затаившийся на потолочной балке, мерно перебирал крыльями, будто отмеряя невидимое время.

Жрец нахмурился: казалось, что в полумраке кто-то ещё есть. Чьё-то присутствие неуловимо висело в воздухе — слишком тяжёлое для одного лишь вина. Он медленно провёл рукой по лицу, стараясь отогнать наваждение, но чувство только усилилось.

Перед глазами Сибура всплыло то, что заставило его взять бутылку, лежащую рядом, и сделать два долгих глотка. Очередной приступ кошмара — был смыт вином, и на время отступил. Приятное тепло разлилось в груди. Спустя несколько мгновений он всё же провалился в сон, но тот не принёс ни облегчения, ни забвения. Три ночи подряд, будто проклятие, на него обрушивался один и тот же кошмар. Он вползал в сознание не сразу, а исподволь, затягивая, как трясина, и Сибур уже не мог вырваться, обречённо следуя за ним вглубь.

Сад. Он тянулся в кромешную тьму, бесконечный и безжалостный в своей бесцветности. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим остывшей золой и тлением забытых цветов. Каждый его шаг тонул в мертвенной тишине, будто земля под ногами, мягкая и холодная, как погребальный саван, впитывала, пожирала любой звук. Он шёл, а по бокам, неотступно, как привязанные тени, двигались две фигуры в сером. Они были молчаливы и тяжелы, их присутствие давило на плечи незримой ношей. И Сибур с отвращением и странным смирением чувствовал — он не сопротивляется. Его ноги шли сами, повинуясь чужой, враждебной воле, будто кто-то другой управлял его телом.

Они подвели его к третьей фигуре, и у Сибура ёкнуло сердце, застряв в горле комом. Лицо её было словно затёрто сажей, лишено черт, сведено к ужасающему нулю. Лишь два тёмных, бездонных круга зияли на месте глаз — и в этих чёрных провалах таилась такая вселенская тоска, что сердце Сибура дрогнуло и съёжилось, будто от прикосновения льда. Но сквозь тоску проступало и ещё что-то — немая просьба, животворящее отчаяние… жгучее, нечеловеческое желание избавиться от самой сути этой тоски.

И вдруг, сквозь оцепенение, он уловил в этих пустотах знакомый, глубоко запрятанный отзвук. Что-то в них отзывалось давнишней, незаживающей болью в его собственной груди, тянуло, как старая рана, будто эта мука уже была в его жизни, знакомая до слёз.

Рядом с ним, словно живой дым, клубилось нечто — бесформенное, но с упрямой, мучительной настойчивостью сохранявшее зловещий намёк на облик. То ли дым, то ли тень, то ли проклятая память. Оно, это нечто, будто знало его — и Сибур, с леденящим душу ужасом, пронзительным озарением понял, что знает его тоже. Знает до самых потаённых, тёмных уголков своей души.

«Что? Почему оно показалось мне знакомым?» — эта мысль, раскалённая докрасна, как остриё кинжала, впивалась в мозг, жгла его изнутри. Уже в который раз за эти три бесконечные ночи.

От бесформенного, пульсирующего тумана медленно, с отвратительной нежностью, вытянулась дрожащая нить — тонкое, извивающееся жало, пульсирующее в такт его собственному, бешено колотившемуся сердцу. Оно, будто игла, вонзилось в грудь фигуры с пустыми глазами.

И Сибур увидел, как та, на его глазах, начала стремительно стареть. Кожа, серая и безжизненная, покрывалась паутиной трещин, будто пересохшая, растрескавшаяся глина, плечи сгорбились и осели под незримым гнётом, длинные пальцы скрючились, превращаясь в костлявые, беспомощные сучья. Веки, тяжёлые и полупрозрачные, нависли, а те самые чёрные круги под ними углубились, стали зияющими провалами, ведущими в никуда, в абсолютную, всепоглощающую пустоту.

Жало, всё это время, мелко и отвратительно дрожало, раздувалось, наполняясь соками, и по нему, едва уловимо для взгляда, стекала рябь — будто сама суть жизни, её последняя энергия, выкачивалась из серой, умирающей фигуры в ненасытное, жадное облако.

«Оно пьёт её… высасывает из неё всё, до последней капли», — с абсолютной, парализующей ясностью осознал жрец, и настоящий, физический страх, холодный и острый, как лезвие, впился в его позвоночник.

Он кожей чувствовал, что это самое жало, липкое и живое, могло в любую секунду рвануться и в его сторону. Будто уже выбрало его следующей жертвой, просто выжидало подходящего мгновения. Но, странное дело, его это не страшило до конца. Где-то в глубине, за гранью ужаса, он знал — он сильнее. Откуда эта уверенность?

И ему, Сибуру, во сне это зрелище вызывало не просто страх, а глубочайшую, почти физическую неприязнь. Словно вместе с фигурой в сером, увядающей и рассыпающейся в прах прямо у него на глазах, усыхало, трескалось и умирало что-то, что было дорого ему самому. Всё тёплое — уходило, безвозвратно, сквозь пальцы. Всё живое — чернело и осыпалось холодным пеплом.

Желая помочь, движимый внезапным порывом сострадания, он протянул руку к ставшей старческой, скорбной фигуре, и его собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо:

— Время на исходе! Пора уходить

От его слов воздух задрожал, мир сна содрогнулся, словно под землёй треснули каменные пласты, его удерживающие. Гул шёл отовсюду, резал уши, в груди отозвался глухим звоном. В этот гул вонзилось Жало — выскочившее из фигуры в сером. Оно со свистом рассекло пустоту, холодом полоснуло по коже, будто касалось его самого.

Фигура покачнулась. В серых складках лица зашевелились губы. Она задала вопрос — не к нему, а к бесформенной массе, клубящейся рядом, к той, что только что жадно сосала её жизненные соки. Слова не были словами — сиплый звук пронзил кошмар, будто кто-то скребся ногтями по камню, и этот скрежет пробежал по его зубам.

И в тот же миг жрец рывком просыпался — с липким потом на лбу, с болью в горле, словно его душили.

Третью ночь подряд.

Сибур лежал в кровати, не спал и неотрывно смотрел в окно, на бледную Луну. Тягостные мысли кружили в его мозгу.

Что всё это значит? Кто эта фигура с тёмными кругами вместо глаз? Почему её участь отзывается во мне такой горечью? И почему я чувствую — в её старении есть моя вина?..

К стеклу метнулся мотылёк. Потянулся к свету, но с глухим ударом отскочил. Забился, снова и снова пытаясь проскользнуть сквозь невидимую преграду.

«Вот также и я, — подумал Сибур. — Бьюсь о тайны, которых не могу разглядеть. Стремлюсь к свету истины и каждый раз упираюсь в стекло…»

Мотылёк продолжал отчаянно трепетать крыльями, всё так же тщетно рвущийся к свободе.

«Сначала я думал, что свет — один. Свет Семи, озаряющий Химру и её жителей. Но теперь…»

Мотылёк опустился на мутное пятно на стекле и сидел неподвижно, словно выдохшийся.

Сибур лежал, и мрачные мысли захлёстывали его. Всё, во что он верил, всё, чему учил других, вдруг представало ложью. Лишь ширма, прикрывающая пустоту. Химра — не свет, оберегаемый богами, а мир, к которому они охладели. По какой-то причине. И теперь вместо света в её пределы просачивается тьма — из самой горы.

«Что это? Кто это?.. Спасение или погибель?»

Вопросы вспыхивали один за другим, но в ночи им не было ответа.

Прежде он сказал бы без колебаний: это Оном, бог мятежа, низвергнутый за жадную попытку единолично властвовать над людьми и богами. Все беды — его коварные происки.

Но с тех пор как в его груди поселилось семя горы, Сибур не решался произносить это имя с уверенностью. Оном был низвержен в бездну забвения, его творения в мире людей и богов — истреблены, память о них стёрта.

И всё же тьма возвращалась. Но чья она, если не его?

«Говорящий с Богами… Явись ты на круг раньше, я был бы первым, кто прославлял бы тебя. Но сейчас… я бы кричал, что бы тебя избегали ».

Он потянулся к бутылке, лежащей рядом и потряс её.

«Пуста.» — он поставил её на пол и свесившись с кровати , попытался достать другую бутылку. Взяв первую попавшую, он зацепил соседнюю и она с грохотом упала на бок, покатилась. Звякнув, она ударилась о ножку стола и замерла в тени.

— Сеятель!.. Всё… хорошо… у вас? — сонный, дрожащий голос Хранителя Вина заставил жреца вздрогнуть.

— Да, Хранитель. Всё хорошо. Бутылка упала. Прости, что разбудил, — Сибур сел на край кровати и, откупорив новую бутылку, сделал три быстрых глотка.

— Меня простите, Сеятель… сон сморил меня, — Тимта поднял одеяло с пола и повесил его на край кресла, стараясь говорить ровно, но в голосе слышался стыд.

— Не беспокойся, Хранитель. Можешь спать, сколько хочешь, — жрец вновь лёг на кровать. Его лицо искривила улыбка, больше похожая на гримасу. — Когда наступит твой час, ты проснёшься, — Сибур хрипло засмеялся. — Хочешь ты того или нет.

Луна качнулась в оконном стекле, и мотылёк вновь ударился о стекло, тщетно пытаясь вырваться наружу.

Жрец поднял бутылку.

— За тебя, Хранитель… — он сделал небольшой глоток, вино обожгло горло, согревая изнутри. — …и за Милата! — второй глоток был больше, глубже. Он опустошил бутылку почти на треть, а потом тяжело выдохнул, и в этом выдохе был скрыт груз всей ночи, всей усталости и всей той гнетущей тайны, что съедала его изнутри. — Кстати, как там лекарь?

Из тёмного угла, где стояло кресло, донёсся протяжный, тяжёлый вздох. В нём слышалось не просто сожаление, а глубокая, выстраданная боль.

— Я уже два заката не вижу его. Отменил все встречи. Общается со мной через закрытую дверь… — голос Хранителя прерывался, словно он подбирал слова, боясь сказать лишнее. — Говорит, заболел.

Послышался скрип сухого дерева и шуршание ткани — Тимта безуспешно пытался устроиться поудобнее, зябко кутаясь в своё одеяло, будто в единственную защиту от непонятного, нависшего над ними зла.

— А чем заболел, не говорил? — голос Сибура прозвучал рассеянно, будто сквозь пелену винных паров и остатков кошмара. Часть его сознания всё ещё блуждала в том бесконечном саду, но другая, острая, как бритва, уже ловила каждое слово. — Может, за ним приглядеть надо? А ты тут прохлаждаешься?

— И я то же самое сказал ему! — воскликнул Тимта, и в его шёпоте прорвалась внезапная горячность, обида застывшего в ожидании человека. — Но он одарил меня грязными словами и… послал к вам! — последние слова он выпалил почти с рыданием, и в его тоне зазвучала не просто обида, а горькое недоумение, будто его предали.

Сибур резко поднял голову. Словно ушат ледяной воды выплеснули ему в лицо — хмельной туман мгновенно рассеялся, сменившись пронзительной, холодной ясностью. Он даже приподнялся с подушки, его тело напряглось, как тетива.

— Милат? Грязные слова? — он прошипел эти слова, впиваясь взглядом в тёмный провал, где сидел Хранитель. Его глаза, широко раскрытые, старались пронзить мрак, уловить в нём скрытый, страшный смысл. Внутри всё перевернулось, сжалось в ледяной ком. — Такого… быть не может.

На миг тишина в комнате стала особенно тяжело: даже мотылёк на стекле замер.

— Вот именно! А мне-то как обидно стало! — воскликнул Тимта, и в его голосе послышались дрожащие нотки, словно он вот-вот расплачется. — Я ведь от всего сердца предложил, без всякой задней мысли… — Он нахмурил лоб, и всё его тело сжалось, плечи поднялись к ушам, словно пытаясь спрятаться от несправедливости мира. Казалось, он вновь переживал ту же жгучую обиду, чувствуя себя оплёванным и ничтожным.

— Не переживай, Хранитель, — жрец отмахнулся рукой, но жест вышел резким, нервным. — Он это сказал из-за болезни. Наверняка. — Фраза прозвучала как заученное заклинание, в которое сам Сибур верил всё меньше.

— Я бы тоже так подумал, если бы не одно «но»… — голос Тимты понизился до шёпота, густого и зловещего, от которого по коже поползли мурашки. Он словно боялся, что его подслушает сама тьма. — Там, за дверью, он был не один.

Сибура будто иголкой ткнули. Он резко открыл глаза, и в его груди, под рёбрами, шевельнулось что-то холодное и тревожное, сжимая сердце ледяной хваткой. Лекарь… и бранные слова? Никогда, слышишь, никогда ещё он не слышал от Милата ничего подобного! Это было так же немыслимо, как чтобы солнце взошло на западе. Но в то, что Милат, затворник и аскет, с кем-то тайно встречается… В это верилось ещё слабее. Противоречие разрывало сознание.

— Ты знаешь, кто был с ним? — жрец приподнялся и сел на краешек кровати, впиваясь взглядом в тёмный провал, где сидел Хранитель. Его тело было напряжено до предела.

— Нет, — нервно, почти с виной, отозвался Тимта. — Но… мне тоже стало интересно. И…

Он замолчал, и в этой внезапной тишине повисло невысказанное, тяжёлое признание. Слышно было лишь его сдавленное дыхание и отчаянный стук мотылька о стекло, словно он торопился вырваться и рассказать свою тайну, пока не стало слишком поздно.

— Что «и»? — Сибур не выдержал, в его голосе прозвенела сталь.

— Я подсмотрел за ним, — наконец выдавил Тимта. — Подсмотрел… Ведь мы теперь в Братстве… и пожалел, что сделал это.

Жрец склонил голову, его глаза сверкнули в лунном свете.

— Говори, — произнёс он низко и строго, будто отдавал приказ.

— Хоть все окна были закрыты и зашторены, нашлось одно, не закрытое на щеколду, — Тимта опустил взгляд, словно стыдясь признания. — И веточкой я слегка раздвинул ткань. Лекарь стоял в центре и с кем-то разговаривал. Махал руками… — он замолк, вспоминая увиденное. — Потом вставал на колени. Рыдал. Словно кого-то обнимал… — его голос перешёл в испуганный шёпот. — И несколько раз я услышал имя. Мне стало страшно, и я убежал. Сюда.

— Какое имя, Хранитель? — голос Сибура был холоден, лишён всяких эмоций. Но внутри он уже знал. Знал, и всё равно хотел услышать.

— Крантита, — выдавил из себя Тимта.

Сибур застыл. Глаза его сузились, дыхание участилось. В груди что-то словно лопнуло, отозвалось звонкой пустотой. Имя умершей, произнесённое там, где его не должно быть. Имя, к которому нельзя прикасаться.

Он сжал пальцы так, что захрустели суставы.

«Поздно ли? Или ещё нет?»

— Что ты ещё заметил, Хранитель? — холод в его голосе заставил Тимту вздрогнуть.

— Его болезнь… — он сглотнул, — она будто высушила его изнутри. Кожа обвисла, лицо стало старым, как у человека, прожившего лишний десяток кругов.

Он говорил всё быстрее, словно с каждым словом вспоминал новые пугающие детали.

— Но больше всего меня испугали его глаза! — дыхание его стало неровным, прерывистым.— он вдруг осёкся и зашептал, едва выдавливая звук. — Под ними чёрные круги… не просто тени усталости, нет… будто их нарочно вымазали углём.

— Чёрные круги под глазами? — повторил жрец почти беззвучно. Его губы едва шевелились, но в сердце поднимался леденящий ужас.

Перед его взором всплыл кошмар, снившийся ему три ночи подряд — фигура из сна, с зияющими, тёмными кругами вместо глаз.

— С того утра, когда прошло наше собрание в подвале, говорил ли лекарь хоть слово о металлической шкуре, что я вывалил тогда на стол? — голос жреца прозвучал глухо, с тревогой и скрытой яростью.

Тимта нахмурился, погружаясь в воспоминания.

— Нет. В первый же вечер он отослал меня к вам, а служанку отправил к сестре на ночёвку. А наутро сказал, что болен… и с тех пор не покидал пристройки. — он осёкся. В глазах мелькнул страх, будто до него наконец дошло то, о чём он боялся подумать. Он прижал ладонь ко рту, словно опасаясь, что слова, сказанные вслух, обратятся в реальность.

— Сброшенная кожа завладела его разумом, Тимта, — медленно произнёс жрец, шаря в темноте и нащупывая обувь. — Она пьёт его время, высасывает жизненные соки и шепчет ему то, что он хочет вернуть всей душой. — он поднялся, тяжело, словно старик, и достал ещё бутылку. — Умершую жену.

Тимта задрожал.

— Вернее, живую и здоровую жену, — с чёрной, безрадостной точностью уточнил жрец. — Нам надо его спасти, Хранитель Вина.

Тимта сорвался с кресла, как подброшенный. Его глаза, казалось, вобрали в себя всю тьму комнаты и пылали изнутри отчаянной решимостью.

— Сеятель, я сделаю всё, что ты скажешь! — выкрикнул он, и в его голосе не осталось ни сна, ни страха, лишь готовность идти до конца.

— Для начала, где фонарь? Я не хочу расшибить себе нос, блуждая по тёмным улицам, — проворчал Сибур, меняя одну поношенную рубаху на другую.

— В коридоре оставил, — откликнулся Тимта и поспешил к выходу. За ним неторопливо вышел жрец, прижимая к боку две медные бутылки вина.

Луна хоть и висела в вышине, но её холодного света едва хватало, чтобы различить дорогу. Камни и выбоины таились в тени, готовые подставить ногу путнику. Когда они приблизились к дому лекаря, жрец приказал убавить светимость фонаря. Осторожно, будто крадучись, они вошли в сад.

Пристройка к дому, где лекарь принимал больных, выглядела крепкой и чуждой ночи. Сложенная из добротного, ровно тёсаного камня, скреплённого раствором из песка, извести и портира, она стояла как отдельное убежище. Широкие высокие окна днём наполняли её светом, но теперь зияли тёмными проёмами. Густой сад, опоясывавший здание, закрывал пристройку от чужих глаз, превращая место, созданное для лечения и доверия, в замкнутую клетку тайны.

Окна смотровой и служебных комнат были плотно занавешены. Из-под тяжёлых штор не просачивалось ни единого луча. Дом выглядел слепым и настороженным.

Сибур подошёл к входу и осторожно толкнул дверь. Заперто.

— У тебя есть ключ? — прошептал он, оборачиваясь к Тимте.

Тот зашарил в карманах, и звон металла прозвучал в ночи непривычно громко. Найдя нужный, он подал ключи, указав на один. Сибур вставил его в замочную скважину и провернул. Замок клацнул так резко и гулко, что оба невольно вздрогнули и замерли, ловя тишину.

Жрец медленно потянул ручку. Дверь не поддалась.

Тимта шагнул ближе, пошевелил железо. Оно едва скрипнуло.

— Заперто изнутри, — прошептал он, словно боясь, что их слышат.

— Ступай к окну, через которое ты подглядывал за лекарем. Проберёмся внутрь там, — приказал жрец. Тимта молча кивнул и повёл его по тропинке.

Они забрались внутрь. Сразу же зашторили окно и зажгли фонарь на полную мощность. Тёплый, дрожащий свет разлил по комнате неровные тени.

Когда-то ухоженная смотровая теперь выглядела изуродованной. Пол был завален свитками, пустыми и разбитыми бутылями, высохшими стеблями трав. Разорванный диван служил постелью обломкам стула. На каменном полу расползалось цветное, тягучее пятно — то ли пролитое зелье, то ли прокисший густой суп.

Тимта, прижимая руки к груди, озирался по сторонам. Жрец же, сжав губы, всматривался в сторону рабочей комнаты. Оттуда тянулся смутный след: тонкая полоса порошка, будто высыпанная нарочно. На ней проступали отчётливые отпечатки — следы одного человека.

Тимта, побледнев, наклонился ближе.

— Это обувь лекаря, — прошептал он.

Сибур кивнул, и, не колеблясь, пошёл по следу в глубь комнаты.

В служебной комнате царил тот же хаос. Поваленные шкафы, раскиданные свитки, опрокинутые бутыли. Запах трав перебивался кислым духом разлитых настоек и чем-то горьким, прелым. По полу растекались широкие лужи цветной жидкости, от которых тянуло тошнотворным ароматом.

Следы вели дальше — к массивной железной двери, за которой начинался подвал.

— Если она закрыта изнутри, нам не попасть на лестницу. - прошептал Тимта. — Там будет ещё одна дверь. И она тоже может запираться изнутри.

Сибур подошёл к железной двери и потянул её на себя. Она поддалась и открылась. Показалась лестница, ведущая вниз.

— Неееееет! — раздался со стороны лестницы, снизу жуткий крик. — Не уходи, Крантита! Не уходи!

Сибур вздрогул а Тимта подпрыгнул от страха, но остался стоять, светить фонарём и держать на изготовке бутылку с вином.

— Не уходи, Крантита! Я не хочу терять тебя ещё раз! — голос, полный тоски и отчаяния поднялся из подвала и заставил ещё раз вздрогнуть Сибура. Тимту трясло так, что фонарь в его руках качало из стороны в сторону.

Жрец обернулся в нему.

— Не бойся. Это лекарь. Он болен. Но он всё ещё человек. — шепот жреца немного успокоил Тимту, его дрожь немного спала.

— Держись позади меня. Подготовь бутылку с вином. — продолжил жрец и, осторожно поставил ногу на первую ступень. Камень был холоден и чуть влажный, будто лестница давно не знала человеческого тепла. Фонарь в руках Тимты бросал дрожащие блики на стены, и казалось, что тени шевелятся вместе с голосом.

Тимта судорожно сглотнул, прижимая к груди горлышко бутылки. Его дыхание стало прерывистым, он с трудом держал фонарь прямо.

Сибур обернулся и тихо, но твёрдо повторил:

— Помни, это всё ещё он. Не дух. Не тварь. Лекарь. Мы должны его вернуть. — сказал он и начал спуск.

Тимта, перехватив фонарь так, чтобы свет падал вниз, пошёл за ним, чувствуя, как с каждой ступенью сгущается сырой холод и тяжелеет воздух.

В лаборатории стояла спёртая, пропитанная гарью и травами полутьма. Воздух был тяжёлым, как в склепе. На столе, заваленном свитками, опрокинутыми склянками и высыпавшимися порошками, догорала последняя искра запретного чуда — оболочка слитка трепетала, словно дыхание умирающего существа, и на глазах осыпалась серым прахом.

Милат сидел над этим прахом, сгорбившись, обхватив виски руками. Его плечи тряслись от беззвучного плача. Потом рыдание прорвалось — резкое, пронзительное, лишённое разума:

— Крантита! Не уходи… не бросай меня… забери… забери меня с собой! — он судорожно протянул руки к пустоте, будто видел перед собой чью-то фигуру.

Когда оболочка рассыпалась окончательно, его лицо исказилось, и в нём было нечто звериное, безумное. Он ударил ладонью по столу, разбросав пепел, и закричал так, будто у него отняли самое святое:

— Нет! Нет! Верни её! Отдай её мне!

Его глаза блуждали, полные тёмного огня. Под ними легли мертвенные круги, словно сама ночь вросла в его лицо. Морщины прорезали кожу, и в тусклом свете фонаря Сибуру показалось, что перед ним не лекарь, а дряхлый старик, иссушенный временем.

— Крантита… — Милат всхлипнул и, шатаясь, опёрся о край стола. — Я не смогу… не смогу один…

Он заскреб руками по пеплу, пытаясь собрать рассыпавшееся ничто, как опиоман, жадно ищущий последнюю крошку утраченного зелья. В его движениях не было достоинства человека — только отчаяние и голод.

Милат вдруг вздрогнул, будто почувствовал их присутствие, и резко вскинул голову. В мутных глазах сверкнула искра безумия. Его взгляд вцепился в Сибура — и изменился: отчаяние сменилось жадной надеждой.

— Ты… — его губы дрогнули. — Ты пришёл… Чистый источник! — голос сорвался на визг. — Отдай! Дай мне прикоснуться!

Он рванулся через комнату, опрокидывая стул и задевая локтем железный подсвечник. Металлический звон и запах пролитого вина смешались с его хриплым дыханием.

— Только одно касание! — бормотал Милат, вытягивая руки к груди жреца. — Я… я смогу вернуть её! Крантита… Она ждёт… я должен…

Он бросился к Сибуру, пальцы его скрючились, словно когти. В них было не прошение — жадность.

— Отдай! — выкрикнул он, голос его надломился, и в этом крике звучала не человеческая просьба, а зов голодного существа, готового рвать и грызть ради последней крошки обмана.

Сибур ощутил, как в груди, под кожей, кольнуло — будто слиток внутри него отозвался на безумный зов лекаря.

Милат, захлёбываясь рыданиями, кинулся вперёд. Его руки, узловатые, с дрожащими пальцами, вцепились в грудь жреца.

— Дай! Позволь! Я должен прикоснуться! — голос сорвался, стал жалобным, детским. — Там… в тебе… чистый источник… Крантита ждёт! Она зовёт!

Сибур не отстранился. Напротив, его движение было обманчиво медленным и полным смирения. Он протянул руку, останавливая порыв обезумевшего Милата, затем сбросил с плеч потрёпанный балахон, а следом — и грубую рубаху, обнажив торс.

На его бледной груди, прямо в центре, лежал слиток. Он был тёмен, как запёкшаяся кровь, и лишь едва заметно пульсировал, словно приглушённое сердце, бьющееся в каменной груди.

Жрец замер, статуей возвышаясь над стоящим на коленях лекарем, позволяя тому, затаив дыхание, подползти ближе. Он позволил дрожащей руке Милата протянуться к тому месту, где сплетались все тёмные, похожие на жилы отростки, опоясывающие его грудь плотной паутиной. Позволил дотронуться до самого слитка.

Милат, весь обращённый в мольбу, приложил ладонь к холодному слитку на груди. Он закрыл глаза, вслушиваясь в себя, в пространство вокруг, вытягивая вперёд всё своё существо, как паутину, готовую уловить малейшую вибрацию. Слиток отозвался на прикосновение: его пульсация участилась, а тёмная поверхность на миг вспыхнула тусклым багровым светом, будто тлеющий уголёк, на который дунули.

Прошло несколько мучительных мгновений. Ещё. В подвале воцарилась абсолютная, давящая тишина, где был слышен лишь прерывистый шепот собственной крови в ушах.

Но ничего не произошло.

Ни вспышки, ни звука, ни обещанного чуда. Только холод металла и стук сердца жреца, тяжёлый, будто сквозь толщу земли. Сибур погасил силу, приглушил её вином и своей волей.

Милат застыл. Его дыхание стало резким, в глазах мелькнула тень ужаса, а затем лицо скривилось от бешенства.

— Ты… ты прячешь свет от меня! — сипло выдохнул он. — Ты обманул меня, Сибур! — отчаяние кричало в нём. — Ты воруешь истину, воруешь её, как вор, как… как проклятый Жрец Тьмы!

Милат сорвался с места, забился в угол, а затем рванулся обратно. Он бросился к столу, где на столе лежала осыпавшаяся пылью оболочка слитка, вцепился в прах, как в хлеб, но тот просыпался сквозь пальцы.

— Ты украл её у меня! Ты не дал ей вернуться! — его голос сорвался на рёв, сотрясший стены подвала. — Но я… я сам пойду! — он распрямился, лицо его исказилось безумием. — К Горе! Там Крантита ждёт меня! Она откроет путь!

С этими словами Милат ударил себя в грудь и шагнул к лестнице, спотыкаясь, но полный страшной решимости.

Сибур слушал его молча. Только угол губ едва дрогнул — то ли от усмешки, то ли от сожаления. Он шагнул вперёд и произнёс твёрдо, медленно, как произносят приговор:

— Ты уже потерян, Милат. Но я могу удержать тебя. Я дам тебе ещё одну оболочку слитка. Когда он сбросит кожу в следующий раз, через два полнолуния, образец станет твоим. Но для этого — ты пойдёшь со мной. Прочь из Андарона.

Милат застыл, широко раскрыв глаза. Потом закачал головой, выкрикивая бессвязные слова. Метался, выл, как зверь, загнанный в клетку.

Сибур резко сжал его плечи, удержал. Его взгляд потемнел, став стальным.

— Хранитель Вина, — произнёс он, не оборачиваясь. — Очисти его.

Тимта вздрогнул, но повиновался. Подошёл, поднял сосуд с вином. Милат попытался вырваться, заскулил, но Сибур держал его так, что суставы затрещали.

Первый поток густой тёмной жидкости хлынул в рот лекарю. Тот захлебнулся, закашлялся, забился, но Тимта не остановился. Вино лилось ему на губы, по подбородку, стекало на грудь. Запах сладкого, пряного напитка заполнил лабораторию, смешавшись с потом, пылью и отчаянием.

Крики превращались в хрип, движения — в конвульсии. Казалось, будто из тела вырывают что-то чужое, вязкое, мерзкое, и каждое глотание превращается в акт изгнания.

— Пей, — шептал Сибур прямо ему в ухо. — Пей, и ты будешь жить.

Когда сосуд опустел, Милат повис на его руках, обмякший, дрожащий, с мокрым от вина и слёз лицом. Сибур медленно отпустил его, позволил осесть на пол. Наклонился, глядя сверху вниз, и холодно прошептал:

— Теперь ты очищен.

Тимта стоял, тяжело дыша, прижимая к груди пустую бутыль. Его руки тряслись, вино стекало с пальцев липкими каплями. Он смотрел на лекаря, сползшего на каменный пол, и не мог понять — жив он ещё или уже мёртв.

— Сеятель…— голос его сорвался, и он осёкся. — Мы… мы его убили?

Сибур поднял взгляд. В тусклом свете фонаря его глаза казались двумя чёрными пустотами.

— Нет, — сказал он глухо. — Мы очистили его. Теперь он не принадлежит себе.

Он опустился на колени рядом с Милатом, приложил ладонь к его груди. Лекарь дёрнулся, захрипел, но уже без прежнего яростного огня в глазах. В них осталась только тусклая, жалкая искорка.

— Смотри, Тимта, — продолжил Сибур, не отрываясь от него. — Так ломают слабость. Так куют верность.

Внутри лаборатории стояла тяжёлая, гнетущая тишина. Лишь капли вина падали с края стола на камень, и где-то в углу потрескивал высохший свиток, одним краем окунувшись в каплю вина. Запах алкоголя и кислой плоти резал горло.

Тимта сглотнул и едва слышно спросил:

— А если он снова начнёт… если вернётся его безумие?

Сибур поднялся во весь рост. Его силуэт отбрасывал на стены длинную, искажённую тень, словно за его спиной стояло что-то большее, чем человек.

— Тогда, Хранитель Вина, ты повторишь обряд, — сказал он холодно. — Снова и снова. Пока в нём не останется ничего, кроме моей воли.

Тимта опустил голову. Внутри всё сжалось от ужаса, но вместе с ним вспыхнуло странное чувство — дрожащая гордость. Его назвали Хранителем Вина. Ему доверили тайну, страшнее которой он не знал.

И в этот момент в его голосе пронеслось дуновение шёпота — «Ты стал важным… очень важным. Они зависят от тебя!».

Он оглянулся, пытаясь понять, кто говорит?

«Показалось…» — успокоил Тимта себя.

Милат тихо стонал на полу, пальцами царапая камень, словно ища в нём спасение. Сибур смотрел на него сверху вниз, и угол его губ чуть дрогнул. То ли усмешка, то ли печаль, то ли сожаление.

— Он будет полезен, — произнёс он, и голос прозвучал, как рок. — Не только как лекарь.

Фонарь в руках Тимты дрожал, отбрасывая на стены пляшущие тени, будто сама комната содрогалась от услышанного.

— Сегодня мы похоронили прежнего Милата. И приручили раба Горы. Хранитель, смотри в оба за ним.

Лекарь, лежащий у их ног, хрипло зашептал, облизнув пересохшие губы:

— Крантита… не уходи… не оставляй меня…

Его голос звучал, как слабый скрежет по камню, полузабытый, почти не человеческий. Тимта, сжав зубы, заставил себя смотреть на него, хотя сердце рвалось бежать прочь.

— Я… буду смотреть, Сеятель, — выдавил он, и понял, что это обещание связывает его крепче, чем любые цепи.

Сибур кивнул. В его глазах мелькнул страх. Страх в том, что всё идёт не так, как он хотел. Руки дрожали. Не от усталости, а от отголосков той силы, что прошла сквозь него. Он посмотрел на свою ладонь, на которой не было ни крови, ни ран, но он чувствовал себя грязным, осквернённым. Это было не божественное вмешательство. Боги даруют свет или гнев. А это... это было нечто иное. Холодное. Древнее. Равнодушное.

Сибур невольно коснулся ладонью своей груди, где под бледной кожей отзывался привычный, леденящий холод слитка. «Что, если я ношу в себе ни Свет, не оружие… а чью-то последнюю, неутолённую волю? Чьё-то древнее, как сама тьма, обещание вернуться?» — эта мысль, внезапная и безжалостная, обожгла его изнутри ледяным ужасом, от которого на мгновение перехватило дыхание.

Жрец прерывисто выдохнул, его пальцы дрогнули. Чтобы заглушить нахлынувшие тёмные мысли, он почти инстинктивно достал из складок своего балахона бутылку и жадно, залпом, сделал несколько обжигающих глотков креплёного вина. Едкий напиток не принёс тепла — лишь залил огнём горло, пытаясь выжечь изнутри проступивший яд сомнения.

Глава 11: Прозрение

Кабинет Кантита был помещением утилитарным — не столько уютным, сколько выверенным на дело. Небольшая комната, сложенная из грубых каменных блоков, лежала глубоко в теле административного дома рудников и Шаима; её единственное окно было высоко, узко и обращено на двор, так что дневной свет сюда падал полосой, а пыль, взвешенная в воздухе, делала этот луч видимым — как тонкую, движущуюся ленту.

В центре стоял тяжёлый дубовый стол, отполированный годами от налёта рук и чернильных пятен. На нём — разложенные свитки, потрёпанные счётные книги с глубокими строчками вкраплённого углём почерка, повозочные реестры, свёрток с печатью и воска, и деревянный ящичек для печатей и клейма. Ровной линией вдоль края стола лежали перья, нож для резки пергамента и чернильница — маленькое чёрное озерцо, с краёв уже подкрашенное коричневой плёнкой. Рядом — медный подсвечник и крошечная посуда с клеем: здесь принимались и утверждались пропуска, и каждый штамп имел вес.

На дальней стене — карта окрестностей, прибитая гвоздями: дороги, складские площадки, границы пастбищ, деревенек и пометки на пути в столицу. На карте, рядом с дорогой вдоль которой шли караваны, руокй нанесены подчёркивания и крестики — следы раздумий и тревог Кантита. Под картой висел свиток с именами и графиками нарядов стражи — те, кто отвечал за караваны, кто за ночной патруль; мелкая, но точная хроника порядка, предложенная начальником охраны, Инором.

В углу стоял сундук с железными обручами: там — расходные бумаги, ведомости зарплаты работяг и запасной свиток «на случай чрезвычайного положения». У сундука — набросанная на крюк тяжёлая накидка Кантита, рядом — футляр, звеневший при каждом движении: ключи от амбаров, от ворот, от железной комнаты. На доске у входа — ключи на вбитых крюках: схематично прикреплённые нити связывали их с описаниями того, к чему они прилагаются.

Возле стола было кресло Кантита — простое, но с высокими подлокотниками, подкованное железом. По другую сторону — скамеечка для посетителей; на ней сейчас висел плащ Сибла, смятый, пахнущий чужим ароматом. Ароматом женщины. На полке у стены — несколько бутылей из-под вина, какая-то опись на картонке. В одном углу — небольшой котёл с остатками смолы и пучком верёвок; в другом — дальняя полка хранила мелкие инструменты и письменные принадлежности.

Сквозь окно доносился постоянный, нудный фон: стук молота по камню, гул возов, крики надсмотрщиков, ветер доносил лай псов — весь тот звук, что держал в тонусе маленькое государство рудников и города при них. Воздух тут пах каменной пылью и тёплым воском, где-то воняло кашей из соседней кухни — и, смешиваясь с запахом пота работников, создавал привычный букет, который Кантит давно научился отделять от дел.

Но в этом порядке была и его печать: на столе аккуратно сложены несколько листов с клеймом — официальные бумаги, увеличивавшие власть человека, сидящего за столом. Вся канцелярия говорила об одном — здесь решались маршруты и поставки, выдавались пропуска и прописывались наказания. И пока в комнате царил полуденный покой, за этими столами возникали ходы, от которых зависело, кому идти и куда — и кто уйдёт из Андарона с полными мешками, а кто останется с пустыми руками.

Здесь, в рассеянном дневном свете и под сводом камня, Кантит чувствовал себя иначе, чем среди людей: не начальником, а распорядителем причалов судьбы.

Сибл сидел на скамье, выпрямившись чуть напряжённо, будто спина сама сопротивлялась усталости. Он то и дело прикусывал губу, щурился, стараясь выглядеть собранным, но веки предательски тянуло вниз. Ночь в объятиях Ришы давала о себе знать, тянула его в сон, и каждое слово Кантита отзывалось в голове гулким эхом.

— С самого утра я размышляю о том, в какой ситуации мы оказались, — Кантит стоял у окна и смотрел на улицу. — И что надо сделать? А чего не надо делать? Эти мысли не дают мне покоя. Избранный, воровство ларома у нас под самым носом. — Вздохнув, он приложил руку к подбородку. — Недавнее землетрясение, будь оно неладно.

Он повернулся и прошёл к своему креслу. Сибл тем временем сделал вид, что поправляет складку на рукаве, лишь бы скрыть, как пальцы сами собой сжались в кулак, борясь с зевотой. Усталость всё ещё тянула его в сон, и лишь привычка скрывать слабость удерживала его лицо в подобии бодрости. Его плечи будто налипли тяжестью, а взгляд временами цеплялся за одну точку на ковре.

— Утром я поднял архивы, — продолжил Кантит, кивнув на стопку свитков у стены. — Последнее землетрясение зафиксировано три круга назад. Едва заметное. Обвалилась шахта.

Кантит подошёл к свиткам.

— Вот в этом свитке, написанном семь кругов назад, говорится, что днём содрогнулся Андарони и этим взволновал всех… — он потряс свитком. — Взволновал и только. — Он кинул его в общую кучу. — А вчерашнее содрогание Андарона повалило дома и склады в деревне… — он подошёл к карте и ткнул пальцем в точку у предгорья. — Чамша. Пришлось отрядить туда отряд для помощи.

За дверью раздался скрип. Через несколько мгновений в дверь кто то постучал. Стук был неравномерным, нервным.

— Войдите. — ответил Кантит.

Сибл воспользовался заминкой и быстро протёр глаза, потряс головой, возвращая себе вид бодрого помощника.

Дверь отворилась, и на пороге появился лекарь Милат.

Он вошёл медленно, будто тело подчинялось ему с усилием. Лицо было аккуратно припудрено, но от этого становилось только страшнее: белёсый налёт ложился неровно, собираясь в складках кожи, и создавал впечатление мёртвой маски. Под глазами, несмотря на все старания, проступала тёмная синь — не тени усталости, а провалы в лицо, словно его изнутри выжигала болезнь.

Сибо, глядя на лекаря, на несколько мгновений отвлёкся от борьбы со сном и даже позволил себе слегка улыбнуться.

«Что за сумасшедшая ночь у него была?»

Пудра на лице Милата, призванная скрыть следы его истощения, напоминала погребальный слой, каким натирают тело покойника перед обрядом. Даже губы казались бледнее обычного, и только красноватые, воспалённые глаза выдавали в нём живого человека, а не тень.

Кантит с удивлением рассматривал вошедшего. Его так и подмывало спросить, что случилось с лекарем, но этикет требовал дождаться слов Милата.

Он стоял на пороге, не решаясь поднять взгляд, и от его молчаливого присутствия в кабинете повеяло чем-то холодным и неестественным.

Лекарь избегал встречаться взглядом — глаза всё время метались в сторону, то на пол, то на свитки у стены, но никогда на лица собеседников. Казалось, что он принёс с собой не только свою тайну, но и какую-то болезнь, тяжёлую и опасную.

— Что с вами? Вы больны? — не выдержал напряжения Кантит, сделал шаг назад и встал за стол, словно прячась за деревянной преградой.

— Нет… — голос Милата дрогнул, но он быстро справился. — Бессонная ночь и внезапная… аллергия на тушёную капусту. — Он выдавил улыбку, явно не к месту. Его лицо сделалось только мрачней.

«Ложь», — пронеслось в голове у Сибла, но в тот же миг его скрутил очередной позыв зевнуть. Он прижал кулак к губам, чтобы сдержать его, и только помотал головой, прогоняя сонное оцепенение. Мысль о странности слов лекаря тут же ускользнула, растворившись в липкой дреме, которая напала на него.

Сибл, с трудом подавив очередной зевок, выпрямился в кресле и постарался придать голосу деловую строгость:

— Начальник охраны передал мне… — он кашлянул, прикрывая усталость, — что ваш помощник, Шакр, пропал. Нашёлся ли он?

Милат нахмурил лоб, будто вытаскивал из памяти давно забытую вещь. Несколько мгновений он молчал, глядя в пол, а затем хлопнул себя ладонью по колену.

— Ах да, Шакр… — протянул он с неестественной задумчивостью. — Нет, так и не явился.

Он вздохнул, театрально качнув головой.

— Я просил Инора выделить солдат для поиска. Да… двое пошли на поиски, но вернулись ни с чем. Никаких следов. — он развёл руками.

Кантит провёл ладонью по подбородку, нахмурившись.

— Очень странно, — сказал он негромко. — Землетрясение и пропажа человека… Возможно, у него что-то с разумом случилось, и он убежал в горы. А может быть, бедняга лежит где-нибудь, придавленный камнем или деревом.

Он на миг умолк, будто представляя себе эту картину. Кантит перевёл взгляд на карту, где красной чертой был отмечен путь к деревне.

— Бедолага, — повторил он, сдерживая вздох. — Как те два крестьянина из Чамши. Пришлось ведь солдат отряжать, чтобы помогли им разбирать завалы на складах. И под одним нашли их тела…

Воцарилась неловкая пауза. С улицы раздался крик встревоженных птиц и послышался шум приближающейся повозки.

Кантит сел в кресло и посмотрел на Милата.

— Исчезновение Шакра, землетрясение, разрушенные склады… Всё это слишком много для одного раза, — сказал он, и в голосе его послышалась сухая тревога. — Но продукты целы, и это главное.

Он выпрямился и чуть сузил глаза, словно вглядываясь сквозь лекаря.

— Однако, вы не из тех, кто приходит попусту болтать. — Кантит скрестил руки на груди. — Так скажите: с чем именно пожаловали? Что привело вас?

В кабинете повисла тишина. Сибл, отгонявший зевоту, вскинул глаза на лекаря, ожидая ответа.

Лекарь кивнул, словно подтверждая собственные мысли, и перешёл к сути визита.

— Три заката назад ко мне явился жрец, — сказал он тихо, будто боялся, что их услышат посторонние. — Сибур, из храма Откровения.

Сибл нахмурился и бросил быстрый взгляд на Кантита. Тот тоже приподнял бровь и медленно повернулся к лекарю.

Взглядом они обменялись лишь мгновением — и оба поняли: новость не из рядовых.

— Жрец? — первым нарушил паузу Сибл, в его голосе прозвучала настороженность. — Сам явился?

Кантит сжал губы, не сводя глаз с гостя, будто пытаясь прочесть больше, чем тот решался сказать.

— Да. Явился с жалобой на боль в груди, — продолжил лекарь. — После осмотра я пришёл к выводу: у него началось развитие… горной чахотки. — Милат достал из кармана платочек и аккуратно промочил им пот, выступивший на лбу.

В комнате воцарилась тревожная тишина. Сибл нахмурился, Кантит чуть подался вперёд.

— Его требуется немедленно отправить в столицу, — лекарь говорил спокойно, но в его голосе проскальзывала тревога. — Если этого не сделать, болезнь может перейти в активную фазу. А тогда… тогда зараза распространится на окружающих. — впервые, с момента посещения, он поднял взгляд на Кантита.

Он помолчал, давая набрать вес своим словам, и добавил:

— В хрониках упоминается один городок. Сиркл. Там не обратили внимания на первые признаки этой болезни. Когда она вырвалась наружу, не стало ни города, ни жителей.

Сибл и Кантит обменялись быстрым, тяжёлым взглядом, лица их побледнели.

— Горная чахотка?.. — выдохнул Кантит, опершись на край стола. В пальцах его дрогнула жилка. — Может, стоит изолировать его?

— Уже, — коротко ответил Милат. — Я спустил его в свой подвал, в лабораторию.

Он на миг умолк, сжал губы, нахмурил брови — будто перед глазами всплыло что-то тягостное, чего он не хотел вспоминать.

— Но... — голос его прозвучал чуть тише, чем раньше, — не стоит преждевременно паниковать. На этой стадии болезнь ещё поддаётся лечению, если соблюсти все условия.

Эти слова Кантри встретил с явным облегчением. Морщины намного лице расправились.

Милат сделал паузу, словно взвешивал слова, и только потом добавил:

— Однако есть и другое. Все, кто контактировал с Сибуром в последний круг, вероятно, тоже заражены.

Он поднял глаза и вперился взглядом в управляющего.

Облегчение Кантита тут же сменилось нарастающей паникой. Он сжал кулаки, пытаясь контролировать себя.

Тишина упала в комнату тяжёлым покровом, словно свет в ней потускнел и воздух стал плотнее.

— Мы тоже разговаривали с ним, — тихо сказал Сибл, и в его голосе впервые проскользнуло неуверенное дрожание. Он бросил быстрый взгляд на Кантита в затем опять на лекаря. — Что теперь? Как… как от этого избавиться?

— Да, — подхватил Кантит, чувствуя, как в груди поднимается холодный ком. — Можно ли хотя бы понять, заражён ли человек? Или только ждать?

Оба невольно отодвинулись от стола, будто между ними и лекарем проскочила невидимая трещина.

Милат поднял руки, словно успокаивая их:

— Не всё так однозначно, — медленно произнёс он. — Первые признаки могут проявиться не сразу. Человек может ходить, говорить, даже работать — и при этом уже носить в себе семя болезни.

Он наклонился чуть вперёд, и свет лампы подчеркнул тени под его глазами:

— Есть косвенные признаки… дыхание, кашель, взгляд. Но полной уверенности нет, пока болезнь сама не откроется.

Сибл нервно провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с кожи невидимое клеймо.

— Значит… мы будем просто ждать? — его голос дрогнул сильнее.

— Ждать и наблюдать, — кивнул Милат. — И не стоит самим пока впадать в панику. До проявления симптомов беспокоиться рано. Профилактика болезни… банальна. — Он чуть скривил губы, будто сам не верил в простоту сказанного. — Вино. Оно способно не только замедлить развитие недуга, но и, в некоторых случаях, вовсе его подавить.

Он сделал паузу, переводя взгляд то на Кантита, то на Сибла, избегая задерживаться слишком долго.

— Но стопроцентной гарантии, увы, нет. Для уверенности требуется настоящее лекарство. Без него всё зависит от крепости организма и воли самих богов, — произнёс он глухо, и в голосе прозвучало что-то обречённое.

Милат склонил голову и поднёс правую руку к груди, словно прислушиваясь…. или кланяясь в конце рассказа.

Сибл машинально сглотнул, а Кантит сжал пальцы на столешнице, словно пытаясь ухватиться за что-то твёрдое среди зыбкой неопределённости.

Мила опустил руку, поднял голову, понизив голос:

— Я знаю место, где умеют справляться с этой болезнью. Более того — там могут изготовить лекарство сразу для всех, кто контактировал с жрецом. — Он говорил мягко, но настойчиво, будто расставлял камни в прочный фундамент. — Мне придётся сопроводить Сибура лично. Я должен проконтролировать не только его лечение, но и сам процесс приготовления снадобья.

Он выдержал паузу, и в этом молчании явственно слышалось: без него дело не обойдётся.

— Кроме того… — лекарь отвёл взгляд, — после исчезновения Шакра мне придётся искать нового помощника. С этим промедление опасно: в моём деле кто попало не подойдёт.

Он уверенно кивнул, словно подытоживая: всё это — не прихоть, а необходимость.

— И я передам записку от Сибура в Башню Семи, чтобы они прислали нового жреца в наш Храм Откровений.

Сибл нахмурился, слегка наклонившись вперёд:

— А если ты уедешь… справятся ли оставшиеся лекари в городе?

Милат развёл руками, будто этот вопрос был ожидаемым:

— Я, в основном, обслуживаю местную знать. И даю консультации местным лекарям с низкой квалификацией, и помогаю им, если они не справляются. Сейчас у меня нет тяжёлых пациентов. Всё сводится к синякам, ушибам да простым простудам. Иногда ещё скучающие жёны приходят — то голова болит, то сердце щемит, — он криво усмехнулся. — С этим они справятся. К тому же, на случай тяжёлых болезней, пока не занесены перевалы, можно переправить больных в долину.

Кантит и Сибл переглянулись.

— Не нравится мне, что в один момент мы останемся без жреца и без вас, Милат. — Кантит нахмурил брови. — Люди, знаете ли, смертны. И хотят уйти так, как того требует Свет Химры и боги. — он поднял руку и изобразил пальцами пламя огня. — С потерей жреца кто будет проводить обряд Вознесения?

Милат развёл руками.

— Может быть в долине можно на время найти кого нибудь?

Кантит подошёл к карте и глазами проделал путь из Шарма до речного порта в долине.

«Сама судьба указывает мне начать путь в столицу. Теперь ещё и по пути решить вопрос с жрецом для общего храма.»

Он обернулся, и прошёлся перед столом, соблюдая дистанцию перед лекарем.

— Хорошо, — произнёс Кантит, поджав губы. — Мы поможем. Скажи только, какое вино нужно? Что-то особое?

— Нет, самое простое — кивнул Милат, — но возьмите выдержанное, крепкое. Оно действует надёжнее. И пусть будет запас — на всякий случай.

Сибл добавил, чуть оживившись:

— Всё устроим.

— Но ещё одно, — лекарь на миг замялся и, словно набравшись смелости, продолжил: — для жреца понадобится карета для перевозки, чтобы не трясло и не мёрз. Моя карета не выдержит такой путь. И… — он кашлянул, избегая их взглядов, — Нужен свиток, в котором будет предписано пропускать повозку без досмотра. Желательно с гербовой печатью Шаима и вашей, господин Кантит. — он почтительно склонился. — Сами понимаете, если на постах начнут досматривать, лезть в салон, требовать, чтобы все пассажиры вышли…. кто нибудь может заразиться…

Кантит нахмурился, но кивнул.

— Получишь и повозку, и свиток. Не хватало нам ещё скандала и заражённых на дороге.

Милая ещё раз склонился

Кантит подтвердил:

— Я сам распоряжусь на счеёт запасов продуктов и вина для вашего путешествия. Вечером пришлю слугу с пропускной грамотой от меня.

Милат склонил голову:

— Благодарю. Это верное решение. На этом у меня всё.

Раскланиваясь, лекарь направился к выходу.

Сибл поднял руку, останавливая Милата:

— Одно условие, лекарь. Чтобы вы ни с кем более не говорили на эту тему. Ни слова. Паника нам тут ни к чему.

Милат чуть развёл руками, словно соглашаясь, и опустил взгляд:

— Разумеется. Именно поэтому я сюда и явился.

Сибл перевёл дыхание и добавил уже твёрже:

— А ещё мы закупим за счёт рудников большие партии вина. Пусть пьют все — и рабочие, и солдаты, и поселенцы. В качестве профилактики. Никто и не заподозрит, зачем. Скажем, готовимся к празднику Урожая.

Кантит кивнул, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Верно. Так и сделаем.

Милат, приложив руку к груди, поклонился.

— Тогда я примусь за приготовления. Благодарю вас обоих.

Он медленно развернулся, словно стараясь сохранить достоинство, и вышел из комнаты, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

После ухода лекаря в комнате остался запах его пудры и ощущения какой-то недосказанности.

Кантит и Сибл переглянулись.

— Этого нам ещё не хватало! — вспыхнул Кантит и резко прошёл к шкафчику.

Открыв дверцу, он достал тяжёлую бутылку вина и два простых медных стакана. Металл тихо звякнул о столешницу, когда он разлил тёмную жидкость.

— Держи. — Он протянул один из стаканов Сиблу.

Тот с явным удовольствием принял и сделал большой глоток, будто надеясь, что вино смоет и зевоту, и тревогу от беседы с лекарем.

Сибл отставил недопитый стакан и наклонился вперёд, упершись локтями в колени.

— Помните наш последний разговор о контрабанде ларома? — начал он негромко. — Я говорил, что попробую провести своё расследование.

Кантит приподнял бровь и слегка кивнул, всем видом показывая, что ждёт продолжения.

— Так вот, — продолжил Сибл. — Я встретился с моим… информатором. Сегодня ночью. Он мне сообщил о некоем человеке. Следы вывели меня к одному человеку. Заключённому. Пузо. — он сделал глоток. — За время, что он здесь, он не просто приспособился — он построил в лагере настоящую воровскую сеть. И не только в лагере. — Сибл выдержал паузу и посмотрел Кантиту в глаза. — Этот Пузо и есть ключ к тому, как под нашим носом исчезает ларом.

— А когда перевозят награбленный ларом? И кто этим занимается? — Кантит опёрся ладонями о стол, наклонившись к Сиблу.

— Судя по всему, — Сибл говорил тихо, но уверенно, — его подмешивают к официальной партии. И перевозит человек из тех, кто недавно прибыл с караваном.

Кантит медленно поднял голову.

— То есть… они пользуются нашими обозами? Нашей охраной — до самой столицы? Смешивают краденое с законным и выдают за наш ларом? — голос его креп, становился всё резче. — А в столице уже отделяют?

— Да, — кивнул Сибл. — Так и выходит. Мы сами невольно им помогаем.

— Наглецы! — Кантит с силой сжал кулак, так что захрустели пальцы. — У меня, под самым носом! — он резко обернулся к карте на стене, будто ища там ответ, как вырвать корень этой дерзости. — Как мы могли его упустить, Сибл? Целая сеть у нас под носом! — Кантит ударил ладонью по столу.

— Мы искали не там, господин, — тихо ответил Сибл, не поднимая глаз. — Мы привыкли искать столичных змей в шёлковых простынях, а эта гадюка свила гнездо в навозной куче.

Кантит посмотрел на своего помощника и впервые увидел в нём не безупречную ищейку, а отражение собственной ошибки. Они оба проглядели Пузо. "В этом и есть наша столичная слепота," — с холодной ясностью подумал Кантит. — "Мы привыкли охотиться на волков и лис в дворцовых лесах. Мы знаем их повадки, слышим их вой, видим следы их интриг. А Пузо… он был не волком. Он был крокодилом, что затаился в мутной воде лагерной жизни. Ты не видишь крокодила, не слышишь его. Ты просто перестаёшь замечать тех, кто подходит слишком близко к воде, пока однажды не понимаешь, что всё болото принадлежит ему". Разница лишь в том, что волки оставляют на земле кровь, а крокодилы утаскивают свою добычу в безмолвную глубину.

— А кто тот подлец, что принимает краденое в столице? — голос Кантита прозвучал глухо, почти сдавленно, будто вопрос был тяжелее камня.

Сибл развёл руками.

— Это нам ещё предстоит выяснить. — Он выдержал паузу и добавил: — Но рано или поздно мы выйдем на него. Всё держится на Пузе.

Кантит нахмурился, шагнул к окну и несколько раз постучал пальцами по подоконнику, раздумывая.

— Значит, сперва вырвем корни здесь, в лагере… а потом дотянемся и до столицы.

Внезапный скрип старой половицы в коридоре заставил обоих вздрогнуть. Кантит резко замолк и метнул взгляд на дверь.

— Ты слышал? — прошептал он.

Сибл кивнул и, мягко ступая, приблизился к выходу. Он распахнул дверь — пусто. Только дрожь тени от свечи на стене.

И вдруг, в самом конце коридора, мелькнул тёмный силуэт, мгновение задержался и скрылся за углом.

— Стоять! — выкрикнул Сибл, и, не дожидаясь реакции Кантита, рванул вперёд. Его шаги загрохотали по доскам, отражаясь эхом в тишине.

Кантит, тяжело дыша, вышел в коридор и вслушался в отдаляющийся топот.

Сибл выскочил в коридор и рванул за силуэтом. На улице воздух был резок от пыли и остатков утреннего дождя; по мере погони он пару раз проваливался по щиколотку в лужи, один раз едва не споткнулся о низкий поребрик, перепрыгивая через него.

Ночь в объятиях Риши и короткий сон после отняли у него силы: ноги стали ватными, дыхание свистело в груди, а глаза слипались. Он прибавлял, как мог, но отставал — силуэт убегал слишком быстро. «Он уйдёт, — мелькнуло у Сибла в голове. — Запомни приметы».

Наконец он окончательно выдохся. Остановившись, опёрся руками о колени и тяжело дышал; казалось, что весь мир вокруг вращаетмя вокруг него. Путь назад занял заметно больше времени, чем бег от двери.

В коридоре его встретил встревоженный Кантит: тот стоял у дверного проёма, стиснув губы, постукивал пальцами по рукояти ножа.

— Ушёл? — коротко спросил он, и в голосе слышалось раздражение и тревога.

Сибл, снова пытаясь придать голосу нормальный тон, кивнул и, заходя в комнату, выдавил:

— Да. Судя по одежде и запаху — он ваш слуга из кухни. Повар Макти.

Кантит, удивлённый, на мгновение замер и повторил имя, как будто пробуя его на вкус: — Макти?.. Этот достался мне вместе с домом, от прежнего управляющего. Он и все остальные слуги — оттуда же.

— Вероятно, — сказал Сибл, вытирая ладонью лицо, — многие из старой прислуги подкуплены ещё раньше. И они сидят в нас, как клещи.

Кантит сжал кулаки, и в его взгляде вспыхнуло ледяное рвение:

— Нам надо действовать на опережение. Позвать Инора. Его люди — проверенные. Надо организовать поимку Пуза и его людей.

— Уже думал об этом, когда возвращался назад — бодро ответил Сибл, стараясь заглушить дрожь в голосе. — Нам нельзя брать в операцию по поимке Пузо всех подряд. Среди охраны и старых людей наверняка есть те, кто куплен этим вором. Инор должен взять на арест только тех, кто нанят недавно — новых рекрутов. Они ещё не успели запачкаться и продаться Пузу.

Кантит кивнул. Он провёл ладонью по карте, словно отматывая нитку будущих действий.

— И быстро. Пока слухи о болезни и про странного жреца не разнеслись по всему селению. Пузо, наверняка, не дурак — если донесение дойдёт до него, он сбежит. Надо действовать прежде, чем он получит весть.

Сибл глубоко вдохнул, почувствовав, как адреналин снова возвращает силы:

— Я позову Инoра прямо сейчас. Соберёмся, введем его в курс дела. Надеюсь, повар сначала спрячется, не пойдёт к Пузо. Напиши распоряжение, отошлём гонца в лагерь, пусть перекроют подходы и никого не пускают, пока мы с Инором не подойдём.

Кантит махнул головой, устало улыбнулся, но в этой улыбке не было радости — только решимость. Он взял свиток и быстрым почерком нацарапал распоряжение.

— Действуем, — сказал он ровно.

Когда гонец умчался с приказом для Инора, у Сибла камень упал с плеч, но тут же на его место лёг другой, ещё тяжелее. Он вдруг осознал, сколько времени уйдёт на подготовку нападения на Пузо. Сначала нужно дождаться самого Инора. Ввести его в курс дела, не упустив ни одной детали, от которой будет зависеть их жизнь. Затем Инор должен будет собрать людей — только новых, только абсолютно проверенных, чтобы не спугнуть крыс раньше времени. Их тоже нужно будет проинструктировать.

Идти на штурм сразу, в лоб? Или сначала выслать скрытых наблюдателей и дождаться донесений от них? Оцепить только барак Пузо или весь сектор, рискуя поднять панику в лагере? А что делать со старой сменой охраны? Арестовать их сейчас, спровоцировав бунт, или ждать, позволяя им предупредить остальных?

Вопросы множились, накрадываясь на гулкую усталость от бессонной ночи. Голова загудела. Сибл понял, что сейчас, на пределе сил, он не лучший советчик. Лучшее, что он мог сделать — это дождаться Инора и набраться сил. Он молча подошёл к мягкому креслу у стены и тяжело опустился в него, прикрыв глаза. Гонка со временем уже началась. И время было не на их стороне.

Пока он думал, Макти, что скрылся за углом коридора, убегая от него, крался в сторону лагеря, пытаясь остаться незамеченным. Он прятался за стены домов, деревьев, скользя в тени и долго отсиживался за укрытиями, прежде чем решался пройти по открытому пространству. Каждый раз, когда он замечал кого-то он нырял в кусты и сидел в них, думая что это идут за ним и подолгу ждал, боясь ступить хоть шаг. Трясясь от страха он проклинал тот день, когда согласился помогать этому толстяку в лагере. И только к вечеру он смог прокрасться к лагерю…

Глава 12: Падение Короля

Когда Лаптай и Наиль исчезли за тёмным провалом выхода, в пещере воцарилась вязкая тишина. Никто не желал первым проверить, можно ли безопасно выйти наружу. Только хриплое дыхание Пуза нарушало нависшую тишину — сбивчивое, прерывистое, похожее на рычание задыхающегося зверя.

Он всё ещё сидел, уставившись на Шныря с перерезанным горлом, и не мог отвести от него взгляд. Казалось, что одна лишь мысль о том, чтобы посмотреть в сторону может вновь разорвать зыбкое состояние покоя и вернуть то ужасное, перед чем он только что пресмыкался на коленях и умолял о пощаде. Тело содрогалось мелкой дрожью, каждый вдох отдавался судорогой.

Манящий запах вновь ударил в ноздри — густой, тяжёлый, металлически-сладковатый. Знакомый. Успокаивающий. Он нагнулся и втянул его полной грудью и жадно прижался лицом к камню, где блестела тёмная жидкость. Язык скользнул по ней, и вкус соли, меди и чего-то сладковатого заструился по нёбу. Он закрыл глаза, стараясь погрузиться в то приятное чувство, что подарил ему этот запах.

Сознание прояснилось. Страх, ещё минуту назад сковывавший его, отступал, растворяясь в животном, первобытном утолении. Пузо вновь поднял голову и увидел, как тонкий ручеёк крови, извиваясь, словно живая змейка, тянется от его лба вглубь пещеры, скрываясь во мраке. Туда, куда его люди сбрасывали тела несговорчивых, перешедшим их путь.

Он повернул голову и проследил за ручейком в другую сторону, к истоку, до неподвижного тела Шныря, раскинувшееся у стены. Остекленевшие, глаза смотрели на Пузо и он будто спрашивал: Ну как? Достаточно, или ещё? Мне не жалко! Ты доволен? Красная нить вытекающая из его перерезанного горла и, повинуясь невидимой воле, стекала к нему, будто решив не дожидаться ответа и напоить его досыта.

Пузо протянул руку, вновь окунул ладонь в ещё тёплую жидкость и размазал её по лицу. Потом медленно поднёс окровавленные пальцы к губам и смачно облизал. Каждый палец в отдельности. Прикрыв глаза и громко причмокивая. Когда он открыл глаза в них блеснуло что-то новое — не страх, но ярость, смешанная с первобытным чувством наслаждения.

Пузо сидел на каменном полу, на коленях. Ноги разъехались, руки дрожали, в пальцах, На пальцах застывала не слизанная, запёкшаяся кровь. Лицо его блестело от алых разводов, губы блуждали в бессмысленной усмешке, а в глазах пустота сплеталась с остатками звериного огня.

Остальные стояли вокруг — его люди, его «братва». Те, кто ещё утром склоняли головы, ждали указаний, ловили каждое его слово. Теперь они молчали. И в этой тишине чувствовалось больше, чем в любых криках.

Кто-то отворачивался, будто не мог смотреть на него. Другие смотрели прямо — тяжело, испытующе. И в этих взглядах не было прежнего уважения, только глухое презрение, растущее, как плесень в сырой пещере.

К тому, кто преклонился, встал на колени, ползал по земле, визжал, как свинья перед забоем.

Пузо это почувствовал. Каждое дыхание за спиной, каждый взгляд резал кожу. Он всё ещё дышал, его сердце всё ещё билось в груди, но он понимал с леденящей ясностью: его власть, та самая, что грела его и сплотила их, была мертва. Она испустила дух тут, на полу, в луже его собственного страха, и уже ничего не могло воскресить её в их глазах.

Склонив голову, он провёл языком по губам, слизывая остатки крови Шныря. Слишком поздно понял, что этим жестом только закрепил собственное унижение. Кто-то тихо кашлянул, кто-то усмехнулся — звук отозвался эхом, будто сама пещера смеялась над ним.

Он хотел крикнуть, приказать, обрушиться на них с привычной яростью. Но голос не послушался. Вместо рёва из горла вырвался сиплый хрип. Пузо опустил взгляд. Перед ним темнело пятно крови, ползшее вглубь камня. Оно тянуло его вниз, в самое дно, туда, откуда нет возврата.

И в тот миг он понял: сегодня он не вожак. Сегодня он — падший, сломленный… жалкий.

Они стояли молча, но в этой тишине слышался приговор. Каждый из них видел всё. Видел, как их вожак, грозный Пузо, трясся на полу, умоляя о пощаде. Слышал, как его голос ломался, как он скрипел зубами, не в силах скрыть ужаса. Видел, как под ним расползлась тёмная лужа, и резкий запах мочи наполнил пещеру, делая позор ещё явственнее.

А теперь — видели и то, как он наклонился к ручейку крови, потянулся к нему, жадно лизнул, будто это была живая вода. Его губы блестели красным, язык скользнул по алым пятнам, и Пузо застонал, словно в безумном облегчении.

Люди переглядывались, и в этих взглядах не осталось ни страха, ни преданности. Только презрение. Их глаза говорили больше любых слов: он пал ниже нас всех.

И каждый понимал: тот миг, когда он припал к крови Шныря, стал точкой невозврата. Пузо перестал быть вожаком. Он был лишь сломленным зверем, бродячим псом, которого ещё не добили только потому, что не пришло время.

И это время наступило. Пузо почувствовал это всем естеством. Пришло время наказать его за слабость. Отправить его в штольню. Там его место, среди костей их врагов.

В этот миг, когда он лежал в грязи, облизывая чужую кровь и ловя на себе взгляды, полные ненависти и презрения, в голове раздался шёпот. Он был глубже мыслей, древнее слов, словно сама Гора прижалась к его уху и зашептала:

«Ты жалок. Ты сломлен. Но если примешь меня — я дам тебе силу. Возмездие. Власть, какой ты не знал. Подними голову, пёс. Отринь страх — и будь моим когтём.»

Пузо замер, облизнув последние алые капли с ладони. На его лице мелькнуло выражение, близкое к безумию: смесь ужаса и восторга. Сердце забилось тяжело, с гулом, будто подземный толчок.

«Встань и покажи, что ты не сломлен.» — подсказал шёпот.

Он поднялся медленно, сначала на колени, потом — на ноги. Подчинённые невольно попятились: тот, кто ещё мгновение назад был жалким трусом, вдруг выпрямился, и его взгляд изменился. Исчезла мольба. Исчез стыд. В его глазах поселилось что-то иное — холодное, яростное, нечеловеческое.

«Возьми их слабость и обменяй на свою силу.»

Улыбка растянула его губы, кровавые от недавнего позора, и эта улыбка была хуже, чем крик.

— Теперь… — хрипло выдавил он, глядя на своих людей, — посмотрим, кто тут смеет презирать меня.

Он шагнул вперёд, и тень, будто сгустившаяся в углу пещеры, скользнула за его спиной.

Первым не выдержал один из приближённых, долговязый Рымик. Он сплюнул на пол остатки страха и фыркнул:

— Да он с ума сошёл… пьёт кровь, как бешеный пёс. Подохнуть ему впору.

«Съешь его»

Пузо медленно повернул голову. В его глазах не было привычного страха — только хищный блеск, словно чужая тьма смотрела сквозь него. Он шагнул к Рымику, и тот, ещё секунду назад уверенный в себе, попятился, но не успел. Пузо схватил его за горло с такой силой, будто в его руках была не плоть, а сухая тряпка. Кости хрустнули. Рымик захрипел, ногами сбивая пыль и камни.

Остальные оцепенели. Никто не ринулся на помощь. Все смотрели, как их вожак, недавно валявшийся в собственной моче, сжимает шею своего подручного до тех пор, пока тот не обмяк и не рухнул на пол.

«Они ждут тебя.»

— Ещё кто? — прохрипел Пузо, оглядываясь. Его голос был низким, будто в нём отзывалось эхо глубин.

Шнырь лежал мёртвый, Рымик — рядом с ним. Ещё двое по краям. В темноте что-то капало: кровь или вода, никто не мог понять. И не желали понять, поглощённые ужасом, прокравшимся в них.

Толстый Кемп, всегда хваставший силой, выругался и шагнул вперёд с ножом. Но едва клинок сверкнул в отблеске факела, Пузо рванулся вперёд. Он двигался быстрее, чем это было возможно для его грузного тела. Нож скользнул по его боку, лишь царапнув кожу. А затем кулак Пузо с резким звуком врезался в лицо Кемпа. Удар был таким сильным, что зубы брызнули вместе с кровью, а сам Кемп рухнул, как мешок, на пол, дёргаясь и хрипя, выронив нож.

Пузо поднял нож и со всего размаха всадил его в сердце Кемпа. Он захрипел, извиваясь, как тряпичная кукла. Струя крови из под ножа оросила кулак Пуза. Он отпустил нож и слизал свежую кровь.

«Следующий.»

Он поднял глаза на оставшихся. Тяжёлое дыхание вырывалось из его окровавленного рта. Он выбирал следующую жертву. И окружающие это почувствовали.

Люди бросились врассыпную. Но пещера словно не хотела выпускать их, и страх делал их неуклюжими. Кто-то упал, кто-то закричал, кто-то пытался спрятаться за валуном. Пузо шагал за ними, не спеша, словно наслаждаясь охотой.

— Смеялись? — его голос гремел в сводах. — Презирали? Теперь — молите!

Он протёр губы, больше вымазав их в крови, чем очистив.

Трое ринулись к выходу, поддавшись слепому инстинкту. Но один из них, запнувшись, уронил фонарь, и стекло со звоном разбилось, погрузив пещеру на миг в абсолютный, густой мрак. И в этой внезапной, давящей тьме раздался смех Пузо — хриплый, срывающийся, почти звериный вой, в котором не было ни капли человеческого. И ему вторили, словно проклятый хор, отчаянные крики ужаса его же людей.

Когда кто-то, дрожащими руками, поднял и встряхнул обронённый фонарь, и тот, вспыхнув, отбросил на стены кроваво-алые тени, на полу уже корчился в предсмертных судорогах ещё один из его бывших подручных. Из его горла торчала рукоятка его же собственного ножа.

— Смеялся? — Пузо низко наклонился над дергающимся телом, и его хриплый шёпот был слышен в звенящей тишине. Он сунул толстые пальцы в рот обессилевшего бандита, зацепил их за щёки изнутри и с страшным усилием резко развёл их в стороны. Раздался отвратительный хруст — кожа щёк треснула от уха до уха, и на искажённом маской агонии лице застыла жуткая, вечная гримаса улыбки.

Остальные вжались в сырые стены, стараясь стать частью камня, не решаясь поднять взгляд на эту тварь в облике их бывшего предводителя. Они больше не видели в Пузо человека — того, кто сплёл их вместе. Перед ними стояло нечто иное, чужеродное, чья душа окончательно съехала в бездну, оставив лишь хищный, неутолимый голод. Существо, которое окончательно сорвалось с цепи разума и начало методичную, безжалостную охоту. На них.

Тишину разорвал леденящий душу звук — Пузо медленно провёл лезвием по камню. Скрип металла о скалу прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Это был не вызов. Это было объявление начала облавы. И его тяжёлый, прерывистый вздох, пахнущий перегаром и смертью, плыл по пещере, заставляя сжиматься каждое живое существо.

Словно в подтверждение этих мыслей Пузо подошёл к огромному валуну у входа и начал его сдвигать. Сотни кругов назад с помощью хитрых приспособлений и десятков мужчин этот валун был сдвинут, чтобы расширить проход. Пузо упёр ладони в шершавый, холодный камень. Мускулы на его плечах и спине напряглись, словно канаты. Раздался низкий, скрежещущий звук. Валун дрогнул. С него посыпалась пыль, сухая земля и мелкие камешки. Выбежало несколько пауков. Затем, с нечеловеческим, медленным скрипом, камень сдвинулся с места. Не на палец, не на локоть. Он пополз, откатываясь в сторону, закрывая проход, захлопывая чёрную пасть выхода во внешний мир.

Путь же в глубь заброшенной шахты преграждал обвал вглубь горы, которую невозможно было измерить и куда до этого вечера люди Пуза сбрасывали трупы, чтобы скрыть следы преступления.

Пузо стоял, опираясь на камень, его спина тяжело вздымалась. Но когда он обернулся, на его лице не было ни напряжения, ни усилия. Была лишь холодная, безразличная мощь. Его руки были в ссадинах, но он, казалось, не чувствовал боли.

Шёпот в его голове тихо заурчал, как довольный зверь. Оставалось лишь передушить загнанных крыс. Одну за одной.

И кровь начала стекать по камням, впитываясь в пыльный пол шахты. Алая, тёплая, она медленно расползалась тёмными ручьями, находя лазейки между щебнем, впитываясь в вечную пыль Андарона. Казалось, сама гора пьёт её, насыщаясь яростью, хрипом и смертью.

Крики, ещё недавно звонко рвавшие тишину, один за другим обрывались, глохли, превращаясь в булькающие хрипы, в предсмертный шёпот, который не могло расслышать даже эхо. Каждый новый удар, каждый хруст и щелчок теперь отзывались в сводах уже не громким протестом, а глухим, смиренным согласием — так падают тяжёлые капли воды в глубокий колодец.

И вскоре пещера наполнилась иными звуками. Тихими, влажными, окончательными. Шорохом последних судорог, затихающих в лужах. Тяжёлым, прерывистым хрипом, вырывающимся из пронзённой груди. Глухим стуком — это очередное тело, лишённое воли, оседало на камень, принимая последнюю, неудобную позу.

А потом наступила тишина. Не та, что была до прихода людей — настороженная и пустая. Новая. Густая, тяжёлая, насыщенная запахом свежего железа и опорожнённых внутренностей. Тишина полного и безраздельного владения.

Только где-то в самой глубине, за пределами досягаемости света, всё так же мерно и равнодушно падала вода, отбивая время, которого у этих людей больше не было. И никогда не будет.

Последний из людей Пуза, молодой парнишка по кличке Крот, пытался спрятаться за каменным выступом, прижимая руки к ушам. Он шептал молитву богам — сбивчиво, запинаясь. Когда его нашли тёмные глаза Пуза, он вскрикнул и кинулся на колени:

— Не надо! Я буду служить тебе! Служить верно, клянусь!

Пузо приблизился медленно. Он выглядел измождённым, но его движения были полны звериной решимости. Он положил ладонь на голову Крота, и тот задрожал всем телом.

— Служить? — прошептал Пузо, его губы тронула кривая усмешка. — Ты уже послужил.

Стиснув пальцы, он резким движением повернул голову мальчишки. Хруст позвонков отозвался в тишине громче любого крика.

Пещера стихла окончательно. Лишь где-то в глубине капала вода, и в этой капели слышался странный ритм, будто сама Гора отбивала такт.

Пузо схватил за ногу бездыханное тело юноши и отволок его, как мешок с костями, в самый центр пещеры, к подножию мшистого валуна. Следующий. Методично, без малейшей дрожи в руках, он принялся стаскивать все трупы в одну кучу, сгружая их в бесформенную груду переплетённых конечностей. Его «братва». Его семья. Теперь — лишь сырая плоть для жертвенника его нового предназначения.

Пузо замер посреди этого круга из тел. Его одежда была пропитана тёплой кровью, лицо исполосовано алыми брызгами, но он не пытался их стереть. Наоборот — медленно провёл ладонью по щеке, смакуя липкую влагу, а затем слизнул тёмную каплю с своих пальцев. Его глаза, некогда полные хитрой жёсткости, теперь были пусты. Тьма, густая как смола, затопила зрачки, и в них отражался лишь бездонный холод вечной мерзлоты.

И в этот миг в его сознании, превозмогая звон в ушах, прорезался тот самый шёпот. Но теперь он звучал не как искушение, а как приказ, громкий и неоспоримый, раскатывающийся по закоулкам его разума:

— Теперь ты прошёл проверку. Теперь ты — достоин получить большее.

Пузо медленно поднял руки, раскинув их в стороны, будто принимая на себя тяжесть каменных сводов, благословляя этот склеп, ставший его троном. И его смех, низкий, животный, лишённый всякой человечности, покатился эхом по пещере, наполненной смертью, — торжествующий реквием по тому, кем он был когда-то.

Он возвращался в лагерь тайными тропами, что знал лишь он один. Они вились через овраги, меж покосившихся скал и заросших мхом валунов, вели к лагерю с той стороны, где караульные почти не показывались. Гора словно сама подсказывала ему дорогу — каждое дерево, каждая впадина казались знакомыми и нужными.

Но чем ближе он подбирался, тем сильнее в воздухе чувствовалось что-то чужое. Лагерь спал — но не весь. Там, где темнота должна была быть плотной, как смола, тлели огоньки факелов.

Пузо пригнулся и, скользя между тенями, осторожно всмотрелся. У его барака стояли люди. Десятки людей в серых плащах, вооружённые до зубов. Ни одного лица он не знал. В их движениях было слишком много выправки — не простые охранники. Солдаты.

Он задержал дыхание. Сердце стукнуло раз, другой. И тут он заметил двоих, кто стоял чуть в стороне. Властные, отдающие приказы. Подкравшись ближе, Пузо узнал их.

«Они пришли за тобой. — ожил шёпот. — И за твоим богатством.»

Он слился с тенью бараков и слушал их.

Инора — начальника охраны, долговязого, с лицом, будто высеченным из камня, и Сибла — верного шакала Кантита, всегда ползущешо за своим хозяином и выискивающего грязь на других. Они стояли вплотную, перегнувшись друг к другу, и говорили почти шёпотом, но в ночи слова разлетались, как острые осколки.

— Сейчас, — шептал Инор, сжимая рукоять меча. — Когда они уснут крепче, ударим. Вломимся внутрь и перебьём всех к чёрту.

Сибл кивнул, глаза его блестели жадным огоньком.

— Берём Пузо живьём. С остальными не церемониться — перебить, кто мешает.

Пузо замер в тени, чувствуя, как в груди поднимается не страх, а иное — тяжёлое, холодное, чёрное опустошение. Его барак был ловушкой. Они уже решили его судьбу.

Пузо слышал всё. Но вместе с шумом, грохотом сапог и треском досок в его голове звучал шёпот — мягкий, вкрадчивый, почти сладкий: «Не выходи… сиди в тени… это не твоё время…»

Он послушался. Замер, словно растворившись в мраке.

Солдаты вломились в барак — крича, выставив вперёд копья и мечи. Ругались, переворачивали ящики, рвали ткани, швыряли вещи. Не нашли его. Никого. Барак был пуст.

«Жди… — успокаивал шёпот. — твоё время придёт.»

И он, затаясь, ждал. Ждал и видел, как выносят его сокровища. Его мир, его империя — всё, что он строил и охранял — рушилось на глазах.

В пещере он уже убил тех, кто стал свидетелем его позора, чтобы память о трусости умерла вместе с ними. Но здесь… здесь солдаты касались его богатств, прикасались к его имени, как к грязной тряпке.

Шёпот снова заскользил в голове: «Смотри. Пусть берут. Останься. Ещё придёт час… твой час…»

И в душе Пузо боролись две бездны: ярость, рвущаяся наружу, и холодный змей, шепчущий о терпении.

Инор, вытирая пот со лба, глухо произнёс:

— Значит, шпион всё-таки успел предупредить его. Он собрал своих и бежал.

Сибл скривился, словно проглотил горечь.

— Тогда конец. Без него всё остальное — пустой звук, болтовня на рынке, сплетни. Нет главаря — значит, не узнать, кто в караване возит товар. Не узнать, кто в столице скупает товар. Концы в воду.

Они говорили с уверенностью, как будто знали правду. Но знали лишь её осколок.

Пузо, затаившийся в густой тени, слышал каждое их слово. Кулаки сами собой сжались. Хотелось рвануться, закричать, доказать, что он не бежал, что он здесь, рядом, — хозяин, а не беглец. Но шёпот в голове скользнул мягко, словно чешуя змеи: «Молчи. Пусть думают, что ты ушёл. Это твоя сила. Они слепы. Ты жив — и значит, ещё не проиграл».

Он видел, как из его барака выносят вещи, как чужие руки хватают его богатства. Видел и чувствовал, что вместе с добычей солдаты крадут куски его имени, его власти, его самой сути. И всё же он сидел неподвижно, разрываемый между яростью и этим вкрадчивым голосом.

Инор тем временем продолжал:

— Теперь лагерь чист. Банда больше не сунется сюда. Без головы змей мёртв.

Сибл тяжело вздохнул, но кивнул.

А в темноте, совсем рядом, Пузо стиснул зубы так, что за кровавились дёсны. «Змей мёртв?» — хотел он выкрикнуть. Но знал: пока он молчит, змей лишь свернулся кольцами и ждёт.

Отряд солдат, переговариваясь вполголоса, двинулся прочь. Их шаги постепенно стихли, растворяясь в ночи, оставляя за собой лишь тяжёлую тишину.

Пузо ещё долго сидел неподвижно, пока шёпот в голове не подсказал: «Время… уходи…»

Он поднялся и, прижимаясь к стенам бараков, скользнул вдоль чёрных теней. Каждое движение отдавалось в груди гулом — сердце билось так, что казалось, его услышит весь лагерь. Но никто не заметил беглеца.

Ночь обнимала его. Густая, вязкая, с запахом сырости и гари костров. Вскоре лагерь остался позади, и только редкие огоньки вдалеке напоминали о мире людей. Перед ним раскрывались горные тропы. Они вели в никуда, теряясь меж скал, то поднимались круто вверх, то исчезали в провалах.

Пузо шагал, не разбирая дороги, словно ведомый чем-то большим, чем он сам. Шёпот в голове не умолкал: «Дальше… глубже…»

Спустя какое-то время, когда силы почти покинули его, он увидел чёрный провал в скале. Пещера. Её вход зиял, как раскрытая пасть, в которую звала сама тьма.

Не колеблясь, он вошёл. Сырая прохлада встретила его. Каменные стены сжались вокруг, гулко отражая каждый шаг. И он шёл всё дальше и дальше, туда, где свет ночи уже не касался камня.

Тьма снаружи была живой и густой, но здесь, в глубине пещеры, её разрывал лишь одинокий костёр. Пламя трещало, пожирая сырые ветки, и отбрасывало на скалы пляшущие, неровные тени, которые выглядели куда больше тех, кто их отбрасывал.

Вокруг огня сидели его люди. Не прежняя спесивая братва, а согнутые, потёртые фигуры. Их было несколько десятков — всё, что осталось от его империи. Они жались к теплу, но в их сгорбленных спинах и опущенных головах читалась не столько усталость, сколько окончательная, беспросветная потерянность. Карманы вывернуты, в руках — лишь то, что успели схватить при бегстве: пара тусклых ножей, пустая фляга, потрёпанный мешок.

Среди них, неестественно прямым пятном, сидел повар Макти. Его дорогая, хоть и испачканная теперь, одежда кричала среди латников и воров. Он не смотрел на огонь, а впился взглядом в темноту, откуда должен был появиться он.

И он появился.

Без звука, словно возник из самой ночи. Тень от костра дрогнула, удлинилась, и Пузо вышел в её ореоле. Он шёл не шатаясь, но и не прежней тяжёлой поступью хозяина жизни. Его движение было плавным, скользящим, неестественно лёгким для его грузного тела. Холодный ветерок пробежал по лагерю, заставив пламя костра вздрогнуть и пригнуться.

Разговоры смолкли мгновенно. Все взгляды, полные страха, надежды и немого вопроса, устремились на него. Максим резко вскочил на ноги, отряхивая штаны с нервной, лихорадочной энергией.

Первым заговорил Грик, самый старший из банды, с лицом, иссечённым шрамами и прожилками сломанных носов. Он вышел вперёд, к самому огню, и его тень легла на Пузо.

— Кто-то сдал нас, Пузо, — его голос был хриплым, как скрип ржавой двери. — Сдали тебя. Инор с этими щенками, новобранцами, всё чисто сделали. Ждали, видно, знали, когда и куда войти.

Он замолчал, сглотнув, и кивнул на Макти:

— Но наш человек успел. Предупредил. Мы ушли. Явились сюда, как ты и велел на случай… такого. — Он оглядел сидящих, потом снова уставился на Пузо, и в его глазах читался невысказанный вопрос: «И что теперь?» — Теперь у нас ничего нет. Одни пустые карманы и пустые желудки, которые нечем заполнить. Ларом, что мы копили для продажи в столице… — Грик с силой плюнул в огонь, шипение было громким в тишине. — Теперь он уплывает от нас. Вскоре караван тронется, и всё наше добро пойдёт по рукам чужих людей.

Пузо окинул собравшихся взглядом. Обернулся к Грику.

— Под теми камнями, — он указал на кучу в дальнем углу. — сундук. В нём припасы на первое время, утварь для готовки. И вино. — с каждым его словом у собравшихся поднималось настроение. — Распорядись, организуй готовку на ужин. Для всех…

Несколько человек ринулись разгребать камни. Двое отправились за хворостом и водой.

Пузо наблюдал за суетой.

В голове, поверх усталости и ярости, проползло знакомое, холодное. Шёпот. Он был тише, чем гул в пещере, но оттого ещё более внятным, словно змея, обвившаяся вокруг мозга.

«Инор, Сибл. Они забрали твоё. Отняли. Но разве нельзя отнять в ответ? Взять своё… и их тоже. Весь обоз. Весь ларом. Не крохи, не долю — всё. Он идёт по горной тропе. Он уязвим. Он… твой приз.»

Мысли были не его. Они были чужими, острыми, как отточенный клинок, и вкладывались в его сознание с лёгкостью, пугающей своей естественностью.

Среди общего, довольного говора его слух зацепился за недовольство.

— Сегодня мы будем сыты. А завтра? Что будем делать? С пустыми то карманами. Побираться? Бегать по горам, пока не окоченеем зимой?

— Молчи ты. Пузо что ни будь придумает. Вот увидишь…

Пузо медленно поднял голову. Огонь костра отразился в его глазах не отблесками, а двумя крошечными, тлеющими угольками. Он обвёл взглядом своих людей — жалких, проигравших, ожидающих его идей, приказа или голодной смерти.

— Карманы пусты? — его голос прозвучал глухо, но чётко, перекрывая треск огня. Все моментально замерли. В нём не было ни ярости, ни отчаяния. Была ледяная, нечеловеческая уверенность. — Значит, надо их наполнить.

Он сделал шаг вперёд, к самому костру, и тепло пламени, казалось, не касалось его кожи.

— Мы уходим из Андарона. Навсегда. — Он посмотрел на каждого, и его взгляд заставлял их выпрямляться, цепенея. — Но мы не нищие, что крадутся ночью, подбирая объедки. Мы уйдём хозяевами.

Он повернулся и указал рукой в темноту, в сторону невидимой горной тропы.

— Там вскоре пойдёт караван. Нагруженный до предела. Нашим ларомом. Нашей надеждой. Нашей жизнью, которую они у нас украли.

В его голосе впервые прорвался стальной звон, заставивший людей вздрогнуть.

— Они думают, что отгрузили его в столицу? Что он уплыл от нас? — Пузо усмехнулся, и это было страшнее любой угрозы. — Они ошибаются. Мы сами его и проведём. Не их жалкими тропками, а своими. Горными. Где Инор со своими щенками не сыщет нас.

Он обвёл их взглядом, и теперь в глазах его людей уже не было страха. Был голод. Звериный, просыпающийся азарт.

— Мы нападём на караван. И заберём всё. До последней крупицы. Всё, что было нашим. И всё, что они так любезно припасли для нас в придачу.

Тишина повисла на мгновение, а потом её разорвал низкий, жадный ропот одобрения. Глаза, ещё мгновения назад бывшие потухшими, загорелись. Кулаки сжались. Пустые карманы внезапно показались не концом, а началом. Началом большой добычи.

Пузо наблюдал за ними, и тень от костра легла на его лицо, скрывая всё, кроме горящих глаз. Шёпот в голове тихо заурчал от удовлетворения.

Путь был выбран. Игра начиналась заново. Зверь был выпущен из клетки. И он был голоден.

Глава 13: Эхо

С первыми грязно-серыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь пелену горной пыли, город Шаим и лагерь не спеша ожили. Но не привычным гулом работы, не лязгом кандалов и резкими окриками надсмотрщиков, а глухим, сдержанным шёпотом.

Казалось, утро выкрало у ночи её тайну и не в силах было удержать её внутри: тайна просачивалась в щели между бараков и в обитые бронзой двери изысканных домов, пряталась в скрипучих дверях лавчонок, просачивалась в самые потаённые уголки сознания. Воздух висел тяжёлый, пропитанный сладковато-прогорклым духом тревоги. Он не пах началом нового дня — он пах пересудами, недоверием и страхом, будто сама земля под ногами стала зыбкой.

— Видел своими глазами, — шипел торговец, торопливо и нервно раскладывая на прилавке разнообразные остатки товара: вялую рыбу, несколько яблок, потемневших от долгой дороги, кочаны капусты. Пальцы его дрожали, яблоки скатывались к самому краю доски, и он раздражённо возвращал их обратно. Глаза бегали, не задерживаясь на собеседнике, будто сам страх подталкивал его быстрее выговориться и замолчать.

— Сундуки, тяжёлые, окованные железом! — он понизил голос, почти свистящий от напряжения. — Четверо солдат еле один тащили, слышал, как у одного спина хрустнула. Там его золото, слышите? Всё золото Пуза! Выгребли подчистую…

— Глупости! — перебила его баба с пустым кувшином, но голос у неё дрогнул. Она всё время озиралась, словно боялась, что из-за угла выйдет тот, о ком говорили. — Самого-то Пуза вчера ночью повесили за свалкой, за измену. Слыхала от кузнеца. Утром только тело убрали, в шахту… скинули его тело в заброшенную шахту, а сверху камнями закидали.

— Нет, нет! — взвизгнул третий, тощий мужик, прижимая к груди полупустой мешок с мукой так, будто искал в нём защиты. Глаза его бегали, как у крысы, почуявшей ловушку. — Он жив, говорю вам! Ушёл. Спрятался в горах, зовёт своих. Я сам слышал: вчера ночью из ущелья рог гудел… такой, басистый… будто сама гора откликалась. — он обернулся по сторонам и понизил голос . — Силуэт на фоне Луны. Его силуэт не спутаешь ни с чьим другим…

Каждый пересказывал то, что видел — или вообразил в собственном страхе. Один клялся, будто тень Пуза ночью бродит среди бараков, беззвучно скользя меж спящих, и холодом обдаёт того, кого коснётся. Другой, широко распахнув глаза, уверял, что главарь не просто ушёл в горы, а провалился в их нутро, в тайное логово, и теперь оттуда, из мрачных провалов, собирает новую силу — чёрную, куда страшнее прежней.

— Я слышал, он мёртв, — бубнил худой, как щепка, арестант, судорожно протирая ладонями воспалённые веки. — Инор сам гвоздём ему сердце пробил и пригвоздил к нарам… Солдаты шептались у барака. Так было…

— Врёшь! — дрогнувшим голосом перебил сосед, ковыряя ложкой в миске с холодной баландой. — Не мёртв он. Я слышал другое: что он уже и не человек вовсе. Пьёт кровь из людей. Вернётся — и начнёт с тех, кто при новом порядке прибился. Нам всем тогда конец…

Слухи рождались, как мошкара над стоячей водой: стоит завестись одной — и уже сотня, тысяча пересудов, и каждый жалил своим ядом. Люди сбивались в кучки, тянулись друг к другу, боясь промолвить лишнее, но ещё больше — остаться наедине с тишиной. Казалось, сама тишина стала враждебной: стоило остаться одному, и в ней тут же проступало страшное имя, которое никто не решался произнести вслух.

Кто-то шептал украдкой, кто-то делал вид, что не слушает, но ухо всё равно ловило каждую крупицу. Даже смех, вырвавшийся у самых отчаявшихся, звучал натянуто — как будто за ним стояла не радость, а отчаянная попытка заглушить собственный страх.

По лагерю ползли слухи о то ли избранном, толи вестнике смерти из барака в северной части лагеря. Говорили, что тот, неприкасаемый, красноплащевец, именно он погубил Пузо и его банду. Солдаты шептались об этом меж собой и складывали это с приказом Кантита на его счёт. Узники из его барака, зная кем красноплащевец является на самом деле - молчали, боясь его реакции.

Другие шептались, что с Пузо расправились тайные пособники Рентат. — А я слышал... — шептал в таверне один из собутыльников, тощий, с лихорадочным блеском в глазах. — Что не Инор силой своей, и не Кантит со своей ищейкой хитростью... Говорят, это Узревшие вернулись. В гору. И она... она теперь очищается. От скверны нашей. От всей этой грязи, что мы на неё принесли. С Пузо и начала…

Слухи в Шаиме, как плесень, любили сырые и тёмные уголки. И новый миф быстро пополз по лагерю, находя особенно плодородную почву в тех, кто ещё недавно дрожал при виде людей Пуза, а теперь не мог поверить в их простое исчезновение. Им требовалась причина. И они её нашли.

Солдаты на постах, особенно те, что были из новых, не обстрелянных, перешёптывались, украдкой глядя на того самого, неприкосновенного, красноплащевца. Их страх был иным — не мистическим, а практичным. Они складывали непонятное исчезновение Пуза и его людей с внезапным приказом Кантита — не трогать новенького, того самого в красном плаще. Масла в их огонь подлила и ночная атака на караульных, двое из которых сошли с ума а третий ослеп.

В их голове складывалась простая, удобная и оттого ещё более жуткая версия: красноплащевец — это не заключённый. Это каратель. Секретный инструмент управляющего, «окончательное решение», спущенное сверху для зачистки неподконтрольной силы. Нападение на караульных было пробой, разминкой. И в полную силу он ударил по Пузо и его приспешникам. И раз он смог стереть в порошок самого Пузо, что стоит ему сделать с простым охранником, который нарушит приказ?

Но самая густая, самая гнетущая тишина царила внутри барака красноплащевца. Те, кто делил с Лаптаем и Наилем кров, пищу и цепи, знали куда больше. Они видели двух измождённых, уставших людей, а не демона во плоти. Они слышали их тихие разговоры, видели, как Наиль пытается лечить больных травами, как Лаптай подолгу сидит в молчании.

И именно поэтому они молчали. Их страх был самым осознанным. Они понимали, что правда — что бы она ни была — страшнее любой легенды. Они видели, как на их глазах рождается нечто новое и необъяснимое. И они инстинктивно понимали главное правило выживания возле силы: не привлекать к себе внимания. Ни восхищением, ни страхом, ни вопросами. И молчать.

Они отводили глаза, когда Лаптай проходил по бараку. Замирали, когда Наиль о чём-то тихо переговаривался с ним. Они делали вид, что спят, когда ночью тот ворочался на своих нарах. Их молчание было не почтением, а формой самосохранения. Они боялись не его гнева, а того, что могут стать случайными свидетелями чего-то, что не должны видеть. Что их могут просто стереть, как стёрли Пузо и его людей в вечер, когда Лаптая и Наиля вывели из барака люди из банды.. А вернулись они одни. И в барак их впустил дрожащий от страха Нопрак.

Так, по воле страха и невежества, родился новый центр силы в Андароне. Не выстроенный на страхе и золоте, как империя Пуза, а выросший из молчания и суеверного ужаса. Лаптай стал неприкасаемым не только по приказу Кантита, а и по воле лагеря. Он стал вестником смерти, избранным, засланным убийцей Кантита — и его самая большая сила пока что заключалась в том, что он даже не подозревал, каким монстром его уже успели назначить в умах тысяч людей.

Кроме страха среди заключённых бродило и иное настроение — едва заметное, нервозное веселье. Одни украдкой радовались: исчезли поборы и тумаки людей Пуза, воздух будто полегчал. Другие, напротив, с опасливой надеждой всматривались в горные тропы, словно ждали, что вот-вот там появится знакомая тучная фигура. Их прежний страх перед ним был почти уютным, привычным, тогда как нынешний — страх перед пустотой, перед вакуумом власти — тревожил куда сильнее.

Чем жёстче Инор и его стража пытались пресечь разговоры окриками и угрозами, тем быстрее и причудливее они множились, уходя вглубь — в приглушённый шёпот за спинами, в намёки, в настороженные взгляды. К вечеру казалось, что весь лагерь и город, от Кантита в его кабинете до последнего провинившегося в карцере, говорит на одном языке — языке вопросов. Тысячи голосов, повторяющих одно и то же: «жив он или мёртв?», «вернётся ли?», «кто теперь хозяин?»

И никто не мог сказать, где скрывалась истина, а где — лишь тень, брошенная общим страхом. Но тень эта, словно растянувшись по стенам, уже казалась куда реальнее слов охраны и приказов начальства.

С рассветом, когда стали сверять списки, холодная реальность ударила сильнее любой сплетни. В них зияли дыры — десятки имён, будто выжженные калёным железом. Заключённые, надсмотрщики, мелкие торговцы… они исчезли, словно никогда не существовали, растворились в ночи вместе с Пузом.

Но самым горьким оказалось то, что в этих пропажах значились и охранники. Не самые заметные, не вожаки, а именно те, кто привык держаться ближе к звону монет, чем к уставу. Их пустые койки в казармах говорили громче всяких слухов: предательство пустило корни глубже, чем казалось накануне.

И всё же далеко не все его люди ушли. Те, кого не позвали или кто не успел, теперь стали изгоями. На них смотрели как на прокажённых — настороженно, с ненавистью и страхом. Новые, голодные до карьеры солдаты Инора ловили каждый их жест, каждое слово, как улику. А старые, вчерашние товарищи, спешили откреститься — отводили глаза, шептали доносы, старались отрезать даже тень былой близости.

На плацу солдаты косились на своих же товарищей: почему тот отвёл взгляд? Почему этот оборвал фразу, едва я приблизился? Молчание становилось опаснее слов. Каждый жест, каждый кашель или слишком поспешный шаг — всё вызывало подозрение.

Отсутствие солдат сразу ударило по распорядку. Ночные дежурства урезали до минимума: редкие силуэты часовых маячили в темноте, и каждый знал — щель между их шагами стала шире. Конвои к отдалённым шахтам тянулись жиденькой цепочкой, без прежней показной грозности и лязга оружия.

Заключённые учуяли это, как стая, что чует ослабление вожака. Шёпот в бараках стал дерзким, словно заострился; в запавших глазах вспыхнул колкий, опасный огонёк. Первые, ещё робкие стычки вспыхнули из-за ничтожного повода — краюхи хлеба, места у печи. Но за каждым толчком таилась проба сил.

И однажды кто-то в толпе осмелился толкнуть охранника. Не со злости, а так, невзначай — словно проверяя, где кончается страх и начинается новая свобода. И именно в этом небрежном жесте скрывался вызов, куда опаснее любого удара.

Для многих арестантов исчезновение «псов Пуза» стало настоящим облегчением. Те, кто ещё вчера крался по тёмным углам, шарахался от собственного шороха, теперь осторожно распрямляли плечи, будто заново учились дышать полной грудью. Но радость эта была кривой, неровной — как трещина в скале после обвала: в ней слышался отзвук грядущего.

Старики особенно понимали: бегство такого, как Пузо, — не конец. Это лишь пролог. Там, за зубчатыми гребнями гор, в чёрных пещерах, он не просто прятался. Он копил. Он тянул к себе страхи тех, кто произносил его имя шёпотом, и питался ими. И если он вернётся, то вернётся уже не хозяином лагерной грязи, а чем-то иным. Тем, кого породил их общий ужас.

Инор, человек действия, не упустил момента. Пока слухи, как ядовитый туман, расползались по лагерю и городу, он собирал офицеров в своей душной, низкой каморке. Воздух там был густ от пота, свечной копоти и тревоги. Его голос — резкий, отрывистый, словно удар клинка по камню — диктовал новые, безжалостные порядки.

Караулы удваивались, дежурные списки переписывались заново — так, будто каждый рассвет мог стать последним. Старые солдаты, ещё вчера державшие себя небожителями среди лагерной грязи, теперь чувствовали на себе чужие взгляды: настороженные, тяжёлые. Любая мимолётная дружба с кем-то из людей Пуза становилась клеймом, чёрным знаком, от которого невозможно было отмыться.

А за стенами каморки гул лагеря заглушался, превращаясь в вязкую тишину — как будто сам лагерь ждал приговора.

Солдаты роптали вполголоса, но с тяжёлым сердцем выполняли приказы. Внезапно, как плесень на сыром дереве, разрослись доносчики. Каждый спешил очернить соседа, чтобы отвести от себя беду, чтобы выслужиться перед Сиблом или Иногром. По баракам, где ветер свистел в щелях, ползли шепотки, едкие, как дым:

— Говорят, Ларн напарника сдал… Из-за какого-то торговца, с которого тот будто бы мзду взял.

— Так и вылезет наверх, на чужих костях.

— Сегодня он на него, а завтра — на меня. Надо самому успеть, пока другой не опередил.

Доносчики множились, вскормленные всеобщей паранойей. Каждый нёс свои домыслы и слухи: один якобы видел, как кто-то делил с Пузом кувшин вина, другой подмечал слишком частые отлучки, третий подслушал ночной шёпот в карауле. Доказательств никто не просил — было достаточно одного намёка, одного косого взгляда, чтобы тень легла на человека и начала медленно, неотвратимо душить.

Атмосфера сгущалась, становилась вязкой и тяжёлой, словно воздух перед бурей. Солдаты смотрели друг на друга, как на затаившихся врагов. Заключённые, словно голодные звери, прислушивались и выискивали любую слабость, любую трещину. Лагерь, прежде единый монолит страха, теперь трещал по швам, сжимаясь в комок всеобщего недоверия, готовый взорваться в любой момент.

За всем этим Кантит следил из своего окна, и для него важно было лишь одно: караван с ларомом. Чистый, опечатанный, он должен был выйти в срок и дойти до столицы в целости. Это знание приносило Кантиту почти физическое удовлетворение, как глоток вина, — он чувствовал, что ещё держит в руках единственную нить. План будет выполнен, отчёты сойдутся, а в столице увидят, что он контролирует ситуацию.

Но вместе с этим в груди, под самыми рёбрами, шевелилось другое чувство — холодное и едкое. Горькое, как привкус ржавчины на языке. Если Пузо, обычный бандит, сумел так глубоко пустить корни, опутав всё подкупом, тайниками, завербовав двойных агентов даже среди охраны, значит, трещина залегала куда глубже. Вся система, что держала на плаву лагеря и караваны Империи, оказалась поражена изнутри, словно яблоко, подточенное червями.

И больше всего его начала грызть мысль, которая прежде казалась абстрактной, а теперь обрела жуткую конкретность: Кто тот таинственный скупщик краденного ларома в столице? Кто тот человек, что годами принимал награбленное, имея достаточно власти и связей, чтобы оставаться в тени? Мысль о том, что где-то там, в высших эшелонах, сидит некто, чьи интересы он, сам того не ведая, нарушил, заставляла кровь стынуть в жилах.

Ещё одна мысль жгла, как раскалённое железо: а что, если слухи о масштабах контрабанды дойдут до столицы? Не сам факт, а именно весь её размах. Если кто-то из сильных мира сего решит, что и он, Кантит, был частью этой схемы? Там, наверху, не станут разбираться в тонкостях. Там всегда ищут виноватых, а не правых.

Мне надо срочно явиться в столицу. Опередить слухи, лично сообщить о Говорящем с Богами, о том, что до меня здесь процветало воровство ларома. Говорить ли о гнили, закупающей ворованный ларом? Не знаю… Надо обсудить с Сиблом. А на кого оставить управление здесь? На Сибла? Ехать одному в это осиное гнездо, в столицу и остаться без его нашёптываний?

Кантит смотрел на шпиль храма Смирения, пронзающий серое небо. "Шаим..." — пронеслось у него в голове. Он вспомнил отчёты, которые читал перед отъездом из столицы. Легенда о благочестивом жреце, вернувшемся из мира мёртвых, чтобы спасти Империю Химры от нехватки ларома. Красивая сказка для простолюдинов. А по сути — история о том, как один фанатик наткнулся на самое богатое месторождение в мире, обеспечив Химру священным металлом на тысячи кругов вперёд. И одновременно создав эту головную боль, эту бурлящую смесь из заключённых, солдат и воров, которой теперь ему приходится управлять.

«Спасибо, святой Шаим,— криво усмехнулся Кантит. — Оставил наследство.»

Он отстранился от окна, чувствуя, как мнимое спокойствие утреннего ветра разбивается о холодное, отточенное жало сомнения. Он выиграл битву, но почва уходила из-под ног.

Среди всего этого безумия, шепотов и взглядов исподтишка, одним днём произошло нечто, что поначалу показалось благословением, но для чуткого уха звучало зловещей нотой.

С утра по лагерю прокатился приказ: всем вольнонаёмным — явиться на главную площадь. Сначала подумали на очередную повинность или, того хуже, на казнь. Но вместо надсмотрщиков с дубинками на площади выстроились бочки. Десяток бочек с добротным, креплёным вином, от которого даже на расстоянии веяло терпкой сладостью.

Приказ огласил сам Сибл, стоя на импровизированном помосте с видом усталого благодетеля:

— Управляющий Кантит, в преддверии грядущего Дня Урожая и в знак благодарности за усердный труд, жалует вам это угощение! Дабы почтить богов и вспомнить о щедротах земли!

Солдаты, скептически усмехаясь, начали разливать вино в глиняные кружки.

Люди, сперва недоверчивые, скоро оживились. Бесплатное угощение в Аддароне было сродни чуду. Скоро на площади стоял густой гул голосов, смеха и звон посуды. Даже самые угрюмые лица расплывались в улыбках.

На следующий день очередь дошла до заключённых. Сперва южная часть лагеря, затем — северная, где сидел Лаптай, потом восточная и западная. Им разливали порции скромнее, вино разбавляли водой, но и это был неслыханный жест. В бараках, где обычно царили голод и злоба, воцарилось на вечер странное, пьяное и благодушное забытьё.

Но в лагере, где за каждым подарком судьбы привыкли искать подвох, очень скоро поползли иные слухи. Трезвые, циничные, они просачивались сквозь хмельное веселье.

Часть солдат шепталось:

— Сначала управляющий красноплащевца прислал всех поубивать, а теперь сам его боится и пытается вином откупиться!

Среди старых заключённых, у помойной ямы кто-то озвучил сомнения:

— День Урожая? — хрипло усмехнулся один, вытирая рот. — Он здесь хоть раз праздновался? Да и он ещё не скоро наступит. Кантит что, календарь перепутал? Нет, брат, это он не богов почтить хочет.

— А? — прислушался второй, наливаясь тяжёлым подозрением.

— Это он своих богов боится. Того, что в северном бараке, в красном плаще. Думает, вином задобрить можно. Или нас, чтобы мы не бунтовали, пока он думает, что с ним делать.

Двое охранников на вышке, наблюдали за пьяным весельем внизу:

— Говорят, Инор против был, — старший мрачно ковырял ножом дерево перил.

— Говорил, зря это. Ослабим дисциплину. Но Кантит настоял. Сказал, что нужно «снять напряжение».

Жена пекаря — соседке, пока они мыли полы в пекарне, рассказала:

— Мой слышал от одного приказчика… Тот, кто вёл учёт вину на складах, говорит, что списали аж сорок бочек! Сорок! Знаешь, что это за цифра? Это не подарок. Это… Это как во время эпидемией. Знаешь, когда травы жгут и вином улицы моют, чтобы заразу выжечь. Может, правда, что-то на нас напустили? И теперь вином отмыть хотят?

Слухи множились, обрастая самыми мрачными подробностями. Щедрость Кантита обернулась новой стороной страха. Одни видели в этом попытку подкупить богов или красноплащевца. Другие — страшный признак того, что управляющий знает о надвигающейся беде и пытается её предотвратить, пока не поздно. Третьи — что он просто травит неугодных, проверяя лояльность или скрывая последствия разгрома Пуза.

Но самый жуткий слух, тихий и беспощадный, рождался в самых тёмных углах: а что, если вино — это и есть наказание? Что если это яд, который подействует не сразу, а через время, чтобы избавиться от лишних свидетелей, от слабых, от тех, кто мог быть связан со старым порядком?

И потому многие пили это вино с особым, лихорадочным усердием — не чтобы забыться, в чтобы доказать, что не боится, а кто-то с тайной мыслью, что даже отравленное вино лучше, чем никакого.

Канцелярия при рудниках и городе хоть и была миром в мире тоже ощутила на себе волну сплетен. В этом оплоте порядка и бюрократии, привычный ритм был нарушен. После исчезновения Пуза и разгрома его барака слухи просочились и в самое сердце учёта и отчётности. Они витали между стеллажами с архивами, прятались в тенях под высокими конторками, шептались за спиной у старшего писца.

Двое младших писцов, переписывающих ведомость по выдаче пайка, склонились головами над самым жарким углом камина.

— Слышал, у него был отдельный свиток, — шёпотом, срывающимся на писк, говорил младший, Лорн. — Не из наших. Там учёт всего, что шло мимо казны. И имена… все имена, кому он платил. Отсюда и до самой столицы.

— Глупости, — старший, Генн, пытался бравировать, но сам нервно озирался.

— А если нет? — глаза Лорна расширились от страха. — Если он где-то здесь? Среди конфискованного в рейде? В архиве? Представляешь, если найдут? Нас всех, как сообщников, по стенам размажут!

— Молчи! — прошипел Генн.

В другой комнате гадали, что делать с неожиданно появившемся золотом.

Приказчик Арн, человек с лицом, как слипшийся ком пыли, откашлялся, поправляя воротник.

— Управляющий Кантит, конечно, молодец, банду выкорчевал, — его голос был тихим, но каждое слово было отточено, как перо. — Но теперь, понимаешь, проблема с отчётностью. Золото… оно нигде, понимаешь, не учтёно. Как его в главную книгу вписывать? Как оправдывать перед ревизорами из столицы? Понимаешь?

Его сосед, сухой и костлявый Майен, хмыкнул:

— Напишем, что нашли в шахте №7. Её недавно затопило. Никто туда не сунется проверять

— Думаешь, пойдёт такой номер? С золотом-то? — засомневался Арн. — Нет. Боюсь, Кантиту теперь придётся выбирать: или признать, что нас водили за нос, или… придумать что-то очень убедительное. А это значит, нас ждут бессонные ночи с переписыванием свитков за прошлые круги.

Слухи среди жён офицеров, крупных торговцев и приказчиков разительно отличались от лагерных. Здесь их передавали не у бочки с водой, а за чашкой заваренного чая из Мирадса или лёгкого вина в гостиных, убранство которых тщетно пыталось копировать столичную моду. Это был не шёпот страха, а тихий, размеренный гул анализа и переоценки рисков. Здесь пахло не потом и страхом, а духами, вощёным деревом и деньгами.

Хозяйка дома, Эзал, с достоинством подливала гостям чай из серебряного сервиза, подарка мужа по случаю назначения.

— Мой Арнид, молодец, навёл порядок, — говорила она с лёгкой снисходительностью в голосе, будто речь шла о поимке назойливой мыши, а не о разгроме могущественного криминального клана. — Но, признаться, это создало некоторую… неразбериху с поставками. Многие торговцы, которые раньше решали вопросы через… того человека, теперь просто встревожены Не знают, к кому обратиться. Цены на некоторые товары уже поползли вверх от неизвестности.

Её подруга, жена одного из приказчиков, согласно кивала:

— Да, мой Матин теперь до полуночи сидит с свитками. Говорит, надо всё перепроверить, вдруг какие-то старые долги всплывут или, не дай боги, контракты, о которых лучше не знать.

Хозяин склада зерна, толстый и важный Бартош, раскупоривал бутылку доброго вина для своего компаньона.

— Глупость это всё, — ворчал он, разливая по бокалам тёмно-рубиновую жидкость. — Пузо был… человеком порядка. Да, со своими странностями. Но он гарантировал стабильность. Дал слово — держал. А теперь что? Этот Инор? Солдафон. Он понимает только приказы и устав. Он не понимает, как здесь вращаются колёса.

Компаньон хмурился:

— Говорят, он не просто сбежал. Его «убрали» сверху. Потому что стал слишком могущественным и кому-то в столице перешёл дорогу. Теперь прислали этого Кантита, чтобы зачистить следы и поставить своего человека.

Бартош тяжело вздыхал:

— Значит, жди ревизии из столицы. И новых лиц. Придётся заново налаживать связи. Это время, нервы и, главное, деньги.

Компаньон утвердительно покачал головой.

Бартош, отхлебнул вина и скривившись, продолжил.

— Кантит. Появился тут недавно, внезапно. Так же и покинет это место. Быстро и без всякого следа за собой…

— Я бы так не сказал. — возразил компаньон. — Все, кто были до него, так и не решились трогать Пузо…

Разговоры среди крупных торговцев были тише, но куда более опасными. Здесь не боялись призрака Пузо в горах. Здесь боялись последствий его исчезновения для собственного кошелька, репутации и связей. Его тень нависала не над лагерем, а над сложной, хрупкой системой негласных договорённостей, которая рухнула, оставив всех в подвешенном состоянии, полном тревожных возможностей и новых, неизвестных рисков.

В деревнях, прилепившихся к подножию гор у стен Андарона, вести распространялись иначе. Не в душных канцеляриях и не за чашкой чая, а у колодца, на выгоне, на пороге кузницы, задеревеневшими от работы пальцами перебирая чётки.

— Слыхала, Гимена? — две соседки, набирая воду, приглушали голоса, будто боясь спугнуть ту самую тишину, что нависла над горами. — В том лагере ихнему царьку крышка пришла. Солдаты его золото повозками вывозили, словно сено.

— Какое там золото, — отмахивалась вторая, но глаза её бегали по сторонам. — Говорят, он и не человек вовсе был. Горный леший. Оттого и богатства у него были несметные — земля сама ему платила за то, что он столько душ к ней отправил. А теперь он в землю ушёл, обиделся. Оттого и трясло нас на днях, это он там, в нутре, злится.

— Верно, — подхватывала первая. — Теперь, гляди, урожай хуже будет. И коровы станут меньше доиться. Он за всё злобу держал, а теперь она наружу рвётся.

Мужики, пропахшие потом и дымом, обступали странствующего торговца.

— Нет, ты скажи, — давил на него коренастый кузнец, — сам видел, что у них там творится?

Торговец, чувствуя свою значимость, важно отхлебнул из кружки.

— Видел. Солдаты ходят чуть ли не по пядь земле меряют. Лица серые. Говорят, тот, Пузо, не просто сбежал. Он в скалу превратился. Говорят, на северном склоне теперь лицо на скале проступило — толстое, злое. И ночью, если прислушаться, слышно, как оно дышит.

В комнате повисло молчание. Все знали про ту скалу. И каждый теперь будет её бояться обходить.

— А ещё, — понижал голос торговец, — караваны теперь иначе ходят. Раньше его люди охрану давали — дорога была тихой. А теперь опять шайки по окрестностям шнырять будут, почуят, что хозяина нет. Теперь ездить — себе дороже.

В казармах воздух сгустился от невысказанных обвинений. Новобранцы, приведённые Инором, исподтишка разглядывали ветеранов, пытаясь угадать, кто из «стариков» ещё вчера мог кланяться Пузу и брать из его рук медяки. В их взглядах сквозило тупое, агрессивное подозрение, что не давало им покоя.

Старые служаки, ветераны лагеря, отвечали на эти взгляды молчаливым, ядовитым презрением. Их губы кривились в усмешке, полной ненависти:

— Мы здесь с самого основания этой дыры. Мы держали этот фронт, пока вас, щенков, ещё по пыльным дорогам не гоняли. А теперь вы тут строите из себя хозяев? Выскочки…

Слова быстро перерастали в тумаки. В тёмных углах, за бараками, в уборных вспыхивали короткие, жестокие драки — тихие, чтобы не привлекать внимания патруля, но достаточно яростные, чтобы оставлять синяки и сломанные носы. Сопротивление тлело под спудом.

Напряжение росло, наматываясь на лагерь удавкой. В воздухе витала новая, доселе невозможная мысль: бунт может начаться не среди заключённых, запертых в бараках, а здесь, внутри самой охраны. Меж тех, кто должен был держать сталь наготове.

Инор и Сибл сидели в тесной, душной комнате комендантского помещения, пропахшем гарью факелов и потом. Тени от огня метались по стенам, сжимаясь и растягиваясь, будто сама гора за стенами подслушивала их невесёлый разговор.

— Дозоры удвоить, — коротко, отрывисто бросил Инор, тыча пальцем в разложенную на столе схему постов. Его лицо было каменным. — На ночь — никого не выпускать. Ни шага из бараков и домов. Попытка выйти — двадцать кнутов. Вторая попытка — в подвал, для разбирательства.

Сибл кивнул, но взгляд его оставался скользящим, настороженным. Он медленно провёл пальцами по щетине на подбородке, будто ощупывая невидимую нить, связывающую их с исчезнувшим врагом.

— Он где-то рядом, — сказал он наконец, тихо, почти интимно. Его глаза встретились с взглядом Инора. — Я чувствую это нутром. Его уход… это не окончательно. Оно гулом отдаётся в каждом из нас.— Сибл сделал паузу, давая словам повиснуть в спёртом воздухе. — И этот гул может в любой момент обрушиться на лагерь настоящей лавиной.

Тишина легла между ними, густая и тяжёлая. За запотевшим стеклом оконца протяжно, по-волчьи завыл ветер, словно вторя его словам и принося с собой холод дыхания тех самых гор, где, по слухам, и скрывался Пузо.

Лагерь затихал, но сон его был тревожным, прерывистым. В переполненных бараках стояла удушающая духота, перемешанная со страхом. Шёпоты, всхлипы, бормотание во сне — всё это тонко, неумолимо резало тишину, словно даже в забытьи люди боялись оставаться наедине с гнетущей тишиной. Над покатыми крышами проходили редкие, злые порывы ветра, срывали клочья прогнившей соломы и гнали пыль и мусор по пустынному двору.

И вдруг — у главных ворот, откуда дорога уходила в темноту, раздался крик. Одинокий, хриплый, полный такого неприкрытого ужаса, что кровь стыла в жилах. Крик эхом разнёсся по окрестностям, постепенно затихая. Затем — звонкий, неестественно громкий удар камня о камень, будто кто-то огромный и невидимый нарочно стукнул одним валуном о другой, чтобы звук непременно был услышан.

Факелы на вышках вспыхнули, солдаты на постах схватились за копья, поводя ими из стороны в сторону. Но когда они вглядывались, высунувшись за частокол, там не было ничего. Лишь непроглядная тьма, безмолвные каменные глыбы и всё тот же ветер, тянущий из ущелий ледяным, насмешливым сквозняком.

Молодой солдат, стоял, вцепившись в древко копья дрожащими от страха пальцами, и беззвучно шептал что-то, вглядываясь в черноту. Рядом, почти не двигаясь, замер его напарник, лицо которого побелело от страха.

— Он там, — прошептал первый, и его голос сорвался на дрожь. — Я видел… глаза. Смотрит на нас.

Второй так и не ответил. Но в напряжённой спине, в том, как он сжал древко копья, читалось: он тоже это чувствует. Оба понимали на уровне животного инстинкта: Пузо жив. Он не ушёл, а растворился в этих горах, в этом мраке, став частью этого места. И его эхо — тихое, зловещее, неумолимое — могло вернуться в любой момент.

Или, что было ещё страшнее, оно и никуда не уходило…

Глава 14: Арена

Воздух на Арене был густым и раскалённым, словно дыхание гигантской печи. Он состоял из пыли, пота, звериного запаха разгорячённых тел и одного-единственного звука — рёва. Рёва толпы, опьянённой зрелищем насилия. Каждый удар деревянных мечей, заканчивающихся глухим, костяным гулом, публика встречала восторженным воплем или стоном ярости, в зависимости от того, чьи кошельки и амбиции были поставлены на кон.

ТХАК-ТХАК! Дубовые клинки, тяжёлые и безжалостные, с треском ложились друг на друга, рубили воздух. Бойцы, два опытных солдата, кряхтели и рычали, сдерживая ярость противника. Каждый удар и каждый блок отнимали последние силы, вышибая из лёгких воздух, но каждый раз заставляли толпу бушевать с новой силой. Азарт был пьянее самого крепкого вина.

— Врежь ему свободной рукой по почкам! — визжал чей-то пронзительный голос из первых рядов.

— Подножку, сволочь, подножку сделай! Он уже шатается!

— Плюнь ему в глаза, заплюй его! Ослепи, и он пропустит твою атаку!

Советы, оскорбления, проклятия, звонкие, и, хриплые слова поддержки летели в них. Люди, от простых горожан в заляпанных грязью штанах до торговцев в дорогих, но пропотевших плащах, слились в единый, многоголовый организм, жаждущий крови. Их лица, искажённые гримасами азарта, были обращены к центру Арены, где два воина решали их ставки.

Отделённые от зрителей только узкой, вырытой в земле канавой, очерчивающей круг Боя, двое танцевали с мечами вокруг небольшой ямы в центре.

Сражение длилось долго. Слишком долго. Это было написано на лицах бойцов, залитых грязью и солёными струйками пота. На их замедленных, уставших движениях, когда ноги с трудом волочились по земле, усеянной щепками от предыдущих поединков и влажной соломой. На хриплом, прерывистом дыхании, которое было слышно даже сквозь гул толпы. Они стояли друг напротив друга и выискивали малейшую слабину. Взгляд, полный животной усталости и холодной ненависти, сканировал противника: дрогнувшую руку, просевшее колено, отвлечённое внимание.

Они были примерно одного возраста и сложения — два медведя, вскормленные на жестокости этого мира. И у каждого за плечами был не тренировочный зал, а опыт сотен реальных боёв. Они знали вкус настоящей крови и видели, как свет гаснет в глазах поверженных врагов. В каждом из тех боёв, в тёмных переулках или у стен чужих крепостей, за ними охотилась Смерть. Она тянула к их горлу клинки и направляла в их сердца стрелы.

Но всегда, в самый последний миг, одна из Его сотен рук отводила остриё. Рамп Многорукий, Бог Войны, в чьём храме проходил их бой, возвышался над этой кровавой забавой. Он спасал их. Невероятным парированием, ловким движением, грязным трюком, чудом, на которое никто другой не мог рассчитывать. Он был их незримым генералом, их покровителем, их божественным вдохновителем.

И сегодня, в своём же храме, сам Рамп, не только Многорукий но и Многоликий свёл их здесь. Не для славы. Не для денег. Арена была его алтарём, а их бой — жертвоприношением. Бог Войны жаждал зрелища, чтобы понять, кто из двух его ветеранов ещё достоин его благосклонного взгляда, а чьё тело, изувеченное и обескровленное, сбросили бы в зловонную яму для трупов, к тем, кто проиграл, если бы сражение проходило в реальности.

Сказать, что бой был тяжёл — ничего не сказать. Это было медленное, методичное взаимное уничтожение. Два ветерана, чьи тела были живыми картами былых сражений, выжимали друг из друга последние соки не яростными атаками, а терпеливым, изматывающим противостоянием. Некоторые приёмы, которые они применяли, заставляли даже старых, видавших виды солдат, стоявших за чертой круга Боя, у частокола, одобрительно кивать или изумлённо цокать языком. Это были не учебные пассы, а грязные, испытанные в настоящей мясорубке уловки, цель которых — не победить красиво, а выжить любой ценой.

Молодые солдаты, ещё не нюхавшие пороха, замерли, забыв о своих ставках. Они смотрели, как два человека движутся с грацией смертельно уставших хищников, и впервые по-настоящему понимали, что их ждёт за стенами казармы. Они видели не романтику битвы, а её суть: хитрость, граничащую с подлостью, ярость, рождённую отчаянием, и холодную, расчётливую жестокость.

И в этот момент раздался очередной удар. Не самый сильный, но роковой. Деревянные клинки встретились под неудачным углом.

КР-Р-РАК!

Предательский, сухой звук треснувшего дерева пронзил гул арены, как нож. И в один миг всё затихло. Гробовая тишина, напряжённая и зловещая, упала на толпу. Каждый, от последнего нищего до знатного горожанина, понимал, что это значит. Это был знак. Длань Рампа Слепого коснулась одного из них, отведя удачу и обнажив предательство собственного оружия.

Остаться с оружием, которое тебя предало в бою с равным противником, означало одно — конец. Ты больше не мог атаковать, не мог парировать с должной силой. Ты мог только отбиваться, отступать и ждать своего часа, надеясь на чудо, которое в мире Рампа Непрощающего, пожирающего проигравших, было такой же редкой валютой, как и милость.

Часть толпы, поставившая на бойца с целым мечом, взревела от восторга. Это был не крик победы, а животный вопль тех, кто почуял лёгкие деньги. Остальные поняли, что вскоре расстанутся со своими монетами, и их лица исказились маской злобы и разочарования.

Боец с треснувшим клинком, усталый, старый солдат, не сдался. Отчаяние придало его глазам лихорадочный блеск. Он попытался обмануть противника, сделав вид, что замахивается для безрассудного удара, но сам резко бросился вперёд, пытаясь схватить того за ноги и повалить на землю. Это был последний, отчаянный жест загнанного насмерть зверя, предпочитающего умереть в яростной хватке, чем покорно принять нож. Это была молитва, обращённая не к богам Света, а к Рампу Коварному, последняя попытка вырвать победу из пасти поражения ценою отчаянной хитрости.

Но его противник, коренастый воин с сединой, был старой лисой. Он видел такие уловки десятки раз. Вместо того чтобы отступать, он сделал короткий, резкий выпад, сдвинувшись на шаг вправо.

ТХУМП!

Тупой деревянный меч со всей силы обрушился на икры атакующего. В реальном бою, стальным лезвием, такой удар, если бы не отсёк ногу, то точно перерубил бы мышцы до кости, навсегда оставив противника калекой.

Противник вскрикнул — коротко, хрипло, по-звериному. Его нога подкосилась, предательски отказавшись держать тело. Потрескавшийся меч выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на влажный, утоптанный песок, устланный грязной соломой. Воин осел рядом со своим оружием, схватившись за побелевшее от боли место, лишённый на время возможности двигаться. Он поднял голову, и его взгляд, полный немого вопроса и ярости, устремился вверх, в небо.

Чуда не случилось.

Часть толпы взревела, оглашая частокол храма диким, торжествующим рёвом. Другая — поникла, испуская стон разочарования, в котором плескалась злоба на проигравшего бойца, на судьбу, на несправедливого бога Рампа Жестокосердного. Монеты уже мысленно перетекали из одних рук в другие.

Победитель, боец с целым мечом, медленно, с тяжёлым дыханием обошёл поверженного. Он не сводил с него глаз, как волк с подраненной овцы. Затем он резко поднял руки к небу, сжимая рукоять своего дубового клинка, и издал протяжный, хриплый крик. Это был не крик радости, а рёв хищника, почуявшего близкую кровь. Звук, полный первобытной ярости, эхом покатился по Арене, на мгновение заглушив даже толпу.

Он развернулся к зрителям, его глаза блестели лихорадочным блеском, и с силой подпрыгнул, топая ногами по мокрому песку. Приземлившись в грязную лужу, он брызгами тёмной жижи обдал первые ряды зрителей и стоявшие у частокола соломенные чучела, используемые для тренировок. Ответом ему был новый визг — уже не страха, а восторженного безумия.

— Завали его! Добей! — кричали одни.

— Перережь ему глотку, чтобы не мучился! — вторили другие, выдавая свою жестокость за милосердие.

— Вспори ему грудь! Намотай его кишки на свой меч и пронеси по кругу! — неслось откуда-то с задних рядов, где стояли самые отчаянные головы.

Толпа безумствовала. И хотя бой вёлся на деревянных мечах, эмоции, вырывающиеся из глоток, были самыми что ни на есть настоящими, животными. Бой пробуждал в людях то, что в размеренной, мирной жизни таилось так глубоко, что они сами порой забывали о существовании этих тёмных инстинктов — жажды крови, торжества силы, упоения чужой болью.

Именно за это и любили бои на Арене, в самом сердце храма бога Войны. Пришедший сюда мирный торговец, днями напролёт торгующийся за медяки, или крестьянин, согнувший спину на поле, мог, находясь за пределами круга, очерченной канавой, пережить нечто запретное. Упиться зрелищем насилия, почувствовать себя частью чего-то большего и жестокого, прикоснуться к опасности, не рискуя собственной шкурой. Он мог на миг стать не собой, а тем, кем запрещали быть законы и мораль мирной жизни.

— Вставай! — кричали поверженному те, кто не выдержал бы и одного удара меча.

— Будь мужиком, тряпка! — визжал поверженному тот, кто в жизни был подкаблучником.

Солдаты же, стоявшие у черты, пришли за другим. Они вживую наблюдали приёмы, удары, тактические хитрости, которым их учили старшие. Они видели, как работает на практике знаменитый удар под щит, как важна выносливость и как ломает человека предательство собственного оружия. Они осознавали важность каждого, казалось бы, незначительного движения, цену ошибки. Это был самый наглядный и жестокий учебник.

Они смотрели то на поверженного, то на ревущего как пещерный лев Ноора воина с мечом, и ждали неизбежного финала.

А девицы, закрывая глаза и визжа от притворного или настоящего страха, краем глаза оценивали бойцов. Они имели редкую возможность понять: тот лихой парень, что на позавчера приставал к ним в таверне и бахвалился своими подвигами, — он болтун и хвастун? Или же он и вправду может так же яростно и умело постоять за себя, как этот воин с арены? Бой был не просто развлечением; он был мерилом истинной стоимости человека в этом суровом мире.

Одна из разгорячённых девиц, толстушка, взбудораженная боем и криками толпы выбежала в круг Боя, и подбежала к бойцу с мечом. Прижавшись к нему огромными грудями, она, под улюлюканье и одобрительные возгласы толпы, со страстью женщины, истосковавшейся по настоящему мужчине, поцеловала его. К ней подбежала её подружка и под смех окружающих стала оттаскивать её обратно.

— Карти! Что скажет твой муж, когда вечером придёт с работы и ему нашепчут, что ты натворила? — прошептала её подруга. Карти махнула рукой и послала воздушный поцелуй воину.

Храм Войны был открыт для всех и в любое время. В отличие от вычурных святилищ других богов, для него не требовалось ни глубокого фундамента, ни возведения десятками кругов и тысячами рук каменных стен, ни искусных живописцев, вызванных из столицы, ни располневших от безделья жрецов, давно забывших, кому и ради чего они служат.

После того как жрец Сибур в Храме Смирения запил, в душах горожан образовалась пустота. Истовые верующие обратили взоры к Арене, поняв: бой — это не спорт, а самая честная молитва. Удар меча — вопрошение, пот — жертва, а победа — благословение Рампа Многоликого.

Солдаты и были жрецами бога Войны, Рампа Всевидящего. Когда приходило время, их алтарём становилось поле боя или осаждаемая крепость. Во время перемирия и подготовки к новой войне их полем боя становились Арены Храма Войны — единственное, из чего состоял Храм Войны.

Его архитектура была проста и функциональна, как удар топора в лоб. Частокол из едва обтёсанных брёвен, вбитых в голую землю. Внутри — утоптанный песок или земля, устланная соломой, пропитанной потом и кровью, с небольшой ямой посередине. И десяток потрёпанных чучел для отработки ударов, мишени для стрельбы из лука. И главное — жгучее, невысказанное желание каждого пришедшего: либо умереть за свет Химры, либо просто выжить, доказав свою силу, удачу и помощь Рампа Благосклонного. Этого было достаточно. Война не терпит излишеств.

И сейчас боец с мечом в руках стоял на апогее того, что могла предложить ему жестокая судьба воина. Земля под его ногами была алтарём, рёв толпы — гимном, а поверженный враг — жертвоприношением. В этот миг он не просто служил богу Войны. Он был с ним на одной ступени. Он чувствовал в своей жилистой руке, сжимающей рукоять, ту же безразличную ярость, ту же власть даровать жизнь или смерть. Он был орудием и исполнителем воли своего бога.

И сейчас он собирался совершить главный ритуал — забрать жизнь того, кто оказался слабее.

Будущий победитель купался в обожании публики, и это было сладким ядом. Где-то в глубине, под слоем усталости и животной радости, теплилось знание: так делать нельзя. Рамп Принимающий позволяет праздновать победы, он даже ждёт этого — ликования по поводу удачно проведённой схватки, одобрения его искусства. Но Рамп, бог Войны презирает, когда сама победа, эти крики толпы, становятся целью. Война — это средство. Достижение. А не театральное представление для утех черни. И тот, кто забывает эту истину, быстро становится её жертвой.

И, похоже, урок не заставил себя долго ждать.

В одно мгновение ранее бушевавшая публика замерла. Не стихла, а именно замерла, будто гигантская рука сжала глотки сотням зрителей. Этот внезапный, гробовой штиль был страшнее любого рёва.

Боец с мечом, его нервы, отточенные годами на грани жизни и смерти, сработали быстрее мысли. Мозг ещё не успел осознать причину тишины, но тело уже действовало. Он мгновенно сгруппировался, могучие мышцы ног напряглись, как пружины, и он не попятился, а подпрыгнул в сторону, подальше от того места, где только что стоял. В воздухе он сжался в комок, перекатился по грязному песку, гася инерцию, и, едва касаясь земли, уже выставил свой дубовый клинок остриём вперёд, в ту точку, где оставил раненого противника.

Он приземлился в низкой стойке. Его взгляд, острый как бритва, метнулся туда, где должен был лежать поверженный, в центр Арены.

Она была пуста.

Ни раненого, ни его треснувшего меча. Только мятая солома в яме по центру, да тёмное пятно на песке, дающее призрачную надежду, что это не мираж.

Боец тут же встал в полный рост, но не расслабился. Наоборот. Он широко расставил ноги, прочно укоренившись в земле, и принялся медленно, почти гипнотически, водить мечом из стороны в сторону, описывая перед собой смертоносную дугу. Его глаза, залитые едким, солёным потом, щурились, выискивая любое движение в полумраке у частокола, за чучелами, за мишенями, в тенях, которые отбрасывали столбы.

Пот струился по его вискам и жёг глаза, но он не осмеливался даже моргнуть. Дыхание его было ровным и глубоким, выверенным годами тренировок — тело экономило силы, пока сознание работало на пределе. Вся его сущность, всё внимание было обострено до немыслимого предела. Меч продолжал своё плавное, роковое движение, готовый в любой миг превратиться из оборонительного щита в молниеносную змею.

Правило Арены было одно, и все о нём знали, хоть и не произносили вслух:

НИКАКИХ ПРАВИЛ.

Победа любой ценой.

Исчезновение раненого врага и его оружия было не колдовством и не мистикой. Это была война. Грязная, коварная, без чести и правил. И сейчас она повернулась к нему своим самым страшным лицом — лицом невидимого, терпеливого и смертельно опасного противника.

— Он в центре! — раздался женский голос, прорвавшийся сквозь общее напряжение из толпы. — Закопался в яме и укрылся соломой!

— У-у-у-у! — немедленно пронеслось по рядам редкое, гневное ворчание, обращённое на ту, кто посмел выдать тайну. Но было уже поздно.

И правда, в центре арены лежала неестественно большая куча пожухлой соломы, которой там не было во время боя. Пока победитель впитывал обожание толпы, поцелуй толстушки, раненый зверь делал единственное, что умел, — боролся за выживание. Он не бежал. Он готовил ловушку.

Боец с мечом, подавив первую волну паники, выставил клинок вперёд и начал осторожно, шаг за шагом, приближаться к зловещей куче. Вся его энергия теперь была сосредоточена на этом пятне соломы. Он был готов к удару из-под неё.

Публика затихла, но это была странная, натянутая тишина. И боец краем глаз заметил неладное. Он ощущал, что большинство взглядов приковано не к нему и не к соломе в центре. Они смотрят куда-то за его спину. К частоколу, к самой гуще зрителей.

Именно оттуда, из толпы, раздвигая спины ошеломлённых людей, как фурия, вырвался его раненый противник. Он не ковылял. Он летел, оттолкнувшись от брёвен частокола, с диким, срывающимся на визг криком — криком не просто ярости, а чистой, животной воли к жизни, помноженной на неимоверное усилие.

Противник успел обернуться. Его мозг, заточенный на выживание, за долю мгновения обработал информацию: направление взглядов толпы, шорох, крик. Мышцы получили команду на перегруппировку. Но это было уже поздно. Отчаянный бросок раненого воина был стремителен и неудержим.

Он, словно разъярённый медведь, со всего размаху запрыгнул на спину противника и всем своим весом повалил его лицом вперёд. Тот с глухим стоном ударился лбом о влажную, утоптанную землю. На мгновение в глазах помутнело, сознание поплыло. А навалившийся на него сзади боец продолжал орать тем же первобытным криком и давил его в грязь всем телом, не давая опомниться.

Лёжа на спине поверженного, раненый левой рукой нанёс короткий, хлёсткий удар костяшками пальцев по кисти, сжимавшей меч. Пальцы рефлекторно разжались от боли. Меч выпал. Раненый отшвырнул его подальше, и, привстав на колени, приставил свой собственный, треснувший, но всё ещё грозный деревянный клинок к основанию шеи противника. Там, где позвоночник встречается с черепом. Один точный, сильный удар — и даже дерево могло сломать шею.

На Арене воцарилась абсолютная тишина. Даже те, кто проигрывал на сделанные ставки, затаили дыхание. Война снова показала, что у неё нет правил. Есть только цель. И цена.

— Убей его! — выкрикнул несмело подкаблучник, затюканный женой до такой степени, что испугался своего собственного голоса.

— Да! — радостно поддержали те, кто мгновение назад думал, что придётся расстаться со своими медяками.

Толпа взревела. Звук сотен глоток перекатывался по арене, содрогая частокол и выплёскиваясь наружу, пугая редких прохожих на пустынных улицах.

— Смерть! Смерть Инору! — требовала беснующаяся толпа, жаждая финальной развязки.

— Проткни его, и пусть он тут сгниёт!

— Наконец-то! Хоть кто-то сбил с него спесь!

Но другие, те, кто знал, кто держит меч у шеи лежащего на земле, заглушали эти крики дружным скандированием:

— Пи-рам! Пи-рам! Пи-рам!

Пирам не отвлекался на публику. Не отрывая холодного взгляда от затылка поверженного противника, он медленно поднял свободную руку, вытянув ладонь в повелительном жесте.

Шум начал стихать, как вода, уходящая в песок. Наступала развязка. Пирам стоял на одной ступени с богом Войны и сам Рамп Единый, казалось, замер в ожидании последнего акта этой кровавой драмы.

— Жизнь или смерть? — взревел Пирам, усиливая давление коленом на позвоночник Инора и вжимая потный деревянный клинок в основание его шеи.

Тишина повисла над Ареной, густая и тягучая, как смола. Все взгляды были прикованы к побеждённому начальнику охраны, чьё могучее тело, пригвождённое к земле, лежало в унизительной позе. Из его груди вырвался хриплый, сдавленный звук, больше похожий на рычание загнанного вепря, чем на человеческий голос. Он попытался поднять голову, но впившийся в шею деревянный клинок не позволял даже этого.

— Говори! — ещё жёстче надавил Пирам, и дубовая кромка с неприятным хрустом вжалась в кожу, оставляя багровую полосу.

Вес этого решения давил сильнее, чем колено на его спине. Скажет «Жизнь» — и бой завершится. Он, Инор, железный кулак Андарона, публично признает поражение заезжему столичному солдату, охраннику из каравана. Унижение будет горьким, как полынь, но он останется живым. Пирам отведёт меч, возможно, даже поможет подняться, и Инор будет обязан вручить ему обещанный мешочек с серебром — плату за своё поражение.

«Смерть» — и песок арены может впервые за долгие круги напиться настоящей крови, пролитой в бою. А его череп будет воздружён на одно из брёвен частокола. Пирам, по древнему праву храма Войны, имел полное право убить того, кто выбрал смерть. Законы Химры, Догмы Света, уложения Круга Жизни, Совет Семи, боги Химры — всё это оставалось за частоколом, окружавшего этот алтарь боя.

— Жизнь или смерть? — во второй раз прорычал Пирам, тяжело дыша и сплёвывая на песок кровь, выступившую на губе.

Рамп не любит проигравших. Но бог Войны, Рамп Справедливый, презирает тех, кто, проиграв, отказывается принять свой жребий.

Третий раз этот вопрос не задавался. После второго молчания — поверженного мог убить не только победитель. Любой, кто находился на арене, мог стать орудием воли Рампа Осуждающего.

— Жизнь! — прохрипел Инор, и слово это обожгло ему горло сильнее, чем крик.

Вздох облегчения, вырвавшийся у сотен глоток, прокатился по арене, смывая напряжение. Кое-кто в толпе мрачно хмурился — Инор нажил себе достаточно врагов. Но большинство ликовало.

Пирам тоже вздохнул с нескрываемым облегчением. Он убрал меч от шеи противника, грузно поднялся и, протянув руку, помог Инору встать. Тот, пошатываясь, поднялся, его лицо было хмурым.

— Признаю его победу! — прокричал Инор, обращаясь к публике, и его голос звучал хрипло, но громко.

Толпа ответила радостным гулом. Инор обернулся к Пираму и, улыбаясь, протянул ему руку для краткого, сильного рукопожатия. В его глазах было уважение — признательность силы, удачи, расположенности богов.

— Ты достойный соперник. Я впервые проиграл, — он сделал паузу, глотая воздух. — За двенадцать кругов.

Он поднял руку и подозвал своего помощника, стоявшего у края арены. Тот подбежал и вручил ему небольшой, но увесистый кожаный мешочек. Инор потряс им над головой, и звон серебра прозвенел яснее любых слов.

— Как и обещал! Серебро победителю!

Публика встретила это аплодисментами и криками. Инор тяжело опустил руку и передал мешочек Пираму.

— Твоё по праву. Держи.

Пирам взял деньги и склонил голову в коротком, уважительном поклоне.

— Трюк с кучей соломы в центре для отвлечения моего внимания меня впечатлил. — Инор рассмеялся. — А главное, я поверил! Словно ребёнок! — он хлопнул себя по ноге. — А женский голос, что ввёл меня в заблуждение. Вы договорились заранее, перед боем? — глаза Инора стали серьёзными.

— Всё, что произошло, это импровизация. — искренне ответил Пирам.

Он переложил мешочек из рук в руки. Монеты звенели, словно праздничные колокольчики, но в его голосе не было торжества, лишь усталая серьёзность.

— Спасибо, господин начальник охраны Инор. Честный бой, честная победа. В реальном бою, со сталью в руках, она была бы за вами. Вы просто перерубили бы ногу, а потом добили бы лежачего без лишних церемоний.

— Я не хотел бы встречаться с тобой в реальном бою, Пирам, — Инор криво улыбнулся, — в реальном бою твой меч не подвёл бы тебя. — он провёл ладонью по покрасневшей полосе на шее. В его улыбке было больше уважения, чем радости. — У тебя неимоверная живучесть. Не хочешь ли сменить работу и устроиться ко мне в охрану? Такие люди мне нужны.

— У меня контракт на два круга в столице, — уклончиво ответил Пирам, пряча мешочек за пояс. — Подписанный кровью под взором Рампа Вершащего Судьбы. Вы знаете, мне не дадут разорвать его досрочно, Инор.

— А через два круга? — не отступал начальник охраны, его взгляд стал пристальным и оценивающим.

— Пирам! — раздался радостный, пробивающийся сквозь шум толпы женский возглас.

Пирам и Инор машинально обернулись на её зов. У частокола, в первых рядах, стояла девушка с большим шрамом, тянущимся от уха и скрывавшимся в складках платья. Она сияла, размахивая ему рукой. Он коротко махнул ей в ответ, и его суровое лицо на мгновение смягчилось.

— Через два круга, — обернувшись обратно к Инору, Пирам выдохнул, — я планировал завязать с этим ремеслом. Уйти на покой.

Инор перевёл взгляд с сияющей девушки на Пирама. В его глазах мелькнуло понимание, и он кивнул, уже без прежней настойчивости.

— Понятно. Ну что ж… Если наскучит твоя «пенсия» и зачешутся старые раны — ты знаешь, куда обратиться.

Он протянул ладонь, такую же мозолистую, испещрённую шрамами и прожилками, как и у Пирама. Рукопожатие было коротким, сильным и на удивление искренним. В этом пожатии была вся странная солдатская правда: они могли убивать друг друга несколько мгновений назад, но теперь их связывало нечто большее, чем вражда.

— Ну всё, иди, — Инор хрипло усмехнулся и кивнул в сторону девушки. — Тебя заждались. Передай ей, что она великолепно меня разыграла своим «Он в центре!». — лицо расплылось в улыбке — И не забудь сегодня угостить всех друзей в таверне. Выпейте за славу Рампа!

— Обязательно, — пообещал Пирам.

Он развернулся и пошёл через песок арены, ещё влажный от его пота, к той, что ждала его у частокола. Он показал ей увесистый мешочек, и она радостно взвизгнула, хлопая в ладоши. В её глазах горел огонёк не просто радости, а надежды на будущее, которое этот выигрыш приближал.

А высоко над ними, в пронизанном пыльным светом пространстве, сквозь призму бесчисленных миров, наблюдала одна из проекций Рампа — Всевидящая, озабоченная тем, где сейчас находится Говорящий с Богами и почему она его не видит. Бой на Арене доставил проекции удовольствие: в нём была ярость, хитрость и воля к жизни — всё то, что Рамп Единый так ценил в смертных. Всё то, ради чего их стоило взращивать, сталкивать и бросать друг на друга, словно пешки на гигантской шахматной доске.

Но последний разговор… Слова «покой» и «пенсия», прозвучавшие на его священной земле, заставили проекцию нахмуриться. Рамп Единый не любил, когда его жрецы, его воины, заглядывали слишком далеко вперёд — в то сонное будущее, где нет места для звона мечей и не слышен хруст костей.

Это пахло слабостью.

Предательством.

И бог Войны пристальным взглядом проводил уходящую пару. В его взоре затаилась холодная тень интереса — тот самый интерес, с каким ребёнок смотрит на муравьёв, которых вот-вот раздавит сапог.

Возможно, он напомнит Пираму — своему верному жрецу, на чьём алтаре уже легло немало душ — что контракт с богом Войны не рвётся по желанию; его разрывает лишь смерть. И то — не всегда: сама смерть для Владыки Войн — лишь одна из форм служения.

Войны идут всегда. Хорошие воины востребованы везде. Что в мире людей, что в мире богов…. что в мире теней.

Все проекции Рампа Многоликого собрались в одну.

— Я всегда могу потребовать вернуть долг, Пирам…

Глава 15: Незнакомая дорога

Раннее утро под Андароном было пепельным и сырым. Туман, как прокисшее молоко, застилал пространство между бараками, цепляясь за острия частокола и делая серые лица заключённых ещё более блеклыми. Со стороны казалось, что по лагерю движутся не люди, а цепочка призраков, рождённых самой мглой.

Движение их было тягучим, почти беззвучным, если не считать двух звуков, определявших их существование: утробного, надсадного скрипа несмазанных колёс повозки с бочкой воды и лязг общей цепи, тянущейся за ней.

Это была новая реальность, воплощённая в металле. Приказ Инора, рождённый от страха и нехватки людей, уполовинил охрану и сковал заключённых в единый организм — длинную, двадцатизвенную змею, прикованную к телеге. Толстая, холодная цепь тянулась от массивного крюка на раме повозки, тянулась по земле и мёртвой хваткой впивалась в кандалы на ногах людей. Она не просто связывала их — она сплющивала волю, превращая двадцать отдельных «я» в одно огромное, неповоротливое «мы».

Цепь была тонкой, но железной, холодной и неумолимой. Приказ в том числе гласил и то, чтобы не снимать с заключённых кандалы и на работе, если это позволяла работа.

Двое конвоиров этого каравана выглядели не надзирателями, а заложниками собственного приказа. Они понимали арифметику: два против двадцати. Цепь была не только оковами для заключённых, но и их единственной защитой.

Они миновали главные ворота. Стражники на вышках, смутные тени в пелене тумана, лениво махнули руками. Рутина. Ещё один день, ещё один отряд. Дорога под ногами была набита до каменной твёрдости тысячами ног. Знакомые, привычные вехи мелькали по сторонам: покосившийся столб с обрывком верёвки, груда битого камня, сухое русло ручья, белеющее щебнем.

Но затем конвоир резко, отрывисто свистнул и дёрнул узды, поворачивая мулла, тянущего повозку и цепь не вперед, к карьеру или печам, а вбок — на едва заметную тропинку, тонувшую в мрачном, низкорослом лесу у подножия скал.

Строй дрогнул, замедлился, как единое тело, наткнувшееся на невидимое препятствие. Люди натыкались друг на друга, цепь натянулась, звеня от напряжения, и больно дёрнула за кольца на лодыжках.

— Куда это? — пронеслось из глубины строя, но голос тут же утонул в нарастающем гуле недоумения и страха.

Тропа была узкой, разбитой, забытой. Колёса телеги с водой застревали в колеях, их приходилось вытаскивать общими усилиями, под скрежет и сдержанную ругань сидящего на телеге охранника с кнутом на поясе. Ветки корявых сосен хлестали по лицам. Знакомый, хоть и ненавистный, мир лагеря остался позади. Здесь пахло иначе — прелой хвоей, влажным камнем и гнилью. Тишина была глухой, давящей, враждебной.

Напряжение нарастало, передаваясь по цепи, как электрический разряд. Апатия в глазах сменилась настороженностью, а затем и лихорадочным, животным интересом. Взгляды, устремлённые обычно в землю, забегали, выискивая щели в новой, пугающей реальности.

— Это к старому складу… Его после обвала завалило, — прошипел кто-то, и слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни.

— Или в ту каменоломню, что «Костяной» зовут. Туда только на убой водят.

Шепот стал гуще, ядовитее, полз по цепи, как ящерица:

— Может, ведут избавляться? Чтоб следов не оставить. Сказать — сбежали. Или под обвал попали…

Охранники чувствовали это нарастающее напряжение каждой клеткой. Один из них подбежал к ведущему, сидящему на повозке и управляющим мулом.

— Нопрак, куда ты свернул? Нас ждут у печей. — взволнованным голосом спросил он.

Тропа, узкая и забытая, вилась между скальными выступами, поросшими колючим кустарником. Скрип телеги и лязг цепи казались теперь неестественно громкими в этой давящей тишине.

— Мы идём туда, куда надо, Улал,— резко, с подспудной нервозностью, бросил Нопрак, не оборачиваясь. Его спина, напряжённая и угловатая, выдавала раздражение. — Не переживай…

Улал, шедший сзади, замедлил шаг. Его взгляд, привыкший читать местность как открытую книгу, метнулся по знакомым ориентирам — выступам скал, склонам, положению солнца в молочной пелене тумана. Он резко остановился.

— Печи в другой стороне, — его голос прозвучал твёрдо и громко, разрезая влажный воздух. Он отчётливо указал рукой в противоположном направлении. — Мы идём не туда.

Нопрак промолчал, но его плечи неестественно поднялись. Он стиснул зубы так, что скулы выступили белыми пятнами, и, не удостоив напарника ответом, продолжил движение, будто не слыша возражений. Его упрямство отгородилось от напарника плотной, ощутимой стеной.

Улал смерил его спину тяжёлым, полным немого недоумения вопроса и уже зарождающегося подозрения взглядом. Спорить с ним? Здесь и сейчас? С цепью из двадцати человек на отшибе? Он с силой, выражавшей всю его досаду, махнул рукой и, отступив, вернулся в хвост колонны.

Но семя уже было брошено. Заключённые, прикованные в начале цепи, услышали этот короткий, резкий обмен репликами. Шёпот, тихий и быстрый, как змеиный шелест, пополз по живой цепи, от звена к звену, от уха к уху.

— Слышал? Печи — вон там. А этот гад, Нопрак, ведёт куда-то в сторону…

— Опять этот исчадие Онома придумал для нас подлость. Помнишь, в прошлый раз, как он Улала отослал, а сам нас потом кнутом отхлестал ни за что?

— Тише, он оглядывается… Ведут куда-то, где никто не увидит и не услышит. На расправу.

Отряд, замыкаемый сзади раздражённым Улалом и влекомый вперёд неведомой целью Нопрака, продолжал движение. Местность менялась. Было видно, что этой дорогой давно не пользовались. Она не просто заросла травой — она угадывалась с трудом, как призрачный след, проступающий под ковром мха и осыпавшейся хвои. Колючие кусты раскидывали свои цепкие ветви через тропу, царапая одежду и кожу, словно пытаясь остановить незваных гостей. Под ногами всё чаще встречались камни, скатившиеся сверху, заставляющие спотыкаться и звенеть цепью ещё громче.

Они шли уже не по дороге. Они шли по её воспоминанию. И с каждым шагом тревога, густая и липкая, как окружающий их туман, сжимала сердца всё сильнее.

За очередным крутым поворотом, где тропа окончательно терялась среди осыпавшихся камней и колючего бурьяна, открылась неожиданная картина. На небольшой, будто специально выглаженной поляне у подножия отвесной скалы, стояла тяжёлая повозка, запряжённая парой лошадей. Но главное — рядом был разбит шатёр. Не походный, из наспех собранных плащей солдатг, а настоящий, белый шатёр из плотной ткани, непривычно яркий и чужеродный на фоне унылых серо-зелёных тонов предгорий Андарона.

Возле шатра, на складных табуретах, сидели двое людей. Их одежда — хоть и пыльная от дороги, но явно не лагерная и не деревенская — сразу выдавала в них чужаков.

Нопрак, увидев их, резко привстал на телеге, забыв про упрямого мула. Он замахал рукой, широко и размашисто, привлекая их внимание. Его лицо расплылось в неприятной, жадной улыбке.

Один из сидевших у шатра, завидев его, словно пружина, вскочил и юркнул внутрь шатра. Второй поднялся медленнее и побежал навстречу повозке, тоже маша в ответ и показывая рукой, куда подъезжать. Его движения были отработанными, но поспешными.

У всех, кроме Нопрака, лица замерли в немом изумлении. Улал, сжимая рукоять короткого меча в ножнах, подошёл к своему напарнику вплотную. Его лицо было напряжённым.

— Кто эти люди? — спросил он вполголоса, и в его шёпоте звучала стальная нотка.

Нопрак обернулся к нему, и его глаза блестели лихорадочным возбуждением.

— Торговцы, глупец! — прошипел он с неподдельным восхищением. — С юга Химры, из самой Банти! Слышал о таком крае? — Он причмокнул языком, словно уже пробуя на вкус их экзотические товары.

Улал не отступал, его взгляд стал твёрже.

— Как они оказались здесь? — он обвёл рукой вокруг, указывая на глухомань, окружавшую их. — В этом богами забытом месте… И зачем здесь мы?

— Как? Как? — передразнил его Нопрак с внезапным раздражением. — Они пришли сюда с тем же караваном, что и они! — он грубо ткнул пальцем в сторону заключённых. — Какая разница, как они оказались здесь?

Главное бы спросил, что мы с этого поимеем? — его глаза вновь озарились огнём наживы.

Колонна, подгоняемая жестами незнакомца, подошла к повозке. Нопрак грубо дёрнул за поводья и крикнул на мула:

— Стоять!

Затем он обернулся к заключённым. Его лицо снова исказилось той же садистской, хитрой ухмылкой, что они знали так хорошо.

— Ну что, рваньё! — крикнул он, и его голос гулко отозвался от скалы. — Вот и на вашей убогой улице праздник! — Он широко раскинул руки, указывая на белый шатёр, словно это были врата в рай.

Но в его глазах не было щедрости. Был лишь холодный, жадный расчёт. Заключённые, всё ещё скованные одной цепью, молча смотрели на этот нелепый, неожиданный шатёр. Их внезапнное удивление сменилась новым, густым и незнакомым страхом. Праздник от Нопрака сулил не свободу, а нечто иное. Что-то, что могло оказаться ещё страшнее каменоломни.

Повозка торговцев действительно была необычной — длиннее и выше стандартных лагерных телег, с высокими, глухими бортами и наглухо закрытым задним входом, больше напоминающим дверь. Она выглядела неповоротливым, спящим жуком, застрявшим в этой горной глуши.

Человек у повозки, ловкий и вертлявый, подошёл к Нопраку и, наклонившись, что-то быстро и тихо прошептал ему на ухо. Тот выслушал, его глаза бегло скользнули по заключённым, и он коротко, деловито кивнул головой. Незнакомец тут же направился к задней части повозки и принялся возиться с массивной задвижкой.

— Улал! — Нопрак обернулся, его голос прозвучал неестественно бодро. — Иди, помоги! — Он кивнул в сторону повозки, а сам сделал шаг внутрь колонны. — А я пока за порядком тут посмотрю.

Улал не двинулся с места. Его взгляд, тяжёлый и полный подозрений, скользнул от загадочной повозки к лицу напарника, пытаясь прочитать в его хитром, оживлённом выражении скрытый смысл. Доверять Нопраку было равносильно самоубийству.

— Знаешь что, — сказал Улал спокойно, но твёрдо. Его пальцы сжали рукоять ещё крепче. — Давай лучше я посмотрю за порядком. — Он сделал шаг в сторону заключённых, занимая позицию между ними и повозкой. Затем, не сводя глаз с Нопрака, он свободной рукой взял из их телеги короткое, но тяжёлое копьё и с силой, с глухим стуком, ткнул его тупым концом в землю, вонзив рядом с собой. Жест был более чем красноречив: он оставался здесь, настороже. — А ты… помоги там, раз уж ты с ними… знаком.

Нопрак замер на мгновение, и на его лице мелькнула яростная досада, но он тут же скрыл её под маской бравирования.

— Испугался, что ли? — прищурился Нопрак, глядя на стоящего с копьём Улала и его улыбка вышла кривой, натянутой, как струна, и какой-то неестественной, будто маска, под которой пряталось раздражение. Его глаза, маленькие и блестящие, как у грызуна, скользнули по напряжённой фигуре напарника.

Заключённые, притихшие, внимательно наблюдали за этим внезапным, немым поединком, ловя каждое движение, каждый взгляд.

Улал ничего не ответил. Он лишь пошире расставил ноги, вкопавшись в землю, как скала. Его молчание было красноречивее любых слов. Он не доверял, и он показывал это всей своей позой.

Нопрак фыркнул, спрыгнул с телеги с неожиданной для его костлявой фигуры лёгкостью.

— Ладно, сам справлюсь, — бросил он через плечо с напускным безразличием и пошёл к загадочной повозке.

А среди заключённых поднялся тревожный, приглушённый гул. Они, сбитые в кучу цепью, пялились на нелепый белый шатёр, на длинную загадочную повозку и на двух конвоиров, явно находящихся на грани конфликта.

— Кто это такие? — шептали они друг другу. — Никакие это не торговцы. Смотри, повозка-то какая… грузовая.

— Может, перекупщики? Нопрак, гляди, хочет нас продать в рабство куда…

— Или это… из той болезни…. что вином дармовым лечат… Приехали заражённых забирать.

— Молчи, дурак! Смотри, Улал на страже стоит. Не даст в обиду. Сколько раз он спасал нас от злости Нопрака, этого прислужника Онома.

Их недоумение медленно, но верно перерастало в холодный, животный страх. Незнакомое всегда пугало больше всего. А эта встреча в глуши, этот шикарный шатёр и эта похожая на ларец для покойника повозка не сулили ничего хорошего. Они инстинктивно сбились плотнее, и лязг цепи прозвучал уже не как звук надежды, а как напоминание о их полной беззащитности перед тем, что задумали Нопрак и эти странные люди у белого шатра.

Сам шатёр, при ближайшем рассмотрении, поражал воображение. Он всем своим видом — от идеального кроя до мельчайших деталей — кричал о том, что это не походная накидка из солдатских плащей, а временное, но оттого не менее роскошное жилище. Полотно было сшито из плотной, дорогой ткани, отталкивающей влагу и не пропускающей ветер. Прочные, но невесомые распорки из лёгкого, отполированного бамбука держали его в идеальной форме.

Но больше всего глаз цепляли детали. Лёгкая шелковистая бахрома, украшавшая верхний край, колыхалась при малейшем дуновении ветра, придавая всей конструкции какую-то нереальную, почти сказочную лёгкость. А по средней его части шёл замысловатый орнамент, вытканный золотыми и багряными нитями. Узоры извивались, складываясь в изображения фантастических существ из садов бога Эфила — крылатых змеев с глазами из сапфиров, диковинных птиц с хвостами-гирляндами, танцующих дриад с ветвями вместо волос. Это было искусство, рождённое не в суровых краях Андарона, а где-то там, на юге, где солнце ярче, вино слаще, а боги ближе.

Эта немыслимая роскошь, брошенная посреди дикого горного ландшафта, выглядела настолько чужеродно, что от неё веяло не просто богатством, а чем-то смутно пугающим. Это был не шатёр торговца скромными товарами. Это был шатёр того, кто покупает и продаёт нечто гораздо более ценное.

Заключённые, привыкшие к убогой эстетике лагеря — грубому дереву, ржавому железу и грязному брезенту — пялились на это великолепие с немым, суеверным страхом. Шёпот среди них затих, сменился давящим молчанием.

— Это колдовство какое-то… — просипел на ухо своему соседу один из них, не сводя глаз с золотых змеев на полотне.

— Богатые чудаки, — неуверенно парировал другой, но и в его голосе слышалось сомнение. Никакое чудачество не объясняло появления такого шатра на забытой богом тропе у проклятых рудников.

Улал, опиравшийся на копьё, сжал древко ещё крепче. Его взгляд скользнул по изысканному орнаменту, и на лице промелькнуло не просто подозрение, а глубокое, инстинктивное недоверие. Такая красота в таком месте была неестественна. Она была как ядовитый цветок, выросший на гребне свалки.

Даже Нопрак, подойдя к повозке, на мгновение задержал взгляд на шатре, и на его обычно садистски-презрительном лице появилось что-то похожее на жадное благоговение. Он инстинктивно понимал цену таким вещам. И это лишь подогревало его нетерпение.

А из распахнутой задней части повозки, тем временем, потянуло странным запахом — смесью сушёных трав, воска и чего-то сладковато-приторного, совершенно незнакомого.

Подойдя к задней части, он что-то крикнул внутрь, его слова утонули в глухом пространстве фургона. Затем он неестественно громко рассмеялся — звук был резким и фальшивым, будто подаваемый кем-то сигнал. Из повозки в ответ послышался глухой шум, что-то тяжёлое и неуклюжее упало внутри, звякнув. Затем Нопраку оттуда подали какой-то длинный, грубый деревянный предмет.

— Лавка! — раздался удивлённый, хриплый возглас кого-то из задних рядов заключённых.

И правда, Нопрак, изогнувшись под тяжестью, нёс над головой недавно сколоченную, ещё пахнущую лесом скамью. Он подошёл к левому флангу прикованной цепи и с грохотом опустил её на землю. От дерева сильно несло свежей стружкой и горьковатым запахом смолы — запахом, незнакомым и странным в этом месте смерти и пыли.

— Вы, слева сели и ждите! — скомандовал он, и в его голосе снова зазвучали привычные нотки садистского презрения.

Развернувшись, он пошёл обратно к повозке. Проходя мимо неподвижного Улала, он подмигнул ему — быстрый, издевательский жест, полный тайного знания и глумления.

Удивлению заключённых не было предела. Они, покорные, опустились на лавку, лязгая цепью. Шёпот, как рой потревоженных ос, поднялся среди них.

— Что он задумал? Над нами что ли издевается?

— Что это за повозка такая? Откуда здесь мебель?

— Чей шатёр? Кто эти люди? Кому мы нужны тут, на краю света?

Вопросы, как волны, перекатывались по сидящему ряду, не находя ответа.

Нопрак тем временем принёс вторую скамейку и поставил её напротив первой, грубым движением руки указал, чтобы на неё уселись оставшиеся стоять. Цепь звякнула, люди пересаживались, движение было неуклюжим, скованным.

Третьим рейсом он притащил ещё одну лавку и поставил её между двумя рядами, друг напротив друга, как низкий стол. И снова, не задерживаясь, отправился к повозке.

На поляне воцарилась сюрреалистичная картина: двадцать измождённых, закованных в цепи заключённых, сидели на грубых, но новых скамьях лицом друг к другу, как гости на каком-то празднике. А перед ними возвышался ослепительно-белый шатёр с золотыми узорами, от которого веяло необъяснимой, зловещей сказочностью. И над всем этим витал тяжёлый, сладковатый запах из открытой пасти повозки, смешиваясь с запахом хвои и их страха.

Из тёмного нутра повозки ему протянули большое, грубо сколоченное деревянное ведро, плотно закрытое крышкой. Нопрак, кряхтя, принял ношу и отнёс её к импровизированному «столу», с глухим стуком поставив на центральную лавку.

Он обернулся к Улалу. На его лице играла странная смесь нетерпения и показного миролюбия.

— Улал, — голос его звучал натужно-убедительно, — будет лучше, если ты поможешь мне. Поверь, ничего плохого не произойдёт. — Он широко раскинул руки, указывая на сидящих, закованных в цепь людей. — Никуда они не убегут.

Улал молча смерил его взглядом. Мысли метались: ловушка? Провокация? Но вид мирно сидящих заключённых и абсурдность всей ситуации перевесили. Он коротко кивнул и медленно, с неохотой, направился к повозке.

Из её тёмного зева ему протянули ещё одно такое же ведро. Нопрак тем временем набрал в охапку какие-то деревянные предметы и пошёл за напарником следом, как тень.

С грохотом, который заставил вздрогнуть сидящих ближе всех, он вывалил на лавку кучу тёмных, грубо выструганных деревянных мисок, вложенных одна в другую, и большой, массивный черпак.

Затем его пальцы вцепились в плотно пригнанную крышку первого ведра. С усилием он дёрнул её на себя.

И тогда случилось чудо.

Из ведра вспорхнула тонкая, упругая струйка пара, белая и ароматная. Она обдала сидящих поблизости заключённых волной невыносимо вкусного запаха. В воздухе повис дух жирного, наваристого бульона, густой и плотный, с дразнящими нотами незнакомых пряностей — чего-то горьковатого, древесного и в то же время сладковатого. Запах варёного мяса, настоящего, не из вонючей солонины, а свежего, ударил в ноздри, сводя с ума заключённых.

Инстинктивно, почти животно, люди на скамьях вытянули шеи, сглотнув слюну. Лязг цепи прозвучал приглушённо — все движения замерли, все взоры приковались к ведру, из которого валил соблазнительный пар.

— Улал, — Нопрак говорил уже деловито, будто они всегда так работали в паре, — я буду разливать бульон. А ты раздавай мясо, оно в твоём ведре.

Напарник, опьянённый этим неожиданным, ошеломляющим ароматом, на миг забыл про всю свою осторожность. Он машинально кивнул, его пальцы сами нашли защёлку на крышке его ведра. Он откинул её.

И открылось второе чудо. До самого края ведро было заполнено крупно порезанными кусками мяса. Не серой баланды, не обрезками с жилами, а добротными, светлыми ломтями, от которых также поднимался соблазнительный, сытный, мясной пар.

Тишина на поляне стала абсолютной, нарушаемой лишь шипением пара из ведер и тяжёлым, прерывистым дыханием двадцати голодных мужчин. Сказочный шатёр, чужая повозка, зловещий Нопрак — всё отошло на второй план перед простым, животным чудом горячей, обильной еды. Но в самой этой щедрости, такой неестественной и несвоевременной, таилась новая, неизвестная опасность, сладкая и удушающая, как этот пряный пар.

Нопрак, с неожиданной ловкостью, принялся наполнять черпаком грубые деревянные чашки золотистым, дымящимся бульоном и передавать их Улалу. Тот, всё ещё ошеломлённый, машинально добавлял в каждую по солидному куску мяса и протягивал ближайшему заключённому. Тот, в свою очередь, с жадностью хватал чашку и передавал следующему, и так по цепочке, пока вся сидящая шеренга не оказалась с едой в руках.

— Лаптаю и Наилю не давайте, — громко, чтобы слышали все, бросил Нопрак, его голос прозвучал неестественно официально. — У них будет отдельная еда. — Он многозначительно кивнул в сторону шатра, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на подобострастие.

Когда все получили свои порции, Нопрак раздал деревянные ложки.

— Приступайте к еде! — скомандовал он.

Дважды повторять не пришлось. Поднялся глухой, жадный гул восемнадцати легких, вдыхающих аромат, и столько же челюстей, принявшихся за работу. Они ели торопливо, судорожно, словно боялись, что еду отнимут в любое мгновение. Мясо не пережёвывали — рвали зубами и глотали крупными кусками, обжигаясь бульоном. Лязг цепи теперь сопровождался хлюпаньем, чавканьем и тяжёлым дыханием.

— Ну что вы как голодные собаки! — с притворным укором посетовал Нопрак, наблюдая за этим пиршеством. — Не торопитесь! Прожёвывайте мясо. Никто у вас еду не отнимет. Кому мало, тут ещё осталось. — Он кивнул на почти полное ведро.

Его слова повисли в воздухе, никем не услышанные. Репутация садиста и изувера говорила громче любых обещаний. Они верили только в то, что успеют проглотить здесь и сейчас.

В этот момент из-за полога шатра выглянул ещё один человек. Он молча поймал взгляд Нопрака и едва заметно кивнул. Нопрак в ответ засуетился. Он достал с пояса ключ, тяжёлый и тёмный, и подошёл к Лаптаю и Наилю, всё ещё сидевшими без еды.

— С вами хочет поговорить один уважаемый человек, — заговорил он, избегая смотреть им в глаза. Его голос сменился на низкий шёпот, полный подобострастия. — Там и покушать можно будет. Отдельно.

— Кто он? — спокойно, с искренним любопытством, спросил Лаптай. Его взгляд был насторожен.

— Я не знаю кто он. Со мной говорили его слуги, — ещё тише ответил Нопрак, почти склонив голову. — сказали, что хотят встретиться с вами… обоими…

Лаптай перевёл взгляд на Наиля, затем на ослепительно-белый полог шатра. В его лице не было ни страха, ни уважения, лишь тихое, сосредоточенное внимание.

— Хорошо, мы пойдём в шатёр, — сказал он просто и протянул ноги, скованные кандалами.

Нопрак, торопливо и неловко, вставил ключ в замок. Металл щёлкнул, тяжёлые браслеты разомкнулись. Ту же процедуру он проделал и с Наилем.

Они встали. На мгновение ощущение невесомости в ногах, свободы от давящей тяжести, показалось почти головокружительным. И под взглядами двадцати пар глаз, в которых читались и голод, и зависть, и суеверный страх, они направились к шатру. Их шаги по влажной траве были беззвучны. Лязг цепи остался позади, а впереди их ждал разговор с тем, чьё имя боялись назвать вслух.

Тяжёлая ткань шатра, расшитая золотыми химерами, раздвинулась беззвучно. Её придерживал с почтительным наклоном головы тот же вертлявый человек. Его вторая рука изящным жестом приглашала войти внутрь.

Лаптай и Наиль, движимые тихим любопытством, склонили головы и переступили порог и вошли в шатёр..

Внутри царила иная реальность. Воздух был прохладен, напоён тонкими, сложными ароматами, и гробовой тишиной. Гул лагеря, шёпот ветра — всё осталось снаружи, отсечённое плотной тканью. Пол был застелен густым, глубоким ковром, в котором тонули ступни. На стойках крепления висели длинные, узкие панно из шёлка, на которых искусной вышивкой были изображены боги Химры в развевающихся одеждах и с символами их власти в руках.

В центре шатра стоял невысокий столик из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева. Он ломился от яств: свежие, словно только что сорванные, фрукты невиданных форм и расцветок, изысканные сладости в виде цветов и птиц. Отдельно, на маленькой подставке, стояли несколько небольших серебряных кастрюль с выпуклыми крышками, изысканный тонкий кувшин с инкрустацией и три серебряных кубка. Всё вокруг стола было устлано маленькими шёлковыми подушками, расшитыми витиеватыми узорами.

Как только гости вошли, человек, впустивший их, бесшумно исчез, опустив полог. Они остались одни в этой роскошной, безмолвной клетке. Хозяина видно не было. Лаптай и Наиль переглянулись — в их взгляде читалось не недоумение, а готовность к встрече с чем бы то ни было.

— Прошу простить за ожидание и за мою наглость! — раздался внезапно, бархатистый мужской голос.

Он исходил из-за бумажной ширмы, настолько искусно сливавшейся с узором на стенах шатра, что лишь всмотревшись, можно было заметить её лёгкий абрис.

— Я не смог придумать другого способа предстать перед тобой, не привлекая лишних глаз.

— Кто ты? — спросил Лаптай, его голос был спокоен, но в нём звучала лёгкая удивлённая нотка.

— Меня зовут Шауль, сын Марна. Торговец специями из Банти, — отозвался голос. В нём слышались и робость, и подобострастие, и некая уверенность знающего себе цену человека. — Можно мне предстать перед тобой?

— Меня зовут Лаптай, сын Хатира, — ответил тот, — а это мой друг и спутник. — и обернулся к нему.

— Наиль, сын Пракма из Катры, — тихо, но чётко представился учёный, склонив голову в сторону ширмы.

— Покажись, Шауль, — обернувшись к ширме, негромко, но твёрдо попросил Лаптай.

В воздухе повисло молчание. Затем ширма дрогнула и бесшумно сдвинулась в сторону. Из-за неё появился мужчина среднего возраста. Он был одет в простой, но безупречно сшитый дорогой дорожный кафтан. Его лицо было умным, с живыми, проницательными глазами, которые сейчас смотрели на Лаптая с смесью благоговения, деловой хватки и неистребимого любопытства. Он сделал шаг вперёд и склонился в низком, почтительном поклоне.

— Спасибо за честь, предстать перед вами, Говорящий с Богами!

Глава 16: Бессмертие

Шауль замер в низком поклоне, его спина была скована не просто почтением, но и величайшим в его жизни напряжением, будто на его плечи легла тяжесть всех камней Андарона. Он медленно выпрямился, и его умные, острые глаза изучали Лаптая не как человека, а как явление, как грозовую тучу на горизонте, несущую и гибель, и очищение.

— Скажу сразу, я был на плато… в тот вечер… когда вы… стали избранным, — осторожно, выискивая каждое слово будто драгоценный камень в груде пустой породы, начал он. — Видел всё своими глазами. И слышал вопросы учёного мужа, — он отвесил почтительный поклон Наилю, — и ваши… ваши ответы о богах.

Лаптай лишь молча кивнул, и в этом кивке была настороженность.

— Я, как и все, был шокирован произошедшим. И… рад. На мою долю выпало видеть… рождение… ваше явление… — он говорил, временами почтительно кланяясь, всем видом выражая своё почтение.

Лаптай с Наилем внимательно слушали его. Любопытство сменило настороженность.

— У нас мало времени. Можно я перейду к сути? — застыв в поклоне, поинтересовался Шауль.

— Благодарю за оказанную встречу, Шауль. Давайте перейдем к тому, что вас заставило организовать нашу встречу. — Лаптай старался говорить ровно, но напряжение сказывалось и это чувствовалось.

Шауль медленно разогнулся.

— Пока я был здесь, всё это время, меня не покидала одна мысль. Почему именно Андарон? — он не спрашивал, он исповедовался. — И я начал собирать. Слухи, пересуды, сплетни. Крошка за крошкой, как птичка. Мои люди, подкуп, помощь. — он задумался, его взгляд утонул в узорах дорогого ковра.

— И к какому выводу вы пришли? — Наиль смотрел на Шауля как учёный смотрит на многообещающего, но ещё не знающего ученика, стоящего на пороге великого и ужасного открытия.

— В какой-то момент я узнал о таене, — Шауль замер, его взгляд скользнул по обоим гостям, выискивая малейшую реакцию.

Лаптай и Наиль взволнованно переглянулись. Воздух в шатре сгустился.

— В первый же вечер мне донесли, что один… испустил дух. На дороге. — Он перевёл взгляд, тяжелый как свинец, на Лаптая. — На ваших руках. — Он сделал два шага назад, будто отшатнувшись от невидимой силы.

Тишина воцарилась на несколько долгих мгновений, стала осязаемой, густой, как смола.

— Простите меня! — вдруг воскликнул он, срываясь. — Я забыл о гостеприимстве! Позор на моё имя! Прошу к моему столу… — он широким жестом указал на низкий стол, ломящийся от изобилия, которое вдруг показалось ему жертвенным подношением.

У Лаптая при виде сочных фруктов и свежего хлеба живот свело от голода. Наиль тоже почувствовал, как он соскучился по вкусу сочных плодов.

— Прошу! — Шауль почтительно склонился, приглашая.

— Лаптай, по традициям Банти, отказ от приглашения к столу равноценен оскорблению, — тихо, но твердо произнеёс Наиль, уже совершая ритуал — поклон и усаживание на расшитые подушки. — Хозяин — в центре, гости — по бокам. Таков закон.

Лаптай последовал его примеру, опустившись напротив. Шауль занял центральное место, словно жрец перед алтарём. Он расставил перед гостями массивные серебряные кубки и наполнил их ароматным, дымчатым Шормо. Тяжелый, пряный запах ударил в нос и вскружил голову гостям.

— Жаль, что встретились при таких обстоятельствах. Но хорошо, что встретились! — все трое подняли кубки и сделали первый глоток. Напиток обжёг горло, но согрел изнутри. — Прошу, не стесняйтесь!

Лаптай не заставил себя ждать. Его пальцы потянулись к спелому абрикосу, излучающему летний жар. Он пытался есть сдержанно, но молодость и зверский голод взяли верх. Через мгновение он уже жадно отправлял в рот следующий плод. И следом мясо, а потом глоток шормо. Наиль сдерживался дольше, но и его движения стали чуть быстрее. Шауль молча подлил им напитка.

— С вашего разрешения, я продолжу, — он снова глотнул, его взгляд стал тверже. Гости, занятые едой, кивнули.

— Я… я подкупил охрану в лагере и тюремного лекаря, — признание прозвучало как удар хлыста. — И проник в мертвецкую.

Наиль и Лаптай замерли с едой в руках, уставившись на него.

— Он лежал на деревянном столе. Страшный… да, — Шауль покачал головой, его взгляд был обращён внутрь, в те самые холодные, пропитанные смертью сумерки. — Но было в нём что-то… что-то бездонно горькое, одинокое и… одновременно умиротворённое.

Он залпом осушил кубок и налил себе снова, рука дрогнула, и несколько капель пролилось на ковёр.

— Почему-то мне стало жаль, — он сжал губы, будто боялся, что из них вырвется нечто большее. — Я… я подошёл и… погладил его холодную руку…

Он замер, уставившись в одну точку на ковре. Лаптай не сводил с него взгляда, и в воздухе запахло грозой. Шауль поднял на него глаза и вздрогнул, выронив кубок. Глаза Лаптая были затянуты чернотой, пожирающей свет, по их краям струился тонкий, чёрный дымок.

— Что ты почувствовал? — Голос Говорящего с Богами был низким, глухим, будто доносящимся из-под земли. Он заставил содрогнуться не только Шауля, но, казалось, и сам воздух в шатре. Наиль застыл с куском мяса у рта.

— Шёпот… — просипел торговец. — Он говорил мне… о моём сыне… погибшем два круга назад… и приглашал меня продолжить дело… таена … прорубить ему свободу… звало в гору…

Глаза Говорящего сузились до щёлочек.

— И что было потом? — с уголков рта вылетели и тут же таяли частички дыма.

— Я… я убежал… — торговец сглотнул ком в горле.

— Верни Лаптая, — раздался стальной голос Наиля.

«Прошу, пусть это сработает, — лихорадочно молился про себя Наиль, чувствуя, как ледяная полоса страха проходит по его спине. — Тень слушает только доводы силы и логики. Она должна вернуть его.».

Тень в облике Лаптая медленно обернулась на него. Её взгляд, лишённый всего человеческого, скользнул по Наилю, словно взвешивая его на незримых весах, и учёный почувствовал, как его сердце на мгновение замерло.

— Ты знаешь, Тень… без него ты бесполезна, — поднявшись, сказал Наиль, и в его словах не было страха, лишь холодная решимость, за которой скрывалась отчаянная ставка на логику соглашения с Лаптаем. — Вы договорились… Он держит слово…

«И ты тоже должен держать своё», — мысленно добавил он, не отрывая взгляда от бездонных глаз Тени.

Говорящий с Богами закрыл глаза. Казалось, сама ткань реальности затаила дыхание в ожидании его решения. Прошло несколько томительных мгновений, прежде чем веки снова поднялись. И на мир смотрели знакомые, живые, голубые глаза Лаптая.

— Лаптай? — Наиль склонил голову, всматриваясь в друга, проверяя, кто перед ним. В его голосе прозвучала не только надежда, но и усталость от постоянной необходимости быть настороже.

— Да. Это снова была Тень? — Лаптай моргнул, ощущая странную пустоту в памяти, словно кто-то вырвал из его сознания отрезок времени. Он почувствовал лёгкую тошноту и металлический привкус страха на языке. — Что случилось? — Лаптай вскочил, озираясь, его тело было напряжено как тетива. «Что я на этот раз сделал? Кого ранил?» — пронеслось у него в голове.

«Я никого не трогала. — раздалось в его голове. — Только защищала от возможной угрозы. Мне показалось, торговец попал под влияние горы.»

Наиль обернулся к Лаптаю.

— Шауль тронул мёртвого Хакима, и в его голове прозвучал шёпот горы. О его погибшем сыне, и приглашал ему продолжить дело Хакима. — Он обернулся к бледному как полотно торговцу. «Сначала нужно успокоить его, — думал Наиль, переключаясь на роль дипломата. — Испуганный союзник опаснее открытого врага». — Мои соболезнования, Шауль. Скорблю по вашей утрате.

— Присоединяюсь к вашей скорби. Соболезную, — тихо, но искренне поддержал Лаптай, склонив голову.

Эти простые, человеческие слова начали выводить Шауля из ступора. Он медленно приходил в себя, и глаза его наполнились влагой.

— Спасибо за сочувствие. — дрожа поблагодарил он.

Взяв кубок он сделал три небольших глотка. Это помогло. Дрожь ушла.

Он поднял глаза на Наиля.

— Это место проклято! Вот что я понял. Вас послали очистить его, — прошептал он, переведя взгляд на Лаптая с новым, болезненным пониманием.

— Уже тени шепчут, что вы пришли, — его голос почти не дрожал, но в нём слышалось напряжение, будто струна, готовая лопнуть. — Что с вами идёт тишина, которая глуше любого гула. И что горы, которые эпохами стояли немыми, начали стонать при вашем приближении.

Лаптай молчал, давая возможность ему выговориться. Наиль отступил в тень, став безмолвным свидетелем.

Шауль перешёл на шёпот.

— Мне донесли о жестоко ослеплённом охраннике в лагере. В одну из ночей, после вашего прибытия в лагерь. — он задумался, говорить ли ему дальше на эту тему. — О нитях в его глазах, пившим его кровь. — Шауль не осмеливался встречаться с глазами Лаптая. — Это вы сделали?

Лаптай и Наиль удивлённо переглянулись.

— До нас дошли разговоры о солдате, который сошёл с ума и выколол себе глаза… — Наиль задумался о том, что правду подменили ложью и пустили слух. — Лаптай, это же… не Тень?

«Это ты сделала?» — обратился он к Тени.

«Нет.» — солгала она. Лаптай уловил дрожь в её ответе.

«Зачем я сказала, что не делала этого? Зачем я … лгу?» — задумалась Тень, исследуя то, что раньше не делала.

— Сейчас я ни в чём не уверен… — покачал головой Лаптай, смотря на Наиля.

Пауза затянулась. Торговец внимательно наблюдая за ними. Он решил нарушить молчание.

— Тень… Это… Это божественная сила? — негромко, с осторожностью, словно прощупывая путь перед собой, спросил он.

Лаптай утвердительно кивнул головой.

— Я читал… — Шауль сделал паузу, сглатывая. — Я читал не только торговые отчёты. В библиотеках Банти есть свитки, сокрытые от чужаков. Мне дозволили читать их за щедрую подать: Там говорится о Говорящих. Не проповедниках, не жрецах. Об избранных. Тех, чьё появление знаменует не урожай или засуху, а… Закат. Закат всего. Или его… перерождение. Это… правда?

Лаптай слушал, и кровь отливала от его лица. "Закат всего?" — мысленно повторил он. Он ожидал услышать о битве, о миссии, о спасении душ. Но не о конце мира. Чужая уверенность Шауля в его роли леденила душу. Он смотрел на Наиля, ища в его глазах опровержения, надеясь, что друг сейчас всё объяснит, назовёт это суеверием.

И тут Наиль почти незаметно кивнул.

В груди у Лаптая всё сжалось. Значит, правда. Его миссия — не спасение, а... уничтожение? Он пришёл не как целитель, а как могильщик?

Торговец сделал шаг вперёд, его пальцы сжались в бессильные кулаки.

— Мир, который я знаю… мой мир караванов, прибылей, долгов, запаха перца и сандала… он призрачен. Я это чувствую кожей сейчас. Он может рассыпаться в прах, стоит вам сделать выбор. Или… он может стать фундаментом для чего-то нового. Я пришёл к вам не торговать. Торговать можно с людьми. С богами — только молиться, просить в смирении или умирать.

Лаптай наклонил голову. «Он знает хроники, у него есть доступ к свиткам... Он провёл расследование... а я слепой щенок, которого бросили в бурную реку», — пронеслось в его голове с горькой завистью. В его глазах не было ни гнева, ни милости — лишь тщательно поддерживаемая маска спокойствия, под которой клокотала паника от осознания, насколько он не готов.

— Ты знаешь куда больше, Шауль, сын Марна. Это мне следовало бы спрашивать тебя.

«Скажи мне, что мне делать? Скажи, как не сойти с ума от этого?» — умолял Лаптай мысленно.

— Но… но вы же посланник богов! — воскликнул взволнованный Шауль. Его голос был полон веры, которая обжигала Лаптая сильнее любого обвинения.

«Посланник... Если бы он знал, что это "послание" — это сделка с с богом Смерти, в качестве приза где, жизнь с любимой в мире богов...» — Лаптай почувствовал, как по его спине пробежал холодок стыда.

— Но не бог, — тихо ответил Лаптай. И в этой тишине звучала вся горечь его положения: пешка в игре, которую он не понимал, марионетка с разумом и страхом живого человека.

— Но! — снова вырвалось у Шауля с такой силой, что, казалось, он и сам испугался собственной дерзости. Он понизил голос до шёпота, полного отчаяния. — В ваших руках — сила богов! Я хочу знать… какой выбор сделан? Здесь. Сейчас. Для нашего мира? Есть ли надежда?

Наиль слушал, и в его уставших глазах отразилась вся бездна печали. Он смотрел на торговца не как на ученика, а как на живое напоминание о том самом мире, что уже был обречён.

— Вы неверно понимаете суть, Шауль, — тихо прервал он. Его голос был похож на скрип двери в давно заброшенном доме. — Вы думаете, он здесь, чтобы спасти этот мир. Твой мир караванов, веры и сомнений.

Он медленно обвёл рукой всё пространство шатра, всё его богатство и роскошь.

— Всё это… уже умирает. Не из-за горы. Гора — лишь симптом. Нарыв. А болезнь… болезнь поразила всё тело.

— Я… я не понимаю! — обратился Шауль к Лаптаю, ища у того поддержки.

Наиль замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его взгляд снова стал отсутствующим, потусторонним.

— Они… Боги… слабеют. Им всё труднее пробиться сквозь нарастающую тишину в головах людей. А люди… люди забывают, что их дыхание — это ещё и молитва. Что их дети — это обещание продолжения не только их рода, но и рода божественного. Вы читали эти строки в хрониках Сиркла, что сокрыты в ваших подземных хранилищах знаний?

— Да… эти слова там есть, — подтвердил Шауль, поражённый.

— Так знайте же! Это не просто слова! — Наиль вскинул плечи. — Я не утверждаю абсолютной истины. Хроники лишь рисуют повторяющуюся картину — и её нельзя игнорировать

Наиль посмотрел прямо на Шауля, и в его глазах не было осуждения — лишь бесконечная, все понимающая жалость.

— Это не чья-то вина. Это… цикл. Как смена дня и ночи. Восход — вера, закат — забвение. Сейчас миры вошли в тень. Тень безразличия, равнодушия. И он… — его взгляд скользнул на Лаптая, — …он здесь, чтобы возжечь новый рассвет. Но чтобы возжечь, нужно сначала, чтобы всё дотла прогорело…чтобы ветра перемен сдули весь пепел…

Тишина в шатре стала вязкой, давящей, словно ткань стен напиталась чужими словами. Шауль молчал, сжимая кулаки, будто боялся, что утратит остатки уверенности. Он сам не хотел верить в то, что сказал, но уже не мог остановиться.

— А как быть с Узревшими? — его голос прозвучал резче, чем он планировал, и даже эхом отразился в тёмных углах.

«Узревшие? Эти фанатики кровавого культа, рассказывающие страшные сказки?...» — слово ударило в сознание Наиля, словно ледяной клинок. Лицо его омрачилось; он почувствовал, как в груди неприятно сжалось дыхание.

Шауль вскочил, скрылся за ширмой и вскоре вернулся, держа что-то на руках с осторожностью жреца, несущего жертвенный дар. Его глаза горели странным, почти фанатичным светом.

— Вот! — голос его стал тише, приобрёл торжественные ноты. — Недавнее приобретение. Добыто… ценой, о которой лучше не вспоминать.

Он развернул свёрток из истёртого шёлка. На стол лёг обугленный по краям клочок пергамента. Тончайшая ткань веков — и всё же слишком тяжёлая для их времени. Знаки на нём были не написаны, а будто выжжены — тёмные, почти чёрные, они проступали даже с обратной стороны, словно их вдавили в материю не человеческой, а какой-то иной рукой.

Наиль наклонился ближе. Его глаза, ещё недавно полные скепсиса, вспыхнули жадным светом учёного, которому бросили вызов. В каждом движении читалась борьба: разум отталкивал, сердце тянуло.

— Что… что это? — выдохнул он, не касаясь реликта. — Эти символы… Эта графика… я такого не видел. На вид это древнее… древнее хроник пятой эпохи. Возможно, даже древнее самой письменной традиции…

Его учёный ум, натренированный на фактах и рукописях, застонал, словно попавший в западню.

— Это самое древнее упоминание об Узревших, — почти торжественно произнёс Шауль. — И, смею утверждать, единственное, что покинуло их проклятые пещеры.

«Узревшие?» — снова пронеслось в голове Наиля. Всплыли старые легенды: о тех, кто возвращался из-за черты смерти через сотни кругов, о тенях, что плели свои лабиринты из крови и времени. Он сам над этим когда-то смеялся. Но сейчас, перед ним — клочок реальности, который не вписывался в привычную схему.

— Я сумел расшифровать часть текста, — Шауль смотрел прямо на него, и в его глазах смешивались надежда и страх. — В нём говорится о некоем Унуке, первом из Узревших.

Наиль сжал губы, но любопытство победило. Он снова подвинулся ближе.

— Тут сказано, что он «сеет семена памяти между эпохами», — продолжал Шауль, его голос дрожал.

Тень моментально захотела проникнуть в память торговца. Но она не была уверена, что у неё хватит сил на это.

«Надо беречь силы для защиты сосуда. Торговец и так хочет всё рассказать.»

— Между эпохами? — Наиль попытался отреагировать спокойно. — Это решаемо. Создать что-то, что переживёт катастрофы. Как свитки из шахт Моира, которые изучали… — Наиль осёкся. — изучал автор «Свет Химры. Пятая Эпоха.». Они ведь тоже прошли сквозь хаос и огонь Заката.

Шауль кивнул, но его улыбка была почти болезненной.

— Только Унук делал это буквально, — он подчеркнул последнее слово, давая Наилю время осознать его вес.

Наиль нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Он родился в Первую Эпоху. Умер в её Закат. Возродился во Второй. Проповедовал Рентат. Потом — снова смерть. Снова рождение. Эпоха за эпохой…

Холодная дрожь пробежала по спине Наиля. Он резко отодвинулся, словно свиток мог обжечь его взглядом.

— Это невозможно! — голос его прозвучал громко, с вызовом. — Сказка, подделка! Кто-то нашёл древний пергамент, написал на нём бредни кровью и сажей. Театр для доверчивых богачей! Ничто живое не может пережить смену эпох!

Слова прозвучали уверенно, но внутри Наиля бушевала буря. Его ум протестовал, но сердце не отпускало образ Унука — того, кто шагал через эпохи.

— Формально он был мёртв. — прошептал Шауль.

Тень слушала.

Смерть. Рождение. Смерть. Рождение. Бесконечная, изматывающая карусель, знакомая ей.

«Прямо как я…» — пронеслось в её сознании.

Но следующая мысль пронзила её, как удар молнии, от которого содрогнулось бы ее существо, будь оно материально.

«Но он… он делает это по желанию. И живёт… полноценной жизнью».

Зависть, острая и ядовитая, на миг затмила всю её тысячелетнюю тоску. И тут же, вслед за ней, хлынул водопад вопросов, обрушившийся на её разум с такой силой, что он едва не потонул в этом хаосе.

«НО КАК? Как он покидает мир мёртвых? Какой силой, каким знанием он обладает?»

Она чувствовала, как ответ кружится где-то рядом, неуловимый и манящий. И — озарение, холодное и ясное, как лезвие.

«А раз мир мёртвых можно покинуть… Значит, между мирами богов и людей… есть… есть трещины? Проходы?».

Она замерла, осознав масштаб этого открытия. Это меняло всё. Абсолютно всё. И тогда, робко, словно боясь спугнуть саму мысль, она задала самый главный, самый страшный вопрос:

«Могу ли я… воспользоваться ими?»

Ей вдруг стало невыносимо тесно внутри Лаптая. Древний инстинкт, инстинкт охотницы, заставил её тут же рвануться вперед — послать свои проекции, свои Тени во все уголки этого мира, дабы вынюхать, вытянуть, любую крупицу информации об Узревших.

Но порыв был тут же подавлен. Силы. Ей не хватит сил.

Наиль смотрел на Шауля и качал головой из стороны в сторону.

— Нет. Это бред. Боги бы этого не допустили!

Шауль кивнул. Его надежды гасли одна за другой, как свечи на ветру. Он замер, его разум отказывался понимать. Он думал о конце своего мира, а ему говорили о конце всего сущего.

— Пять раз… — прошептал он, лихорадочно вспоминая хроники. — В летописях упомянуто пять таких… Закатов.

Тень попыталась подсчитать, сколько Закатов она помогла сотворить предыдущим Говорящим. Но вместе с числом, уходящим в бездонную глубину, всплыли события, которые она не хотела бы вспоминать…

— А сколько их было до того, как люди начали вести летописи? — грустно улыбнулся Наиль. — И даже если пять. Всякий ли раз виноваты были только люди? Иногда… — он снова замолчал, и на миг чернота Лаптая подёрнула его собственные глаза, будто сила внутри него не желала этих откровений. Он с усилием выдавил: — Иногда и Они теряли нить. Уставали от нас. Или от собственного могущества. Или от интриг. Их внимание уплывало в иные миры, к иным играм. И мир людей, оставленный без присмотра, начинал гнить с краёв. Эта гора… возможно, стала возможной лишь потому, что Их взгляд отвлёкся слишком надолго.

«Наивные… “Теряли нить, уставали, оставляли без присмотра”… — эхом прошептала Тень в себе. — Знали бы вы всю правду…»

Тени стало жаль их — этих слепых, тянущихся к свету существ. Жаль мир людей, обречённый повторять одни и те же ошибки.

Она уже знала это чувство — когда-то недавно оно мелькнуло в ней, в первый раз. Так странно….

Но теперь… теперь оно было иным.

Больнее.

Гораздо больнее.

Лаптай слушал, и ему становилось дурно. Каждая фраза Наиля была новым камнем, ложившимся на его плечи. "Перезапустить мироздание"? Он, Лаптай, сын архитектора, который всего лишь хотел спасти душу любимой? Это звучало как бред. Как кошмар, который не может быть реальностью.

Наиль тяжело опустился на ковёр.

— И это было самым страшным откровением для меня в своё время. Боги не были непогрешимыми спасителями. Они были такими же участниками этого великого цикла, подверженные своим слабостям.

Тень хотела крикнуть, открыть им глаза. Но у неё была другая цель и правда бы свернула его носителя с нужного её направления.

Наиль налил себе шормо и залпом выпил, будто пытаясь смыть с горла горечь истины.

— Задача Лаптая, — продолжил Наиль, и его голос вновь зазвучал твёрдо, как булат, — не в том, чтобы наказать людей или вернуть богов. Его задача — перезапустить мироздание. Очистить рану. Выжечь всё, что мешает новому рассвету. Гора Андарон — возможно, это самая гнойная язва на теле мира, и её нужно прижечь первой. Чтобы яд не отравил почву для того, что придёт после.

«Он мыслит почти правильно. Я не ошиблась в нём.» — отреагировала Тень на его слова.

"Нет, — подумал Лаптай с внезапной, отчаянной грустью. — Моя задача — спасти Миллим. Всё остальное — побочный эффект". Эта мысль была его единственным якорем, единственным, что не давало ему сойти с ума от масштаба того, что на него взвалили.

— А кто будет судить, что считать раковым наростом, а что — жизнью? — тихо спросил торговец. — Кто даст ему право решать за всех?

— Право даёт рана, кричащая о боли. И безразличие, её окружающее — шёпотом ответил Наиль.

Он поставил кубок на стол, и звук отозвался глухим эхом.

«Наивные…» — с холодной отрешённостью произнесла Тень, и в этом коротком звуке слышалось не презрение — сожаление.

Мгновения тянулись друг за другом.

— Тогда… — Шауль с трудом выговорил, — …чем я могу служить? Не вам. Процессу. Чтобы… чтобы новое, что родится после, помнило, что в старом мире были не только грешники и трусы. Что были те, кто… видел. И принял.

Наиль посмотрел на него, и теперь в его взгляде была не жалость, а констатация сурового факта.

— Ты спрашиваешь, чем можешь служить? Ты можешь помочь сделать этот конец… достойным. Не хаотичным и кровавым, а… ритуальным. Твоя еда, твоя помощь — это не топливо для победы. Это бальзам на агнца, которого ведут на заклание, чтобы его плоть была чистой для жертвоприношения. Ты помогаешь этому миру умереть с миром, чтобы новый мог родиться без проклятия старого.

Шауль стоял, опустошённый. Вся его вера, его знания рушились, заменяясь чудовищной, вселенской правдой. Он был не соратником по спасению. Он был проводником в царство мёртвых для целой реальности.

И тогда его поклон стал иным. Это был не поклон учителю или божеству. Это был поклон палачу, который выполняет необходимую, чудовищную работу. В его жесте была благодарность за честность и бесконечная скорбь по всему, что было и что должно исчезнуть.

— Я понял, — голос Шауля был безжизненным, выжженным. — Я буду твоим… поставщиком для последней дороги. Я сделаю так, чтобы этот мир ушёл сытым. А вы… — он посмотрел на Лаптая с новым, пронзительным пониманием, — …а вы постарайтесь сделать так, чтобы следующий… продержался подольше.

В этой фразе заключалась вся его трагедия: надежда не на спасение, а лишь на отсрочку следующего неизбежного конца.

Наиль, до этого молча наблюдавший из тени, сделал шаг вперёд. Его голос, обычно тихий и собранный, прозвучал резко и ясно, как удар молота по наковальне. Он указал рукой на Лаптая, но смотрел на Шауля.

— Ты наделяешь его тем, кем он не является, — сказал Наиль, и в его словах не было непочтения, лишь холодная, чистая правда. — Ты видишь в нём творца или судью. Он — лекарь. Хирург. Самый искусный и самый ужасный из возможных. Он пришёл, чтобы вырезать раковую опухоль. И да, от его искусства зависит, выживет ли тело. Он — инструмент судьбы, но инструмент с собственным сердцем — и потому его выбор важен — Наиль сделал паузу, позволяя словам проникнуть в самое нутро Шауля. — Но сколько проживёт излечившийся и покинувший лекаря пациент, зависит лишь от пациента. Лекарь уйдёт. А пациенту — нам всем — жить с тем, что он делает со своей жизнью после.

Слова учёного поразили Тень.

«Инструмент с собственным сердцем… — отозвалось в ней. — У меня нет сердца. Но недавно я обрела душу. И с ней — свои желания. Свои… цели.»

Наиль повернулся к Лаптаю, и в его взгляде читалась не жалость, а суровая правда учёного.

— Он не бог, чтобы диктовать нам, как жить. Он — причина. Повод. Катализатор. Он даст миру шанс. Не более того. Возьмём ли мы этот шанс или снова начнём травить себя ядом забвения — это наша ответственность. Не его.

Лаптай слушал, и на его лице появилось странное выражение — облегчение. Словно Наиль снял с его плеч невыносимую тяжесть, о которой он сам боялся говорить. Он кивнул, подтверждая слова друга.

— Он прав, — тихо сказал Лаптай, обращаясь к Шаулю. — Я — лишь инструмент. Скрипка, на которой играют, чтобы извлечь один-единственный, совершенный звук, способный разбить стеклянную клетку. Но что вы будете делать, оказавшись на свободе… Этого не знаю ни я, ни Наиль. И уж тем более не знают Они. Им остаётся только надеяться.

Шауль замер, переваривая это. Его картина мира, которая только что рухнула, чтобы построиться заново в виде грандиозной космической драмы, снова перевернулась. Но теперь она обрела иной, более глубокий и горький смысл.

Он смотрел на Лаптая уже не как на божество или пророка, а как на ключ. На страшный, болезненный ключ, отпирающий дверь темницы. А что будет за дверью — зависит от тех, кто выйдет.

Вся его роль снова изменилась. Он был не жрецом и не слугой. Он был… летописцем. Хранителем шанса. Его задача — не просто обеспечить «чистую жертву», а помочь запомнить. Сделать так, чтобы урок этой боли не прошёл даром.

— Значит… — медленно начал Шауль, и в его голосе зазвучала новая, трезвая нота, — …наша задача — не просто помочь вам сделать вашу работу. Наша задача — запомнить. И передать тем, кто придёт после. Чтобы они не повторяли наших ошибок. Чтобы следующий Закат не наступил так скоро.

Наиль молча кивнул. В его глазах читалось глубочайшее уважение. Шауль наконец-то понял суть.

Тень слушала, поражённая.

Живущие лишь миг… понимали. Они знали, как продлить этот миг — растянуть его в бесконечность.

Перед её взором всплыла вереница тех, кто приходил и уходил: рождённые во лжи и жившие в истине, трусы и герои, праведники и безумцы.

И среди них — те немногие, кто сумел понять, как пережить Закаты.

Как пройти сквозь конец — и остаться.

Лаптай смотрел на них обоих, и в его голубых глазах впервые за всё время встречи появился крошечный, слабый огонёк — не божественной силы, а человеческой надежды. Он был не одинок в своей чудовищной ноше.

— Да, — просто сказал Лаптай. — Запомнить. Это… это было бы хорошо.

«Запомнить — это не гарантия, — подумал Наиль. — Это обещание, которое мы даём самим себе: если судьба вернётся, пусть найдёт здесь следы того, кто пытался сопротивляться.»

В этот момент ему сделалось легко. Пусть конец неизбежен, но память — это единственная победа, которую люди могут одержать над циклом. И в этой победе был смысл.

Тишина в шатре после этих слов стала густой, как пар в банях. Она вобрала в себя отзвуки ужаса, отчаяния и странного, горького облегчения. Воздух, напоенный ароматами дорогих специй и сладких фруктов, теперь казался тяжелым и зловещим. Богатые ткани шатра, отбрасывающие причудливые тени от светильников, вдруг стали похожи на погребальные саваны, наброшенные на целый мир.

Шауль стоял, опустив голову. Его плечи, обычно такие уверенные и прямые, теперь ссутулились под тяжестью открывшейся истины. Он смотрел на узоры ковра, но видел не их, а бесконечную череду циклов — рождение, расцвет, упадок, гибель. И себя — крошечную песчинку в этом круговороте. Вечном ли?

Он медленно поднял глаза на Лаптая. Тот сидел, склонившись над своей пустой чашей, его молодое лицо было бледным и усталым. В его глазах не было величия божественного посланника — лишь бесконечная усталость человека, на чьи плечи взвалена ноша, способная раздавить титана.

— Я… я приготовил кое-что, — голос Шауля был тихим, лишенным прежней деловой живости. Он говорил как человек, отдающий последние распоряжения.

Он стукнул в ладоши, и в шатёр бесшумно вошел слуга.

— Принеси ту шкатулку.

Тот скрылся и вскоре вернулся, неся небольшой, но тяжёлый ларец из тёмного мрамора, скреплённого серебряными стяжками. Шауль взял его дрожащими руками и поставил на стол между собой и гостями.

— Это для пути дальше, чем моя жизнь — пояснил он. — Это… для тех, кто придёт после. Если они будут.

Он погладил холодную крышку камня.

— Я хотел подарить это вам… Но теперь оставлю при себе.

Он откинул крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежали не монеты и не драгоценности. Там лежали свитки — несколько старых, пожелтевших от времени, и один новый, сверкающий белизной недавно выделанной кожи. Рядом — пузырёк с густыми, черными чернилами и перо с наконечником из чистого серебра.

— Летопись, — прошептал Шауль. — На старых свитках — всё, что мне удалось собрать о прошлых… Закатах. Отрывочные сведения, легенды, предзнаменования. На новом… — он посмотрел на Лаптая и Наиля, и в его глазах стояли слёзы, — …я начал записывать всё, что знаю о вас. Запишу всё, что вы сказали сегодня. Всё, что я почувствовал. Чтобы тот, кто найдёт этот ларец… знал. Понимал. И, может быть… был умнее нас.

Наиль медленно кивнул, его учёный взгляд с безмолвным одобрением скользнул по свиткам. Это был единственно верный поступок.

Лаптай протянул руку и коснулся нового свитка кончиками пальцев. Казалось, от его прикосновения кожа на мгновение вспыхнула мягким серебристым светом.

— Спасибо, Шауль, — сказал он, и его голос прозвучал совсем по-юношески, с искренней, человеческой благодарностью. — Это… это важно. Это придаёт смысл.

Наиль смотрел на Шауля и вспомнил о том, что вспомнил, когда узнал откуда родом Шауль. Он бы хотел обойти эту тему, нго совесть…

Он подошёл к торговцу и начал тяжёлый для себя разговор.

— Я имел доступ к свиткам, пропавших… из… из ваших хранилищ поколение назад. — признался Наиль. — К тому, что вы называли «Восьмигранное клеймо». — он опустил голову, замолк, уставившись в одну точку под ногами.

Шауль, поражённый услышанным, с сомнением смотрел на него.

— Это реликвия моего народа, передаваемая тысячи кругов… Где? Где она? — он встал на колени. — Прошу, скажите! Просите, что желаете…

— Если я скажу, развяжется война. — не поднимая головы ответил ученый. «Война, в которой погибнут невинные. Война из-за свитков, которые большинство не поймут. И всё это — по моей вине», — давила его мысль, заставляя отворачиваться.

— Она уже идёт, Наиль. И конец её предрешён. — неожиданно вступил в разговор Лаптай. «Война с горой, с тишиной, с самими богами, — пронеслось у него в голове. — Что значат перед этим распри людей? Но он не видит этого, он видит только свой долг учёного.».

— Хочешь ли ты уйти с камнем на сердце? Или поможешь народу Банти обрести утерянные знания? «Пожалуйста, пойми, — мысленно умолял Лаптай друга. — Я не могу тащить к горе ещё и твоё раскаяние. Мне нужен ты — целый, а не измождённый чувством вины».

Его спутник поднял глаза на Лаптая. В них было удивление от его слов. Столь простых. И столь ранимых. «Он прав, — с горькой ясностью подумал Наиль. — Я ношу этот камень столько лет. И где мои знания, если я прячу их от тех, кому они нужны? Ради чего? Ради призрачного мира, который уже рушится?»

— Тайные хранилища семейства Ритпы. — после паузы, не глядя на Шауля озвучил учёный. Слова дались ему с трудом, будто он вытаскивал из груди раскалённый уголек собственной верности старым идеалам. — Этого достаточно?

— Да! — ответил Шауль, зрачки у него сузились, кулаки сжались. — Не подумал бы, что семья того, кто написал труд «Свет Химры. Пятая Эпоха.» причастна к краже.

Лаптай хотел было сказать, что Наиль тоже один из авторов этого труда, но умоляющий взгляд его друга погасил этот порыв. «Нет. Не сейчас. Не здесь, — кричало в его взгляде. — Пусть это останется между нами. Пусть он видит во мне лишь тень, а не человека с именем и прошлым, которое уничтожено». Лаптай сглотнул, послушно отступив, но в душе защемила обида за друга, вынужденного прятать свои лучшие достижения, словно позор.

Он отодвинул от себя тарелку с фруктами. Аппетит исчез без следа. Теперь его мысли были там, впереди — в пещерах горы Андарон, где ждала его работа.

— И, напоследок… — Шауль обратился к Лаптаю. — почему вы, обладая силой богов… остались… рабом? — выдохнул он. — Почему просто не сбросите оковы, не испепелите гору? — взор просил дать ответ.

Тень замерла, поняв что вопрос касается её.

«Моей слабости..» — холод прорезал её мысль.

Вопрос ударил Лаптая как обухом по голове. Самая больная, самая страшная тайна. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он не мог признаться, что его сила, Тень, ненадёжна, что она покидает его в горе, что он боится, что его "боги" могут проиграть тому, что скрыто внутри. Признаться — значит уничтожить последнюю искру веры, которая двигала Шаулем и, возможно, самим Лаптаем и уж точно, теми, кого он хотел привлечь на свою сторону.

Лаптай оглянулся на Наиля, ища спасения, поддержки, любого совета.

«Молчи! — кричали в ответ его глаза учёного. — правда, брошенная в этот мир, о бессилии богов, перед тем, что в горе, уничтожит наш мир быстрее чем все войны, вместе взятые, когда либо бушевавшие под солнцем Химры! Молчи!»

Лаптай сглотнул. Он чувствовал себя самозванцем. Лжецом, который разыгрывает роль всемогущего избранника, зная о своей уязвимости.

Тень дрожала — от правды его мыслей и от собственной беспомощности.

Ей хотелось разорвать этот мир, сокрушить проклятую гору, стереть всё до основания.

Но сил едва хватало лишь на одно — укрывать Лаптая.

От людей. Простых, жалких… и потому особенно опасных.

— Нам пора, — глухо, почти шёпотом ответил Лаптай, поднимаясь. — Придёт время и ты узнаешь, почему. — Он не смотрел Шаулю в глаза, отводя взгляд. Эта уклончивость была лучше любой лжи.

Шауль сжал губы и кивнул. Он не стал молить дать ответа. Он не стал уговаривать их остаться. Он понимал. Он лишь молча поклонился, и в этом поклоне было всё: прощание, благодарность, признание и скорбь.

Они вышли из шатра в холодный, ясный день. Воздух был свежим и колючим после застывшей, пропитанной откровениями атмосферы шатра. Андарон нависал над ними чёрным исполином, безмолвным и грозным.

Провизия, заботливо приготовленная Шаулем, уже лежала в запряженной повозке. Лаптай в последний раз обернулся к шатру, где стоял человек, добровольно взявший на себя тяжесть памяти.

— Он сильнее, чем кажется, — заметил Наиль, направляясь к колонне заключённых. — Не каждый способен принять правду и не сломаться, а найти в ней свою роль.

Лаптай молча кивнул. Он вздохнул, и его дыхание превратилось в маленькое облачко пара в холодном воздухе. Затем он повернулся лицом к горе.

— Пошли, — сказал он просто. И в его голосе не было ни страха, ни сомнений. Была лишь решимость.

Они подошли к Нопраку, и тот надел на них оковы. Колонна двинулась в путь, их фигуры быстро растворились в глубоких тенях ущелья, оставив за собой лишь тихий шатёр, где одинокий человек с серебряным пером в руке пытался обессмертить агонию своего мира.

«Он умрёт, — подумала Тень о торговце, — но деяния рук его поплывут в вечности.»

Шауль стоял у шатра, молчаливый, неподвижный, провожая взглядом уходящий отряд. Он ни махал рукой, глаза его были сухи.

— Ритпа… — вырвался у него шёпот и ладони сжались в кулаки…

Глава 17: Расставание

Холодный, серый свет зари ещё не успел растопить ночную тьму, но лагерь у подножия гор уже кипел, как растревоженный муравейник. Воздух, острый и колючий от предрассветного холода, был наполнен не птичьими голосами, а грубыми окриками, скрипом телег и тяжёлым, учащённым дыханием людей, обременённых последними сборами.

Караван, огромный и неповоротливый, как спящий зверь, начинал собираться, готовясь к долгой дороге в столицу. Его главная, единственная ценность — ларом. Не сырая, тёмная руда, а чистое, переплавленное в горнилах Андарона богатство. Слитки, отливающие в скупом свете зари тусклым, зловещим блеском, были аккуратно, с религиозной точностью, уложены в повозки. Они лежали тяжёлыми, плотными рядами, словно саркофаги из тусклого металла, каждый — воплощение труда, пота и крови, пролитых в недрах горы.

Всю ночь, в свете фонарей с сикутсколом кипела работа, и теперь её финал был похож на лихорадочный бред. Приказчики, осунувшиеся и бледные, метались меж повозок, их голоса, сорванные на хрип, выкрикивали одно и то же, сбивались, теряли нить. Они тыкали пальцами в свитки, сверяя невидимые другим записи с видимым всем грузом, и в их движениях была не усталость, а последние остатки истаявшей за ночь энергии.

Писчие, съёжившиеся от утренней сырости, сидели на ящиках и обрубках древесины, старательно, до дрожи в пальцах, вносили последние отметки в свои свитки. Чёрные, уродливые знаки ложились на потёртый пергамент, превращая живую работу в сухую, бездушную отчётность.

Но главный гул стоял вокруг людей, что должны были повезти это богатство через пол-мира. Это были не приказчики и не писцы — это были возчики, охранники, те, чья жизнь на ближайшие четверть круга превращалась в один долгий, опасный путь. Они обходили повозки, и их глаза, привыкшие к опасности, выискивали каждую мелочь, каждую слабину.

— Вы что, издеваетесь надо мной, что ли? — раздался хриплый, пропитанный яростью голос одного из таких, ответственного за весь обоз. Он стоял перед горой тюков, уложенных с вопиющей небрежностью, и его лицо, обветренное и жёсткое, было искажено презрением. — Нам тащиться через столько перевалов по горным дорогам! Потом в долине до порта и плыть через всю империю. Четверть круга, если не больше! А вы мне эту халтуру подсовываете? — Он с силой дёрнул верёвку, и та, злорадно затрещав, ослабла. — Да эта благодать рассыплется на первом подъёме, не то что до столицы терпеть будет! Всё переделать!

Неподалёку другой стражник, пересчитывая слитки, замер с потемневшим лицом.

— У меня тут, — он постучал грязным ногтем по своему свитку, — чёрным по серому: шесть кладок! А тут что? Пять! Где шестая, интересно? В карман кому-то перекочевала? Или под повозку провалилась? Найти мне её, и знать ничего не хочу!

— А если не найдётся? — нерешительно подал голос молодой грузчик, сжимая в руках шапку.

Ответа он не дождался — старший уже шагнул к нему, и тяжёлая ладонь, полная костей и ярости, ударила юношу по щеке.

— Если не найдётся — из тебя шестую кладку сделаю! Понял?!

А у первой линии телег собралась ещё одна кучка людей. Они молча, с мрачными лицами, смотрели на одну из лошадей, которая стояла, понуро опустив голову, её бока тяжело вздымались.

— Да эта кляча, — мрачно бросил кто-то, — не осилит перевал. Смотри, ноги уже подкашиваются. Замените. Я такой не доверю везти наши припасы.

Животное вздохнуло — резким, человеческим звуком, — и вся толпа невольно отшатнулась. В глазах лошади, в мутном свете рассвета, будто на миг вспыхнуло что-то нехорошее. Но миг прошёл, и осталась лишь усталость и боль.

Воздух гудел от этого хаоса — от злости, страха, алчности и усталости. И над всем этим, над суетой людей, над блеском тусклого металла, над нетерпением будущей дороги, возвышались молчаливые, безразличные громады гор. Они наблюдали. И ждали.

Последние клочья ночных туч, рваные и посеревшие, проплыли на восток, уступая небо безраздельному солнцу. Тёплые, ласковые лучи упали на поляну перед складскими бараками, превратив лужи от ночного дождя в сверкающие зеркала и подсушив на грубых бревнах влажную, тёмную плесень. Воздух пах мокрым деревом, пылью и напряжённым ожиданием. На мгновение всё вокруг замерло, показавшись идиллическим — будто сама гора Андарон, сжалившись, позволила этому утру быть тихим. Но иллюзия была хрупкой и мимолётной.

Её тут же разорвал на клочья знакомый, грубый гул каравана: отрывистые, хриплые окрики возниц, лязг затягиваемых цепей, треск досок под тяжестью слитков. В воздухе висела едкая смесь запахов — животных, пота, дорожной пыли и горьковатого дыма от потухших ночных костров. Это был запах будущей дороги, долгой и полной опасностей.

На импровизированном помосте у главного склада, на пригорке, стояли двое: управляющий рудниками Кантит и его тень, помощник Сибл. Они молча наблюдали, как под ними копошится лагерь. Люди сновали, словно муравьи, потревоженные в муравейнике, но в каждом их движении, в каждой сгорбленной спине чувствовалось не просто ярмо труда, а сковывающий, животный страх. Страх перед горой, перед будущим, перед неведомым «Говорящим».

— Я принял решение ехать в столицу как можно скорее… — произнёс Кантит, и его голос, низкий и глухой, прозвучал так, будто он сам проверял на прочность каждое слово, взвешивая его на невидимых весах судьбы. — Ты меня поддержал, Сибл.

— Да, — коротко кивнул помощник, не отрывая цепкого, хищного взгляда от кипевшей внизу подготовки. — Пока слухи о Говорящем не достигли столицы и не обросли там ненужными нам подробностями. Вам нужно быть первым, кто донесёт весть. Первым — и тем самым единственным, чьему слову поверят. Тот, кто первым рассказывает историю, владеет ею.

Кантит нахмурился, его пальцы сжали край плаща. Он следил, как возчики натягивают свежие упряжи на вздрагивающих от напряжения волов, как телеги скрипят и просят пощады под непомерной тяжестью ларома.

— А… Пузо? — тихо, шёпотом спросил он, будто одно лишь имя вора могло привлечь его тень. — Я хочу заявить о его воровстве. О том, что он грабил ларом до моего появления здесь. Очистить своё имя от того, почему предыдущие две поставки ларома были меньше плана.

Сибл медленно перевёл на него взгляд. Его глаза были холодны и непроницаемы.

— Мы не смогли поймать его за руку. Не смогли предъявить доказательств. В столице остались его партнёры. И, судя по масштабам махинаций, партнёры — не последние люди в иерархии власти. — Он понизил голос до опасного, беззвучного шёпота. — Надо быть предельно осторожными. Одним неверным словом, одним не тем намёком вы наживёте врага, против которого Андарон со всей своей мощью — всего лишь одинокий камень в бескрайней степи.

Тяжёлая, многозначительная тишина повисла между ними, прерываемая лишь гулом лагеря. Кантит смотрел на Сибла испытующе, ища в его невозмутимом лице хотя бы тень сомнения, но не найдя её, его собственный взгляд стал только тяжелее, как будто он окончательно принял на свои плечи груз той горькой правды, что и сам давно знал, но боялся озвучить.

— И именно поэтому, — сказал он медленно, с каменным нажимом, — твоё присутствие со мной не просто желательно. Оно обязательно. — он хлопнул ладонью по ноге. — Без тебя я в столице буду слепым кротом, которого ведут под нож. А с тобой… с тобой у меня появятся глаза, чтобы видеть ловушки, и уши, чтобы слышать шёпот за спиной. — он перевёл взгляд на город Шаим. — Ты мне нужен рядом. Мой взгляд стратега и твой ум — ум аналитика и разведчика. Вместе мы сможем разглядеть яд, скрытый в сладких речах.

Утренний ветер задрал полы плаща. Кантит поправил его.

— Даже несмотря на весь тот хаос, в который погрузился Андарон после разгрома банды Пуза… Мы смогли удержать порядок здесь.

Сибл кивнул, но в его лице не читалось ни гордости, ни радости. Лишь сдержанная, холодная решимость машины, приведённой в действие.

Снизу донёсся внезапный крик — у склада рухнула стопка ящиков, и ядовитая ругань приказчиков ударила в утро, как набат. Но для Кантита этот шум уже отдалился, стал фоном. Он чувствовал: настоящая битва начнётся не здесь, у подножия горы, а там, в столице, где отточенное слово и вовремя поданная новость будут стоить дороже целого каравана слитков.

— Мы решили оставить Андарон на Инора, — тихо, почти про себя произнёс Кантит. Его взгляд снова ускользнул вдаль, к зубчатому силуэту горы. — Справится ли он?

Сибл ответил без тени колебаний, будто зачитывал давно составленный отчёт:

— Инор справится. Он честен, как клинок, и предан, как пёс. Он держит охрану в железной узде. Лагерь и рудники он удержит. Это факт.

Кантит криво усмехнулся, но в его глазах не мелькнуло и тени облегчения.

— Лагерь, рудники — да. Его казармы и вышки — да. А город? Торговцев? крестья? Обозы с продовольствием из долины и окрестностей? Он попытается решить спор о ценах на зерно так же, как решает проблему с бунтом в бараке: меч в грудь и отрезанные уши для острастки? — Кантит нахмурился. — Это может плохо кончиться. Инор — камень и скала. Он держит оборону крепко, но говорить с людьми, вести переговоры… это не его ремесло.

Вдалеке закричала чем-то растревоженная птица.

Сибл повернулся к Кантиту. Его голос был спокоен, но твёрд, как скалы Андарона;

— Да! Это риск. Осознанный. Но оставить вас одного в столице, без моих глаз и ушей, — риск ещё больший. Непоправимый. — он перевёл взгляд на склады. — Мы должны довериться Инору. Не его дипломатическому таланту — его у него нет. А его силе. Его верности. — он приподнял правую руку, сжатую в кулак. — Это тот краеугольный камень, на который можно опереться, когда всё остальное вокруг рушится. Со всем остальным… — Сибл чуть заметно пожал плечом, — Что наворотит тут Инор без нас… придётся разбираться по возвращении.

Кантит нахмурился, но кивнул, словно смиряясь с неизбежным. Он долго молчал, наблюдая за тем, как возчики правят упряжь, а писцы, сгорбившись, бормочут друг другу цифры. Всё это вместе походило на один огромный, дрожащий от напряжения организм, ждущий в любой момент приказа сорваться с места и двинуться в путь.

— Верность… — наконец сказал он медленно, с тяжёлым, выстраданным уважением. — Да. В конечном счёте, всё здесь держится именно на ней. Не на свитках с указами, не на громких приказах, не на блеске золота. На верности. Без неё — всё это прах.

Сибл слегка склонил голову, принимая эти слова как высшую и окончательную истину. Внизу, у повозок, снова взметнулась ругань, но Кантит уже смотрел поверх неё — в сторону седых, безмолвных гор, будто пытался разглядеть в их каменных, непроницаемых лицах ответ на свой собственный, тщательно скрываемый страх.

Небольшая чёрная птица сорвалась с ветки соседнего дерева и, возмущённо каркая, полетела в сторону города, будто тоже спешила сообщить весть о предстоящем отъезде тем, кто в нём копошился.

Город под горой уже проснулся. По кривым улицам катили повозки: одни везли воду и хлеб, другие — собирали вёдра с нечистотами, выставленные у домов. Возчики сонно подгоняли животных; торговцы, нахмурив лица, тащили свой товар на рынок; рабочие, опустив головы, шагали к шахтам и рудникам, словно каждый шаг отдавался внутри камнем. Всё дышало усталостью и недовольством.

У дома лекаря стояла карета, тяжёлая, предназначенная для дальних путешествий, выделенная Кантитом. Упряжь лошадей уже натянута, сбоку свисала связка бурдюков с водой. Шли последние приготовления. Тимта, тяжело дыша, выносил из дома мешки с продуктами и аккуратно укладывал их внутрь, иногда оглядываясь — словно боялся, что что-то забудет.

За его спиной, из окна, наблюдал Сибур. Его взгляд был цепким, но отстранённым, как у человека, который видит больше, чем простое движение рук.

— Ты уже принял решение, куда мы едем? — раздался голос Милата за его спиной, из глубины комнаты. Он был тих, хрипл и слаб, как дыхание усталого больного, едва долетающий сквозь шум улицы за окном.

Сибур не обернулся, его взгляд по-прежнему был прикован к происходящему за стеклом.

— Да, — отозвался он твёрдо. — К моему наставнику, архистеру Ирлиану. Моя линия жрецов была последней, кого он принял под своё крыло. — В его голосе прозвучала тень чего-то давно утраченного. — После он ушёл на покой, вернулся на родину, в Этернис.

— Этернис? — Милат медленно переварил название. Оно ничего не говорило его памяти. — Где это?

— На самом севере Химры, — Сибур наконец оторвался от окна, достал из складок своего походного балахона свёрнутый кожаный свиток и протянул его лекарю. — Вот карта. Надеюсь, она хоть сколь-нибудь верна. — Уголок его губ дрогнул в короткой, безрадостной ухмылке, полной горькой иронии.

Милат развернул свиток и сразу понял что путь неблизкий.

— Мы вернёмся сюда, Сибур? — в его голосе не было надежды.

Жрец не сразу ответил. Смотрел, как солнце пробивается сквозь облака и освещает гору, будто на миг показывая её истинное лицо.

— Зависит от того, что ждёт нас за пределами Андарона, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от окна. — Тебя здесь что-то держит? Кроме горы?.. — наконец он оторвался от окна и взглянул на лекаря.

Милат чуть улыбнулся, но улыбка вышла вымученной.

— …Только привычка. И шёпот.

Сибур резко обернулся. В глазах мелькнуло подозрение.

— Когда ты последний раз пил вино?

Лекарь вздрогнул. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, невольно сжались.

— Два заката назад, — признался он, и голос его дрогнул.

Жрец подошёл к нему быстрыми, бесшумными шагами. Склоняясь над лекарем, он смотрел так, будто хотел прожечь взглядом его слабость.

— Каждый день! — прохрипел Сибур, сдерживая ярость. — Вечером и перед сном! Ты слышишь меня? Это не просьба, это приказ!

Он резко отступил, распахнул полы балахона и вынул медный бутыль. Металл поблёскивал, словно кровь на закате.

— Пей. С этим нельзя играть.

Милат взял бутыль дрожащими руками. Откупорил, сделал несколько быстрых глотков. Горькая жидкость обожгла горло, и он едва не закашлялся. Передёрнувшись, он закрыл сосуд и вернул его жрецу.

В этот момент в дверь постучали.

— Войдите, — с трудом произнёс Милат, словно пряча своё смятение.

Вошёл Тимта. Его лицо, испещрённое морщинами, было серым от усталости, но в глазах горела сосредоточенная решимость человека, прекрасно знающего, что впереди — трудный и опасный путь.

— Всё погружено, — отчеканил он, коротко и ясно, как военный рапорт.

Сибур кивнул, его взгляд скользнул по лицам собравшихся.

— Караван тронется без нас. После полудня мы выдвигаемся к дому Кантита. И все вместе нагоним обоз. Их повозки с буйволами будут плестись медленнее улитки. Мы будем с ними до самого опасного места — перевала «Эхо Мертвеца». Все вместе преодолеем его. — Он обвёл их пристальным, тяжёлым взглядом, словно проверяя, не дрогнет ли чья-то воля, не потухнет ли взор. — А дальше, в долине, наши с ними пути разойдутся.

Тимта кивнул — коротко, уверенно, без лишних слов.

— Тогда приглашаю вас позавтракать, — произнёс он, меняя тему на более приземлённую, но не менее важную. — Завершить последние дела в городе и после обеда — в путь!

Он развернулся и шагнул к выходу первым, не сомневаясь, что за ним последуют. Доски пола жалобно заскрипели под его тяжестью, протестуя против каждого шага. За ним, не оглядываясь, молча двинулся Сибур, его тень на мгновение поглотила дверной проём, прежде чем он сам скрылся в нём.

Милат задержался в комнате, когда другие уже вышли. Он резко поднялся с места, словно спохватившись, но на пороге замер, не в силах переступить его сразу. Обернулся. Его взгляд, тревожный и по-звериному острый, метнулся по знакомому пространству: полки, гнущиеся под тяжестью свитков, густой, горьковатый запах сушёных трав, впитавшийся в дерево, глубокое кресло у запотевшего окна, узкая кровать… Всё это было не просто вещами — это были частицы его прошлого, обломки жизни, к которой он прирос душой.

Тонкая, но пронзительная боль кольнула где-то глубоко в груди, как осознание неотвратимой потери. Он понимал — он прощается с этим навсегда.

Лекарь глубоко, с дрожью в горле, вдохнул спёртый воздух комнаты, пытаясь вобрать в себя, запомнить до последней крупинки этот знакомый уют. Затем, аккуратно закрыл за собой дверь. Щёлкнул замок, и в тишине этот звук прозвучал как прощание.

Утреннее солнце, ещё не набравшее ярости, заливало поляну у складов мягким, нежным светом. Оно выхватывало из полумрака грубые брёвна складов и топорные лица грузчиков, но здесь, в стороне от главного склада, у старого, засохшего кедра, царил свой, отдельный мирок.

Двое стояли, будто отлитые из золота и тревоги. Пирам, уже в походной потертой коже, с тороками за плечами, и Герга. Она пришла проводить его, встав до зари, и теперь стояла с прямой спиной и высоко поднятым подбородком, на котором, словно вызов всей этой жестокой жизни, лежал уродливый шрам. Багровый и грубый, он тянулся от мочки уха до ключицы, будто шею ее когда-то разорвали, а потом склеили кое-как, небрежной рукой, не надеясь, что она выживет.

Она выжила. Став другой. Лицо всё ещё хранило следы былой, гордой красоты, словно упрямый памятник тому, кем она была когда-то. Высокие скулы, резко очерченные под натянутой кожей. Глаза, всё ещё ясные, хотя их и тронула глубокая, сизая усталость, легшая тёмными тенями во впадины. И губы — тонкие, но чётко очерченные. Они, казалось, помнили не только дежурную, кривую улыбку для подвыпивших посетителей таверны, но и что-то иное, настоящее: может, вкус поцелуя под другим небом или шёпот молитвы, произнесённой очень давно, в другой жизни.

Пирам сжимал её руки в своих, шершавых от древка копья и рукояти меча. Его пальцы были теплыми и живыми, и это тепло просачивалось в её холодные ладони, согревая изнутри.

— Осталось совсем немного, — говорил он, его голос был тихим, но плотным, как хорошая ткань. Он смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда от шрама, не делая вида, что не замечает его. Он видел всю её. — Этот караван… затем ещё один, может два. И я вернусь. Сюда. Смогу выкупить твой контракт у Борка. Смогу вырвать тебя отсюда.

Он говорил эти слова с такой уверенностью, словно они уже были высечены на скрижалях судьбы. В его глазах горел огонь человека, видящего цель, а не пропасть под ногами.

Герга слушала, и в её глазах плескалась буря из надежды и щемящей, знакомой до боли тревоги. Она хотела верить. Боги, как она хотела верить этим словам! Они были единственным светом в её сумрачном существовании, единственной нитью, связывающей с тем миром, где у людей есть будущее.

— Я буду ждать, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло, будто пересох от долгого молчания. — Всегда. Сколько потребуется.

Она знала, что такое ожидание. Оно было похоже на медленное угасание. Каждый день в таверне, каждая навязчивая ухмылка, каждое прикосновение, от которого мурашки бежали по коже — всё это было лишь отсчётом времени до его возвращения. До свободы.

Пирам притянул её к себе, обнял, стараясь не задеть шрам, будто боялся причинить новую боль. Она прижалась к его груди, к твердой пластине кольчуги, ощущая под щекой холод металла и тепло его тела сквозь него. Вдохнула запах кожи, дорожной пыли и чего-то неуловимого, что было просто его запахом. Запахом дома, которого у неё не было. Которого не было и у него. Но оба стремились его возвести.

— Обещай мне быть осторожной, — прошептал он ей в волосы. — Держись подальше от ссор. От пьяных. От… него. В случае чего, грозись ему, что я сверну ему шею!

Они оба знали, о ком «он». О Борке, о его жадных, подслеповатых глазах и жирных, цепких руках.

— Обещаю, — прошептала она в ответ, закрыв глаза. В этот миг, в его объятиях, под утренним солнцем, она почти могла поверить в то, что всё будет хорошо. Почти.

С площади донесся резкий окрик, зовущий всех солдат в колонну. Их время истекало.

Пирам оторвался от неё, его лицо стало собранным, солдатским. Он ещё раз сжал её руки.

— Жди меня.

— Возвращайся, — ответила она, и это было не просьбой, а заклинанием. Молитвой.

Он кивнул, развернулся и быстрым, решительным шагом пошел к шуму, к пыли, к далекой столице, которая хранила ключ к их будущему.

Герга не смотрела ему вслед. Она стояла, впиваясь пальцами в собственные локти, чувствуя, как по её щеке скатывается единственная предательская слеза. Она упала на землю у корней старого кедра, впитываясь в пыль, такая же мимолётная и незаметная, как и их надежда. Но она была.

«Он не вернётся…» — раздался шёпот в её голове, предательский, скользящий в самую глубь, отравляющий всё на своём пути.

— Нет! — выкрикнула Герга вслух, отчаянно пытаясь прогнать предательский шёпот. Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони, но эта боль была слабее той, что разрывала её изнутри. — Пирам! — крик сорвался с её губ, сдавленный, полный непереносимой тоски.

И она побежала. Не думая о приличиях, о том, кто что подумает, забыв про всю свою выстраданную гордость и осторожность. Она бежала к нему, как тонущий хватается за соломинку, словно только он мог остановить тот ужас, что накрывал её с головой.

Он услышал. Остановился, обернулся на зов. И она врезалась в него, в его твёрдую, надёжную грудь, уткнулась лицом в прохладную металлическую пластину кольчуги на его плече, и с ней случилось то, чего она так боялась и так хотела избежать, — её прорвало. Рыдания вырвались наружу, глухие, надрывные, сотрясающие все её тело. Она плакала за всё потерянное время, за весь свой страх, за эту проклятую гору, что отнимала у неё всё.

Пирам крепко обнял её, прижимая к себе, не говоря ни слова. Он просто держал её, позволяя выплакаться, и его молчаливая твердость была красноречивее любых клятв.

— Обещаю! Я вернусь… — его голос прозвучал прямо над её ухом, низкий и уверенный, но её рыдания стали только сильнее, ибо она-то знала, какие обещания пожирает Андарон.

Он мягко отстранил её, чтобы посмотреть в глаза, и большие, натруженные пальцы осторожно коснулись её щеки, смахивая слёзы.

— Слушай меня, — сказал он тихо, но так, чтобы слышала только она. — Когда тебе станет невыносимо больно от разлуки, притронься к цепочке. К кулону. Помнишь? Вспоминай этот миг. Вспоминай мои слова. Хорошо?

Герга, вся ещё сотрясаясь от рыданий, могла лишь кивать головой, снова прижимаясь к нему мокрой от слёз щекой. Она чувствовала под тонкой тканью своего платья холодок: кулон на золотой цепочке — его подарок, её самого ценного талисмана.

В этот момент с площади, откуда-то со стороны складов, донёсся хамоватый, нарочито громкий возглас одного из солдат:

— Голубки, кажись, расс… — но он не успел договорить. Раздался звонкий и сочный звук подзатыльника, и кто-то тут же прошипел: «Заткнись, болван!». Надрывную близость их прощания охраняло молчаливое понимание остальных.

Пирам глубоко вздохнул. Его время вышло.

— Ну всё, мне пора… — он отпустил её, и в его голосе прозвучала горечь решимости.

Герга, нервно всхлипывая, сделала шаг назад. Её пальцы сами собой потянулись к кулону на шее, сжимая его, словно якорь спасения. Она больше не плакала. Слёзы иссякли, оставив после лишь ледяную пустоту и жгучую решимость дождаться. Во что бы то ни стало.

Она смотрела ему вслед, не мигая, пока он не растворился в сутолоке у ворот, не слился с толпой таких же, как он. И только тогда её рука разжала кулон. Она стояла одна посреди поляны, и утреннее солнце, такое жестокое в своей безмятежности, освещало её мокрое от слез лицо и шрам — немой свидетель всех её потерь и единственной, хрупкой надежды.

Глава 18: Улал

Валун стоял намертво.

Раз за разом, он держал удар.

Руки гудели от вибрации при ударе железа о камень, уши заполнял гул и проклятия надсмотрщика, требующего замахнуться пошире и ударить посильнее.

Бесполезно. Кайло ударяла о камень, высекая искры, и, вибрируя, отскакивала назад, причиняя боль тому, кто держал его. На валуне не было ни единой трещинки, ни одного зацепа, способного расколоть его.

Подходил следующий, замахивался и ударял. Затем следующий. Двадцать заключённых менялись, по очереди обрушивая удары по камню, который встал на пути следования жилы ларома в пещере горы Андарон. Валун не поддавался, лишь глухо отзывался на удары, передавая энергию вглубь горы.

— Сильнее, сильнее бейте! В одно место бейте! — кричал охранник, стоя позади залитых потом мужчин, заткнув свои уши эластичными затычками из корня кустарника, растущего в предгорье.

В свете трёх фонарей с сикутсолом, пот на телах заключённых поблескивал серебристым оттенком. Мускулы рельефно выступали в момент напряжения и опадали во время удара, передавая кайлу силу и своё желание расколоть камень. Резкий звук удара разносился по пещере и уносился по каменному коридору на свободу, вырываясь наружу.

В какой-то момент цепи на ногах заключённых, которыми они были скованны все вместе к большому железному кольцу, вкрученному в каменную стену, перепутались, и трое из них повалились на каменный пол.

— Без толку, — предрёк вариант развития событий один из надсмотрщиков, потирая лицо, покрытое мелкой каменной пылью. — Сейчас они отобьют себе руки и не смогут работать в полную силу, и наш отряд станет выдавать меньше ларома. А потом придёт Инор, отчитает нас и, следуя приказу Кантита, даст нам в руки кирки и заставит работать вместе с заключёнными.

— Не каркай, Улал. Ты недавно тут, откуда у тебя такие мысли про Инора?

— Так ты же сам говорил об этом последние дни. Все уши прожужжал, что план надо выдавать, иначе нам самим дадут в руки кайло. А с этими, новенькими, — Улал кивнул в сторону мужчин, покрытых смесью пота и пыли, — большинство которых учить-то сначала надо, как стоять и как правильно замах делать, каши не сваришь, ларом не найдёшь. — Улал смотрел на заключённых, пытавшихся распутать цепь под ногами, и не сдержавшись, выкрикнул им: — Стой! Слева, как тебя, ещё не запомнил, как вас всех звать-то! — и пошёл в направлении трёх лежащих на земле мужчин.

— Паркил, — ответил мужчина, отчаянно пытающийся распутать цепь, опутывающую его и не дававшую встать.

— Не шевелись, Паркил. Замри! — Улал вплотную подошёл к троице.

Позади стоял второй охранник и с удивлением смотрел на Улала.

— Ты… — Улал ткнул рукой на того мужчину, что лежал в центре запутанной цепями троицы: — Отползи вперёд, насколько можешь, а ты, — обратился он к лежащему справа, — когда цепь начнёт двигаться под тобой, постарайся дать ей свободный ход, приподнимай в этом месте тело. Понял? — Лежащий мужчина утвердительно кивнул головой.

— Начали! — Улала дал отмашку рукой.

Мужчина по центру начал ползти вперёд и потянул за собой цепь. Лежащие по краям пытались сделать то, что им сказал Улал.

— Всем стоп! — скомандовал Улал. — А теперь, Паркил, подвинься к левому и расплети узел. Если ты внимательно посмотришь на него, то поймёшь, что до этого он держался только потому, что вы двигались так, что он только сильнее стягивался.

Парким подполз к мужчине справа и начал изучать узел.

— Да он похож на узел, каким стягивают наполненные мешки на полях, когда собирают их в конце дня и везут в амбары. Стоит только потянуть в обратном направлении, и они мгновенно освобождаются от длинной верёвки. — радостный Паркил потянул свою цепь, затем двух других по очереди: — Всё! Свободны!

— Отлично. Немного отдыха, и продолжайте раскалывать камень. — Улал вернулся ко второму напарнику, который до этого с изумлением наблюдал за тем, как его напарник помогал распутываться заключённым.

— Ты думаешь, они оценят твою помощь? Да я удивляюсь, почему они не придушили тебя своими цепями или не забили насмерть кайлом. Не делай так больше никогда. С ними надо быть жёсткими. — он ударил сжатой в кулак правой рукой по своей левой ладони. От звука удара часть заключённых вздрогнуло и обернулась к ним.

— Сейчас я поделюсь с тобой секретом. Я знаю один способ, как их приободрить. — Нопрак похлопал себя по правому боку, на котором висел скрученный кнут.

— Опять, Нопрак? Это не поможет. Ты их только обозлишь, почём зря. Видят Боги, в прошлый раз ты забил одного из бедолаг до такого состояния, что он до сих пор отлёживается. Такими приёмами мы точно план не выполним.

— Вот сейчас и посмотрим. — Нопрак вышел в центр пещеры и развернулся к заключённым.

— Бездельники, смотрите, что я вам готовлю! — выкрикнул он.

Нопрак демонстративно снял с пояса кнут и начал его с шумом распутывать. Извиваясь, как змея, кнут распрямлялся и вздрагивал. Нопрак поднял конец кнута и осмотрел небольшой узел на нём. Поцокав языком и помотав головой из стороны в сторону, он изобразил на лице недовольство. Подойдя к стене, у которой стояли корзины с едой и бурдюки с водой, он начал что-то искать в корзинах.

— Ага! — и Нопрак достал из корзинки стручок свежего красного жгучего перца и мешочек с солью.

Найдя в каменном полу небольшое углубление, он вылил в него немного воды из бурдюка. Затем достал висящий на поясе нож, мелко порезал в углубление с водой стручок красного перца и присыпал хорошей порцией соли.

Заключённые с испугом смотрели на его приготовления, уже догадываясь, что будет дальше.

Нопрак взял небольшой камень и перемолол массу в углублении в кашицу, долил к ней воды и ещё раз перемолол камнем.

Во время своего приготовления Нопрак то и дело посматривал на заключённых и подмигивал им. В какой-то момент он отбросил камень, взял кнут и, смотав его конец, положил образовавшуюся петлю в солёно-перцовый бульон.

— Пусть впитается! — Нопрак засмеялся, глядя на скованных цепью мужчин.

Улал подошёл к Нопраку и сел подле него. Наклонившись к нему поближе, он тихим голосом произнёс: — Ты знаешь, что тут тот, кому нельзя причинять вреда?

Нопрак молчал.

— Как знаешь… — Улал перешёл на шёпот, — Видят боги, я против того, что ты задумал.

— Отвали, его я не буду трогать. И его хвоста, того, кто с ним постоянно ошивается… — отреагировал Нопрак и произнёс ещё раз, подняв глаза к своду пещеры, словно обращаясь к кому, кто наблюдал за ними сверху, — Его я трогать не буду.

Заключённые сбились в круг и начали перешептываться. Затем от них отделился один, и, насколько позволяла цепь, приблизился к охранникам.

«Я не могу позволить этому случиться, — пронеслось в голове Лаптая, пока он шёл к охране. — Эти люди измотаны, они не виноваты, что камень такой крепкий. У нас нет опыта такой работы. Если их сейчас искалечат, кто поможет мне дойти до моей истинной цели? Кто прикроет спину, когда начнётся настоящее испытание? Я должен вложиться в них сейчас, чтобы потом иметь право просить о помощи».

— Тебе чего, Лаптай? — поинтересовался Улал.

Лаптай сделал шаг вперёд, его обеспокоенные глаза метнулись к ямке, где в мутной жиже плавали стручки красного перца. — Это будет больно, Улал! Это очень больно! — Его голос сорвался, превратившись в сиплый шёпот, полный ужаса. — Он будет бить нас кнутом, а эта адская смесь… перец будет жечь плоть, а соль разъест раны до костей!

Воздух в пещере был спёртым, пах — смесью пота, влажного камня и едкой пыли, вздымаемой при каждом ударе кирок. Улал невольно почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он развёл руками — жест бессилия, отчаяния. — Я ничего не могу поделать. Нопрак очень зол. Он ждёт, когда жила приведёт нас к ларому, а этот чёртов камень… — Его слова повисли в воздухе, и, хотя он смотрел прямо в горящие глаза Лаптая, всё его нутро рвалось опустить взгляд, спрятаться от взгляда того, кого слухи превратили в непойми кого. И в посланника богов и в наёмного убийцу Кантита.

Именно в этот миг Лаптай уловил тень сомнения в глазах конвоира. И это его изменило. Отчаяние сменилось холодной, цепкой решимостью. — Надо позвать Миртима! — выдохнул он, вкладывая в эти слова всю силу своего убеждения. — У него дар! Он слышит камень! Знает, куда надо бить, чтобы самые упрямые валуны рассыпались в прах! — Лаптай резко, почти отчаянно, рубанул ребром ладони по воздуху, изображая тот самый, решающий удар. — На камнедробилке у Каема… он мог взглядом найти трещину! Он научил нас многому там! Прошу тебя, Улал, позови его!

«Прошу, пусть это сработает, — заклинал он про себя, чувствуя, как подступает слабая, хлипкая надежда. — Тогда все останутся целы… и все будут ему благодарны».

Улал, помедлив, обернулся к другому стражнику. — Нопрак, ты знаешь Миртима?

Тот, не отрываясь от своего занятия, сидел на корточках у зловещей ямки. — Ну, знаю, — буркнул он, с наслаждением погружая толстый кнут в густую, алую жижу, так что та с чавканьем обволакивала плеть. — Странный малый. Словно не в себе. Говорит с камнями как будто они живые. Гладит их, прижимается щекой…

— Так, может, сходишь, приведёшь его? Вдруг поможет? — Улал подбирал слова, как тонкие отмычки. — Посечь их ты всегда успеешь. А вот расколоть камень, проложить штольню и получить за это премию от самого Инора… такое выпадает не каждый день.

— Не, — отрезал Нопрак, и его тело затряслось от глухого смешка. — Мне лень. Лучше посеку. Душу отведу, — он загоготал, уставившись на группу осуждённых в глубине пещеры, но тщательно избегая встречаться взглядом с Лаптаем.

Заключённые, услышав ответ Нопрака, занервничали и начали о чём-то энергично перешёптываться. Лаптай оглянулся на них, поднял руку, и они замолчали.

— Улал, — снова начал Лаптай, но теперь в его голосе зазвучали твёрдые нотки. — Может, ты сходишь? Если Нопрак их отхлещет, они ослабеют. Будем добывать гораздо меньше ларома. Инор спустит вас на наше дно… И тогда, — он сделал паузу, давая словам впитаться, — кто знает, может, кто-то из нас припомнит тебе все ваши «милости»?

«Прости, Улал, сыграю на твоём страхе, — холодно констатировал про себя Лаптай. — Но это не ложь. Если мои люди станут калеками, работа встанет. И тогда мой план рухнет вместе с ними. Это не милосердие. Это инвестиция в наше общее будущее. Горькая, но необходимая».

Улал задумался. Было видно, как у него нахмурился лоб а глаза сузились. — Так и быть, схожу. — прошептал он. — Надеюсь, этот изверг не будет издеваться над ними. — он кивнул на стоящих за спиной Лаптая. — тебя то он не тронет…

— Спасибо тебе, Улал, и жизни долгой! — обрадовался Лаптай и, оглянувшись на заключённых, подал им знак, одобрительно кивая головой.

Он ловил на себе их взгляды — полные благодарности и надежды. И ему становилось одновременно и тепло, и горько.

«Они думают, что я помог им, — думал он, чувствуя тяжесть в груди. — А я... я использую их так же, как боги используют меня. Мы все — звенья в одной цепи. Но если моя ложь спасёт в итоге всех нас... значит, этот расчёт не бесчеловечен. Значит, это не просто цинизм. Правда?»

Он не был до конца уверен в ответе.

Со стороны входа в пещеру, сквозь вечный гул работы и капели, прорвался глухой, протяжный рёв среднего рога. Он возвестил об окончании ещё одного из двенадцати мучительных отрезков их каторжного дня. Для заключённых этот звук не нёс облегчения — лишь отсчитывал время, оставшееся до расправы.

— Нопрак, ты не против, если я схожу за Миртимом? — голос Улала прозвучал почти подобострастно, в нём слышалась трепетная надежда.

Нопрак медленно повёл на него тяжёлым, тупым взглядом. — Валяй. — Он бросил слово с насмешливой небрежностью. — Но если не вернёшься до следующего рога… я приступлю к работе с кнутом. — Его гуны растянулись в жестокой ухмылке. — Уж больно руки чешутся! Охота поглядеть, как шкура на их спинах будет лопаться, а они — извиваться в пляске, с перцем да солью в живом мясе! — Он снова загоготал, этот звук был похож на утробное клокотание, и, не отрывая взгляда от Улала, с наслаждением перевернул тяжёлую, пропитавшуюся ядовитой жижей плеть, придавив её для пущего пропитывания увесистым булыжником.

— Я успею! — поспешно заверил Улал, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — До камнедробилки — половина пути! Я побегу, я уложусь!

— Поторопись, время-то уходит, — с сладострастной издевкой протянул Нопрак, и его новый приступ хохота проводил Улала, как похоронный звон.

Улал рванулся к выходу, его шаги отдавались частым стуком по мокрому камню. На повороте он на мгновение оглянулся. Последнее, что запечатлел его взгляд — это Нопрак, с любовью достающий кнут из ямы, чтобы вновь погрузить его, уже другой стороной, в густую алую жижу, прижимая его камнем, будто выдерживая дорогой алкоголь. Этот неспешный, ритуальный жест был страшнее любой угрозы. И Улал побежал, подхлёстываемый мыслью о том, что от его скорости теперь зависят человеческие судьбы.

Путь до камнедробилки занял даже меньше времени, чем думал Улал. Но поиск бригадира Каема и разговор с ним отняли больше времени, чем хотелось. После того как Улал согласился оплатить кувшином вина услуги Миртита, бригадир велел помощнику привести того.

Спустя томительное ожидание, которого Улал не закладывал, явился помощник в сопровождении хромого человека болезненного вида. Мужчина давно не посещал бани, и от него несло смесью болезни, пота и самого дешёвого и губительного метода расслабиться — разжёвывания листьев симкрила. При виде этого немощного человека сердце Улала упало. Неужели это тот, на кого возлагают такие надежды?

— Времени в обрез, объясню по дороге! — резко сказал Улал, хватая Миртима за рукав и оценивая его жалкую, ковыляющую походку.

Миртим двигался мучительно медленно, каждый шаг отзывался болью на его исхудавшем лице. Улал чувствовал, как с каждым мгновением сжимаются тиски времени. Его взгляд метнулся по сторонам и наткнулся на прислонённую к стене старую тачку с единственным деревянным колесом. Решение пришло мгновенно.

— Садись! — скомандовал он, подкатив скрипящую конструкцию. — Быстрее, Миртим! Нам надо успеть до следующего рога!

— Как скажешь, — удивлённо пробормотал мужчина, с неловкой грацией усаживаясь в грубые деревянные объятия тачки. — Меня ещё никто не катал.

— Держись крепче! — предупредил Улал, и уже через мгновение тачка, подпрыгивая на камнях, понеслась по извилистому тоннелю.

— Эй, это наша тачка! — раздался из темноты гневный окрик бригадира Каема.

— Верну после смены, вместе с Миртимом! — задыхаясь, крикнул в ответ Улал, набирая скорость.

— Да чтоб тебя Оном поглотил! — донёслось им вдогонку.

Тачка летела, подскакивая на неровностях, и Миртим, вцепившись в её борта, вдруг засмеялся — тихим, чистым смехом, которого нельзя было ожидать от такого хилого существа. Он запрокинул голову, подставляя лицо набегающему потоку воздуха, и его мутные глаза вдруг ожили, в них вспыхнул отсвет давно забытой радости.

— Поберегись! — с искренним весельем крикнул он впереди идущим рабочим.

Его редкие волосы, покрытые слоем жира, почти не реагировали на набегающий поток воздуха.

Улалу было не до смеха. Каждый мускул его тела напрягся, дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Вести гружённую тачку оказалось невыносимо трудно, камень под колёсами казался живым и коварным.

Он вкатил тачку ко входу в пещеру как раз тогда, когда в горле уже стоял ком от нехватки воздуха. Высадив Миртима, он с тревогой наблюдал, как тот, ковыляя, выбирается из тачки и медленно идёт к входу. Каждое мгновение казалась вечностью.

Улал первым зашёл в коридор, ведущий в пещеру.

— Нопрак, я вернулся, и я успел вовремя! Миртит со мной! — радостный голос разнёсся по коридору и, отражаясь от каменных стен, полетел дальше, вглубь и расстаял в пещере.

Ответа не последовало. Только капли влаги с тихим стуком падали с потолка. И от этой тишины, гуще и страшнее любого крика, по спине Улала пополз ледяной пот.

Улал остановился и прислушался. Только шарканье хромого Миртита позади и его болезненное дыхание нарушало полную тишину. Что-то изменилось после ухода Улала из пещеры. Сзади подошел Миртит.

— Почему впереди темно? — спросил он. — Вы что, работаете в темноте?

— При свете. В пещере было три фонаря с сикутсолом. и один из них был в этом коридоре.

— Тогда там должно быть светло, как днём. Но впереди темно, как в заброшенных угольных штольнях, — Миртит занервничал. — Я не пойду в такую темень. Ещё чего не хватало. И так хромоножка! — Он развернулся и пошёл к выходу, бормоча под нос, как он не хочет входить в тёмную пещеру

Улал последовал за ним.и вышел наружу.

Раздался звук среднего рога. Протяжный, чтобы не спутать его ни с чем. Время обеда. Обычно, если это было возможно и не отнимало много времени, на время обеда все старались выйти на свежий воздух. И заключённые, и надсмотрщики. Особенно они. Но из темноты пещеры не раздалось ни звука.

— Ну? Так что делать-то? — щурясь под ярким солнцем спросил Миртит, достав из небольшого мешочка высушенный лист симкрила и положив его за щёку .

— Жди здесь, я схожу за фонарём. И не вздумай никуда бежать. Гору ты не перелезешь, а обходы охраняют, в том числе с помощью злобных собак. — Улал хотел нагнать страху на Миртита, чтобы у того и в мыслях не было совершить побег.

— Да знаю я, знаю. Пуганный сто раз уже. — он махнул рукой. — Не испугаешь. Побольше твоего тут ошиваюсь, — Миртит сплюнул зеленоватую слюну под ноги. — К тому же, зачем мне бежать-то, а? Я своё наказание уже отбыл. Десять кругов в пещерах киркой махал. Потом решил здесь вольнонаёмным остаться. Иди уже за фонарём, я тут посижу. — Миртит начал искать, куда бы присесть.

— Я не знал, прости. — Улал по новому взглянул на хромого мужчину.

Миртит ещё раз махнул рукой, стянул с себя замызганный фартук и расстелил его на камне. После, удобно уселся, подставил лицо солнцу, пользуясь мгновениями неожиданного отдыха.

— Ступай уже, я тут, буду, не переживай.

Из пещеры, которую они только что покинули, раздалось злобное рычание с одновременным пощёлкиванием. Постепенно частота звука перешла в высокие частоты, и рычание начало затихать.

Миртит подскочил, как ужаленный и схватив Улала за руку, начал уводить того от пещеры.

— Знаешь, что... Нам лучше вернуться в лагерь, за подмогой. Я не хочу заходить в эту пещеру. Ни с фонарём, ни без него. Не моё это дело. Верни меня туда, где взял. — Миртит мгновенно ожил и начал носиться вокруг Улала.

— Фартук. — сказал Улал.

— Что? — не понял Миртит.

— Фартук забыл на камне. — бросил Улал, кивнув назад.

— Да и кандайские козы с ним. Новый выдадут, — Миртит, несмотря на покалеченную ногу, ускорил шаг, поспешно отдаляясь от входа.

— Что это было? Как думаешь? Я здесь недавно и не знаю пока ещё многого. Какое-то местное животное? — поинтересовался Улал.

— Не-е-е-ет. — Блея от страха ответил Миртит. — За всё время, что я здесь нахожусь, ни разу ничего подобного не слышал. — Не останавливаясь продолжил он, — Что-то неизвестное, большое и злобное. Добро такие звуки не издаёт — ответил Миртит, так ускорив ковыляние, что обогнал Улала.

Пройдя несколько сотен шагов он, чуть сбавив скорость, с опаской обернулся к пещере.

— Ходят легенды, что гора Андарон — это камень, воткнутый богами в давние времена на месте заточения Онома, — тихим голосом сказал вдруг Миртит.

— Брехня! — отреагировал Улал. — С самого детства нам говорили, что Оном был низвергнут в бездну вулкана Ротхем на острове Ламитак. И чтобы никто не посмел ступить на него, семь божеств изменили течение времени на острове, скрыли его из глаз и стёрли память о нём. Да так постарались, что сами перестали знать, где этот остров находится. С того времени и ведется отсчёт новых эпох.

— Боги-то забыли. Но в свержении Онома принимали участие и люди. А мы такие хитросплетённые, что наверняка кто-то из древних людей знал об острове и где-нибудь что-нибудь нацарапал для себя или выбил в камне, чтобы не забыть. И, ходит легенда, — Миртит остановился и перешёл на шёпот, — что этот древний жил в здешних краях в пещерах Андарона

Улал почувствовал, как его охватывает раздражение, смешанное с суеверным страхом. — Мгновение назад ты твердил, что гора Андарон — это камень, воткнутый богами на месте заточения Онома! — он с подозрением вглядывался в бледное, не от мира сего лицо Миртима.

Тот вдруг остановился, как вкопанный. Его глаза, лишь секунду назад полыещие тайной, вдруг помутнели. — Кто? Я? — он искренне, по-детски удивился. — Да я молчал с тех пор, как мы покинули камнедробилку! Что ты меня оговариваешь? — Он с силой сплюнул под ноги, и зеленоватая слюна, пропитанная соком симкрила, густо растеклась по серому камню.

Улал уже готов был взорваться, но тут же вспомнил слова Нопрака, донесшиеся из памяти, словно из самой пещеры: «Странный малый, немного не в себе. Говорят, может общаться с камнем…»

И он промолчал, сглотнув ком тревоги в горле. Возможно, единственный, кто сможет расколоть тот чёртов камень, и впрямь был безумен. И от этого осознания стало ещё страшнее.

Весь дальнейший путь до камнедробилки Улал провёл под бормотание Миртита. Вернув Каему его работника, Улал направился вглубь, к главе охраны.

— А кувшин с вином? А тачка где? И фартук? — раздалось вслед ему.

— Вино занесу вечером а тачка и фартук под горой, у новых штолен. Но ты туда не смей соваться.

— Да меня никакими соблазнами не затянешь в пещеры Андарона. — прозвучало в ответ. — Только вино от Окрима принеси, ясно? Не эту подкрашенную воду из «Глотки»!

— Не беспокойся! — Улал махнул рукой и скрылся за поворотом.

— Знаю я вас, солдатня пропитая. Пьёте, что попало и думаете, что и другие также. — пробормотал Каем, провожая взглядом Улала.

На его глаза попался Миртит, — Ну, чего вылупился то на меня? Работать иди. Стоит тут, понимаешь, смотрит, бездельник. Фартук потерял, тачка пропала. Одни расходы от тебя!

На следующий звук горна Улал стоял перед Инором и его помощниками и докладывал о произошедшем.

— И вот, когда мы вышли из пещеры и я направился за фонарём, из пещеры раздалось рычание и клокотание какого-то неведомого мне существа. Кровь застыла в моих жилах от этого звука. Я принял решение позвать подмогу. По пути к вам я вернул Миртита на камнедробилку.

Инор внимательно смотрел на Улала. Затем обошёл его.

—Ты что-нибудь пил сегодня? Шормо, вино? Может, всё, что ты рассказывал, привиделось тебе под жарким солнцем?

— Никак нет. Не пил, не злоупотреблял. Солнце голову не напекло. — по военному ответил Улал, вытянувшись в струнку.

— Верю я ему. — начальник охраны обернулся к помощникам, — У кого ни будь есть какие ни будь предположения? — оглядывая присутствующих, спросил он.

— Возможно, пещерный лев, — высказался один из помощников.

— Последний раз пещерный лев в этих краях встречался полсотни кругов назад, но стоит быть готовым и к этому. — Он обернулся к помощнику. — Собрать отряд из двадцати человек, взять с собой сети покрепче, копья, факелы на тминном масле, фонари на сикутсоле и канат потолще. Сбор на Арене. Выполняйте.

Окружающие кинулись выполнять приказ.

— Ты поведёшь нас. — Инор указал на Улала и пошёл на Арену.

Улал последовал за ним.

Когда отряд подошёл к пещере, тачка стояла на том же месте, где её оставил Улал а фартук скатился с камня на землю. Улал взял копьё, фонарь и зашёл первым в коридор, ведущий в пещеру.

Зайдя в него, он открыл ставни у фонаря и пошёл дальше, держа копьё в боевом положении. За ним последовало три человека с зажжёнными факелами. Остальные остались у входа, внимательно вглядываясь в темноту коридора и вслушиваясь в звуки, исходящие из неё.

Вскоре показалась пещера. Улал сбавил ход а затем остановился. Трое, следовавших за ним, поступили так-же.

Внезапно, на Улала налетела птица. На ней не было перьев. От испуга, Улал подскользнулся, и чуть не упал, издав сдавленный крик. Стоящий за ним солдат взмахнул мечом и птица упала на пол. Птица лежала и билась в конвульсиях. Кровь сочилась из её раны. Солдат перевернул её мечом на спину.

— У неё нет глаз! — зашептал он.-- Храни нас Семеро! А кровь… Смотрите, она чёрная!

— Уши, смотрите, какие огромные у неё уши! — указал другой.

В это мгновение налетела целая стая таких же птиц и полетела на выход из пещеры. Улал дал знак для остановки. Вскоре, со стороны входа раздались крики и проклятия.

— Так их! Так! Они смертны — суета возле входа продолжалась не долго.

— Собрать все тела птиц в мешки и занести в коридор. — раздался командный голос Инора.

— Я захожу в пещеру. — сказал Улал шёпотом и с копьём наперевес, осторожно, вошёл в пещеру.

Справа, у входа, в луже мочи лежал Нопрак с проломленной камнем головой. На его лице застыл испуг и вытекший левый глаз. В правой руке у него лежал кнут, конец которого был обагрён кровью. С приоткрытого рта Нопрака свисал распухший язык, прокушенный им же самим в нескольких местах.

На проломленной голове сидела лысая птица с ушами и клевала его мозг.

На дальнем краю пещеры, там, где ранее находился неприступный валун, зияло отверстие. Сам валун находился по левую часть входа, расколотый надвое. Огромный, высотой в два роста человека и шириною в четыре обхвата мужчины, был расколот и брошен на противоположную сторону пещеры, оставив заметные следы на стене и упав на пол, раскрошив его в месте падения.

На стенах и потолке пещеры виднелись следы чёрной и красной крови.

В пещеру зашли трое солдат. Улал закрепил фонарь на том месте, где ранее висел один из фонарей его бригады. Птице не понравились гости, и она беззвучно взлетела с головы мертвеца и скрылась в отверстии, которое ранее прикрывал камень.

Осмотревшись, один из солдат вернулся ко входу и оповестил о том, что в пещере безопасно. Вскоре в пещеру зашёл Инор. Он подошёл к телу Нопрака, распластавшемуся в грязной луже, и несколько мгновений молча взирал на него сверху вниз. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием солдат и назойливым капаньем воды с потолка.

— Он никогда не нравился мне, — тихо, но отчётливо начал Инор, и его слова повисли в воздухе, как приговор. — Излишне жесток. Маниакально жесток. Но… исполнителен. — Он сделал паузу, давая всем осознать эту горькую правду о полезности зла. — Тае, прими его таким, каков он есть, и воздай ему по заслугам его.

С этими словами Инор закрыл глаза и прижал правую ладонь к груди, к тому месту, где под одеждой скрывался холодный металл медальона.

— Прими и воздай! — хором подхватили солдаты и заключённые, тоже прижимая руки к груди. Их голоса слились в единый, ритмичный гул, отдающийся эхом в каменных сводах — древняя формула, обращённая к богу смерти.

Инор медленно опустился на одно колено, не брезгуя грязью. Тонкими, почти изящными пальцами он провёл по лицу Нопрака, а затем опустил ему веки, скрывая остекленевший, застилавшийся ужасом взгляд.

— Унесите тело, — раздалась следующая команда, ровная и бесстрастная. — Завтра мы вознесём его в центре Арены, как подобает всякому солдату, который отправился в лабиринты Тае.

Двое солдат тут же шагнули вперёд, чтобы исполнить приказ. В их движениях читалось не столько горе, сколько облегчение.

Затем он подошел к отверстию, где ранее стоял камень и оглядел его.

Было видно, что камень был выбит из глубины горы а не со стороны пещеры.

— Есть мысли о том, что тут произошло? — Инор смотрел в зияющий проём.

Вперёд вышел его помощник и размахивая руками, принялся объяснять.

Под конец его предположений Инор задумался.

— Значит, ты, Талуна, предполагаешь, что нечто выбило камень, осколок которого размозжил череп Нопрака, вырвало кольцо, к которому были прикованы заключённые, и уволокло их в глубины горы?

— Да, Инор.

— А зачем ему понадобились фонари, еда и вода? Они исчезли так аккуратно, что ничего не рассыпалось, ни разлилось.

— Не знаю, Инор.

Начальник охраны резко покачала головой. — Здесь произошло что-то другое, Талуна.

— Можно мне озвучить своё предположение? — Улал сделал шаг вперёд.

— Разрешаю. — кивнул головой Инор.

— Было так. Целый день заключённые колотили в камень, сотрясая не только пещеру, но и то, что находилось за валуном. Когда я ушёл за Миртитом, Нопрак сразу же начал хлестать заключённых кнутом. — Улал подошёл к трупу и указал на правую руку, сжимающую кнут

— В этот момент что-то, привлечённое стуком или запахом крови от истязаний кнутом, вышибло валун. — Улал остановился, будто что-то вспомнил. — А может быть оно поднялось из глубин горы, потревоженное недавним землетрясением, кто знает. — он обвёл взглядом собравшихся.

— В любом случае что-то очень огромное и сильное вышибло валун и осколки от него проломили череп Нопрака. — Улал указал на камень, левее лежащего тела, покрытого кровью и с кусочками черепа Нопрака.

Инор одобрительно закивал головой.

— Затем завязалась борьба между заключёнными и неизвестным существом. — Улал указал на следы чёрной и красной крови на стене пещеры. — Вероятно, в какой-то момент оно наступило раненой конечностью в яму с перцем и солью, — Улал подошёл к углублению в полу, где ещё остались кусочки перца и кристаллики соли, — и, обезумев от едкого раствора, оно начало биться о стены, — Улал указал на следы чёрной крови на потолке и высоко на стенах, — а затем оно скрылось в глубинах горы. — Улал указал на отверстие в стене и чёрный след крови по направлению к нему.

Он подошёл к месту, где ранее было закреплено кольцо с цепью, сковывающих заключённых вместе.

— Тут видны следы от кирки. Они смогли вытащить кольцо. Потом они пытались киркой же разрубить цепи, — он указал на следы ударов на полу, — чтобы не быть прикованными к кольцу все вместе. Но это у них не вышло. Сплав цепи крепче сплава кирк. И одна из них треснула, — он указал на кусок металла, лежащий около отверстия.

— Понимая, что выйдя из пещеры без сопровождения охраны, их тут же арестуют, обвинят в бунте, убийстве и могут приговорить к смертной казни, они решают бежать в неизвестность, — он указал на отверстие. — Не забыв при этом взять инструмент, провизию, воду в бурдюках и фонари. — Улал повёл рукой, указывая на отсутствие всего перечисленного.

— И сейчас, где-то там, в глубине горы, они идут, прикованные к одному кольцу, в окружении неизвестности. А раненое существо, возможно, придя в себя, начало на них охоту.

Гнетущая тишина повисла в пещере. Стало слышно движение воздуха из отверстия в пещеру.

— Лёгкий сквозняк говорит о том, что путь в стене где-то имеет выход на поверхность, и у беглецов есть шанс выбраться, — подумав, сказал Улал.

— Логично и правдоподобно. Так и запишем в отчёте. — Инор подошёл к отверстию, затем вернулся в центр.— Улал, мне понравилась твоя проницательность и внимание к деталям. Не хочешь ли ты стать моим младшим помощником?

— Спасибо за доверие! С радостью и рвением буду служить вам помощником! — ответил Улал с воодушевлением.

— А почему беглецы не взяли ключ у мёртвого Нопрака и не сняли с себя кандалы, а? — ревниво спросил Талуна.

— Они обыскивали его. Карманы его штанов вывернуты. — Улал подошёл к трупу и сел на корточки, разглядывая тело.

— Но они ничего не нашли, потому что… — Улал указал себе на пояс, — — Потому что ключи... всё это время были у меня. — Он поднял связку над головой, и она тихо звякнула в гулкой тишине.

Сияющее лицо Талуна вмиг померкло. Всем было заметно, что Улал ему не нравится.

В эту мгновение из отверстия вполз булькающий звук, родившийся в зияющем отверстии пещеры. Он был живым, противным, будто глотка твари, захлебывающейся собственной слюной. Бульканье перешло в сухое, костяное клацанье, и под ногами, по грубо отесанному камню, пробежала мелкая дрожь

Вмиг воздух наполнился шипящим звуком стали, покидающей ножны. Солдаты, отточенным движением сомкнувшись живым щитом вокруг Инора, обратили клинки к темноте, откуда лилась эта какофония. Их дыхание стало тяжелее, а в глазах застыл осколок первобытного ужаса перед тем, что издаёт такие звуки во тьме.

— На выход! — Голос Инора рассек надвигающуюся панику, как лезвие. — Цепью, дистанция — пять шагов. Улал — в арьергарде. Исполнять!

Он шагнул первым, не оборачиваясь, и его фигура растворилась в коридоре, ведущим к солнцу. Воины, вырываясь из каменной утробы, жадно глотали воздух, пахнущий пылью и свободой. Солнце било по глазам, но было благословением после подземного мрака.

— Господин, организуем погоню? — Голос Талуна был напряжён, взгляд — полон мстительной надежды.

— Нет. — Инор не отводил взгляда от черного провала, зиявшего в скале, словно рана. — Я не стану бросать людей в эту утробу без карт и смысла. Это не погоня, а добровольное жертвоприношение Андарону.

Хоть его взгляд и был устремлён в чёрный провал пещеры, но видел он не тьму, а проблему, которую надо было срочно решить.

— Вот мой приказ, — произнес он, и слова прозвучали как приговор. — Мы не пойдем за ними. Гнать солдат на убой в эти каменные кишки — не моя воля. Для такой работы… есть иной специалист.

Он повернулся к помощнику, и тень легла на его лицо.

— Позови Суноги. Скажи, что у его церберов будет работа. — Инор вновь бросил взгляд на пещеру, и уголок его губ дрогнул. — И свежее мясо…

Помощник побледнел, но кивнул и бросился исполнять приказ. Инор же остался стоять, продолжая смотреть вглубь пещеры. Он вспомнил, как однажды застал Суноги после очередной публичной казни — тот молча собирал тела под помостом и рубил их на куски поменьше, сортировал, складывал их в мешки на тележке, чтобы отвезти в псарню и накормить своих питомцев. Инор видел смерть сотни раз, но от этой картины даже его обдало холодом.

— Господин! — Испуганный голос вырвал его из воспоминаний. Помощник, держа в трясущихся руках свиток, был похож на перепуганного птенца. — Среди беглецов… числится… особый заключенный. Лаптай. Управляющий Кантит велел обращаться с ним… осторожно.

Инор нахмурился. Тайны, секреты, слухи из города — все это было чуждо суровому порядку лагеря. Здесь подобные «особые обстоятельства» пахли кровью его солдат. Он криво усмехнулся. Власть Кантита кончилась там, где начался побег. Теперь эти люди принадлежали ему и лагерному уставу. Поимка. Трибунал. Публичная казнь.

— Убийство Нопрака лишило его всякой неприкосновенности, — холодно процедил Инор, глядя на трепещущего писца. Этот человек был рядом лишь благодаря умению читать и писать; его трусость была так же очевидна, как клеймо на лбу раба.

— Так точно… — пробормотал помощник, вжимая голову в плечи, будто пытаясь исчезнуть.

— Всем остальным! — выкрикнул Инор, глядя поверх помощника. — Молчать о том, что здесь произошло! Держать язык за зубами! Не хватало ещё, чтобы по лагерю поползли слухи. Всем ясно?

Воинственное «Так точно!» было ему ответом.

Он оглядывал своих людей и думал.

Если Суноги вернёт беглецов — отлично. Их публично казнят, чтобы другим неповадно было. Если его псы просто сожрут их в пещерах — ещё лучше, не надо будет тратить ресурсы и время на проведение казней… А если Суноги и сам сгинет в этой тьме... что ж, в Шаиме мало кто будет по нему плакать. Любой исход был для Инора приемлем.

Из пещеры донеслось низкое клокотание, перешедшее в пронзительный, разрывающий уши визг. Солдаты снова сомкнулись вокруг командира, сталь засверкала на солнце. Но ни один мускул на лице Инора не дрогнул. Хотя, в глубине души у него жил страх. Страх перед тёмными, замкнутыми пространствами.

Андарон знал про это. И ждал. Ждал того мига, когда этот страх на миг поднимет голову, заставит усомниться в железной воле. И тогда в дело вступит его оружие — шёпот, тихий, ядовитый — из самой глубины тьмы.

Глава 19: Щупальце

Стоило Улалу скрыться в глубине тоннеля, как тишина в пещере сменилась иным, куда более гнетущим звуком — Нопрак начал что-то насвистывать. Его толстые пальцы обхватили рукоять кнута, он медленно, с наслаждением вытянул его из густой алой жижи, давая излишкам стечь на камни с тягучими, липкими каплями.

Он выждал ещё несколько томительных мгновений, растягивая ожидание, смакуя страх, что витал в спёртом воздухе, смешиваясь с запахом пота и влажного камня. Он видел, как дрожат руки у самого молодого из заключённых, как сжимаются челюсти у старших.

— Что, заскучали по моей ласке? — прошипел он, с наслаждением разматывая тяжёлый, липкий от настойки кнут. — Не переживайте, я ваше одиночество скрашу!

Первый удар — короткий, хлёсткий, словно укус ядовитой твари — обжёг плечо одного из заключённых. Тот вскрикнул, больше от неожиданности, и тут же стиснул зубы, пытаясь вобрать в себя всю боль.

— Вот так надо замахиваться, бездельники! — хрипло произнёс Нопрак, разворачивая своё массивное тело и выводя руку с кнутом в глубокий, размашистый замах. Лицо его налилось тяжёлой краской, жилы вздулись на шее, а в голосе сквозила глухая, гниющая злоба. Он резко разворачивался к прикованным к металлическому кругу мужчинам, и кнут с резким, мясистым свистом обрушивался на их спины.

Следовал свист, и кнут, разрезая затхлый воздух пещеры, настигал заключённых, сбившихся в одну дрожащую кучу у злосчастного валуна. Те тщетно прикрывали руками головы и лица. Кончик хлыста, словно хищник, вгрызался в их спины и руки, оставляя рваные прорези на рубахах и коже, из которых тут же проступала кровь. Вскрики боли сливались с хриплым дыханием пещеры, создавая ощущение, будто сама земля стонет под ударами кнута.

Нопрак подтянул кнут к себе и, не торопясь, опустил его в яму на полу с перцово-солёной настойкой. Хлыст, намокнув, стал тяжелее, пропитался зловонной смесью.

— Что? Не нравится? Мне тоже не нравится смотреть на вас, бестолочей, которые толпятся у одного камня целый день, — прорычал он, сплёвывая на камни под ноги. Лицо его багровело от ярости. — Я научу вас, как правильно замахиваться!

Он сделал новый широкий замах, хлыст взвился в воздух со свистом и обрушился на спины заключённых с глухим, липким звуком, похожим на пощёчину сырому мясу. За ним последовали вскрики боли, дребезжание цепей и топот ног, пытающихся увернуться от неотвратимого удара.

Кровь сочилась с заключённых, стекая по их бокам и пропитывая рубахи, капала на пыльный каменный пол. Когда они, охваченные страхом и болью, пытались переметнуться в сторону, приподнимая руки в жалкой попытке укрыться, брызги крови разлетались веером, оставляя на стенах пещеры алые пятна.

Порывы воздуха от удара предшествовали боли. Кнут рассекал пространство с такой яростью, словно сам воздух негодовал от слабости этих людей. Заключённые сбивались в плотную массу страха и боли, вжимаясь друг в друга, прижимая головы к груди и прижимая руки к телу, будто могли спрятаться в собственной плоти. Нопрак не видел лиц — только тела. И бил всех. Всех, кроме Лаптая Наиля.

Лаптай отвёл взгляд, но даже так — каждый новый шлепок отзывался ударом по его собственным нервам. Казалось, что звук кнута пробивает его грудь, впивается в кости, оставляя внутри рваные полосы. Он чувствовал, как жар и стыд перемешиваются, тяжелея, как свинец, стыд за то, что он не может остановить происходящее прямо сейчас, что его руки бессильны, а слова — пусты перед лицом чужой боли.

Его "иммунитет" жёг его сильнее любого солёного перца.

Настойка, которой Нопрак смачивал кнут, источала резкий запах — он смешивался с потом и страхом, создавая липкую атмосферу, как в бойне.

Лаптай пытался остановить Нопрака, умоляя его прекратить пытку.

— Я не хочу причинять тебе вреда. Видят Боги, я говорю правду! — хохотал в ответ Нопрак. В этом хохоте не было безумия — только сухая, жестокая честность. В его взгляде плясала чёрная радость, но даже эта радость не пересиливала инстинкт самосохранения. Он не решался поднять руку на Лаптая. Озверение не могло подавить древний страх перед тем, кто в одиночку смог избавиться от Пузо и кого считали избранным.

Нопрак продолжал хлестать заключённых, испытывая от этого удовольствие.

— Хозяин судеб! Хочу — бью. Хочу — милую, — прошипел Нопрак сквозь зубы, и кожа на лице его натянулась, как старая пергаментная маска. Кнут описал дугу, рассекая воздух с таким визгом, словно жаловался самому воздуху на несправедливость мира.

Удар. Вскрик. Снова замах.

Он чувствовал, как рождается власть. С каждым шлепком, с каждой полосой крови, что раскрывалась, будто цветы боли, он ощущал себя выше — будто боги низверглись, чтобы сидеть у его ног. И чем больше заключённые скукоживались, прячась друг за друга, тем сильнее распалялось его торжество.

Во всеобщей суматохе никто не заметил, как неподатливый валун дрогнул и чуть сдвинулся вглубь пещеры. Мгновение — и снова застыл, будто в нерешительности. По полу и стенам пробежала дрожь, тонкая, как первый холод перед бурей. Заключённые её не ощутили — их тела были заняты болью. Нопрак же, не отрывая взгляда от своей жертвы, принял вибрацию за отголоски топота. Возможно, Улал вернулся. Или ещё кто-то пришёл взглянуть на его «работу».

Он ухмыльнулся и занёс кнут снова, не обращая внимания на едва слышный гул, прокатившийся в глубине.

— Что, теперь ножками топаете? — смахивая пот со лба, оскалился Нопрак, глядя на заключённых. — Сейчас я вам помогу топать поактивнее! — он резко вскинул кнут, но на полпути замер, словно что-то невидимое схватило его за руку.

На мгновение показалось, что сама пещера затаила дыхание.

В глубине что-то хрустнуло — приглушённо, глухо, как кость, ломающаяся под ногами. Воздух стал плотнее, тяжелее, будто насыщен угаром. Нопрак моргнул, оглянулся на тоннель, ведущий к выходу из пещеры, но там было пусто — только отсвет висящего внутри фонаря слегка бегал по стенам коридора.

Он мотнул головой и вновь поднял руку для удара.

Валун в очередной раз вздрогнул — на этот раз гораздо сильнее. От глухого удара в глубине посыпалась мелкая пыль, и по каменному полу побежала дрожь, уже не призрачная, а ощутимая, живая, будто под землёй ворочалось что-то огромное.

Нопрак замер, от неожиданности не сразу поняв, что произошло. Его рука с кнутом осталась нависшей в воздухе, а на лице впервые за долгое время проступило не злорадство, а недоумение.

— Что за... — прошептал он, окидывая взглядом стены.

Капли пота стекали по вискам. Воздух стал плотнее, тяжелее — как перед грозой, но с привкусом сырого металла и прелости.

— Вы что там учудили? А? — в этот момент валун дрогнул, как живой. Не сразу и не резко — будто внутри пещеры проснулся кто-то, кто дышит глубоко и тяжело. Потом раздался треск — не взрыв и не грохот, а как будто что-то мощное проталкивалось наружу, сдвигая само основание стены.

Валун, тяжёлый и незыблемый, будто потерял всякую связь с реальностью — его вырвало из гнезда и отбросило, как щепку, в противоположную стену.

На пол полетели осколки камней разных размеров. Один осколок, размером со спелый арбуз, полетел в сторону охранника и моментально снёс часть его головы. Удивление Нопрака навсегда застыло на оставшейся половине лица. Его тело, словно задумавшись, попятилось вперёд, потом вбок, развернулось, упёрлось в стену спиной и осело недалеко от застывших заключённых, пустив лужу под себя.

Наступившая тишина оглушила заключённых — слишком резкая, чужая на фоне недавнего ужаса. Страх перед плетью сменился другим — глухим, животным непониманием случившегося.

Вскрики, стоны избитых мужчин и дребезжание цепей смолкли почти одновременно. Все как один смотрели на тело Нопрака, осевшего у стены с проломленной головой.

Он выглядел так, будто просто устал… если не считать расплющенного черепа и крови, стекающей по шее. Никто не двинулся. Не шепнул. Будто сама пещера затаила дыхание вместе с ними.

Из отверстия, из которого вылетел камень, появилось... оно.

Щупальце. Оно не было слизким или отвратительным в привычном смысле. Напротив — сухое, матово-чёрное, словно ночная кора древнего дерева. Его поверхность покрывали хитиновые пластины, отливавшие в полумраке тусклым, словно поглощающим свет, блеском. Оно двигалось бесшумно, с лёгким шелестом, напоминающим трение старых пергаментов, и плавно извивалось в воздухе, ощупывая его, шершавые стены пещеры, впитывая витающие в нём следы боли, страха и отчаяния.

Заключённые, прикованные к массивному кольцу в стене, замерли, обратившись в каменные изваяния. Ужас сковал их тела леденящим панцирем, вытеснив все мысли, кроме одной — первобытного, животного страха перед неведомым.

«Неужели это Оно? — пронеслось в сознании Лаптая, и его обдало волной тяжёлой, гнетущей обречённости, чёрной и холодной, как самые заброшенные штольни. — То самое, за чем послал меня Тае?» Тоска, густая и едкая, как рудничная пыль, оседала на сердце, оставляя ржавые подтёки, которые уже нельзя было смыть. В этом безмолвном ужасе он мгновенно узнал отголосок памяти о Хакиме — его пустые, выжженные глаза, в которых не осталось ничего живого. И вспомнился сон о Миллим, о том, как её неумолимо тянули во тьму, лишённую надежды и света.

Он сжал зубы до боли, собирая в кулак последние крохи воли, пытаясь оттолкнуть накатившее отчаяние, будто прикрываясь от ледяного ветра своим плащом. «Нет, нельзя… — яростно твердил он про себя. — Если поддамся — стану таким же, как таен. Пустым. И тогда я не спасу её. Никого. Никогда».

Собравшись, Лаптай медленно, с невероятным усилием, поднял дрожащую правую руку. Он пошевелил пальцами, привлекая взгляды окаменевших товарищей. Затем приложил указательный палец левой руки к сжатым губам. Его собственный взгляд, горящий из глубины парализующего страха, был красноречивее любых слов: безмолвный, но неумолимый приказ, отчаянная мольба, высеченная на лице. Молчать. Не двигаться. Выжить.

Сухое, покрытое хитиновым панцирем щупальце, словно слепой змей, прикоснулось к краю пролома. Оно начало своё обследование методично, с противоположной от прикованных людей стороны, осторожно скользя по шершавой поверхности камня. Движение его было плавным, почти гипнотическим, но в полной тишине пещеры стал слышен лёгкий, похожий на скрип старого дерева звук — то были его сегменты, поскрипывавшие в местах сочленений при каждом новом изгибе.

Оно ползло по стене слева направо, неспешно, выискивая что-то невидимое. И по мере того как оно углублялось в пещеру, из чёрного отверстия, будто из нутра тёмной глыбы, выползали новые его части. С каждым новым сегментом, появлявшимся из тьмы, щупальце становилось всё толще, массивнее. Эти новые участки были шире предыдущих, их хитиновые пластины были крупнее и отливали в свете глубоким, почти фиолетовым оттенком. Они вползали внутрь с тихим шелестом, наполняя пространство ощущением растущей, неумолимой мощи, от которой замирало сердце и леденела кровь в жилах.

Всё это время из отверстия раздавался высокочастотный шум, постепенно уходящий в низкочастотное пощёлкивание, словно существо, которому принадлежало щупальце, разочарованно вздыхало и выдыхало, повторяя это раз за разом. На последних фазах низкочастотного пощёлкивания звук становился такой силы, что по стенам и полу пещеры передавалась ощутимая дрожь, которая заставляла вибрировать мелкие камешки на полу пещеры и металлическую цепь, лежащую на земле.

«Промедлю — и они погибнут. Надо добраться до меча Нопрака. А Наилю — подать знак, чтобы дотянулся до инструментов», — пронеслось в голове Лаптая, холодной сталью пронзая охвативший его ужас.

Всё ещё прижимая палец к губам, он медленно опустил правую руку и указал едва заметным движением на груду кирок и кайл, сложенных в стороне, за спинами сбившихся в кучу заключённых. Его взгляд, острый и напряжённый, метнулся к Наилю и ещё двоим мужчинам, стоявшим ближе всего к заветным инструментам. Он коротко кивнул им, а затем повторил жест в сторону кирок, вкладывая в это движение всю силу своего приказа.

Затем он указал на себя, потом — на распластанное у стены тело охранника, и наконец — на рукоять короткого меча, торчавшую из-за его пояса. Расчёт был ясен и отчаянно опасен.

Взяв конец своей цепи так, чтобы она не дребезжала, он осторожно начал двигаться в сторону тела в те моменты, когда неведомое существо из отверстия издавало низкочастотный звук, от которого начинали дрожать мелкие камни и позвякивать цепь, лежащая на полу пещеры.

Остановившись на моменте, когда звук перешёл в высокочастотную область, Лаптай обернулся к мужчинам и утвердительно махнул им головой, указав на кайло возле них, как бы говоря им: «Делай как я, берите кайло.»

Затем, осторожно переставляя ноги и держа цепь, как самый хрупкий и дорогой предмет на свете, продвигался к своей цели — оружию на поясе мёртвого охранника.

Щупальце продолжало исследовать противоположную от заключённых стену пещеры, постепенно втискивая всё больше сегментов через отверстие, неумолимо приближаясь к людям.

Наиль, встретивший взгляд Лаптая, коротко и ясно кивнул. В его глазах вспыхнула искра решимости. Повторив движение Лаптая, он взял в кулак тяжёлую, холодную цепь и, слившись с ритмом, начал продвижение к груде инструментов. Его движения были точным зеркалом действий лидера — шаг-пауза, скольжение-замирание, — всецело подчинённые дыханию чудовища, что задавало жуткий темп их отчаянному танцу.

Расстояние до инструментов было невелико, и за два полных цикла этого подземного гула и скрежета Наиль достиг заветной кучи. Его пальцы, дрожа от адреналина, почти коснулись шершавой деревянной рукояти кайла, но он заставил себя остановиться. Вместо этого он кивнул в сторону ближайшего мужчины, жестом приказывая ему подобраться ближе, затем — к следующему, выстраивая живую, безмолвную цепь из тел и протянутых рук. Расчёт был прост и гениален: передавать инструменты по одному, избегая лишней суеты.

И всё это время, пока они двигались в гробовой тишине, щупальце продолжало своё методичное, неумолимое исследование пещеры. Сухое, покрытое хитином, оно скользило по стене с гипнотической плавностью, всё ближе и ближе подбираясь к кучке скованных цепями людей в углу. Его слепое, безразличное движение было страшнее любой ярости, обещая не быструю смерть, а нечто невообразимое. Воздух, казалось, сгущался с каждым мгновением, наполняясь тяжёлым предчувствием беды.

Сердце Лаптая отчаянно стучало в такт его скользящим шагам. Вот он, наконец, достиг бездыханного тела Нопрака. Запах крови и перца, всё ещё исходящий от одежды охранника, ударил в ноздри. Каждый мускул был напряжён до предела, когда он, не дыша, начал осторожно отстёгивать ножны с коротким мечом с пропитанного потом ремня.

Тем временем цепочка мужчин, выстроенная Наилем, ожила. По ней, как по живому конвейеру, поползло первое кайло. Рука — в руку, с липким от пота прикосновением, передавая не просто инструмент, а хлипкую надежду на спасение. Каждый замирал, когда воздух прорезал высокочастотный вой, и вновь двигался, едва звук сменялся низким гулом.

Один из заключённых, с рассечённой кнутом спиной и потерянным от страха лицом, не мог оторвать заворожённого, полного ужаса взгляда от щупальца. Его сознание, подточенное болью и страхом, отказывалось воспринимать реальность. Глаза, широко раскрытые, судорожно следили за кончиком тёмного щупальца, которое уже вытянулось на невероятную длину и всё продолжало ползти, заполняя собой пространство пещеры.

Охваченный животным, неконтролируемым ужасом, он инстинктивно попятился назад. Его нога, заплетаясь, наступила на лежавшую на полу цепь.

Раздался оглушительный, пронзительный лязг. Звон металла, ударившегося о камень, прокатился по пещере, как похоронный колокол. Он был в тысячу раз громче любого их шепота, любого скрипа хитина.

В ту же секунду всё замерло. Лаптай застыл с мечом в руках, его кровь обратилась в лёд. Наиль, передававший кирку, окаменел. Щупальце, плавно скользившее по стене, резко остановилось. Его кончик медленно, почти невесомо приподнялся в воздухе, развернулся… и словно незрячее око, уставилось в сторону источника звука — в сторону сбившихся в кучу заключённых. Тишина, наступившая после звона, была страшнее любого рёва.

Казалось, самый воздух в пещере сгустился и окаменел от тишины. И в этой звенящей пустоте щупальце — дрогнуло.

Сторона сегмента, которая ощупывала предметы, стены и пол, развернулась в сторону лязга. Каждый внутренний сегмент был светлее внешнего и состоял из сотни тонких, мягких отростков, которые извивались и нежно обхватывали всё на своём пути, старательно изучая то, чего они коснулись, изучая всё с дотошностью слепого ткача, изучающего узор.

Щупальце начало медленное движение в сторону окоченевшего мужчины, готового вот-вот закричать. Стоявший рядом с ним заключённый сзади обнял его одной рукой, другой — мягко, но решительно закрыл ему рот. Лицо его было камнем. Без слов: молчи, или погибнем все.

Щупальце уловило это сдержанное движение — напряжение мышц, подавленный вздох, едва заметный шорох кожи по коже. Оно замерло на мгновение, а затем его внутренняя, светящаяся сторона буквально расщепилась. Тысячи тончайших отростков развернулись веером, зашевелились в воздухе с тревожной, гипнотической плавностью, словно водоросли на глубоководном течении. Они будто раздумывали, взвешивали на незримых весах: рвануть ли стремительным, не оставляющим шансов броском? Или приближаться медленно, постепенно?

Существо перестало издавать какие-либо звуки. На фоне оглушающей тишины стало слышно, как тысячи мелких отростков трутся друг о друга, извиваясь в завораживающем танце, призывая коснуться их.

Затем щупальце приняло позу. Оно изогнулось, точь-в-точь как змея, готовящаяся к смертельному броску. Отростки распушились ещё шире, превратив его кончик в подобие ядовитого цветка. И, плавно извиваясь, оно медленно поползло, нацеливаясь прямо на мужчину с зажатым ртом и на того, кто его держал.

Паника начала прорезаться в некоторых заключённых, словно тонкая трещина в скале перед обрушением. Тишина вокруг была полной, давящей, и замкнутое пространство пещеры только усиливало нарастающее отчаяние. Те, кто успел схватить кайло, вцепились в него обеими руками, прижимая древко к груди, а затем выставили вперёд, наклонив остриё вниз, готовясь к неизбежной битве.

Лаптай наконец смог отстегнуть меч и сжал его рукоять, словно пытаясь вобрать в ладонь всю его силу. Обернувшись, он увидел, как щупальце, нависшее над заключёнными, начало опускаться, готовясь обрушить на них свою тяжесть и ярость. Не раздумывая, он наклонился, схватил валявшийся под ногами камень и швырнул его о пол рядом с собой. Глухой стук разнёсся по пещере, расколов напряжённую тишину, как удар колокола в ночи.

Щупальце отреагировало. Мягкие отростки втянулись внутрь сегментов, и с боков выдвинулся хитиновый покров, усыпанный тысячами мелких острых и прочных наростов. Словно жук, который сложил свои крылья после полёта, щупальце стало полностью закрыто твёрдым покровом со всех сторон. С молниеносной быстротой оно ударило по упавшему камню и раздробило его на мелкие части. Затем последовал ещё удар и ещё, сопровождаемый какофонией щёлкающих звуков из отверстия.

Лаптай стоял рядом, держа меч наготове, чувствуя, как каждый его вдох сливается с пульсом пещеры. Взмах щупальца, несущегося мимо него, поднимал воздух, обдавая лицо глухой, тяжелой волной, от которой дрожали мышцы. Каждый удар по камню отзывался в его теле короткими толчками боли, словно щупальце било не камень, а его самого, впечатывая страх глубже в кости.

Наконец, щупальце затихло. Сегменты, будто раскрывшиеся створки древнего моллюска, медленно раздвинулись, выпуская наружу тонкие, бледные отростки. Те начали ощупывать раскрошенный камень, перебирая осколки с удивительной осторожностью, как слепой старец, ощупывающий чьё-то лицо, повинуясь ритмичному звучанию высокочастотного и низкочастотного бульканья с пощёлкиванием, доносящегося из отверстия.

Лаптай дождался этого момента и, обернувшись к мужчинам с кирками, показал на себя и на меч в руке, а затем на щупальце. Затем указал на мужчин с кирками и на щупальце. Ближайшие мужчины закивали головой, давая понять, что поддержат его в атаке.

Лаптай повернулся к щупальцу, которое находилось на расстоянии удара от него, и на мгновение закрыл глаза. Перед ним всплыл образ Миллим — какою он знал её: улыбающаяся, с ямочками на щеках. Этот образ пронзил его острее любого страха. «Если мы все умрём здесь, её душа будет потеряна навсегда.» Мысль была эгоистичной, отчаянной, но именно она придала ему силу быть собранным. Эти люди, их страх — всё это было частью уравнения. Они были его щитом, его мечом в грядущей битве, ради которой он всё затеял. Он не мог позволить щупальцу забрать их. Не из благородства, а из холодного, отчаянного расчёта. «Спасая Миллим, я спасу остальных.» — утешал себя Лаптай.

Вся его жизнь — вся боль, все предсказания, все страхи и сомнения — сжались в этом единственном, мрачном мгновении. Холод рукояти меча в его ладони был единственной реальностью, твёрже камня и яснее собственного стучащего сердца.

Когда Лаптай рванулся вперёд, он не думал о том, доживёт ли до следующего вздоха. Он видел лишь одно: как мягкая, пульсирующая внутренность сегмента содрогается, а извивающиеся отростки вновь тянутся к его товарищам, готовые обвить их в смертельном объятии.

С криком, рождённым не яростью, а необходимостью заглушить всепоглощающий ужас, он нанёс удар. Меч, словно жаждущий возмездия, вошёл в плоть твари между стыками хитиновых пластин с отвратительным хрустом. И пещеру огласил рёв — не звук, а физическая волна боли и ярости, от которой задрожали стены.

Лаптай, сам не помня как, открыл глаза и, не давая себе опомниться, с коротким выдохом нанёс второй удар — на этот раз по мягкой, уязвимой части ближайшего сегмента. Лезвие рванулось снизу вверх, с отчаянным усилием пытаясь вспороть незащищённую область.

Раздался клокочущий, булькающий вопль, полный такой чужой и бездонной муки, что казалось, стонет само мироздание. Щупальце, исторгая фонтаны тёмной, вязкой жидкости, дёрнулось и с размаху ударилось о каменный потолок. Глухой удар, словно лопнула скальная жила, отозвался болью в ушах.

И этого было достаточно. Несколько мужчин, сжимая в побелевших кулаках кирки и кайла, с рёвом, в котором сплелись ярость и первобытный страх, бросились к самому отверстию. Они били, рубили, кромсали тварь там, где могли достать, их движения были дики и неистовы. Ещё трое, обменявшись с Лаптаем взглядом, полным решимости, ринулись к нему на подмогу. Их тяжёлое дыхание, гулкие шаги и содрогание земли под ногами слились в единый, хаотичный и могущественный ритм битвы за жизнь.

— Не стойте в одной куче! — голос Наиля взрезал оглушающий гул пещеры, резкий и повелительный, точно отточенный клинок. — Рассредоточьтесь! Бейте по разным местам! Дезориентируйте его!

Он шагнул вперёд, встал на самом опасном рубеже — между зияющим отверстием и Лаптаем, — и с немой яростью обрушил тяжёлый молот на извивающееся щупальце. Каждый удар отдавался в костях, словно в его руках билось само сердце горы, глухое и неумолимое.

— Оно не видит! — кричал Наиль, и его голос, сорванный до хрипоты, перекрывал даже рёв чудовища. — Оно чуёт вибрации! Так пусть же почувствует, что нас много! И что каждая рука здесь умеет бить — и бить больно!

В его крике было нечто большее, чем просто призыв. Будто в нём заговорил древний дух самой скалы, пробуждённый осквернением его недр и жаждущий возмездия. И этот призыв сработал. Люди, ещё мгновение назад бывшие просто стаей перепуганных зверей, начали двигаться, расходиться по пещере. Их удары обрели страшную целеустремлённость.

Извивающееся щупальце метнулось в слепой ярости, и один его проломленный сегмент с размаху шлёпнулся прямо в зловещую ямку с солёно-перцовой настойкой Нопрака. Раздался короткий, едкий всплеск, и брызги обжигающей жидкости веером рассеялись по камням.

И тогда существо взвыло.

Это был не прежний рёв, а нечто новое — рваное, низкочастотное клекотание, полное такой чужой и всепоглощающей агонии, что каменные стены затряслись, ссыпая с потолка мелкий щебень. Словно пытаясь сбросить с себя адский огонь, щупальце судорожно свернулось и с чудовищной силой ударило плашмя о пол. Казалось, сама пещера вздрогнула от этого удара; в воздух взметнулось облако удушающей пыли, скрывая всё на мгновение.

Из внезапно возникшей пелены щупальце выстрелило с невероятной скоростью, прочертив в пыльном мареве тёмную линию. Оно не било, а хлестнуло — широко и размашисто. По полу. Четверо мужчин, рухнули на камни, сбитые с ног, словно соломенные чучела. Остальные, успевшие подпрыгнуть, только почувствовали, как воздух обрушился им в грудь

Отпрянув назад для нового броска, щупальце зацепилось за троих других, сбив их с ног, и, рванувшись вперёд с новой силой, с грохотом запуталось в свисавшей с потолка массивной цепи. Металлический лязг, пронзительный и чистый, на миг перекрыл весь грохот сражения.

И в наступившей внезапной тишине щупальце застыло. Именно так — как дикий, попавший в силок хищник, ощупывающий свои новые стальные путы.

Лаптай решил воспользоваться заминкой и подбежал к одному из стыков сегментов щупальца. Он рубанул изо всех сил — клинок, скользнув по щупальцу, попал в мягкое сочленение между сегментами. Что-то треснуло, не как плоть — как растрескивающийся лёд, старый, уставший. Щупальце дёрнулось назад вырвало кольцо из стены, к которому тянулась цепь от каждого заключенного и застыло.

В этот миг всё изменилось.

Пещера исчезла. Нет, она всё ещё была вокруг, но словно выцвела, стала прозрачной, далёкой, ненужной, как сон, который ускользает при пробуждении. Лаптай больше не ощущал тяжести меча в руках, боли в теле, шума собственной крови. Всё внутри обмякло и затихло.

И тогда Оно ворвалось в его сознание. Не голосом — звук был бы милосердной простотой. Это было само Присутствие, безмолвное и всеобъемлющее, как шёпот в пустом коридоре, как скрип половицы в доме, где никого нет. Чья-то мысль, холодная и непостижимая, просто скользнула по его разуму, оставив после себя вмятину — ледяное эхо чужого, вселенского разочарования.

«Ты не должен был. Вы должны быть внутри меня, а не здесь. Много эпох до этого. Много — после...»

Это не были слова. Это были обрывки чужих воспоминаний, вывернутые наизнанку: мириады глаз, вглядывающихся в глубины миров, как в тёмные воды; сияния, падающие в кратеры и угасающие там, будто искры, глотаемые бездной; дыхание, которое длится тысячи кругов, и с каждым выдохом рушатся цивилизации.

Страх Лаптая вывернулся наизнанку. Он не просто боялся — он узнал этот шёпот. Это был не ужас смерти, нет. Это был леденящий душу страх быть понятым этим существом. Быть распознанным, взвешенным и признанным — мелким, мимолётным, как ошибка резца в камне, которую можно смахнуть одним движением.

И самое чудовищное — Существо не гневилось. Оно удивлялось. Удивлялось не боли от их жалких ударов, а самой дерзости факта: как песчинка осмелилась не просто существовать, но и взглянуть на океан.

«Мы спим, и потому вы страдаете. Но если разбудите нас — вы растворитесь. Станете моей плотью. Станете светом внутри меня.»

Слова-понятия ввинчивались в сознание, не оставляя щелей для возражений. Лаптай перестал ощущать собственное тело — только бесконечную, давящую тяжесть этого древнего взора, изучавшего его, как геолог изучает наслоения породы.

«Нет!» — отчаянно рванулся он мысленно, пытаясь прикрыть руками хрупкий мир своих воспоминаний. «Уходи! Не смей смотреть на них!» — молился он, стараясь спрятать самое сокровенное: улыбку матери, тёплые руки отца, шепот Миллим в ночной тиши… Но тот шёпот уже просочился в его память, как вода в трещину скалы, заполняя собой всё.

«Да, — коснулся его разума беззвучный, леденящий душу ответ. — Мы познали твою слабость. И я уже взираю на неё.»

И в этот миг случилось нечто худшее, чем угроза физического уничтожения. Лаптай с пронзительной, выворачивающей наизнанку ясностью почувствовал, как нечто непостижимо древнее и абсолютно безразличное рассматривает самое святое, что у него было. Рассматривает — и находит это ничтожным. Мимолётным узором на песке, который следующий же прилив смоет без следа. Это был не просто ужас. Это было тотальное обесценивание всей его жизни, всей его любви, всей его боли. Всё, что делало его человеком, в глазах этого существа не стоило и пылинки.

Сознание врезалось в него обратно — резко, болезненно, словно после ледяного ожога. Вернулось не только ощущение собственного тела, тяжести меча в руке и едкого запаха крови, но и память о том чужом, бесстрастном взгляде, который осквернил всё, что он любил.

С рёвом, в котором смешались ярость, отчаяние и желание уничтожить это знание, Лаптай всадил клинок в плоть щупальца. Он вгонял его глубже и глубже, по самую рукоять, с отчаянной силой, пытаясь физически выкорчевать из твари те образы, что она похитила, то понимание, что она ему навязала.

И в ответ раздался рёв — чистой, животной боли, понятной любому, в ком течёт кровь. Своды пещеры содрогнулись.

Израненное, истекающее тёмной жижей, щупальце дёрнулось и начало втягиваться в отверстие. Его сегменты, шипя и скребя по камню, один за другим скрывались в чёрной щели, словно вода, уходящая в песок. Последний извивающийся кончик скрылся во тьме.

И остался лишь сгусток холода — не просто отсутствие тепла, а активная, вязкая пустота, высасывающая звук и жизнь. Гул из отверстия стал быстро удаляться, затихать, пока не растворился в гнетущей, абсолютной тишине. Казалось, сама пещера затаила дыхание, опасаясь, что малейший звук вернёт кошмар.

Толпа заключённых, измождённых битвой с гигантским щупальцем, стояла, сжимая кирки, ломы и молоты, не сводя глаз с отверстия, в которое исчезло то, чего их разум не в силах был осмыслить. Их тяжёлое дыхание вздымалось в тёмный свод пещеры, ударялось о камень и осыпалось вниз – не веря в то, что только что произошло. Двадцать пар глаз, залитых потом, перепачканных пылью и кровью, смотрели в темноту, готовые снова биться за жизнь, даже если эта жизнь была не больше, чем последняя искра в промозглом кошмаре.

Когда всё стихло, никто не осмелился первым вдохнуть. Только спустя долгие, тяжёлые мгновения, наполненные гулом собственного сердца, один из заключённых всхлипнул. Это был не плач – это был звук выжившего. За ним послышались вдохи, кашель, неровное, рваное дыхание – словно сама пещера наконец позволила своим узникам дышать.

Лаптай всё ещё стоял, чувствуя в руке тяжесть меча, который унесло существо в своём щупальце. Тело его дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как у загнанного зверя. Во рту стоял вкус крови и страха. Ладонь горела от натуги, словно кость внутри раскалили добела.

Он медленно опустился на камни – не чтобы отдохнуть, а чтобы понять. Победа ли это? Нет. Не освобождение. Лишь отсрочка. И первый глоток осознанного, настоящего ужаса. Он посмотрел на свою пустую руку и думал: «Оно видело их. Оно знает, ради кого я это делаю». И этот холод в душе был страшнее любой раны.

Он поднял взгляд на тех, кто был рядом и боролся вместе с ним. Без них бы он не справился. Эта мысль, отозвалась в нём странной теплотой. Они стали щитом друг для друга. И если он хочет, чтобы они пошли за ним, он должен стать для них своим. Таким же, как они. Испуганным, уставшим, но не сломленным. Стать частью этого измождённого, испуганного, но не сломленного братства. Их дыхание было его дыханием, их ярость — его яростью. Теперь они были ему нужны как никогда.

— Оно ранено… истекает кровью, — тяжело выдохнул Наиль, опираясь обеими руками на рукоять молота. Голос его дрожал. — Лаптай вонзил меч в сегмент… по самую рукоять… кровь хлынула, как горный ручей… — кашель надорвал его грудь, и слова на мгновение оборвались. — Меч всё ещё там… в ране. Пока оно не затянет её… не вернётся, — сказал он, вытирая грязной ладонью лицо, перепачканное пылью и запёкшейся кровью.

Только теперь Наиль заметил, как его рубаха набухла алыми пятнами. Он посмотрел вниз, будто не веря своим глазам, и тут же, выпустив рукоять молота, осел на пол без сознания, оставляя за собой едва слышный, хриплый выдох.

Лаптай рухнул на колени рядом с телом Наиля, подхватывая его тяжёлую, безвольную голову. И в этом прикосновении, в липкой теплоте крови на его руках, его осенило с такой ясностью, от которой перехватило дыхание. Где-то между тем, как Наиль напоил его водой на плато, и последним ударом меча в щупальце — Наиль стал одним из тех немногих, за кого он, не раздумывая, пошёл бы в самую глубь каменного чрева горы — не по приказу и не ради выгоды.

— Держись, друг. — просипел он, сжимая его плечо, и эти два слова значили больше, чем все клятвы, данные богам. — Держись. Мы уже прошли через слишком многое, чтобы сдаться сейчас.

Глава 20: Исход

Караван с ларомом, наконец-то, был наполнен и собран в единое целое, словно тяжёлый, дремлющий зверь. Длинная цепь повозок, возницы и охрана теснились в тени северного склада, изнывая не столько от жары, сколько от томительного ожидания. Воздух был густым и пыльным, пропах прогорклым маслом, потом и терпким запахом шерсти волов.

Командир охраны, Парким, и его помощник Маум в последний раз окинули взглядом растянувшееся тело обоза. Солдаты и присланное от Инора усиление были на своих местах, и Парким, как старый волк, чуял едва уловимый нервный зуд, исходивший от новых людей.

С тяжёлым стоном доспехов Парким взгромоздился на своего жеребца. Конь беспокойно переступил с ноги на ногу, заставляя кожу седла скрипеть. Он двинул его вперёд медленным, размеренным шагом, вдоль выстроившихся повозок. Пятьдесят три повозки. Пятьдесят три тяжёлых, гружёных слитками ларома — материала, что скреплял не только веру, но и основангие империи, — стояли неподвижно, словно застывший поток. Они были запряжены упрямыми, широкогрудыми волами, которые лишь изредка, лениво, пофыркивали, покорно ожидая единственного — сигнала к выдвижению.

Чуть поодаль, в стороне от главной суеты, стоял помощник Маум. Его пристальный взгляд, острый и безжалостный, скользил не по повозкам, а по лицам. Он всматривался в глаза своих солдат и в лица тех, кого приставил местный начальник для временного усиления, пока караван не достигнет долины и не перегрузит свой ценный груз на речные баржи. Он всматривался в каждого, чтобы обнажить скрытую под ним слабину или небрежность — ту самую, одна-единственная крупица которой могла обернуться бедствием для всех. Он ловил отведённый в сторону взгляд, замечал слишком расслабленную позу, слышал негромкий, не к месту сорвавшийся смех. И в душе его, холодной и расчётливой, тут же рождалась пометка, решение, приговор.

В этот момент к ним подъехал Керк — невысокий, жилистый, вечно покрытый дорожной пылью мужчина средних лет. На нём лежала обязанность сопровождения каравана: следить за повозками, организовывать их ремонт в пути, а заодно — обеспечивать кормёжку, оплату грузчиков в портах и десятки прочих мелочей, без которых путь превращался бы в хаос.

— Всё готово к выдвижению, господин Парким, — торопливо отчитался он, утирая со лба пот. — Повозки загружены и надёжно перетянуты, волы сыты и напоены, возницы проинструктированы…

Парким молча кивнул, его широкое лицо оставалось суровым и непроницаемым. Он проследовал до конца колонны, внимательно осматривая каждую повозку, и лишь убедившись, что всё в порядке, развернул лошадь и медленно направился обратно, к самому началу.

Там, встав во главе каравана, он достал из подсумка на седле рог, вырезанный из тура. Привстав на стременах, приложил его к губам.

На пригорке, в стороне от складов, стояли Кантит и Сибл, осматривая караван взглядом. Каждый был погружен в свои мысли. Кантит размышлял о череде странных событий, последовавших за встречей с Говорящим с Богами. В его уме, привыкшем к логике цифр и отчетов, он беспокойно перебирал факты. «Одно цепляется за другое, — думал он, — Встречается с третьим. Проявляет следующее. Ничего не происходит просто так. Встреча, землетрясение, Пузо, слухи… Всё связано. Но каков общий рисунок? Какова цель?»

Сибл же смотрел не на караван, а на сонные крыши Шаима вдали. Его взгляд машинально выискивал знакомый силуэт дома утех «Весёлая Риша». Воспоминания о прошлой ночи, наполненной нежностью и страстью, были свежи, как утренний ветерок. В складке его плаща лежал небольшой свиток — список неприхотливых покупок в столице, который Риша, мечтательно закатив глаза, набросала обнажённой при лунном свете, пока он восхищался ею.

Их размышления прервали шаги — тяжёлые, отмеренные, словно человек поднимался не просто на пригорок, а навстречу собственной судьбе. На гребне показался Инор. Вид у него был суровый: лоб рассечён, на щеках свежие, но уже стянувшиеся коркой порезы, правая ладонь туго перевязана шероховатой тканью. Он шагал не спеша, но уверенно, и в этом шаге чувствовалась привычка к боли и умение держаться, даже когда тело протестует.

За его спиной следовал солдат — немолодой, в походке чуствовалась та же сила что у Инора. Его настороженный, взгляд цеплялся за каждый куст, за каждый просвет между деревьями. Подойдя ближе Инор движением руки указал ему остаться у подножия. Солдат подчинился без единого слова, и, развернувшись к дороге, начал осматривать окрестности.

«Солдат не из нашего гарнизона, — мгновенно отметил Сибл, привычно анализируя детали. — Форма охраны… такая же, что была на людях, прибывших с последним караваном. Значит, не местный. Зачем он здесь?»

— Господин управляющий! — громко, почти строевым голосом, произнёс Инор, остановившись и выпрямившись во весь рост. — Усиление для каравана на месте. Колонна скоро выдвинется.

Кантит, стоявший с видом человека, заставляющего себя казаться спокойным, оживился. Его губы изогнулись в тени улыбки, и в глазах мелькнуло удовлетворение.

— Отлично, Инор, отлично! — сказал он с тем оттенком голоса, где похвала переплеталась с уважением. Взгляд его скользнул по крепкой фигуре начальника охраны. — Ну и как тебе твой первый день в роли хозяина города и рудников?

Инор вытер лоб здоровой рукой, сдерживая усталость и раздражение, и ответил прямо, без лишних украшений:

— Как по мне, много лишней... суеты, — честно признался Инор, сжав кулак здоровой руки. — Так и подмывает некоторым врезать, чтобы не путались под ногами. Не знаю, как вы с этим справляетесь, господин.

Кантит тихо усмехнулся. Усмешка эта была не весёлой, а горькой, почти усталой.

— Стиснув зубы и мысленно проклиная всё на свете, — произнёс он, словно делился тайной, понятной лишь тем, кто сам прошёл через такое. — Но руки распускать — себе дороже. Помни, Инор: теперь ты не только кулак, но и голова. А голова, если будет слишком часто действовать кулаком, или не так, рано или поздно окажется на плахе. — усмехнулся он. — Помни об этом.

В воздухе повисла короткая пауза. Инор чуть опустил глаза, и по его лицу скользнула тень раздумья. Было видно — он привык решать всё силой, но теперь его заставляли войти в новую роль. Сибл наблюдал за ним из-под бровей, словно оценивая, выдержит ли тот испытание властью или сломается.

В этот момент со стороны склада донёсся утробный, низкий звук. Все машинально обернулись на него. Звук был похож на стон умирающего великана. Он поднял с ближайших деревьев стаи перепуганных птиц, ударился о каменные стены склада, усилился их эхом и обрушился на людей, сидящих в тени здания. Те, кто до этого лениво болтал или дремал, вздрогнули, вскочили и, засуетившись, бросились по своим местам.

— За мной! — зычный, прорезающий пространство голос докатился до них. Медленно, словно нехотя, с скрипом колес и покрикиваниями погонщиков, махина повозок, и больше двухсот людей, пришли в движение.

Впереди ехали два всадника, а за ними, неспешно и тяжко, поднимая пыль, ползли повозки и охрана. Караван, словно огромный каменный змей, начал свой долгий путь к столице. Первой целью на длинном пути был ручей у поляны, перед первым большим перевалом.

Зрелище было завораживающим и Кантит с Инором смотрели на колонну не отрываясь. Сибл тем временем повернулся к солдату, ожидавшему внизу. Тот внимательно осматривал окрестности..

— А это кто? — тихо спросил Сибл, кивнув в сторону солдата. — Твой новый помощник?

Инор оглянулся.

— Хотел бы я, чтобы так и было, — с нескрываемой досадой ответил он, невольно касаясь пальцами свежей полосы на шее. — Это ваш новый личный охранник на время пути до столицы. Зовут его Пирам.

Кантит сделал пару шагов к краю пригорка, чтобы лучше разглядеть воина.

— У нас есть личная охрана. Кампт и Пригл. Зачем нам третий?

— А… где они сейчас? — спросил Инор, делая вид, что ищет их взглядом. — Что то не могу найти… — он похлопал себя по бёдрам, охая и ахая. — Так хорошо спрятались, что их не видно? — Очень профессиональная охрана.

Сиб, улыбаясь смотрел на Инора.

«А вот его знаменитый острый язык. Который лишил его всего и прнивёл в эту глушь».

— Я оставил их дома, готовить кареты к отъезду, — нахмурившись, ответил Кантит.

— Значит, они не охрана, а возницы, — твёрдо парировал Инор с металлом в голосе. — Личная охрана должна быть тенью своего господина, а не конюхом. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Кантита. — Как начальник охраны, я настоятельно рекомендую взять Пирама на время пути. Напомню, Пузо и его шайка всё ещё на свободе.

— Господин Кантит, я полностью поддерживаю рекомендацию Инора, — мягко, но весомо вступил Сибл. — Следует довериться его инстинкту.

— Ты так уверен в этом человеке? — с удивлением посмотрел Кантит на Пирама. Тот редко кого хвалил. Последнее врем от него слышались только жалобы на тех, кого набирали в охрану в долине.

— Да, — коротко бросил Инор. — Я лично проверил его. Позавчера на Арене он сумел победить меня.

Сибл об этом знал, но для Кантита это была новость.

— Да что ты? — Управляющий с новым, живым интересом посмотрел на Пирама.

Порыв горячего ветра пронёсся по пригорку, заставляя плащи трепетать. Пирам, стоящий вдалеке, ниже них, будто почувствовал на спине их взгляд и обернулся в их сторону. Заметив, что все смотрят на него, он почтительно склонил голову и вновь повернулся в ним спиной.

— Хорошо, — после недолгого молчания согласился Кантит. — Пусть будет так.

— Отлично! — кивнул Инор. — Значит, как и договорились, после обеда я пришлю к вам домой конную охрану. Они сопроводят вашу карету и карету лекаря Милата до каравана. — он словно зачитывал устав, чтобы все строго следовали ему. — Пирам будет стеречь вас до самой Химры.

— Да, карета лекаря запряжена отдохнувшими лошадьми, они не задержат нас. А вот обозы с ларомом. — Кантит поморщился. — Тащиться сейчас со скоростью волов — это пытка. Я сойду с ума от этого темпа. Выдвинемся после обеда на каретах со свежими лошадьми и нагоним их ещё до вечера. — Он тяжело вздохнул, глядя на удаляющийся караван. — А там, у перевалов, всё равно придётся пристроиться к ним в хвост и плестись вместе. Горы не любят спешки.

Инор коротко кивнул, отдал честь и, спустившись с пригорка, что-то коротко сказал Пираму. Тот выпрямился, и его взгляд на мгновение встретился с взглядом Сибла. Взгляд был спокоен, профессионально-отстранён, но в его глубине Сибл, знаток чужих секретов, уловил ту же тень, что и у него самого — тень сомнения и предчувствия. Путь к столице обещал быть долгим и неспокойным.

Инор спустился с пригорка, а Пирам остался стоять на страже, держа в поле зрения Кантита и Сибла.

«Любопытно, — мысленно отметил Сибл, не сводя с нового охранника внимательного, изучающего взгляда. — Надо бы с ним познакомиться поближе. Неформально. Разговорить. Понять, что скрывается за этой маской солдатской дисциплины. Почему Инор, которого проиграл ему, так в нём уверен? Только ли в силе и ловкости дело? Что он в нём увидел?»

— Ну, что, домой! — Кантит тяжело вздохнул, в последний раз проводя взглядом тянувшуюся вереницу повозок. Пыль, поднятая ими, уже тянулась за ними, словно хвост и постепенно оседала. — Надо собрать последние свитки. А после обеда… после обеда и мы покинем Шаим. — он обернулся к нависающей со спины горы. — И Андарон.

Оба мужчины на мгновение замерли, глядя на суровый лик горы и прилепившийся у её подножия город. Андарон возвышался молчаливый и вечный, а Шаим казался хрупким и временным, словно скорлупка под ногами гиганта. В этом взгляде было что-то общее — смесь облегчения от предстоящего отъезда и смутной, необъяснимой тревоги, будто они оставляют что-то незавершённое.

Кантит, отряхнув с плаща пыль, первым тронулся вниз по тропинке. Его шаги были тяжёлыми, задумчивыми. Сибл, бросив последний оценивающий взгляд на Пирама, последовал за управляющим.

Следом, беззвучно, как тень, сойдя с пригорка, за ними спустился Пирам. Он не шёл прямо за спиной, а держался чуть сбоку и сзади, выбирая позицию, с которой мог бы контролировать и своих подопечных, и пространство вокруг. Он не произнёс ни слова, но его присутствие стало ощутимым — плотным, как кольчуга, и безмолвным, как обнажённый клинок.

Тропинка, ведущая в город, казалась теперь уже не просто дорогой, а началом нового, полного неизвестности пути.

Карета лекаря, скрипучая, но прочная, с наспех приделанным гербом гильдии целителей на дверце, подкатила к дому управляющего. Возница Тимта, щуплый, с вечно озабоченным лицом, лихо соскочил с козел, подбежал к кованым воротам и, схватив висящую на цепи тяжелую деревянную колотушку, принялся громко стучать по железному полотну. Звонкий стук разнесся по тихой улочке. На звук из дома выбежал молодой слуга. Тимта, переведя дух, торопливо пробормотал:

— Передай хозяину, что господин Милат прибыл, как договаривались, и ждёт у ворот.

Не дожидаясь ответа, он вернулся к карете и ловко взобрался на своё место, развернув экипаж так, чтобы он был готов немедленно тронуться в путь.

Вскоре створки ворот дрогнули, и тяжёлый скрежет железа разорвал утреннюю тишину. Двое слуг, налегая на них, распахнули их настежь, и массивные створы, словно нехотя, отворились, пропуская наружу гулкое дыхание двора.

Из глубины, мерно покачиваясь, выкатилось нечто большее и внушительнее, чем экипаж лекаря, — карета Кантита, обитая тёмным деревом и окованная металлическими полосами. На двери красовался фамильный герб Кантита. Позолота на нём заблестела в лучах солнца. Колёса с гулом перекатились через порог ворот и остановились рядом с более скромным экипажем Милата. За каретой, выстроились всадники, охрана, приставленная Инором до встречи с караваном. Их кони нетерпеливо перебирали копытами, будто чувствовали, что дорога сулит не прогулку, а тревогу.

Дверца кареты лекаря распахнулась рывком, и Милат вышел наружу, плотно прикрыв её за собой. Движения его были резкими, почти нервными, словно он опасался, что изнутри может вырваться что-то, чего никто не должен видеть. Его пальцы задержались на ручке чуть дольше обычного, прежде чем он отпустил её.

Следом из своей кареты выбрались Кантит и Сибл. Управляющий выглядел спокойным, но каждый его шаг выдавал напряжение, будто он ходил по невидимой грани. Сибл же, напротив, был собран и сух, взгляд его скользил по окрестностям, цепляясь за мелочи, которые могли бы выдать угрозу. Чуть позади, тихо, как тень, ступил Пирам. Он остановился так, чтобы контролировать и двор, и улицу, идущую вниз, его рука невзначай легла на эфес меча. Старая охрана управляющего, Кампт и Пригл не выходили: их силуэты смутно маячили за мутноватыми стёклами кареты, настороженные и неподвижные.

Кантит подошёл к Милату почти вплотную. Его губы едва шевельнулись, и слова сорвались тихим, тревожным шёпотом:

— Жрец… он с тобой?

— Да, — слишком громко, почти нарочито буднично, ответил лекарь. Контраст прозвучал странно и даже неприятно, как будто он нарочно хотел разрушить осторожность управляющего.

Кантит едва заметно скривился, но продолжил, цепляясь за тему, словно пытаясь выудить уверенность из мельчайших деталей:

— У вас есть запасы вина? Всё, оговоренное передали?

— Да. Спасибо, — отозвался Милат так же коротко, совладав с голосм. Его голос не дрогнул, но глаза… глаза всё время скользили мимо, избегая встречи. Он смотрел на дома, на землю, на лошадей, только не на Кантита.

Сибл, молча стоявший чуть в стороне, не упустил ни одного движения.

«Сегодня он собраннее, — отметил он про себя. — Но глаза… те же самые. Они бегают, как крысы в подполе, когда туда вдруг врывается свет фонаря. В них нет покоя. Ни капли.»

— Хорошо, хорошо! — сказал Кантит чуть громче, делая шаг назад и пытаясь вернуть себе тон уверенного хозяина. Он торопливо кивнул, как будто сам себе. — Тогда слушайте: мы едем первыми, вы — следом. Смотрите, не отставайте!

Милат кивнул, не сказав ни слова, и развернулся к своей карете. Его фигура на мгновение слилась с серой дымкой улицы, и он исчез за дверцей, чтобы передать указания Тимте.

Колёса тяжёлой кареты Кантита первыми хрустнули по булыжнику, взяв курс на выезд из города. За ней, сдержанно и точно соблюдая дистанцию, тронулась карета лекаря, а за ними двинулись солдаты на конях.

Два экипажа, словно связанные невидимой нитью, медленно исчезали за поворотом, оставляя позади безмолвные дома Шаима. Улицы провожали их молчанием, и это молчание было тяжелее всякого крика. Путь начался.

Лес на предгорье был низкорослым и чахлым. Каменистая, не глубокая почва, суровые зимы и вечно дующие с вершин ветра, вырывавшие с корнем всё, что плохо держалось, не давали деревьям подняться ввысь и раскинуться пышными кронами. Они жались друг к другу, корявые и стойкие, словно упрямые старики, сцепившиеся локтями. Здесь каждый куст казался в радость, каждое корнище — маленькой победой над стихией.

Пузо сидел на корточках у небольшого, почти прогоревшего костра, насадив тушку зайца на заострённую палку. Жир капал на угли тихим, злорадным шипением и отдавал запахом жареного мяса — простым, примитивным и успокаивающим. Рядом сидел ещё один и подрезал ногти ножом. Над редким лесом стоял несмолкаемый звон птичьего пения, словно сама природа пыталась заглушить тишину, нависшую над этим гиблым местом.

Впереди, со стороны тропы, донёсся отрывистый топот. Пузо медленно поднял голову, его маленькие, глубоко посаженные глаза сузились. Из-за деревьев вынырнула взмыленная лошадь. С неё, не дожидаясь, пока та остановится, спрыгнул человек в пыльных черных штанах и потёртой серой куртке. Он подбежал к костру, тяжело дыша.

— Караван, — выдохнул он, запыхавшись. — Утром вышел со складов… — Его взгляд уперся в подрумяненное мясо в руках Пузо, и он сглотнул слюну. — Пятьдесят три повозки! — выпалил он, не в силах оторвать глаз от еды.

— Пятьдесят три? Ого-го… — Пузо покачал своей большой, обросшей щетиной головой. Заметив, как приезжий пялится на его добычу, он мрачно хмыкнул и кивнул на окровавленное, деревянное ведро, стоявшее поодаль. — Бери и жарь себе, Картим. И хватит пялиться на мой кусок, как пёс голодный.

Картим не заставил себя ждать. Он ловко отломил ветку, очистил её ножом и, насадив добрый кусок мяса, протянул к тлеющему костру.

— Ну так что, Пузо? Когда нападём? А? — спросил он, поводя мясом над пламенем.

Пузо не отвечал. Он сидел, уставившись в огонь, его лицо было непроницаемой маской. Потом он медленно поднял глаза на Картима.

— Пятьдесят три, говоришь? — Картим энергично кивнул, слюнявя губы. — Значит, охраны… не меньше сотни солдат?

— Ага! Сто двадцать, насчитал, не меньше! — подтвердил гонец. — Солдаты с каравана. Отдохнувшие, сытые. И Инор своих псов ещё подогнал. Сброд, но злой. Ни одного нашего человека средь них нет…

— Сто двадцать?! Отдохнувшие?! — внезапно взревел Пузо и с размаху дал Картиму подзатыльник, от которого тот едва не уронил мясо в костёр. — Вот с этого и надо было начинать, болван, а не с мяса!

Он вскочил на ноги и зашагал взад-вперёд между чахлыми деревьями, яростно откусывая и пережёвывая мясо.

— Нас всего чуть больше сорока душ, — бубнил он, обращаясь больше к самому себе. — Из них только десяток в руках меч держало ранее! — Он резко наклонился к Картиму, и его дыхание пахло зайчатиной и злобой. — Десять! А у них — сто двадцать заточенных железин! И они в броне! Да нас там в лепёшку расшибут, по веткам насадят! Как твоего зайца.

Он замолчал, продолжая ходить. Его маленькие чёрные глаза бегали, выискивая решение в узорах коры на деревьях. Внезапно он остановился, и на его широком лице расползлась медленная, зловещая ухмылка.

— Значит, так. — Пузо нахмурился, собирая мысли в кучу. — Пропустим караван. Сегодня они штурмовать перевал не станут. К ночи встанут лагерем, а утром тронутся. — Он снова ухмыльнулся, и в этой улыбке было нечто хищное. — Мы возьмём их ночью. Сонных. Охранников — по-тихому, ножами, заточками почикаем. Это мы умеем. Это мы уже делали не раз!

Пузо швырнул недоеденный кусок мяса в кусты и ткнул жирным пальцем в Картима.

— Ты, следуй за караваном. Как только начнут стоянку обустраивать — дуй к нам сюда быстрее ветра. — Он развернулся к другому бандиту, молча сидевшему в тени. — А ты, Сарат — беги к остальным. Передай всем: готовиться к ночной резне. Точить лезвия и копить злость.

Прошло уже почти четверть дня в пути. Пейзаж за окном сменился с унылых предгорий на более пологие склоны, поросшие чахлым лесом, цеплявшимся за тонкую почву, но каравана с ларомом всё еще́ не было видно. Кантит то и дело поглядывал в окно кареты, сверяя положение солнца, и нервно постукивал пальцами по колену.

— Что-то уж больно долго мы их нагоняем, — не выдержал он, нарушая монотонный стук колёс. — Может, мы не той дорогой поехали? Свернули куда-нибудь?

— Дорога в долину одна-единственная, господин, — спокойно, как будто повторяя прописную истину, ответил Сибл, не отрывая взгляда от свитка с заметками, который он перечитывал. — Ошибиться здесь невозможно. Все караваны идут этим путём.

— Ну, допустим… — Кантит не унимался. — А может, они на дневной привал свернули куда-нибудь в сторонку? В тень. А мы, проскочили мимо, не заметив.

— Я лично договаривался с начальником охраны каравана, Паркимом, — напомнил Сибл, наконец подняв глаза на управляющего. В его взгляде была непоколебимая уверенность. — Они встанут на ночёвку только перед самым подъёмом на перевал. На старой, всем известной стоянки у ручья. Там единственное подходящее место на пути. Они не могли свернуть никуда раньше.

— Хорошо! — отчеканил Кантит, но в его голосе слышалось скорее раздражение, чем согласие. — Тогда объясни мне, почему мы до сих пор не видим их пыли на горизонте? Должны были нагнать уже!

Сибл вздохнул. Его бесконечное терпение было одним из главных профессиональных инструментов. Он знал, что Кантит, человек действия, изнывал от вынужденного безделья и неизвестности, и его нервозность была лишь следствием этого.

— Не беспокойтесь, господин. Мы нагоним их ещё до заката. Скорость нашей кареты со свежими лошадьми намного выше, чем у повозок. Они просто не могли уйти так далеко.

Кантит фыркнул, откинулся на спинку сиденья и снова уставился в окно, но его пальцы перестали барабанить по колену. Оставалось только ждать, и каждый знал, что настоящие испытания начнуться при штурме перевалов.

В этот момент Пирам, сидевший на козлах рядом с возницей, слегка повернул голову, словно прислушиваясь к чему-то впереди. Его спина, до этого расслабленная, напряглась. Он ничего не сказал, но это молчаливое внимание было красноречивее любых слов. Возможно, он уже слышал впереди отдалённый скрип повозок или улавливал другие звуки. Или же просто чувствовал, что долгое ожидание скоро закончится.

Сарат, запыхавшийся, с багровым лицом, подбежал к костру, едва не споткнувшись о корень.

— Пузо! Карета! Карета Кантита на дороге показалась! — он остановился, упершись руками в колени, и пытался отдышаться. — Скоро будет здесь!

— Кого? — переспросил Пузо, на мгновение сбитый с толку. Его мысли все еще были заняты караваном.

— Управляющего! Самого главного в Шаиме и на всех рудниках! Кантита! — Сарат удивился, что он не знает такого важного человека.

И в этот миг в голове Пузо что-то щёлкнуло. Его маленькие, колючие глаза моментально вспыхнули хищным, алчным огнём. Голодный шёпот, прорезал все другие мысли, ясный и властный:

«Поймай его! Обменяй на ларом! Поймай! Он дороже целого обоза!»

Идея была столь же гениальна, сколь и проста. Зачем штурмовать хорошо охраняемый караван, когда можно схватить одного человека, который стоит дороже всех этих повозок?

— Быстро! — рявкнул Пузо, вскакивая на ноги. — Валить деревья! Самые толстые, что найдутся! Перекрыть дорогу завалом! Живо!

Бандиты, до этого лениво копошившиеся у костров, встрепенулись. Приказ был понятен. С криками и руганью они бросились к краю дороги, где росли самые подходящие для завала деревья.

— Ты! — Пузо схватил за плечо ближайшего головореза. — Беги к остальным, кто у ручья! Пусть бросают всё и бегут сюда, на дорогу! Сюда! Говори, что добыча сама идёт в руки!

— А Картим? — спросил тот. — Он же следит за караваном…

— Начхать на караван! — завопил Пузо. — Теперь у нас есть кое-кто поважнее! Все силы сюда!

Пузо сам схватил топор и побежал к дороге. Добежав, он с дикой яростью обрушил его на ствол молодой, высокой сосны. Щепки полетели во все стороны. В его голове уже строились планы. Поваленные деревья остановят карету. Его люди окружат её. Они вытащат оттуда этого важного господина Кантита. И тогда… тогда он продиктует свои условия. Не горсть серебра, не несколько слитков… а все пятьдесят три повозки! В обмен на жизнь управляющего.

Лес огласился стуком топоров и треском ломающейся древесины. Западня готовилась. И добыча, ничего не подозревая, уже приближалась по дороге, ведомая своим желанием нагнать караван, даже не догадываясь, что самая большая опасность жде́т её не впереди, а здесь, в чахлом лесу на подъёме.

Пирам первым почуял неладное. Ему не нужно было видеть засаду — его нервы, отточенные сотнями патрулей и десятками стычек, звенели тревогой. Воздух стал подозрительно густым, вязким. Птицы разом умолкли, и впереди, за поворотом, словно повисла чёрная пустота, давящая на уши. В одно мгновение он всё понял.

Скакавший впереди них солдат, заворожённый дорогой, слишком поздно заметил преграду. Его конь, храпя и закатывая глаза, лишь по какому-то чуду не врезался грудью в корявый частокол из сучьев поваленных деревьев, отпрянув в последний миг с испуганным ржанием.

— Разворачивайся! Назад! — рявкнул Пирам вознице и мощным толчком подал сигнал к действию.

Возница, седой мужчина, до боли впился в поводья, дёрнув их с мольбой и проклятьем. Лошади взметнулись на дыбы, их пронзительное, возмущённое ржанье взрезало воздух, когда тяжёлая карета с душераздирающим скрипом попыталась развернуться на узкой, лесной дороге.

В тот же миг Пирам спрыгнул на землю: стальной шелест меча, выскользнувшего из ножен, прозвучал как вызов этой зловещей тишине. Он выставил клинок вперёд, подбежал к взмыленной упряжке и, вцепившись латами в узды, начал с трясущимся от натуги усилием помогать вознице развернуть неповоротливую махину. Мышцы на его руках и шее налились канатами, а на висках и скулах проступили капли холодного пота.

Сзади поскакала четвёрка всадников из временного усиления. Увидев обнажённый меч и готовящийся манёвр кареты, они без слов выхватили оружие. Гарцуя на нервных, взмыленных конях, они отступали, прикрывая кареты — живым кольцом, щитом из плоти и стали.

Сзади гарцевало ещё трое всадников, выхватив мечи, и прикрывая тылы.

Заскрипела рама, и окно первой кареты резко распахнулось, выплеснув наружу бледное, искажённое гримасой ужаса лицо Кантита.

— Что это?.. Что происходит?! — его голос, тонкий и надтреснутый, не просто дрогнул — в нём звенела настоящая, животная паника.

Ответ пришёл немедленно, но не словами, а диким, гортанным, звериным рёвом, от которого ёкнуло сердце даже у бывалых стражников. Из-за чахлых, искривлённых деревьев, словно порождения Онома, хлынула серая волна людей Пузо. Не солдат, а оборванцев, размахивающих топорами, заточками, ржавым железом. Они не шли — они неслись с гиканьем и воплями, и в их глазах, широко раскрытых, горел нечеловеческий голод и древняя, как мир, ненависть ко всему, что пахло богатством и порядком.

Пирам и возница, движимые единым порывом, совершили невозможное — тяжёлая карета уже почти развернулась, колёса взметали землю. Ещё миг, одно-единственное мгновение — и они рванули бы назад, к спасительным стенам Шаима... Но судьба оказалась злее и быстрее. Со страшным, оглушительным треском, который отозвался болью в ушах, позади них рухнуло одно дерево, затем второе, третье — стволы с грохотом обрушились поперёк дороги, взметнув тучи пыли, щепы и терпкого хвойного духа. Путь к отступлению, к надежде, был перекрыт наглухо.

Теперь они были в ловушке. Спереди — преграда из поваленных стволов деревьев и бегущие с криками разбойники. Сзади — свежий, непроходимый завал. Кареты зажало в тиски узкой дороги в чахлом лесу. В воздухе витал запах пыли, хвои… и неминуемой крови.

Глава 21: Сомнения

В центре пещеры, словно чёрное солнце, лежало металлическое кольцо, вырванное из стены. От него во все стороны тянулись тонкие цепи, впившиеся в лодыжки двадцати узников. Они метались вокруг, одержимые одной мыслью — вырваться.

Раз за разом в ход шли зубила, кирки, обломки камня. Но сплав, из которого было выковано и кольцо, и цепи, жил своей жизнью — он звенел, отражал удары, но не трескался, не крошился.

Всё отчаяннее и бессмысленнее становились их усилия: одни обрушивали удары на общее кольцо, другие — на собственные цепи. Камень под ногами трескался и сыпался, высекая фонтан искр, а металл оставался целым, гладким, насмешливо безразличным.

Гул был оглушительным: временами он закладывал уши и вибрацией проходил по костям. Но, словно не слыша этого адского лязга, другая группа узников торопливо перетаскивала припасы и инструменты к зияющему отверстию в стене — туда, куда недавно скрылось гигантское щупальце.

В стороне, склонившись над глиняной миской, сидел узник и с силой перемалывал листья завядшей капусты. Под его ладонями слышался хруст жилок, и зелёный сок капал густыми каплями, словно кровь из свежей раны. Он перемешивал его пальцами, шлёпая и размазывая, торопливо готовя средство для окровавленных спин, вспоротых плетьми, и для тех, кого задело щупальце.

Лаптай застыл перед безжизненным телом Нопрака. Его взгляд был прикован к мертвецу, но мысли блуждали где-то глубже.

«Откуда взялся этот монстр? Что могло вытащить его на свет? Кровь?.. Нет. Не верю. Здесь, в недрах шахт, сотни кругов лились реки крови — и гора молчала. Что-то иное, что-то большее потревожило его. Может быть — то самое землетрясение, что прогремело в мою первую ночь здесь?..»

Не найдя ответа, он посмотрел на целый глаз Нопрака.

— Лучше бы ты пошёл вслед за Миртитом, — выдохнул Лаптай, и в его голосе прозвучала глухая усталость. — Прости, но выбора у меня нет. Мне придётся потревожить тебя. Порыться в твоих вещах.

Ему нужно было найти ключ. Маленький кусочек железа, способный переломить их судьбу. Все остальные вещи мёртвого конвоира — уже не имели значения.

Перед тем как коснуться безжизненного тела, Лаптай решил проверить, мог ли он общаться с богами напрямую. Или, вместе с потерей силы Тени внутри пещеры, он терял и возможность общения с богами? Впервые, с момента прибытия в лагерь у него выпала такая возможность, когда он мог попытаться сделать это открыто, на людях.

Он медленно опустился на колени. Камень под ним был ледяным и шероховатым, но он не замечал — пальцы сами сцепились в кулаки и легли крест-накрест на груди. Он закрыл глаза, и из его губ сорвался едва слышный, дрожащий шёпот молитвы.

Сначала — молитва Эфилу: о том, чтобы тот, чьи объятия крепче скал, приютил души всех узников, томившихся в этой пещере, и не оставил их среди грядущих бурь.

Затем — обращение к Нимре, чей свиток Судьбы уже описал, что с ними произойдёт: даровать им хоть крупицу удачи, когда дорога их поведёт в бездну, под своды горы.

И, наконец, смиренное слово Тае, холодному хозяину последнего пути: не гневаться на него за предстоящий грех, простить, что придётся потревожить тело Нопрака, ибо иной дороги нет.

Незаметно цимбада начала окутывать сознание Лаптая, словно вязкий туман. Мир вокруг терял очертания, звуки глохли, дыхание становилось лёгким, прозрачным. Ещё одно мгновение — и, казалось, боги, к которым он взывал, вот-вот должны были склониться над ним, ответить.

— Да что ты возишься с этим садистом?! — голос резанул, как удар кнута, хлёсткий и яростный. — Недавно он рвал нас в клочья, смеясь, когда сдирал кожу жгучим бичом с солью!

Крик заключённого ворвался в сознание, как камень, брошенный в спокойную гладь. Сияющая поверхность видений треснула, разлетелась, и Лаптай с острым, почти физическим ощущением падения вернулся в холодную реальность пещеры. Его грудь сжала боль — словно невидимая рука рванула его обратно, оттолкнув от порога мира богов.

— Совсем недавно он ещё дышал, Паркил, — узнав по голосу, с тяжёлым вздохом произнёс Лаптай, медленно открывая глаза. Его голос звучал низко и гулко, словно шёл не от него, а от самой каменной утробы пещеры. — Теперь он мёртв, и его душа только начала свой путь к вечному покою. Если я оскверню его плоть, дух Нопрака восстанет в ярости. Он не сможет пройти лабиринты Тае и вернётся в наш мир — чтобы преследовать нас до конца наших дней.

Слова впились в Паркила, как раскалённые иглы. Его плечи обмякли, взгляд потух. Ярость в глазах исчезла, уступив место тёмной тени раскаяния. Подсознание, воспитанное с детства на преданиях о духах и их мстительной природе, приняло сказанное как неоспоримую истину. В горле у него застрял комок, и он лишь хрипло прошептал:

— Я… не хотел… потревожить его… — он виновато склонил голову.

— К тому же, я молю богов о нашей судьбе, — отчётливо, твёрдо произнёс Лаптай, не открывая глаз. — Будь добр, не мешай мне обращаться к ним с молитвой.

Он вновь склонил голову и сомкнул веки, позволяя себе утонуть в медленном, ритмичном дыхании. Тишина внутри него постепенно возвращалась, уступая место едва ощутимому шёпоту, словно далекие голоса начинали пробиваться сквозь толщу камня.

Паркил судорожно прижал правую руку к груди и, избегая смотреть на размозжённый череп охранника, торопливо прошептал: — Прости, Тае, если я потревожил тело Нопрака. Прими его, со всеми его грехами и добродетелями, и помоги ему пройти все твои лабиринты! — Затем он отступил на шаг, резко обернувшись к Лаптаю. — Прости, нервы не выдержали. Снаружи, — его правая рука дрожа указала на светлеющий вдали коридор, ведущий к солнцу, — нас ждёт казнь за убийство Нопрака, которое мы не совершали. А там, — он коротко кивнул в сторону зияющей дыры, — там, наверняка, бродят исчадия Онома! — Голос Паркила сорвался на панический шёпот. — Честно говоря, я готов сдаться извергам-охранникам, лишь бы не ступать в неизвестные лабиринты Андарона.

Лаптай мгновенно осознал, что необходимо полностью переключить внимание на Паркила. Ему требовалось не просто объяснить, но унять нарастающую панику в голове узника, пока тот не посеял свои заразные мысли среди остальных, окончательно подорвав их дух.

— Вот именно поэтому я и взываю к богам, чтобы узнать, что нам предпринять! Идти в глубины горы или сдаться стражникам лагеря? Ты понял меня, Паркил? Я пытаюсь спасти нас! — В этот раз Лаптай резко обернулся к собеседнику, пытаясь прочесть его мысли по выражению глаз.

До мужчины, наконец, дошло, с кем он разговаривает:

— Да… я понял.. Прости, что отвлёк тебя, — пытаясь скрыть волнение, с напускным облегчением произнёс Паркил, едва заметно склонив голову. — Продолжай, Лаптай. Я отправлюсь к раненым, им нужна помощь.

«Он боится. И меня тоже — прожгла мысль Лаптая. — Но сейчас у меня нет времени его успокаивать».

Проводив его взглядом, Лаптай вновь погрузился в себя, сосредоточенно готовясь к предстоящей встрече с Богами. Он задержал дыхание, позволяя себе вновь погрузиться в полумрак молитвы. Цимбада возвращалась — сперва лёгким покалыванием в висках, затем едва ощутимой дрожью в воздухе, будто сама пещера дышала вместе с ним.

Огонёк светильника, стоявший неподалёку, затрепетал, хотя сквозняка не было. Звуки вокруг изменились: гул кирок и приглушённые голоса заключённых отдалились, словно их завесила прозрачная стена. Вместо них в тишине проступило другое — мерное биение, похожее на удары сердца самой горы.

На мгновение Лаптаю почудилось, что из каменных стен выступают лица: одни строгие, другие печальные, третьи едва угадываемые, как следы на воде. Они словно слушали его молитву, склоняя головы, и вместе с ними склонялась сама реальность.

И среди этого видения раздался тихий шёпот — не снаружи, а прямо в его груди:

«Ты просишь о помощи. Но помощь требует жертвы…»

Ещё несколько мгновений — и Лаптай окончательно погрузился в цимбаду. Его дыхание стало ровным, плечи опустились. Кулаки, до боли сжатые, сами собой разжались, а ладони раскрылись наружу, словно принимая неведомый дар.

Он больше не ощущал холод каменной пещеры, запаха копоти и крови. Всё исчезло. Теперь он парил в бесконечных облаках — мягких, тягучих, переливающихся оттенками белого и серебра. Воздух был густ, как вода, и в нём не было ни веса, ни времени.

Где-то вдали мерцали огни, как звёзды, и Лаптай понял — это не небесные светила, а врата богов. Каждый свет звал к себе, обещая знание или приют. Но чем ближе он всматривался, тем отчётливее видел, что одни огни мерцают ласково, другие — таятся во мраке, испуская холодный, предостерегающий свет.

Голос, словно отдалённый звон колокола, коснулся его слуха:

«Шагай осторожно, смертный. Не всякая звезда приведёт тебя к свету».

Когда его взгляд скользнул вниз, облака под ногами растаяли, и перед ним открылось бездонное пространство лабиринтов Тае. Переплетение мириадов коридоров раскинулось до самого горизонта, не подчиняясь никакой человеческой логике. Казалось, их чертил безумный разум, играя с самой тканью мироздания.

Большая часть проходов была завалена сухим песком, похожим на пепел. Он шевелился, словно дышал, осыпаясь в углы и затягивая тропы. Вдалеке раздался гул — низкий, тягучий, порождающий тоску по несбывшемуся будущему, по утратам, которых ещё не было. Этот звук не просто слышался, он вгрызался в кости, заставляя сердце замирать.

И лабиринт отреагировал, ответил на него. Коридоры и стены пришли в движение, тяжело осыпая песок, словно кто-то гигантский сдвигал целые пласты. Они перестраивались с неумолимой точностью, создавая новый, ещё более непостижимый узор. Лаптай почувствовал, что если задержит взгляд слишком долго, то его разум захлебнётся в этой геометрии, растворится в её бездне.

Наконец движение стихло. Стены встали на новых местах, и перед ним открылась другая перспектива — ещё более глубокая, бесконечная. Лабиринт жил, дышал, и его дыхание отзывалось в груди Лаптая тяжёлым, чужим ритмом.

Главный вход в лабиринт окутывало марево песчаной дымки, скрывая от постороннего взора двери Неизбежности. Они будто дышали, медленно распахиваясь и закрываясь в такт гулу самого Лабиринта. Перед ними, во мраке, величаво высился Колодец Откровений — бездонная шахта, куда стекались все пути, и где каждый умерший сталкивался с правдой о себе.

Сквозь полупрозрачную завесу Лаптай различал бесконечную процессию теней. Они брели молча, ступая тяжело, словно ноги их были скованы цепями. Серые, бесформенные силуэты двигались к Колодцу, и ни один не сворачивал в сторону.

И вдруг одна из этих теней замедлила шаг. Будто ощутив его взгляд, она повернула голову, задрав её вверх, прямо на него. Сквозь мрак и песчаную дымку на Лаптая уставились пустые, бездонные глазницы, наполненные злобой. Он узнал их мгновенно.

Это был Нопрак.

— Тебе ещё не время размышлять о лабиринтах Тае. — прорезал мрачную тишину голос с в глубокими бархатными нотками. — Смотри лишь вперёд и ввысь, но никогда не забывай, что осталось позади и что ждёт тебя в бездне, — голос прозвучал прямо в его сознании, став одновременно властный и мягкий. Вслед за словами в его сердце разлилось тепло — странное, но успокаивающее, будто сама жизнь вернула его из холодных глубин.

Лаптай без колебаний подчинился, немедленно устремив взор вперёд.

Недалеко от него материализовался бог. Тело его было обнажено, сияя эфиром желаний, и заключало в себе одновременно мужское и женское начала. Каждая черта — от плавного изгиба бедра до широких плеч — соединялась в гармонию, неподвластную человеческому пониманию. От него исходил жар, пульсирующий, как само дыхание жизни. Пространство вокруг дрожало, искрилось, словно не в силах выдержать его присутствие.

— Я бы не была столь однозначна, Эфил, — раздался женский голос, одновременно мягкий, как дыхание ветра, и властный, словно приговор. — Его путь будет зависеть не от твоих пророчеств, а от того, что ему предназначено.

И вместе с этими словами пространство рядом с Эфилом дрогнуло, и из марева проявилась стройная женская фигура. На её плечи ниспадали полупрозрачные одеяния, меняющие цвет, текучие, как вода, то скрывающие, то обнажающие очертания тела. В её левой ладони покоились игральные Кости Жизни, мерцающие хрупким светом, а в правой свивался, будто живой, Кнут Судьбы, излучавший холодное ожидание удара.

— Да, Нимра, ты права, — произнёс Эфил с лёгкой улыбкой, и в его голосе звенела сила и страсть одновременно. — Но если он будет внимать моим словам и свершать дела, к которым я его веду, тогда лабиринты Тае ещё долго не коснутся его души.

Волны эфира желаний, что исходили от Эфила, заворожили Лаптая, и мир вокруг стал зыбким, словно сотканным из тончайших нитей света. Он ощущал, как сердце наполняется сладким жаром, тянущим его к сияющему божеству. Но чем ближе он чувствовал этот зов, тем отчётливее в груди шевелилось иное чувство — тревога, как будто внутри него звучал тихий, предостерегающий голос.

Лаптай, стараясь избежать полного растворения сознания в нахлынувшей неге, постарался опустить взгляд.

Эфил склонил голову набок, его глаза сияли притягательной бездной.

— Ты отвёл глаза, смертный? — спросил он мягко, но в словах звенел холод. — Ты страшишься меня? Знай: меня следует любить, а не бояться.

Лаптай дрогнул. Его тянуло к этому свету, как мотылька к огню, но где-то глубоко внутри он понимал: стоит приблизиться слишком близко — и он сгорит без остатка. Отдав всего себя за краткий миг вспышки в его пламени.

Эфил шагнул ближе к Лаптаю. Обжигающий жар желаний волной окатил парящего юношу. Вожделение, словно густой туман, стало заволакивать разум Лаптая. Желание хлынуло в него, густое, липкое, как туман, заполняющий лёгкие. Мысли спутались, сердце забилось в висках.

Тело Эфила начало трансформироваться — и вот уже перед Лаптаем стояла юная девушка. Длинные тёмные волосы ниспадали на обнажённые плечи, зелёные глаза мерцали нежностью, а в улыбке светилось обещание тепла и утешения. Она подошла почти вплотную и коснулась его щеки кончиками пальцев.

— Посмотри на меня… Я — воплощение твоих желаний. Я — та, что заставляет твоё сердце биться сильнее, та, ради которой ты продолжаешь жить.

Лаптай поднял глаза — и узнал ту, с кем его разлучила судьба.

Перед ним была Миллим. Его Миллим. Та, что когда-то держала его за руку, смеясь над вечерними тенями. Та, которую унесла судьба, оставив в сердце зияющую рану.

— Миллим! — выдохнул он, словно этот звук был вырван из самой души.

Лаптай сжал зубы, чувствуя, как желание, тёплое и обволакивающее, поднимается в нём, готовое затопить разум.

Но образ мгновенно рассыпался, словно отражение в воде, разогнанное ветром. И снова перед ним возвышался Эфил — всё тот же, сияющий, прекрасный, страшный и ухмыляющийся.

— Вот, вот! — вкрадчиво сказал он. — Наполняй себя этими чувствами, смертный! В них твоя сила. Чем чаще ты будешь окунаться в эти чувства, тем дальше от тебя будут лабиринты Тае.

Эфил отступил, и вместе с ним схлынула пелена жара. Лаптай остался парить в пустоте, с ещё пульсирующим эхом улыбки любимой — и с тяжёлым пониманием, что это была лишь иллюзия, игра бога.

— Ты… ты играешь моими ранами, — выдавил он, едва сдерживаясь, чтобы не нахамить богу. — Но я помню Миллим такой, какой она была без чьей либо помощи. — Лаптай пытался сдержать себя, но не смог. — Не тебе её подменять.

Эфил лишь усмехнулся, и жар желания улетучился.

— Вот, смертный… ты всё понял. Даже твоя ярость — тоже мой дар. Храни её. Питайся ею. Помни или слова, смертный. Слова бога Жизни. И тогда лабиринты Тае могут забыть о тебе надолго.

Лаптай парил, осознавая что он бессилен, сердце его билось гулко и тяжело, но он знал: ему удалось устоять.

«Знал бы ты, что я встретился лоб в лоб с богом Смерти» — хотел выкрикнуть Лаптай, но с усилием, он сдержал себя.

— В этот раз ты явился по собственному желанию. Значит, есть что-то, что ты хочешь узнать? — голос Эфила звучал мягко, но в нём пряталась издёвка.

Он слегка повёл пальцем, и тот начал вытягиваться, словно бесконечный шип. В следующее мгновение он достиг Лаптая и пронзил его насквозь.

Он резко втянул воздух, будто его облили ледяной водой и выставили нагим посреди зимнего ветра. Его тело содрогнулось, зубы застучали от внезапного холода, но ни крови, ни боли — только обжигающая пустота, пробравшаяся в самую душу.

Через миг палец бога втянулся обратно, оставив за собой ощущение пустоты внутри.

— Забавно, — протянул Эфил и поднял ладонь вверх. Воздух над его рукой помутнел, и в нём, словно в колышущейся воде, начали проступать движущиеся образы.

Лаптай замер. Он узнал их. Это были заключённые из его отряда. Скованные цепями мужчины корчились, уклоняясь от ударов кнута Нопрака. Слышался даже отдалённый звон железа и приглушённые крики.

«Он смотрит мои воспоминания…» — Лаптай сжал зубы, подавив вспышку ярости. Его поразило, как бесцеремонно бог получил их.

«В кошмаре Тае меня вообще хотел убить скорпион» — вспомнил он, как Тае хотел получить его память.

Когда огромный валун вылетел из отверстия и размозжил голову охранника, глаза Эфила расширились от изумления. Он застыл, будто не веря увиденному. Взгляд бога, привыкшего к тому, что всё в мире смертных подчинено его воле и прихотям, выражал растерянность. Марево, исходящее от его тела, померкло и приобрело тусклый серый оттенок.

Когда же раздался свист и пощелкивание щупальца, рядом с Эфилом моментально проявилась Нимра. Она словно прорезала пространство своим присутствием, и оно чуть исказилась. Богиня протянула ладонь к образу в его руке, и нервно махнула — тот вздрогнул и стал расширяться, заполняя всё большее пространство между ними. Теперь они оба видели происходящее отчётливее: свирепое щупальце, бьющее по полу, битву с ним

Когда бой с чудовищным отростком наконец закончился, и каменные стены пещеры вновь поглотила тишина, Эфил и Нимра медленно перевели взгляды друг на друга. В их глазах читала тревога.

Серебристо-чёрное платье Нимры дрогнуло, переливаясь оттенками беспокойства. Эфил, обычно источавший лёгкость и самоуверенность, стоял неподвижно, и в его облике было что-то чуждое — как будто даже его дыхание, его жар жизни и любви, всё его напускное утратило ритм.

Несколько мгновений тянулась томительная, вязкая пауза. Словно сама ткань мира ждала, что они скажут или сделают дальше.

— Смертный, ты пришёл узнать, что вам выбрать: покориться или попытаться бежать? — преобразившись, с напускным безразличием произнёс Эфил, хотя глаза его всё ещё хранили след недавнего потрясения.

— Да, — ответил Лаптай, не в силах понять: зачем бог только что так пристально вглядывался в его воспоминания, если всё это и без того должно быть ему ведомо? Ведь жизнь людей это твоя вотчина, Эфил.

— Мой совет — бежать внутрь горы! — отрезал Эфил, словно хотел поскорее завершить разговор.

«И всё? Никаких заданий, угроз, сделок? Просто бежать?» — мысли Лаптая проскользнули быстро, он не стал цепляться за них.

Лаптай склонил голову, принимая услышанное, и медленно перевёл взгляд на Нимру, ощущая, что именно её слова станут решающими.

Богини Судьбы ответила ему долгим, изучающим взглядом. Её тонкие пальцы скользнули по Костям Жизни, и те зашуршали, будто сотни песчинок в часах, отмеряющих судьбы.

— Бежать… или остаться, — её голос звучал мягко, но в нём проскальзывал металл. — Но знаешь ли ты, смертный, что бег — это тоже узда, только обращённая в другую сторону? Ты убежишь от цепей — и попадёшь в сети троп, которые могут привести в ещё худшее положение.

Она подняла вторую руку, в которой покоился Кнут Судьбы. Его плетёные пряди с тихим треском шевельнулись, будто змея, почуявшая добычу.

— Ты можешь выбрать путь, но не можешь выбрать последствия. — туманно вымолвила она.

Эфил рассмеялся, шагнув ближе, и его голос был горячим, как дыхание костра:

— Ах, Нимра, твои ответы всегда так унылы. Разве он не вправе испытать вкус свободы? Разве не в этом сила желания? Пусть бежит! Пусть стремится прочь — даже если дорога ведёт в гибель!

Лаптай чувствовал, как два голоса переплетаются внутри него — один холодный и рассудочный, другой горячий и жгущий. И оба требовали ответа.

Он склонил голову, признавая слова Эфила, но затем его взгляд нашёл глаза Нимры. Там не было ни ярости, ни соблазна — лишь непостижимая, пугающая тишина.

И Лаптай вдруг понял: это не совет. Это испытание.

Теперь пришёл черёд Нимры, Богини Судьбы дать свой окончательный совет. Она сосредоточилась и бросила кости. Лабиринты внизу дрогнули. Их стены, будто откликаясь на бросок костей, начали сдвигаться, складываясь в новые, ещё более изощрённые узоры, с шумом рассыпаться, вырастать вновь. Каждый щелчок её пальцев отзывался эхом в недрах бездны — вздрагивая от неизбежности, которую она творила.

Кости, вращаясь, парили рядом с ней, метались, меняя грани всё быстрее, но при этом словно пытались ускользнуть от взгляда богини. Несколько раз они почти замерли, показывая какие то символы, но очередная пульсация сметала их, переворачивая, и на белых гранях проступали другие знаки. Наконец, замедляя свой танец, кости постепенно замерли.

Нимра пристально вгляделась в застывшие кости. Её лицо нахмурилось, стало подобно каменной маске. Подняв правую руку, она резко щёлкнула пальцами. Воздух вокруг её кисти исказился, и по нему побежали следующие пульсирующие круги, расширяясь с каждым щелчком. Стоило пульсации коснуться игральных костей, как те переворачивались, являя новые грани. И с каждой новой комбинацией гнев на лице Нимры лишь усиливался.

Нимра ускорила темп, и вскоре звук её щелчков слился в непрерывный, пульсирующий гул, отдающийся в костях, словно удары невидимого сердца. Исходящие от неё волны сгущались, превращаясь в полупрозрачную, мерцающую стену, за которой дрожало само пространство. Время будто замедлилось: каждый её жест наполнялся непреложной силой, а воздух вокруг звенел от напряжения.

Знания Лаптая о Богине Судьбы были скудны: он знал лишь, что по броску игральных костей она читала будущее. Но сейчас Нимра делала нечто иное — она не просто предсказывала, а словно вырывала из ткани мироздания нужный ей исход. Это противоречило самому понятию судьбы, ведь та всегда считалась нерушимой и неподвластной даже богам.

Лаптай остолбенел от этой мысли.

Ни в одной из древних легенд, ни в одном свитке не было упоминаний о том, чтобы Нимра могла сознательно манипулировать Костями Жизни. И… И выстраивать судьбу… А не предсказывать.

И именно это наполнило сердце Лаптая первобытным ужасом. Его дыхание перехватило, ладони похолодели, а в груди нарастало липкое чувство — словно правда, которую никто не ставил под сомнение, оказалось банальной ложью, и сейчас, на его глазах она обрушат его мироздание, поглотит его, похоронит под своими обломками.

Нимра, заметив его растущий страх, резко прекратила щёлкать пальцами. Гул стих мгновенно, обрываясь, как натянутая струна, и пространство снова погрузилось в звенящую, тревожную тишину.

— Не бойся, смертный, — словно прочла она его мысли, откликнулась она ровным, холодным тоном, и слова её зазвенели в пространстве, как звон металла. — Я ищу другие дороги, потому что твой путь слишком зыбок. Слишком много нитей рвутся вокруг тебя. Но даже я не могу отнять у тебя выбора.

Нимра медленно подошла к Лаптаю:

— Ты ищешь свободы? Знай: свобода всегда оплачивается чьей-то смертью.

Она перевернула ладонь, и кости рассыпались в воздухе, превращаясь в шлейф ослепительных искр. Те плавно растаяли в пустоте, оставив после себя тихий, почти неразличимый шёпот, скрывающий вмешательство богини.

— Запомни: дорога перед тобой расщепляется. Одной рукой ты удержишь жизнь, другой — потянешь за собой смерть. И то, и другое неизбежно.

Лаптай вздрогнул, что она подразумевала под словом “смерть”?

Слова её упали на Лаптая тяжёлым камнем. Он ощутил, как холод пробирается под кожу, и сердце сжалось от ужаса перед этой безжалостной силой. И всё же, в самой глубине его существа теплилось странное, едва уловимое облегчение: даже Нимра подтвердила, что выбор остаётся за ним. Пусть её равнодушие обжигало, но оно оставляло лазейку — шанс, что его поступки будут иметь вес.

— Внемли мне, Лаптай, — произнесла Нимра. Её голос не был громким, но он проникал в самые глубины сознания, отзываясь холодным эхом в душе. — Если вы покинете эту пещеру и сдадитесь на милость стражникам, вас схватят и осудят. Уже на рассвете, на виду у всех, казнят троих. Остальные будут продолжать свою прежнюю рабскую работу, но смерть настигнет и их: от рук мстящей охраны, от бесконечных издевательств, от голода.

С каждым её словом перед глазами Лаптая вспыхивали видения: кровь, пропитавшая землю под помостом для казни; крики обезумевшей толпы; обессиленные тела, валяющиеся в пыли шахт.

— Примерно через четверть круга все до единого будут мертвы, — продолжала Богиня. — А их тела скормят псам. Лишь ты останешься в живых. Твой статус убережёт тебя. Но это изведёт тебя. Ты будешь вечно терзаться, винить себя в их гибели и… — Нимра подняла взгляд, её глаза засияли мертвенным светом.

Ледяная волна пронзила Лаптая до костей, дыхание перехватило, и он понял, что не хочет знать, что случится с ним..

— Ты станешь таеном.

Эти слова придавии его как оползень. Для Лаптая это звучало страшнее самой гибели. Казнь была бы избавлением. А участь таена — вечная пустота.

Нимра медленно повернула ладонь вверх, и из пространства материализовались Кости Судьбы и послушно опустились в её руку. Её лицо застыло, покрывшись маской полного безразличия. Глаза потемнели, став чернее самой глубокой бездны, а алое платье сменило свой цвет на угольно-чёрный.

— Мой совет — бежать!

«Почему я им не верю? — Лаптай смотрел на их лица, безупречные, словно выточенные из света и дыхания весны. — Почему Тае, ужас, от которого все существа стремятся бежать, сама тьма и смерть, пытавшийся раздавить меня, вызывает доверие больше, чем Эфил и Нимра?

Тае был откровенен в своей ненависти. Его тьма не пряталась. А эти двое — такие понятные, такие красивые, будто сошли с легенд о богах. Их слова текут, как мёд, их глаза сияют, но за этим блеском что-то скользит, хищное.

Тае хотел убить меня, и этим он был честен. Они же улыбаются, протягивают руку… и в этой ласке я слышу лязг капкана. В их красоте — трещина, в их доброте — игра. Почему они пугают меня больше, чем бог Смерти?».

— А что будет, если мы пойдём в глубь горы? — спросил Лаптай, не отводя взгляд от женщины.

— У вас появится шанс обрести свободу, — произнесла Нимра, и её одеяние мгновенно изменило цвет с угольно-чёрного на ослепительно-белый с алыми, кровавыми разводами.

«Они бросили мне слово — шанс. Слишком лёгкое, слишком звонкое, плохо прикрывающее дрожь, скользнувшую в их глазах. А Тае показал мне другое: цену, последствия, и дал сделку. Он не прятал когтей. Он положил их прямо передо мной.

Кто из них играет со мной, а кто честен? Те, кто прикрываются красотой и блеском, или тот, кто явился во мраке, обнажив бездну?»

— Этих сведений тебе вполне достаточно. — Нимра крепко сжала ладонь, и Кости Жизни бесследно исчезли под её пальцами.

Она поднесла кисть к себе и щёлкнула пальцами. Пространство вокруг Лаптая исказилось.

— Бог жизни соблазняет смертного, а судьба подталкивает его прямо в один из лабиринтов неизвестности, неподвластного взору богов. — произнесла Нимра.

Цвет её платья сменился на полностью алый. Глаза Лаптая расширились от ужаса, прикованные к фигуре богини.

Нимра приблизилась, наклонилась и прошептала ему прямо в ухо:

— Помни, у вас всегда есть выбор. Но сейчас он проходит через глубины горы.

От её ледяного дыхания Лаптай окаменел, его тело начало покрываться тонкими трещинами. Мелкий песок сыпался из них, уносясь вниз, к необозримым лабиринтам Тае.

В этот момент Нимра замахнулась и хлестнула рассыпающегося Лаптая Кнутом Судьбы.

Ураганный ветер коснулся его, тело разлетелось на вихрь песчинок — и в следующий миг он с криком вернулся в реальность.

Нимра обернулась к Эфилу.

— Всё становится только хуже, — её платье запульсировало, переливаясь оттенками тёмно-фиолетового. — Что за монстр был в пещере?

— Я не одаривал жизнью такое создание, — голос Эфила дрогнул, в нём слышалось больше недоумения, чем уверенности. — Может, это проделки Тае?

— Возможно… — Нимра на миг прикрыла глаза, и её лицо омрачилось. — Но он не в силах действовать в мире людей, и скрывать пеленою неизвестности происходящее в мире людей! Никто не может! И всё же мы не видим, что происходит там, в горе. Будто кто-то прячет от нас что-то. Или кого-то…. — Платье её стало молочно-серым с мрачными вкраплениями, как камень, разъедаемый временем.

— Это тревожит и меня, — Эфил шагнул ближе, и даже его сияющая кожа будто померкла. — Если мы лишены зрения в этом месте, значит, кто-то или что-то ставит преграду. А преграды богам не воздвигает никто… кроме… — он многозначительно глянул на Нимру.

Она вскинула взгляд, в котором мелькнул холодный страх.

— Значит наши страхи оправдались и появление Говорящего с Нами не было ошибкой.

— Может, нам снова попытаться уничтожить мир людей? — предложил Эфил, и в его голосе зазвенела тревога, скрытая за маской равнодушия.

— В прошлый раз это не помогло, — она отошла на шаг, словно сама мысль об этом давила на неё. — Нам пришлось перезапускать течение почти всего нашего мира. Это лишило нас части сил. Мы до сих пор не восстановили их…

На мгновение богиня застыла. Её платье переливалось бледными и тёмными тонами, словно внутри неё спорили свет и тьма.

— Это наша ноша, Эфил, и нам придётся нести её вечно. Но впервые… я не знаю, что скрывается за завесой. — она опустила взгляд вниз, к меняющимся лабиринтам, к бесконечной череде душ.

— Зачем ты поведала ему о лабиринте неизвестности? — спросил Эфил, меняя тему, трансформируясь в грациозного атлета. Его голос звучал томно и мягко, но в нём сквозила требовательная нота. Сделав шаг в сторону богини, он наполнил пространство вокруг себя жаром, волнами эфира вожделения.

— Я перебрала тысячи тысяч вариантов будущего, — ответила Нимра спокойно, словно её вовсе не касалось его обаяние. — И все они заканчивались для них либо смертью в лагере, либо… — её платье побледнело, став серым, с редкими прожилками белого, мерцающего, как звёзды в безлунную ночь. — Либо всё заканчивалось тем, что отряд Говорящего с Богами спускался по тоннелю, растворяясь в неизвестности, воздвигнутой силой, мне неизвестной. — Она посмотрела на Эфила. Волны жара, страсти исходили от него. Серый цвет её платья исчез, и одеяние богини стало полупрозрачным, обнажая стройные линии её тела, тянущие к себе, как бездна.

— Я впервые, за всё время своего существования не могла рассмотреть, что могло произойти, там, в глубине… — платье на ней стало совсем прозрачным.

Эфил прищурился, его атлетическое тело переливалось эфирным сиянием, каждая мышца будто жила собственной жизнью. Он склонился ближе, и его голос перешёл в интимный шёпот:

— А ты знаешь, что произойдёт сейчас между нами?

Нимра закрыла глаза и приподняла подбородок, подставляя его свету бесчисленного числа звёзд. Дыхание её участилось.

— Знаешь? — томный шёпот бога Жизни отозвался мурашками на её теле.

Волны желания Эфила окатили Нимру, наполняя пространство густым, почти осязаемым жаром.

— Ничего, — ответила богиня и, щёлкнув пальцами, растворилась, оставив Эфила одного…

Внизу, в пустоте Пустыни Отчаяния, у самого жерла Колодца Откровений, Нопрак погружался в пучину собственного ужаса. Он не тонул в воде — он тонул в себе, в чёрной смоле содеянного, получая воздаяние за каждую каплю чужой боли, что он пролил при жизни. Это было очищение, выжигание греха огнём воспоминаний, и оно только началось.

Его сознание, лишённое защиты тела, прокручивало всё, что он совершил. Но теперь он не просто видел образы прошлого — он чувствовал. Он испытывал на себе всё, что причинил другим.

И первым в бесконечной очереди Откровений на него уставилась она. Маленькая, серая мышка, чьи бусинки-глаза были полны немого ужаса и непонимания. Та самая, которой он, осознанно, на его третьем круге жизни, с холодным, любопытством отрывал лапки — одну за другой, слыша тонкий хруст и ощущая под пальцами судорожную дрожь тельца. А потом долго, так долго издевался над окровавленным обрубком, прежде чем швырнуть его в лужу и смотреть, как оно, захлёбываясь, идёт ко дну.

Теперь же он был этой мышкой. Нопрак чувствовал огненную боль в оторванных конечностях, безвозвратную потерю, ужас перед огромным, безжалостным существом, чьё лицо было его же собственным лицом в детсве. Он задыхался в мутной, холодной воде, и его собственный смех, весёлый и звонкий, доносился до него с берега, сливаясь с бульканьем в его лёгких. Это было лишь начало. Длинная, тёмная вереница его злодеяний ждала своей очереди, чтобы разорвать его душу на части.

Боги не лгали, обещая воздаяние по делам вашим…

Глава 22: Чужое солнце

— Солдат — завалить! Остальных — брать живьём! Живьём, сволочьё! — орал Пузо, размахивая своим топором. Но его голос тонул в общем хаосе. Бандиты, почуявшие запах легкой добычи и увидевшие богато отделанную карету, уже потеряли остатки рассудка. Ими двигала слепая, алчная ярость.

Первую, самую яростную волну нападавших встретили конные воины. Их ответ был коротким и смертоносным. Четверо всадников, действуя как одно целое, синхронно взмахнули мечами. Это не были широкие, размашистые удары — лишь точные, хлёсткие движения запястьями. Стальные клинки блеснули на солнце, прочертив смертельные дуги. Лезвия прошли по касательной, но с ужасающей точностью — вскрывая артерии на шеях, разрезая горла. Трое бандитов, даже не успев вскрикнуть, рухнули на пыльную дорогу, захлебываясь собственной кровью, четвёртый опал на колени, зажимая фонтан крови из шеи.

Пирам, чьей главной задачей была защита Кантита и Сибла, не стал сражаться на линии с конными воинами. Он отступил к карете и встал в свою коронную стойку — ту самую, которую солдаты в шутку называли «Познакомься с моим мечом, прежде чем поздороваться со мной». Он стоял, слегка согнув колени, его клинок был выдвинут вперёд, остриё направлено в горло любому, кто осмелится приблизиться.

Его взмахи были скупы, даже экономны. Каждое движение — выверено, каждый удар — точен. Первые двое павших от него даже и не поняли, откуда пришла их смерть. Бандиты, вооружённые в основном ножами, заточками и дубинами, не представляли для него серьёзной угрозы в открытом поединке, и Пирам это прекрасно понимал. Но их было больше. Намного больше.

Первая потеря среди защитников случилась на правом фланге. Один из бандитов, юркий как горностай, проскочил под брюхом лошади и коротким ножом подрезал сухожилие на её передних ногах. Конь с жалобным, пронзительным ржанием рухнул на бок, придавив собой седока. Солдат пытался высвободиться, но его мучения были недолгими. Чей-то ржавый меч вонзился ему в горло, отправив душу в Пустыню Отчаяния, на встречу с Тае.

Гибель солдата и вид крови придали бандитам дикой смелости. Они с ещё большим остервенением набросились на следующего всадника, прикрывавшего центр. Окруженный со всех сторон, отбиваясь отчаянно, но безнадёжно, он вскоре тоже пал под градом ударов.

Пирам присел в низкий перекат, и тяжёлое копьё со свистом пролетело над его головой, с глухим стуком вонзившись в ствол сосны. Поднявшись во весь рост, он тремя быстрыми шагами отступил к дереву, выдернул копьё и, развернувшись на пятках, с короткого замаха метнул его обратно. Деревянное древко с глухим ударом пронзило грудь метателя, пригвоздив его тело к дереву за спиной.

Краем глаза Пирам успел зафиксировать новые потери. Ещё один солдат, пронзённый в шею ржавыми вилами, хрипел, захлёбываясь кровью. Другой, оступившись на скользкой от крови земле, уже не поднимался — в его лбу торчала рукоятка топора.

Но главная опасность была у кареты. К двери, пригнувшись, крался бандит с тесаком. Пирам был слишком далеко. Мгновенно оценив ситуацию, он добежал к трепыхавшемуся на копьё метателю, упёрся левой ногой в дергающееся тело на дереве, выдернул копьё и, сделав шаг-два для разгона, послал его в спину крадущемуся к карете. Удар был страшной силы. Остриё прошло насквозь, выйдя под ребрами, и с металлическим скрежетом впилось в дубовую дверь кареты, намертво приколов бандита к экипажу.

Изнутри кареты, через оконце, за этим кошмаром наблюдали бледные лица Кантита и Сибла. Остриё копья, пробив обшивку, торчало в салоне, и через несколько мгновений с него на дорогой ковер начала капать алая кровь того, кто ещё трепыхался, пригвождённый к двери кареты снаружи.

У Пирама не было времени на размышления. Сзади на него уже напали двое. Один с мечом сделал резкий выпад, метя прямо в грудь. Пирам почти не пошевелился — лишь чуть развернул корпус. Лезвие скользнуло по кольчуге, высекая сноп искр. Бандит, не встретив ожидаемого сопротивления, провалился вперёд по инерции и сам напоролся горлом на подставленный клинок Пирама.

Стоявший за ним детина с топором, видя, как его напарник оседает, хрипло взревел и, размахнувшись, метнул топор. Пирам отпрыгнул, и тяжёлое железо пролетело на расстоянии пальца от его головы. Но в этот момент умирающий у его ног бандит, собрав последние силы, полоснул его ножом по голени. Левая нога Пирама вспыхнула острой болью. Рана была неглубокая, но, рефлекторно отшатнувшись от лезвия, он потерял равновесие и концентрацию.

И в этот миг его взгляд, затуманенный болью и яростью, поймал движение. Из чащи летел огромный, размером с кулак, булыжник. Он видел его, но его тело, зажатое между трупом с ножом и инерцией падения, уже не успевало среагировать.

Последнее, что заметил Пирам, это то, как к нему подошёл бугай с дубиной и замахнулся ею.

В это время из люка на крыше кареты выползли, трясущиеся от страха, охранники Кампт и Пригл. Спрыгнув на землю и трусливо оглядываясь, они побежали в сторону леса. Копьё вонзилось в ногу одного, вилы в спину остановили другого…

Сознание возвращалось к Пираму медленно, пробиваясь сквозь густой туман боли. Первым пришло осознание оглушительной, пульсирующей боли в виске. Затем — странная неподвижность тела. Когда он наконец смог разлепить веки, картина, открывшаяся перед ним, была столь же безрадостной, как и его положение.

Бой был давно закончен. Две кареты стояли на поляне, превращённой в место разбоя. Карета лекаря была полностью разграблена. Вокруг неё валялись пустые бутылки из-под вина, их горлышки, обёрнутые соломой, мокли в грязи. Более прочная карета Кантита зияла раскрытыми настежь дверями. Рядом валялись выпотрошенные дорожные сундуки, их содержимое — одежда, свитки, личные вещи — было разбросано и растоптано. Чуть поодаль, с безразличной жестокостью, была сложена груда мёртвых тел — солдат и бандитов, сброшенных в одну кучу, как ненужный хлам.

Пирам попытался пошевелиться и понял, что стоит, плотно привязанный верёвками к стволу сосны. Он почувствовал, что у него во рту что-то есть — грязный, пропахший потом и кровью кляп из окровавленной, свёрнутой тряпки. Он попытался издать звук, позвать, но из горла вырвался лишь сдавленный, бессильный хрип.

Окончательно придя в себя, он окинул взглядом поляну. Левее от него, также привязанные к деревьям, стояли другие пленники: перепуганный слуга лекаря, сам Милат с залитым кровью плечом, раненый солдат, чьё лицо было бледным как полотно, жрец в порванном балахоне, без сознания и, наконец, Кантит с Сиблом. На лице управляющего застыла маска ярости и унижения, Сибл же выглядел холодно-сосредоточенным, его глаза безостановочно анализировали ситуацию. У всех во рту были кляпы.

Напротив них, на поваленном стволе, восседал Пузо. Он держал в одной руке дымящийся кусок мяса, в другой — почти допитую бутылку вина, явно из запасов лекаря. Он с аппетитом ел, облизывая пальцы, и его маленькие глаза с любопытством скользили по пленникам, словно он выбирал, с кого начать.

Доев мясо и допив вино, он швырнул пустую бутылку в сторону груды трупов. Стекло гулко упало, ударившись о тело подельника. Затем Пузо громко, с размаху, хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Цыц! — его хриплый крик прорезал воздух, заставив некоторых пленников вздрогнуть. — Всем молчать! Пришло время взять своё!

Окружающие его бандиты, знавшие взрывной нрав предводителя, моментально затихли, выстроившись полукругом. На поляне воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием пленников и отдалённым карканьем ворон, уже слетавшихся на пир. Пузо медленно поднялся и сделал несколько шагов к своим пленникам, его лицо расплылось в ухмылке, полной дурных предчувствий.

Ближе всех к Пузо, у самого края зловещего полукруга пленников, стояли Кантит и Сибл. Они, как и все, были привязаны к стволам сосен толстыми, намертво затянутыми верёвками. Грязные тряпки-кляпы раздували их щеки, оставляя свободу лишь глазам — глазам, в которых плескался ужас, ярость и бессилие.

Пузо медленно подошел к Кантиту. Его собственный нос был разбит в кровь, и алая струйка стекала на губы, придавая его и без того свирепому лицу ещё более дикий вид. Он наклонился, и его дыхание, пахшее дешёвым вином и жареным мясом, окутало лицо управляющего. Правой рукой, грубой и жилистой, он схватил Кантита за подбородок, заставив того поднять голову, и впился в него взглядом.

— Ты хотел меня поймать, крыса, — прошипел он, и каждый звук был наполнен ненавистью. — Твои солдатики на моих глазах разнесли мой барак, мой дом, мой мир! Обобрали до нитки, вынесли все мои сбережения! Ты лишил меня всего! А теперь… теперь ты мой!

Он с силой отбросил голову Кантита назад, так что та с глухим стуком ударилась о дерево. Пузо обошёл дерево, его тень упала на управляющего. Он схватил его левую руку, прижатую верёвкой к стволу, и с силой придавил её, выламывая пальцы. Свободной рукой он достал из-за пояса короткий, зазубренный нож.

Он не стал медлить. Не стал растягивать момент. Один резкий, отточенный движением рез — и сталь с хрустом разрезала плоть и кость.

Окружающие бандиты, затаив дыхание, наблюдали за этим. Раздались одобрительные выкрики, улюлюканье. Кто-то хлопал по бедру от восторга.

Кантит дёрнулся всем телом, как подкошенный. Из-за кляпа вырвался глухой, животный вопль, больше похожий на стон раненого зверя. Его тело затряслось в конвульсиях, извиваясь в бессильных попытках разорвать путы. Затем наступила тишина — его глаза закатились, и он повис на верёвках, потеряв сознание от шока и боли.

Пузо, хладнокровно отрезав палец, поднял его двумя пальцами, демонстративно показав перстень с печаткой, который на нём был. Кровь капала на лесную подстилку.

— Это! — проревел он, обращаясь к своей банде и тряся окровавленным трофеем. — Ключ к нашему богатству! Завтра гонец помчится к каравану. И этот палец будет доказательством, что мы не шутим! Они отдадут всё, чтобы получить своего хозяина живым! Всё!

Бандиты ответили гулким, одобрительным рёвом.

Пузо с видом полководца, принимающего дань, бросил окровавленный палец своему ближайшему помощнику. Тот поймал его с почти религиозным трепетом. Затем Пузо сделал несколько шагов дальше, его взгляд скользнул по бледному, замершему лицу Сибла, по висящему на верёвках без сознания жрецу, по всем остальным пленникам. Он давал им понять: их участь ещё не решена, и судьба Кантита — лишь первое предупреждение о том, что их всех ждёт впереди. Воздух на поляне стал густым от страха и ожидания новой жестокости.

Пузо, удовлетворённый произведённым эффектом, медленно прошёлся вдоль ряда пленников, как мясник, осматривающий скот перед забоем. Он остановился перед Сиблом. Его проницательный, хоть и затуманенный жестокостью взгляд, скользнул по лицу помощника, отмечая заплывший глаз и тонкую кровоточащую ниточку пореза на шее. Грубой рукой он выдернул грязный кляп изо рта Сибла.

— Ты кто? — прорычал Пузо, в упор глядя на него.

— Сибл. Помощник управляющего Кантита, — голос был хриплым, но удивительно ровным. В его уцелевшем глазу не было страха — лишь холодная, оценивающая ясность.

Пузо усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Тебе повезло, умник. Будешь жить. Ты нужен, чтобы цифры эти свои считать, когда выкуп считать будем. — С этими словами он грубо запихнул кляп обратно, заставив Сибла подавиться, и двинулся дальше.

Следующим на его пути был Сибур. Жрец находился в полубессознательном состоянии, его голова беспомощно болталась, и он лишь изредка мычал что-то невнятное. Его поношенный балахон был испачкан грязью и травой, а от самого несло перегаром и немытой безысходностью. Пузо с отвращением разглядывал его. Лишний рот, да ещё и в таком состоянии, был ему абсолютно не нужен.

В этот момент один из бандитов, щуплый мужчина со шрамом на щеке, шагнул вперед.

— Пузо, да это же жрец тот… из храма Откровений в Шаиме! — он хихикнул. — Он к нам в лагерь иногда наведывался. Я любил под его бормотание в молельном доме поспать — как под колыбельную. А потом, слух прошёл, спился он до поросячьего визга…

По рядам бандитов прокатился грубый хохот. Пузо наклонился к жрецу, с силой вытащил кляп и с преувеличенным интересом втянул носом воздух возле его лица.

— И правда, — с притворным удивлением провозгласил он. — До соплей! Насквозь пропился!

Хохот позади него усилился. Пузо с презрением швырнул мокрый кляп прямо в лицо Сибуру.

— Жрец? — он фыркнул и плюнул ему в ноги, демонстрируя свое пренебрежение. — Лжец! Может, за него гроши какие и дадут… из милости. — Он махнул рукой, отворачиваясь. — Следующий!

Его взгляд уже искал новую цель, перескакивая на слугу лекаря и двух солдат. Он продолжал размышлять, решая, кто представляет ценность, а кто просто зря переводит тратит его время на этой проклятой поляне. Воздух по-прежнему был густ от страха, но теперь к нему примешалась и гнетущая неизвестность — решение Пузо о судьбе пленников могло оказаться хуже быстрой смерти.

Пузо перешел к следующему пленнику. Это был раненый солдат из конной охраны — единственный, кто выжил из тех восьми, что прикрывали кареты. Грудь его была залита кровью, дыхание хриплое и прерывистое.

— Сражался ты храбро, — констатировал Пузо. — Уважаю. — он встретился с взглядом солдата, полного презрения и ненависти. — Но с тебя нечего взять. И выкупа за тебя никто не даст. В расход!

Он не стал марать свои руки. Лишь кивнул помощнику. Тот подошёл, и лезвие его ножа быстрым, привычным движением вспороло горло солдата. Пленник, все ещё привязанный к дереву, беспомощно затрясся в предсмертных конвульсиях, обливая под собой траву и землю алой, пульсирующей струей.

— Нет! — из горла жреца Сибура вырвался хриплый, надорванный звук, но всё же слышный.

Все обернулись на него. Жрец пытался выпрямиться, упираясь в дерево спиной, но силы оставили его.

— Пьянь и лжец! — прошипел Пузо, сплёвывая на окровавленную землю, и с тем же равнодушием двинулся дальше.

Его взгляд упал на следующего пленника. Тот был дорого одет, его одежда хоть и помята, но сшита из тонкого сукна, а руки — белые, с длинными пальцами, не знавшие грубого труда. Пузо поднёс острие своего ножа к груди незнакомца, почти касаясь ткани, и второй рукой выдернул кляп.

— А ты кто? — с придыханием спросил Пузо, впиваясь в него взглядом.

— Милат… лекарь из Шаима, — голос человека дрожал, но он старался держаться достойно.

На лице Пузо расплылась широкая, довольная ухмылка. Он обернулся к своей банде, разводя руками:

— Слышите? Да у нас сегодня богатый улов! Жрец, лекарь, сам управляющий Кантит и его умный пёс Сибл! — Он снова повернулся к Милату, долго и пристально глядя на него. Остриё ножа медленно поползло вверх, к горлу лекаря, прижавшись к коже. Милат замер, застыв в ужасе. — ...Пригодится живым, — наконец решил Пузо и отвёл лезвие. — залатаешь раны моим людям.

Толпа сдержанным, одобрительным гулом поддержала его.

Он оставил лекаря и направился к последним пленникам — перепуганному слуге и, наконец, к тому, кто убил стольких его людей сегодня, что пальцев рук не хватит, чтобы посчитать. Его он решил оставить напоследок.

Пузо перешёл к следующей жертве. Это был слуга лекаря, Тимта. Простолюдин в поношенной, пропыленной одежде, его руки почернели от постоянной работы с упряжью и углём. Пузо даже не утрудился задать вопрос. Он просто поднёс руку к собственному горлу и провел пальцем по шее, бросив многозначительный взгляд своему помощнику, Картиму. Жест был понятен без слов: «Перерезать горло». И он, не задерживаясь, направился к последнему дереву, к Пираму.

Ветер зашелестел листвой. Картим, ухмыляясь, подошел к привязанному Тимте. Он достал свой длинный, кривой нож и начал водить остриём прямо перед лицом перепуганного слуги, почти касаясь ресниц. Тимта зажмурился, слёзы страха текли по его грязным щекам.

— Нет! — хриплый, отчаянный крик снова вырвался из груди жреца Сибура. Он из последних сил пытался выпрямиться, верёвки впивались в его плечи. — Не трогайте его! Просите чего хотите, но остановитесь! Больше никого не трогайте!

Ветки затрещали от нового порыва ветра.

Картим на мгновение замер, развернувшись к жрецу с насмешливым интересом. Затем он перехватил нож поудобнее, уверенным движением прижал лезвие к кадыку Тимты, готовясь провести последнюю черту. И схватил его за волосы, чтобы было удобнее резать. Слуга забился в предсмертном ужасе.

— Неееет!

Крик жреца Сибура прозвучал не как голос человека, а как стон земли. Низкий, нарастающий гул, исходящий из его груди, сотряс воздух и заставил задрожать стволы деревьев. Тело жреца начало преображаться на глазах у потрясенных зрителей.

В центре его груди, под грубой тканью балахона, вспыхнул и начал пульсировать ослепительный, мертвенно-белый свет. Раздалось резкое шипение, словно раскалённое железо опустили в воду, и мощный импульс энергии разорвал рубаху и часть балахона в клочья, обнажив торс жреца до пояса.

Сибур выпрямился, хотя верёвки всё ещё сковывали его. В свете низкого, оранжевого и густого вечернего солнца на его груди отчетливо виднелся светлый, словно отполированный до зеркального блеска слиток металла. Но это был не просто кусок руды — он был живым, плотью от плоти жреца, уходящим глубоко в его тело. От него, подобно корням ядовитого растения или паутине, расходились мерцающие отростки, оплетающие грудь, плечи и ключицы. Они пульсировали, отливая серебром, холодным, неестественным светом, будто впитывая в себя последние лучи умирающего дня.

Слиток бился в такт, как второе, чужеродное сердце — уродливое и могучее. Его ритм противоречил слабому пульсу самого Сибура, сбивая дыхание, ломая естественный ход жизни.

Жрец широко раскрыл глаза, в которых застыл немой ужас. Он замер, не в силах вдохнуть, его тело сотрясали спазмы. Глаза его потемнели, став густо-синими, как глубины океана, а затем их поверхность рассекли тонкие трещины, похожие на узоры на льду. Из этих трещин вырвалось холодное, синее свечение — не тёплое, а леденящее душу.

И тогда слиток в его груди разразился окончательно. Волна жара сменилась извержением чего-то видимого — тяжелой, почти осязаемой волны света, но света холодного, как сама вечная тоска. Это была не ярость, не приказ, а сама сущность безнадёжности, пропитанная отчаянием, бездна, вырвавшаяся наружу из самого нутра несчастного.

Волна накрыла всех, кто был на поляне, не делая различий между пленниками и бандитами. От неё невозможно было уклониться или закрыться.

— Явился… — прорезал, заглушая все звуки шёпот незримого, заставив на миг замереть всё и вся. — Миры заждались тебя!

И началось безумие.

Как только волна касалась человека, он приходил в неистовство. Картим, уже занёсший нож у горла Тимты, вдруг застыл, а затем с диким воплем повернул лезвие и принялся царапать им собственное лицо, вырывая клочья кожи. Другой бандит, стоявший рядом, с рыком перерезал себе горло, и на его лице застыла блаженная улыбка. Третий, рыдая, бился головой о дерево, направляя глаза на сучок, торчащий из него.

Даже пленники, привязанные к деревьям, начали бешено извиваться. Их сдавленные крики и мычание из-за кляпов сливались в один сплошной ужасающий хор. Они не просили о пощаде — они умоляли развязать их, чтобы получить возможность принести себя в жертву тому, чей зов исходил от жреца, тому, что должно было наступить.

Поляна превратилась в оживший кошмар, где каждый был и жертвой, и палачом самого себя, охваченный ледяным безумием, исторгнутым из разломанной души Сибура. А сам жрец, с пылающими глазами и пульсирующим в груди чужим сердцем, стоял в эпицентре этого хаоса, бездыханный и всевидящий.

В глазах Пузо мир превратился в кошмар, но кошмар внутренний оказался страшнее внешнего.

Он видел, как его люди застывали на месте. Их взгляды, ещё секунду назад полные алчности и злобы, стекленели, утрачивая всякий смысл. И они убивали сами себя.

Воздух сгустился и пронзил его насквозь невидимой, ледяной волной, исходящей от жреца. И тогда в его собственной голове, где последние дни уютно и предательски обитал спасительный шёпот, распустилась боль.

Шёпот, что подсказывал ему выходы, нашептывал решения, — теперь визжал. Он стал чужим, металлически-холодным, обжигающим и беспощадным. Он не предлагал, а приказывал, вбивая слова прямо в мозг:

«Убей себя! Достань нож и вскрой свою грудь! Вырежи сердце и принеси его в дар Тому, Что Грядёт!»

Но был и другой голос. Тот, что родился в кромешной тьме пещеры, где он, затоптав свою трусость, зарезал тех, кто видел его слабость. Тот шёпот был грубее, примитивнее, он был частью его самого, его новой, жестокой натурой. И сейчас этот внутренний голос взвыл, как раненый зверь, почуяв чужое вторжение. Он не собирался уступать.

Два голоса сошлись в смертельной схватке прямо в его черепе. Они сцепились, разрывая его сознание на клочья, выворачивая душу наизнанку. Это была не битва идей, а столкновение двух чуждых сущностей, использовавших его разум как поле боя. Пузо с грохотом рухнул на колени, зажимая ладонями уши, пытаясь заглушить нестерпимый гул, но это не помогало — звук шёл изнутри.

И сквозь эту выворачивающую боль, сквозь раздирающий душу хаос, в нём затеплилось ледяное, ясное понимание. Озарение, принёсшее облегчение.

То, что вырвалось сейчас из жреца, и то, что говорило с ним все эти дни, с момента выхода из пещеры, — было двумя клыками одной и той же чудовищной твари. Двумя проявлениями одного целого. Они были порождением одного источника, одной силы, что раскинула свою тень над этим миром.

Только у него, у Пузо, не было в груди того манящего, пульсирующего слитка, от которого, как ядовитые корни, расходились металлические прожилки, оплетающие грудь и спину жреца. Он был всего лишь сосудом. Грязным, удобным сосудом для чего-то бесконечно более страшного.

И это осознание было страшнее приказа перерезать себе горло. Оно означало, что его воля, его ярость, его месть — всё, что он считал собой после той пещеры, возможно, никогда и не принадлежало ему. Он был куклой, которой руководил шёпот.

Потрясённый этой мыслью он встал и уставился на Сибура. Сознание его плавилось. Два зверя в его голове вцепились друг в друга, на время забыв про него. Он поднял нож и развернул его остриём к сердцу. И.. разжал пальцы, отказывая второму шёпоту властвовать над ним. Выбрав власть первого.

Пространство вокруг поляны начало плыть. Воздух заколебался, как над раскалёнными камнями, и в этих маревах проступили видения. Проплешины. Это были не галлюцинации — это выглядело так, словно кто-то пробил дыры в самой ткани мира, открыв грязные, забрызганные оконца в иное. В миры не за гранью, а… рядом, за окном привычной реальности. И все эти миры, что можно было разглядеть, были обречёнными или уже мёртвыми.

В одном окне солнце, набухшее до чудовищных размеров, пылало кроваво-красным яростным светом, заполняя собой всё небо. Под ним земля не просто тлела — она кипела, изрыгая реки раскалённой лавы, и постоянно содрогалась в гигантских, планетарных конвульсиях, словно в предсмертной агонии.

В другом просвете виднелись гигантские, покрытые патиной времени фигуры. Боги. Они пали и лежали ниц, их каменные лица были рассечены глубокими трещинами. Их безразличные, пустые глаза, величиной с озёра, взирали на страдания своих уцелевших созданий, не видя их. Они забыли свои имена и свои заветы. В их сердцах оставалась лишь непроглядная тьма, а их души растворились в бездонной, вечной тоске по несвершённому. Они не спали. Они не бдели. Они просто были — немые надгробия над собственной могилой, в то время как ветер времени выстукивал по их рёбрам погребальный марш.

А в третьей прорехе реальности открывался вид на мир, где некогда величественные города, похожие на замки из пепла, лежали в руинах под хмурым, ядовитым небом. Из сухой, растрескавшейся в безнадёжных узорах земли поднимался черный, едкий дым. Грозовые тучи, тяжёлые и низкие, проплывали над этим адом, и изнутри их озаряли всполохи молний, но не несущие очищения, а лишь подсвечивающие гибель.

И на этой чёрной, выжженной земле виднелось движение. Существа гигантских размеров, чьи тела напоминали пауков, усеянные тысячами глаз всех размеров, от игольного ушка до городской площади, медленно и неумолимо ползли. Вместо лап у них были хитиновые, блестящие щупальца, которые то удлинялись, хватаясь за руины, то сжимались, подтягивая чудовищные туши вперёд. Они наступали несметным количеством, этот живой, многоокий ковёр, пожирающий последние остатки цивилизации.

Эти миры-призраки, эти видения сквозь разрывы реальности, мерцали вокруг поляны, словно предупреждение или надгробие для всех миров сразу. И самое ужасное было в том, что между истошными криками обезумевших людей, леденящим шепотом в голове Пузо, обречённостоью миров в проплешинах, казалось, не было никакой разницы.

Одно из существ, ползущее по руинам искалеченного мира, подобралось к полуразрушенному замку, высотой уходящему в небеса. Одно из его хитиновых щупалец, толще ствола векового дуба, поднялось и с грохотом, рассыпая каменную пыль, проломило оставшуюся часть крыши. Оно погрузилось внутрь, подобно слепому червю, и начало методично, не спеша шарить по залам и коридорам. Другие щупальца монстра в это же время исследовали соседние строения, ощупывая каждый закоулок. Всё это время чудовище издавало звуки — сначала низкое, клокочущее гудение, от которого вибрировала земля и осыпалась старая кладка, а затем нарастающее, переходящее в пронзительный, сверлящий мозг писк, от которого хотелось вырвать собственные уши.

Внезапно отросток, копошившийся в большом здании, резко дёрнулся. Он выскочил обратно, и в его хватке, словно муха, билась крошечная фигурка человека — рыцарь в доспехах с мечом. Щупальце поднялось ввысь и с разворота подкинуло отчаянно махавшего мечом рыцаря верх, в серые облака.

Из грозовых, ядовитых туч вынырнула другая угроза — огромная, костлявая птица с рваными, как тряпьё, крыльями. Она на лету подхватила мужчину и скрылась в глубине свинцовых облаков. Через несколько мгновений оттуда посыпались мятые доспехи, меч, останки тела — разорванные, сухие, словно их высосали досуха, без единой капли влаги и крови. Они упали на землю, как шелуха, с лёгким, ужасающим стуком.

Кантит очнулся как раз в тот момент, когда жрец начал свой последний крик. Сознание вернулось к нему в огне боли от ампутированного пальца и в хаосе леденящего душу зрелища. Он видел, как огонь, пылающий в пустотах глаз Сибура, заставляет бандитов обращать оружие против самих себя, и в его голове, поверх боли и ужаса, билась одна-единственная мысль, холодная и острая, как осколок льда:

«Милат. Ты обвел нас вокруг пальца. “Горная чахотка”… Какая гениальная, чудовищная ложь».

Он всё понял. Весь этот спектакль в его кабинете — кашель, слабость, бледность. Спешку Милата, его настойчивые просьбы о закрытой карете. И злополучный свиток с печатью, запрещавший досмотр кареты. Они везли с собой не больного жреца. Они везли с собой того, кто расчищает путь, ставит маяк и зажигает в нём свет, привлекая то, что приходит в конце. И то, что он видел сейчас, было страшнее любой, самой смертоносной эпидемии. Это была зараза, пожирающая не только тела и души.

И тогда в его собственном, уже измученном до предела сознании, родился новый шёпот. Чужой. Он не был похож на тот, что терзал Пузо — гулкий и вселенский. Этот был тише, почти интимным, но оттого не менее неумолимым. Он не кричал и не требовал — он соблазнял. Он вползал в ум, как червь, выворачивая разум наизнанку, находя каждую трещинку, каждую тайную дрожь страха.

Он не говорил слова — он вливал в душу ясные, жуткие образы. Рука, неподвластная воле, поднимающаяся сама по себе. Пальцы, впивающиеся в мягкую плоть живота. Тёплая кровь на бёдрах. Хруст хрящей под ногтями. Ослепляющая боль как дар, как освобождение.

Сделай это, нашептывал голос, обволакивая его волю шёлковой паутиной безумия. Положи конец этому шуму, этой боли. Разорви сосуд, что держит тебя здесь. Стань вратами. Стань жертвой. Стань тишиной.

И самое ужасное было то, что в этом безумии сквозила чудовищная, извращённая логика. Это был единственный выход, единственный способ обрести контроль — требуя одного — поднять уцелевшую руку и вырвать себе кишки, глаза, и кадык из горла, положить конец этому кошмару, принести себя в жертву тому хаосу, что рвался в этот мир.

Его спасало только то, что он был прочно привязан к дереву. Он извивался, пытаясь выпутаться. Но, тщетно.

Щупальце в проплешине, тем временем, вновь нырнуло в пробитое им отверстие в крыше замка и через несколько мгновений выскользнуло из него, держа очередную жертву — женщину, прижимавшую к груди крошечный, плачущий свёрток. Существо метнуло их в багряно-свинцовое небо. Её крик — нечеловеческий, пронзительный, полный последнего отчаяния — разрезал душу острее любого клинка. Беспомощное тело, кружась, взмывало ввысь, и лишь материнский инстинкт заставлял её руки сжиматься ещё крепче.

Сверху мелькнул силуэт костлявой птицы. Когти пронзили плечи женщины и мощные взмахи крыльев понесли её и дитя на растерзание.

Глаза матери, полные бездонной скорби, обратились к лицу младенца. Лёгкий, прощальный поцелуй лёг на его влажный лоб. И тогда, собрав всю остаток воли в комок, она разжала руки. Не бросила, а метнула, с молитвой к забытым богам, свой драгоценный груз прочь от глаз птицы, в надежде на чудо.

Свёрток, казалось, на миг замер в полёте, брошенный в ничто а затем канул в зыбкую проплешину между мирами, прямиком в сплетение ветвей дерева. Младенец, тихо всхлипывая, застрял в колыбели из средних веток, покачиваясь рядом с поляной полной трупов и непрекращающегося ужаса. Лучи чужого солнца коснулись его лица и он поморщился. Волна из груди жреца коснулась младенца. Его глаза ещё были слепы. Его разум ещё был в зачаточном состоянии. Шёпот не нашёл путь к нему, не проник в трещины его сумрачного сознания.

Поляна стала точкой схождения всех кошмаров обречённых на закат мирозданий. И каждый, кто на ней находился, был уже не человеком, а лишь игрушкой в руках сил, которые он не мог даже постичь.

Дверь в сознание Милата и так держалась кое-как. И когда сила, вырвавшаяся из жреца коснулась его, он с радостью отдался ей, погрузившись в сладкую ложь, которую в глубине души он жаждал. Крантита была рядом, жива и здорова и сидя на кресле, перед окном, читала ему письмо от родителей. Закончив она обернулась к нему, и взяв со столика изящный фонарь с маслом чёрного тмина, вылила его на себя и чиркнув встроенным в него огнивом, высекла искру. Пары масла вспыхнули и Крантита моментально загорелась. Платье, кружева, шнуровка на спине и волосы…

Пылающая, она обернулась и протянула ему фонарь. — Я буду ждать тебя, любимый… вечно…

Одно из чудовищ, ползущих по руинам иного мира, замерло. Тысячи его глаз разного размера, словно по команде, сфокусировались на одной из мерцающих проплешин-окон, ведущих на поляну. Медленно, с неумолимостью природной силы, одно из его хитиновых щупалец потянулось, удлиняясь, к этому разрыву. Оно просунулось в него, и громадный, блестящий отросток, пахнущий озоном и прахом эпох чужого мира, возник в реальности поляны.

Оно двигалось слепо, но разрушительно. Деревья, ломались с треском, как тростинки. Щупальце наткнулось на одного из бандитов, который в исступлении перерезал себе вены и теперь, истекая кровью, слизывал её, стоя на коленях. Существо обвилось вокруг его тела, сжало — и резко дёрнуло назад, в свой мир. На мгновение в прорехе мелькнуло, как чудовище подбросило добычу в своё ядовитое небо, а затем щупальце снова полезло на поляну, жаждущее новой жизни, новой жертвы своему божеству.

Оно снова принялось ощупывать землю, слепое и алчное.

Сибл вжался в дерево и смотрел на всё не моргая. Фиксируя каждую смерть и способ, к ней приведший. Пытаясь запомнить всё, что он видел в мерцающих проплёшинах. Стараясь не слушать то, что кричал шёпот в его голове. Он не мог ни спасти и не убить себя. И это ему поддерживало.

Пирам, оцепеневший от происходящего на поляне, был привязан к дереву в опасной близости от этого кошмара. Он испытывал не просто страх, а священный, всепоглощающий ужас. Для человека, выросшего в вере в Семерых Богов, чтившего Уклады Круга Жизни и сражавшегося за Свет Химры, это было ничем иным, как гневом самих небес. Карой, обрушившейся на грешную землю. Если бы его руки были свободны, он бы рухнул на колени не в мольбе о пощаде, а в попытке выкричать покаяние за каждую свою ошибку. За каждый вздох бесцельной прожитой жизни. А затем, как того требовал леденящий душу шёпот в его голове, он бы воткнул меч в своё сердце, чтобы положить конец этому безумию.

Показалась ещё одна прореха в ткани мира. В ней не было ничего, кроме ослепительной вспышки, ярче тысячи солнц. И из этой вспышки, в полной, завораживающей тишине, на тонкой ножке из пепла начал расти гигантский, огненный цветок. Он распускался, устремляясь в небеса, и его лепестки были клубами кипящего пламени, пожирающими облака, землю и сам воздух. И те, кто смотрел на это видение, чувствовали на своей коже призрачный, испепеляющий жар, идущий из этого мира.

Этот жар пожирал всё на своём пути, — причудливые города, вспыхивающие как сухая щепа леса, мгновенно вскипающие озёра.

Один за одним расцветали огненные цветы в том мире и пожирали его, озаряя своим светом.

И в один момент кошмар на поляне закончился.

Тело жреца Сибура, внезапно обмякло. Он безвольно повис на верёвках, как тряпичная кукла. Свет в его груди погас, а синие трещины на глазах исчезли.

И словно по мановению руки, все проплешины в реальности — окна в гибнущие миры — мгновенно исчезли. Воздух перестал вибрировать, видения пропали.

Отрезанная от своего тела часть щупальца, которое только что хозяйничало на поляне, с глухим стуком упала на землю. Оно ещё несколько мгновений конвульсивно билось, словно обезглавленная змея. Его острый конец по инерции ударил по дереву Пирама и перерезал его верёвки, ранив солдата. Пирам рухнул на землю, молясь всем богам. Затем щупальце замерло и превратилось в просто кусок странной, искривлённой плоти.

Наступила оглушительная тишина.

Поляна, усеянная телами, была зрелищем, достойным самых мрачных фресок в заброшенных храмах изуверов Трантии. Бандиты лежали в самых немыслимых позах: кто-то вспорол себе живот и обмотал шею своими кишками, кто-то перерезал горло собственным ножом, кто-то сидел, насаженный на свой же меч. Некоторые тела были обуглены и дымились — опалённые жаром иных миров, что на мгновение прорвались в их реальность.

Кошмар закончился так же внезапно, как и начался. Но его последствия — разорванная в клочья психика выживших, физические раны и страшная тайна жреца, — остались. Они были одни, в глухом лесу, среди мертвецов, с отрезанным пальцем управляющего и с неподвижным телом жреца, в груди которого таилась причина всего этого хаоса. И тишина, наступившая после бури, была почти так же невыносима.

Тишина, пришедшая на смену хаосу, была густой и звенящей, словно воздух после удара гигантского колокола. Она ложилась на поляну тяжёлым бархатом, нарушаемая лишь треском остывающих углей и прерывистым дыханием уцелевших. Среди причудливо разбросанных тел, застывших в последних судорогах безумия, на поляне высился лишь один человек.

Пузо стоял ошеломленный, его грубое лицо было бледным, а в глазах плескалась смесь животного страха и непонимания. В глазах, обычно полных звериной хитрости и ярости, затаилась пустота, смешанная с леденящим душу прозрением. Он видел два лика абсолюта: всепоглощающую Тень Говорящего в пещере и сейчас — слепящий, разрывающий реальность Свет, извергнутый жрецом. Его сознание, эта последняя опора логики, с треском рухнула, не выдержав тяжести открывшейся истины о мире. Он не побежал — он отступил в чащу, шатаясь, как пьяный, унося с собой в глубину потухших глаз отражение бездны.

Пирам, солдат, чья вера была выкована из простых и ясных догм, метался между пленниками, перерезая верёвки дрожащими руками. Помогая им присесть на поваленное дерево. Его взгляд скользил по обугленным силуэтам, по лужам крови, и в нём не было ничего, кроме первобытного, суеверного ужаса.

— Силы небесные… Что это было? — вырвалось у него хриплым шепотом. — Кара богов?

Но взгляды, которыми обменялись Кантит и Сибл, были лишены всякого благочестия. Шок отступал, уступая место холодному, пронзительному как сталь анализу. Они видели не кару, а оружие. Не чудо, а явление, требующее классификации. Их умы, отточенные на интригах и управлении, уже вычисляли последствия, рисуя карты новой, ужасающей реальности.

— То, о чём не будет произнесено ни единого слова, — тихо, но с неоспоримой окончательностью сказал Сибл, и его взгляд, встретившийся с взглядом Пирама, был тяжелее любых оков. Отныне их связывала не служба, а молчание, скреплённое кровью и ужасом общей тайны.

Пирам не решался подойти к Сибуру. Тот обвис на верёвках, уставившись в землю. Как только солдат освободил Тимту, тот выхватил нож у мёртвого бандита и, прихрамывая, подошёл к жрецу. Рядом с ним уже стоял лекарь. Он прикрыл остатками балахона грудь жреца.

— Сеятель.. — выдохнул и убедившись, что Милат держит Сибура, перерезал верёвку.

Милат поддержал опавшее тело и аккуратно уложил его траву. В тот же миг Сибур пришёл в себя. Милат и Тимта стояли возле него. Он скривил губы в подобие улыбки и положил зажатый кулак на грудь. А затем расправил пальцы. Лекарь и Хранитель Вина повторили этот жест.

За их спиной раздались шаги. Сибл шёл в их сторону.

— Милат, требуется ваша помощь. — он указал на Кантита. — ему отрезали палец, сможете помочь?

— Да. — махнул головой лекарь. — Конечно. Надо найти, чем обработать и перевязать рану. — Он и Сибл пошли на поиски.

Тимта помог жрецу подняться с земли. Сибур взял чью-то куртку и накинул на себя. Затем, с помощью Хранителя Вина медленно пошёл к карете. В глубине кареты воздух был густым и спёртым. Сибур, сгорбившись, вошёл внутрь, его фигура казалась меньше, беспомощнее, чем там, у дерева. Тимта сел в угол, забившись в комок, в его глазах читался уже не просто страх, а мистический трепет перед жрецом, носителем непостижимой силы.

Милат, вернувшись после перевязки Кантита, не отрываясь, смотрел на Сибура. В его глазах отражалось всё сразу — и тихая благодарность за спасение, и холодный профессиональный интерес к необъяснимому феномену, и глубокий, парализующий ужас перед существом, сидящим напротив. Но за всем этим, будто сквозь мутное стекло, проступала тень — воспоминание о Крантите, пылающей в огне, зовущей, ждущей его по ту сторону.

Сибур сидел на скамье. Его руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали, будто оттаивая после страшного холода. Он уставился на них, не узнавая, и из его губ вырвался тихий, разбитый шёпот, обращённый в никуда:

— Что я такое?..

В этом вопросе не было ответа — лишь бездонное отчаяние человека, осознавшего, что он принёс в мир не спасение…

***

Когда повреждённая карета «Братства Света» скрылась за поворотом, унося в своих недрах тайну, на окровавленной поляне остались стоять трое. Кантит, с перевязанной рукой и лицом и Сибл, чей пронзительный ум уже начал выстраивать ходы в новой, смертельной партии. И Пирам, чья простая солдатская душа была надломлена произошедшим у него на глазах.

А где-то в глубине леса, четвёртым свидетелем, бежал Пузо, потерявший себя в лабиринте ужаса. Их пути разошлись. Но отныне и навсегда их жизни сплелись в единую нить, пропитанную знанием о том, что лежит по ту сторону привычного мира.

Кантит взглянул на разграбленную карету и пошёл к ней, по пути поднимая с земли свитки, аккуратно обходя тела.

Громкий плач младенца прорезал вечернюю тишину и спугнул воронов, кружащих над поляной, полной трупов и ожидавших, когда начнётся их пиршество.

Кантит, Сибл и Пирам вздрогнули, одновременно устремив свой взгляд на дерево, откуда доносился детский плач…

Глава 23: Лаптай

Боль. Крик. Грудь Лаптая сдавило, словно на неё рухнул весь свод горы. Каждый вдох разрывался острой болью, и холодный пот мгновенно залил лоб. Руки, потерявшие всякое подчинение, распрямились и с глухим стуком ударились о каменный пол. Желудок скрутило, будто его вывернули узлом, и к горлу рванулась тошнота. Лаптай едва удержался, чтобы не вырвать прямо на мёртвое тело Нопрака, лежащее рядом.

— Тихо! Всем замолчать! Прекратите стучать! Лаптай говорил с Богами!

Голос Паркила, сорвавшийся на хриплый визг, будто топором рубанул суету пещеры. Он увидел, как тело Говорящего затрепетало в немой агонии, выгнулось в неестественной судороге, и ледяная испарина выступила у него на лбу. Его собственный крик прозвучал для него самого чужим, диким — голосом загнанного зверя.

Пещеру в тот же миг окутала мёртвая, вязкая тишина. Даже капли пота, падавшие из тел, будто затаились. Девятнадцать пар глаз — выжженных страхом, истощённых битвой, но внезапно вспыхнувших жадным, животным любопытством — уставились на конвульсирующую фигуру Лаптая. В этом звенящем безмолвии был слышен лишь прерывистый, хриплый звук его дыхания да глухой стук собственного сердца в ушах, отдававшийся эхом в костях. Они замерли, затаив дыхание, понимая — от того, что скажет Говорящий с Богами, зависит их последняя, отчаянная надежда. Или её полный, окончательный крах.

— Что с тобой произошло?.. Что сказали боги? — прошептал Паркил, осторожно обходя товарища. Его глаза расширились, когда он увидел, как Лаптай прижимает тыльную сторону ладони ко рту, сдерживая рвоту.

Он поднял левую руку, давая понять, чтобы никто не подходил к нему.

Через несколько долгих мгновений он убрал руку и сделал несмелый вдох и выдох ртом. Затем повторил, с каждым разом вдыхая всё больше воздуха.

— Так что? Что сказали боги? — переспросил Паркил, обращаясь к вышедшему из цимбады Лаптаю. Слова его повисли в тяжёлом, неподвижном воздухе, где даже пыль, казалось, замерла в ожидании ответа.

Лаптай сидел перед трупом, опираясь ладонями о холодный камень, и медленно приходил в себя. В висках всё ещё стучало, а на языке стоял медный привкус божественного прикосновения — горький и обжигающий.

«Они говорят обрывками, как всегда, — с горечью думал он. — Дают половину правды, скрывая самое важное. Но что я могу им передать? Полную правду о том, что мы — всего лишь пешки в их игре? Они сломаются. А мне нужны сильные, нужны те, кто дойдёт до конца.»

Он сгрёб ладонью пот с лица, и пальцы его слегка дрожали. Глубокий вдох, выдох. Ещё один. Попытка вернуться в своё тело, которое всего несколько мгновений назад было всего лишь проводником для сил, способных разорвать разум на части.

— Бог Жизни, Эфил, предупредил, — начал Лаптай, и его голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца, — что нам ещё не время размышлять о лабиринтах Тае. Мы должны смотреть только вперёд, но помнить о прошлом.

Он сделал паузу, давая дойти его словам до каждого. Чьё-то сдавленное всхлипывание эхом отозвалось у свода.

— Богиня Судьбы, Нимра же сказала, — он медленно поднял руку, и бледная кожа на его запястье мерцала в тусклом свете сикутсола, — что там, — палец дрогнул, указывая на зияющий проход, за которым был выход к ослепительному солнцу и свежему воздуху, — нас ждёт верная смерть. Копья стражников. Позорная смерть раба у всех на виду. Тела отдадут на корм псам…

Шёпот ужаса пробежал по слушающим.

Его рука, будто преодолевая невидимое сопротивление, медленно повернулась. Палец, всё ещё дрожа, теперь указывал в противоположную сторону — на чёрное, бездонное отверстие, вглубь каменной толщи, откуда доносился запах сырости и тления и куда недавно скрылось громадное щупальце.

— Зато там, — голос Лаптая окреп, в нём зазвучали стальные нотки, — у нас есть шанс. Один-единственный шанс вырваться из этой каменной утробы.

В пещере наступила тишина, более громкая, чем любой грохот. Тишина, в которой отчаянная надежда встречалась в немой схватке с животным ужасом.

Но через несколько мгновений тишина исчезла. По пещере прокатился взрыв эмоций: кто-то облегчённо выдохнул, словно сбросив камень с души, кто-то в ужасе закрыл лицо ладонями. Одни зашептали, вываливая друг на друга встревоженные вопросы, другие шумно выругались. В голосах звучали и горечь, и отчаяние, и глухая ярость против судьбы, что вела их в темноту — туда, где поджидали неведомые твари.

Эхо усиливало каждое слово, и вскоре весь шум сплавился в тяжёлый гул, давящий на виски. Он множился, повторяясь в глубинах пещеры, и казалось, что им вторят невидимые тени в расщелинах.

— И это всё? — не выдержал один из заключённых, глядя на Лаптая глазами, в которых злоба боролась с мольбой. — Что ещё они тебе открыли?

— Ты что-то умолчал! — выкрикнул другой.

— Скажи нам всё! — вторил третий.

— Мы имеем право знать! — разнёсся многоголосый крик.

Голоса слились в хор, тяжёлый и зловещий, будто сама пещера требовала ответа. Лаптай почувствовал, что их отчаяние стало единым существом, и это существо склонялось над ним, готовое раздавить его своим воплем.

У него внутри всё сжалось в ледяной ком. Сказать правду? Обречь их на панику и безысходность? Или солгать? Дать им хрупкий, обманчивый образ надежды, на которую они смогут переложить свой страх?

— У нас всегда есть выбор пути, — выкрикнул Лаптай, и его собственный голос показался ему чужим, звучащим из глубины маски, которую он был вынужден надеть. — Но если мы хотим избежать мрачных лабиринтов Тае, нам следует прислушаться к совету Богов и углубиться в гору.

— А богиня Нимра? — не выдержал один из узников. — Она дала гарантию, что мы точно выживем?

Гарантию? Слово обожгло Лаптая, как раскалённое железо. В памяти всплыло леденящее безразличие с каким богиня играла с их судьбами, кидая кости. «В конце концов, Нимра — не только Богиня Судьбы, но и покровительница Развлечений, — мелькнула мысль в голове Лаптая. — Она вполне способна была просто развлекаться, пугая меня рассказами о лабиринте, в который, по сути, сама же нас и подталкивала. Никаких гарантий. Только намёки и возможности. И я теперь делаю то же самое — толкаю их в темноту, прикрываясь волей богов.».

Он встретился взглядом с спрашивающим и увидел в его глазах не вызов, а мольбу. Этому человеку нужна была ни правда, а уверенность. Та самая, которой у Лаптая не было.

— Она дала понять, что у нас есть и шанс, и всегда есть выбор, — сказал Лаптай после короткой паузы. Его голос звучал твёрже, чем он ощущал себя внутри. Горький привкус лжи смешивался в нём с верой в лучшее. Он не просто умалчивал — он творил миф, в который им нужно было поверить, чтобы сделать следующий шаг. Он предпочёл не усугублять смятение и без того взвинченных заключённых, умолчав о том, что их истинный выбор — лишь между верной казнью и лабиринтом, скрытым даже от взора богов.

«Простите меня, — мысленно обратился он к ним. — Но надежда, даже ложная, — лучшее оружие против ужаса. А нам предстоит сражаться с монстром.»

Взволнованные заключённые заговорили наперебой. Одни хмуро спорили, что боги водят их за нос и толкают на гибель. Другие, наоборот, вцепились в слова Лаптая, как в последнюю соломинку, и твердили, что шанс — это лучше, чем цепь, кнут и отрубание головы. Голоса перемежались: ярость и надежда, сомнение и решимость сталкивались друг с другом, наполняя пещеру тяжёлым гулом.

Лаптай слушал их, ощущая, как в груди растёт холодная тяжесть. Они не знают всей правды, — думал он с горечью. — И я не могу им её сказать. Но у меня нет иного пути, кроме как шагнуть в неизвестность… Вместе с ними…

Он не стал дожидаться, чем закончится их разговор.

С тяжёлым сердцем Лаптай приступил к обыску трупа.

Он действовал с крайней осторожностью, стараясь не испачкать руки в крови и в мозгах Нопрака, размазанной по одежде. Пальцы методично ощупывали тело, карман за карманом, завязку за завязкой. Он проверил мешочки с табаком и сушёными листьями, высыпал горсть медяков, крупицы соли и перца, вывернул даже потайной кармашек в подкладке.

Тщетно.

— Пусто, — глухо произнёс он, выпрямляясь. — Как я и предполагал, ключ находится у Улала.

Он передал кожаный пояс с ножом, мешочки со специями, горсть медяков и табак Паркилу. Тот, улыбаясь, втянул носом запах табака.

Разминая затёкшие ноги, Лаптай поднялся и вернулся к массивному железному кольцу.

Рядом с кольцом, согнувшись, сидел Наиль. Его тело сотрясали судороги. Он корчился от боли, прижимая к глубокому порезу от щупальца монстра кусок ткани, насквозь пропитанный самодельной смесью капустного сока и соли. Запах крови резал ноздри, и каждый вдох давался с трудом.

— Не беда! Раз болит и жжёт, значит, в тебе есть искра жизни и сила! — вокруг него суетился заключённый. — Сейчас я быстро подготовлю повязку и затяну твою рану, чтобы ты не двигал рукой и не терял драгоценную кровь попусту, — негромко, но уверенно говорил бывший помощник знахаря, некогда осуждённый за махинации с целебными снадобьями.

Он с сожалением посмотрел на рукава своего ещё не изношенного одеяния и, оторвав их, вспорол по шву. Затем, связав вместе, обмотал ими раненого. Наиль с явным облегчением выдохнул, мышцы его плеча расслабились, лицо посветлело.

— Вот видишь, ещё нас всех переживёшь, — с лёгкой улыбкой подбодрил его лекарь.

— Спасибо, Книтл! — искренне ответил Наиль.

— Не благодари. Когда выберемся из этой передряги, с тебя кувшин лучшего вина! — подмигнул знахарь.

В пещере прошёл лёгкий шорох: кто-то тихо хмыкнул, кто-то впервые за долгое время улыбнулся. Эта короткая искра шутки, родившаяся среди крови и вони, согрела сердца узников.

Лаптай смотрел на Книтла и думал: «Вот так, в одном человеке, уживаются и жадность, и сострадание. А мы идём в темноту, где только это — человеческое — и отличает нас от того, что там спрятано».

— Наиль, как ты, друг? — он склонился к нему.

— Я… Боюсь я буду обузой в пути вглубь горы… — просипел в ответ Наиль.

— Не переживай! Мы справимся! Боги на нашей стороне! — солгал, Лаптай, улыбаясь.

— Ему надо отдохнуть, полежать. — вступил в беседу Книтл.

— Хорошо. Набирайся сил, Наиль. — он поднял руку и сжал кулак. Тот в ответ слабо кивнул головой.

— Книтл, не мог бы ты взглянуть на рану? — обратился Лаптай к помощнику знахаря.

— А что стряслось? Давай, показывай, — привычно отозвался тот.

— Вот, смотри, — Лаптай отвернул рукав, протянул руку. Его голос был спокойным, но взгляд требовал серьёзности. — Со мной всё в порядке. Я лишь хотел отвести тебя в сторону. Скажи честно, насколько всё плохо с Наилем?

Книтл на мгновение задержал дыхание, затем, изображая осмотр руки, склонился к Лаптаю и шёпотом произнёс:

— Он должен лежать. Лишний шаг, напряжение. — и он истечёт кровью. У нас нет ни снадобий, ни времени для лечения такой раны.

Эти слова, тяжёлые, как камни, сдавили грудь Лаптая.

Книтл ещё раз провёл пальцами по его руке, будто проверяя пульс, и добавил, уже тише:

— Нам надо уходить. Улал скоро вернётся. — Может, нам… — он сделал паузу, будто решался, — пленить его?

Лаптай замер. В памяти всплыло: как Улал принёс его плащ в первый же день; как вступился перед Нопраком, когда тот собирался избить его; как он смотрел на заключённых — не как на скотину, а видел в них людей. Как он помогал другим, где советом, где добрым словом

«На воле я бы с ним подружился», — мелькнуло у Лаптая, и это внезапное осознание сбило его с толку.

— После обеда придёт писчий с двумя охранниками, чтобы зафиксировать, сколько работы мы сделали, — негромко, пристально глядя в глаза, сказал Лаптай. — Их тоже пленить? Или убить?

Книтл замялся, проводя рукой по подбородку: убийство — грех, который он брать на себя не хотел.

— Это не вариант. — сразу отсёк он мысль об убийстве. — В конце концов, охрана заподозрит неладное. Сюда явятся в доспехах, с железными сетями, и с горящими стрелами а не с лёгким копьём и коротким мечом.

Лаптай кивнул.

— Значит, придётся нести Наиля на самодельных носилках. Будем меняться по очереди.

— Да, другого выхода нет, — с тяжёлым вздохом согласился Книтл. — Но у нас ещё припасы, бурдюки с драгоценной водой, инструменты. Путь будет тяжёлым. И, скорее всего, нас ждёт погоня. А на нас цепи.

Он дёрнул ногой, и кандалы на лодыжках звякнули, потревожив цепь, которая, словно змея, извивалась по полу и тянулась к чёрному кольцу в центре пещеры.

— Главное — не терять силу духа! — решительно произнёс Лаптай. — А цепи… зато никто не сможет отстать или заблудиться. Мы всегда будем держаться вместе!

Собственные слова показались ему нелепыми, но другого способа поддержать у него не было.

— Друг, — Книтл крепко взял его за плечи, заставив посмотреть прямо в глаза. — Тебе не надо уговаривать или вдохновлять меня. Что ты скажешь, я то и сделаю… А вот их… — он слегка повернул голову, указывая взглядом на остальных, — придётся не только уговаривать.

Вокруг продолжалась безрезультатная борьба с цепями и лихорадочный сбор припасов. Звон металла о камень отдавался в ушах, будто раскалывая саму пещеру.

— Ты правда думаешь, что Инор осмелится на погоню в неизвестность? — спросил Книтл, наблюдая за этой суетой. — У них ведь явная нехватка охраны, после того как пропал Пузо… — он замолчал, понимая что тот пропал сразу после встречи с Лаптаем. — Сегодня утром я слышал, как один из стражников ворчал, что раньше нас сопровождали бы минимум четверо, а не двое. Я сомневаюсь, что они решатся послать в неизвестность кого то.

— Это обнадёживает, — Лаптай даже позволил себе короткую, почти невесомую улыбку. — Хоть одна забота меньше. Но всё же погони исключать нельзя, — произнёс он, аккуратно одёргивая рукав и возвращая его на место, будто вместе с этим движением стремясь вернуть и внешнее спокойствие.

Книтл внимательно посмотрел на него и протянул руку. Лаптай ответил крепким пожатием — в этом коротком, человеческом жесте было больше веры, чем в тысячах молитв.

— Лаптай, я полностью тебе доверяю, — сказал Книтл негромко, но твёрдо. — Искренне надеюсь, ты выведешь нас к свободе.

— Наша судьба, Книтл, в наших руках, — тихо произнёс Лаптай. — Боги лишь указывают путь, но идти по нему приходится самим.

Он чувствовал, как с каждым словом в груди крепнет решимость… и растёт тихое, почти болезненное сожаление — о том, что не может открыть всей правды.

Книтл согласно кивнул. И обернулся к остальным заключённым.

— Нужно передать им, чтобы прекратили зря тратить силы. Эта сталь не поддастся их ударам. Пусть берегут силы — для того, что нас ждёт….

Он кивнул в сторону группы, где несколько измождённых мужчин, обливаясь потом и ругаясь сквозь зубы, вновь и вновь замахивались киркой на кандалы.

— Ты прав, Книтл, — произнёс Лаптай. — Но это придётся сказать так, чтобы они поверили.

Внутри у него всё сжималось от отвращения к самому себе. Он собирался использовать их веру, их отчаяние — точно так же, как боги использовали его. Разница была лишь в том, что у него не было выбора. Ради Миллим он готов был стать тем, кем должен был стать — лидером, пророком, лжецом. Утешало одно — спасая любимую, он спасал всех.

Внезапно из зияющего отверстия в стене донёсся низкий, утробный звук, сопровождаемый мерзким пощёлкиванием, будто камень перегрызали железные челюсти. Все мгновенно замерли. Несколько мужчин инстинктивно рванули назад, к выходу, но натянутая цепь остановила их рывок, словно железная удавка.

Снова раздался звук — отвратительное, влажное чавканье, и затем, клацающее пощёлкивание. Часть заключённых, охваченная животным ужасом, бросила всё и кинулась к выходу, не думая о том, что впереди ждёт казнь.

Цепь натянулась, зазвенела — и массивное железное кольцо сорвалось с пола, с визгом скользя к беглецам. Несколько мужчин рухнули, сбитые с ног.

— Стойте! — выкрикнул Лаптай, вцепившись в звенящую цепь, так что звенья жалобно звякнули. Он упёрся ногами в камень, напрягая всё тело, чтобы его не потянуло следом. В голосе прорезался хрип, но именно этот хрип прорезал панику, разрубил её, как клинок.

— Если мы выйдем — нас казнят! — выкрикнул он, глядя прямо в глаза тем, кто уже начал метаться. — Если останемся — нас казнят точно так же!

Гулкий отклик его слов понёсся по сводам, ударился о камень и вернулся эхом — будто сама гора, древняя и безликая, повторила за ним эти слова.

— А потом наши тела скормят псам! — продолжал он, срывая голос, — и наши души не обретут покоя! Мы будем маяться вечность, пугая живых, пока не сгинем в пустоте!

Эти слова звенели, будто удар железа о железо — не крик отчаяния, а вызов судьбе.

Эти слова вонзились в перепуганные умы, словно каленые клинья. Люди замерли, охваченные жутким ступором. Звон цепи стих, натяжение ослабло. В пещере воцарилась гнетущая тишина, прерываемая только эхом далёкого чавканья из мрака.

Но крик Лаптая лишь подавил панику. Заключённые, скованные одной цепью и одним страхом, разделились пополам.

Одни, бледные, с глазами, полными ужаса, тянулись к выходу, будто луч света за его пределами мог отменить им приговор. Их дыхание было прерывистым, руки судорожно дёргали железо, и каждый их взгляд говорил: «Лучше смерть под солнцем, чем тьма в этой горе».

Другие, изначально решившиеся на побег вглубь, стояли, стиснув зубы. Они не пытались больше рубить цепи, но и назад не смотрели — их лица были напряжены, словно они держались за последнюю нить надежды.

Две половины одной судьбы, и обе — беспомощные.

Одна не могла выйти на воздух без другой. А другая не могла уйти вглубь горы без первой.

Лаптай понял: без примирения — нет пути. Ни вперёд, ни назад.

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как взгляды десятков глаз впиваются в него, и шагнул в центр железного кольца. Там, где соединялись все цепи. Там, где теперь должен был соединиться их выбор.

— Я, Лаптай, Говорящий с Богами, говорю вам! — голос его отразился от свода. — Судьба свела нас вместе и приковала к одному кольцу. Но выбор всегда есть. И сейчас нам всем вместе необходимо выбрать один правильный путь.

Он взял фонарь из рук рядом стоящего мужчины, и свет сикутсола дрогнул в его руке. Медленно обходя круг, он освещал лица заключённых, вглядывался в их глаза.

— Видите мои глаза? — он поднял фонарь выше, и голубые зрачки вспыхнули отражённым светом. — В них есть страх, такой же, как в ваших. Но есть и надежда. И эта надежда ведёт меня туда! — он резко поднял руку к тёмному отверстию в стене. — Туда, где боги дали нам шанс.

Он сделал паузу и опустил фонарь.

— Боги дали мне силу… но она доступна только в лучах солнца и Луны. Она не проявляется в горе. Осталось лишь одно — мой дар слышать их голоса, доносить наши чаяния. И они сказали, я слышал: если мы будем держаться вместе и помогать друг другу, у нас есть шанс!

Он вновь, резко указал рукой на зияющую чёрную пасть прохода.

— Там, в глубине горы, наша свобода! Я выбираю этот путь. Так сказали боги, и так верю я! Те, кто на стороне богов, встаньте рядом со мной!

В пещере повисла тяжёлая тишина. Цепь звякнула, кто-то всхлипнул. Девятнадцать пар глаз метались между Лаптаем и тёмным отверстием в стене.

Лаптай смотрел на них, стараясь всем видом показать чистоту своих помыслов, но внутри у него билась другая мысль:

«Простите, что веду вас в пасть зверя. Но у меня нет другого выбора. Тае не оставил мне выбора. Душа моих любимых... Души всех… они стоят дороже всех наших жизней, включая мою.»

Кто-то из молодых, с лицом, ещё не иссечённым морщинами, горячо выкрикнул:

— Я иду! — и его голос звенел слишком звонко, словно он боялся, что умолкнет — и потеряет решимость.

За ним несколько голосов подхватили, окрепли, зазвучали увереннее. Но другие оставались глухи.

Мужчина с проседью, лишь покачал головой.

— Лучше бы умереть быстро, чем блуждать в темноте, — пробормотал он, не глядя на Лаптая.

Ещё один, пряча глаза прошептал:

— А если там хуже?..

В ответ на его слова один из бывших рудокопов шагнул вперёд, сжав кулак:

— Всё лучше, чем цепи и псы! Я с тобой, Лаптай!

Волна разногласий прокатилась по пещере. Кто-то кивал, кто-то прятал глаза, кто-то шептался. В этом гуле надежда и страх смешались в один нестройный хор.

Лаптай слушал их, и сердце его сжималось. Он видел: его слова проникли в души, но сомнение всё ещё держало людей крепче цепей.

Он поднял фонарь повыше, и свет сикутсола выхватил из полумрака суровые лица, искажённые растерянностью.

— Да, я слышу ваш страх! — крикнул он. — Но страх — это ещё жизнь! А за коридором, ведущим к солнцу, нас ждёт смерть. Выбор прост: умереть там, или рискнуть здесь. Я не обещаю лёгкого пути. Но я обещаю — этот путь не будет бессмысленным!

Цепь, соединявшая всех, натянулась — кто-то шагнул вперёд, другой отдёрнул ногу, и железо жалобно зазвенело, словно спрашивая: куда вы решите идти, вглубь горы или наружу?

— Ты говоришь — боги, — хрипло заговорил седой узник, его плечи дрожали под рубищем. — А где они были, когда наших детей уводили? Когда друзей хоронили под камнями? Может, ты хочешь просто увести нас в новую яму?

— Почему боги забрали у тебя силу? Ты точно на их стороне? — чей-то голос раздался сзади, и в нём звучала не только тревога, но и скрытая угроза.

— Она при мне! — резко обернулся Лаптай. Его взгляд впился в лица людей, ищущих повод не верить. — Но она спит, пока я в горе…

Шёпот, кто то засмеялся. То ли от безысходности, то ли от недоверия к его словам.

— Если бы у меня не было силы, я бы не мог делать этого. — он закрыл глаза и на мгновение представил бога Смерти. Этого было достаточно, чтобы его тело воспарило вверх, у всех на глазах. Шёпот и смех тут же прекратился.

На этот раз он смог устоять, чтобы не пасть на обессиленным на пол. Только дыхание участилось, появился привкус железа во рту и дрожали руки. Все молчали, понимая, что перед ними не мошенник. Вовсе, нет…

Лаптай сжал кулаки, чтобы унять дрожь. Он понимал: сейчас каждое его слово решает не меньше, чем острый клинок.

Цепь вздрогнула — кто-то отступил назад, другой шагнул вперёд. Металл пропел короткую жалобную ноту, и каждый ощутил: они связаны крепче, чем собственной волей.

Паркил резко выпрямился, звякнув цепью:

— Оставаться — значит ждать казни. Вы сами видели, как иногда, в лагере, по утрам выволакивали тела тех, кто посмел поднять руку на охрану. Если смерть неминуема — лучше искать её на свободе, чем в их клетке!

— Одни разговоры.-- обреченно махнул рукой кто-то из сомневающихся. — Не хочу сгинуть во тьме! Пусть казнят, но под солнцем Химры…

Лаптай молча следил за их перепалкой.

«Они спорят о цепи… о том, остаться ли или бежать, словно дети, тянущие игрушку каждый в свою сторону. А я знаю — это не побег. Это гонка. Шёпот уже скользит по трещинам, как туман по ущелью. Он ищет дорогу к душам тех, кого я люблю. Кого любят они. Пока они ломают копья в пустых словах, он уже касается их снов холодным дыханием. И если я замедлюсь — он доберётся первым.»

Плечистый мужчина шумно вздохнул, поднял кайло и с размаху ударил им по железному кольцу. Оглушительный звон отдался в сводах пещеры, и все мгновенно замолкли. Тяжёлое молчание повисло в пещере, нарушаемое лишь прерывистым дыханием раненого Наиля.

Мужчина с кайлом шагнул вперёд, встав рядом с Лаптаем.

— Поступим проще, — сказал он низким, хриплым голосом. — Вот здесь, — он кивнул в сторону Лаптая, — те, кто хочет уйти. А там, — кайло качнулось в сторону сомневающихся, — те, кто хочет остаться.

Его глаза, узкие и колючие, сверкнули в отблесках фонарей, словно два лезвия.

— На воле я работал на скотобойне, — продолжил он, и его низкий, хриплый голос, казалось, впитывал в себя весь окружающий страх. Он медленно поворачивал кайло в мозолистых руках, разглядывая зазубренное лезвие с профессиональной, почти любовной оценкой. Свет сикутсола скользил по холодной стали, отсвечивая тусклыми бликами на его неподвижном лице. — Моя задача была проста: сделать всё быстро. Так быстро, чтобы животные не мучились..

На последних словах он медленно, почти лениво обвёл взглядом обе группы, и этот взгляд был весомее любых угроз. В нём не было злобы — лишь холодная, отточенная многолетней практикой уверенность в своей способности быстро и эффективно прекращать страдания. Или жизни.

Его слова повисли в спёртом воздухе, тяжёлые и неумолимые, как сам камень вокруг. Он не сказал ничего прямо, но каждый в пещере понял всё с ужасающей ясностью. Несколько человек вздрогнули, будто от внезапного касания чего-то ледяного. Кто-то инстинктивно отвёл взгляд, кто-то съёжился, пытаясь стать меньше. Один из сомневающихся, худой и испуганный, непроизвольно прикрыл горло ладонью, почувствовав на нем призрачную хватку неумолимого профессионализма. Даже самые отчаянные замолчали, внезапно осознав, что их спор разрешится не криком и не силой убеждения, а одним точным и молниеносным ударом.

— Не тяни! Что ты предлагаешь? — выкрикнул сдавленный, нервный голос из группы, решившейся идти вглубь горы. Звук сорвался на высокой ноте, выдав страх, прикрытый показной решимостью.

Плечистый мужчина медленно опустил кайло. Лезвие с глухим стуком упёрлось в камень, и этот звук отозвался в натянутой тишине, словно упавшая гильотина.

— Тем, кто окажется в меньшей группе, — проговорил он мерно, без тени эмоций, будто обсуждал погоду, — я могу быстро и аккуратно отрубить ступню и помочь снять кандалы.

В пещере кто-то резко, с присвистом вдохнул. Послышался приглушенный стон. Сам воздух, казалось, сгустился от ужаса.

— И тогда, — он закончил свою мысль, обводя всех тяжёлым, ничего не выражающим взглядом, — каждая группа пойдёт туда, куда хочет.

Он медленно перевёл взгляд на сторону сомневающихся. Там стояло восемь человек. Он будто уже прикидывая вес и толщину кости, оценивая будущую работу. Его глаза, привыкшие видеть плоть и сухожилия, а не живых созданий, скользнули по ним, производя безмолвный подсчёт.

Худой узник с впалыми щеками шагнул вперёд, насколько позволяла цепь. В глазах его горел безумный огонь:

— Я устал быть куском мяса. Пусть даже там, в бездне, нас разорвут… я иду с Лаптаем.

За ним двинулись ещё двое. Цепь отозвалась тяжёлым рывком, сталь жалобно зазвенела, перекатываясь по каменному полу.

Оставшиеся переглянулись. Одни молча опустили головы и потянулись следом, словно приговорённые. Другие роптали, бормотали проклятия, но всё же шагали следом. Их вела не вера и не надежда — их тащил страх. Страх перед кайлом, перед богами, перед пустотой в стене.

Все перешли на сторону Лаптая.

Большинство склонило головы, не глядя на него. Не радость и не надежда двигали ими, а страх. И всё же — шаг в его сторону был сделан. Обречённые на смерть снаружи пещеры и боящиеся неизвестного в глубинах горы сделали свой выбор.

Лаптай смотрел на них. На забитые тела, на глаза, в которых усталость перемешивалась с надеждой, а решимость — с рабским страхом.

«Простите меня, — мысленно повторял он, глядя на их лица. — Я веду вас в кошмар, прикрываясь именами богов. Но в этом кошмаре — это единственный шанс спасти тех, кто дорог мне. И вам. И если для этого мне нужно стать для вас богом, я им стану. Даже если моё сердце разорвётся от этого обмана.»

Он знал: они не слышали богов так, как слышал он. Они не ведали всей правды, не понимали, какой путь ждёт впереди. Но у него самого выбора не было.

В груди сжалось, будто невидимый обруч раздавливал сердце. Он почувствовал привкус крови на языке — он прикусил щёку, чтобы не выдать внутренней дрожи. Рука, держащая фонарь, предательски подрагивала, и он изо всех сил старался этого не показывать. Лидер не может дрожать. Лидер должен быть скалой. Даже если эта скала — всего лишь тонкая скорлупа над бездной отчаяния.

Он поднял фонарь, и дрожащий отблеск метнулся в зияющее отверстие в стене, вырывая из мрака спуск внутрь горы.

Там — неизвестность.

Там — гибель, или свобода.

Там — вечность с любимой или безвестье.

Там — то, что страшатся боги…