В тени Алтополиса. Книга вторая.

Глава 1. Ну, здравствуй, Алтополис!

Не такой мне виделась жизнь в Алтополисе, не о таком я мечтал, когда подписывал пухлую стопку документов. О чем конкретно думалось, не скажу… Наверное, это были картинки из рекламных буклетов – яркие фотографии с изображением дорогих машин на фоне зеркальной поверхности небоскребов. Сочная зелень парков приятно радовала глаз, как и многочисленные фасады казино, украшенные то манер арабских дворцов, то пиратских фрегатов. Кругом красивые люди и никакого уродства в виде нищих и алкашей. А ещё на снимках были улыбающиеся лица, слишком счастливые для известного мне мира.

Нет, конечно же, я не был дурачком и прекрасно осознавал разницу между реальностью и фотографиями в глянцевых проспектах. Но всё же… всё же…

Предоставленная мне квартира находилась на окраине города. Когда доктор впервые упомянул об этом, я сильно расстроился. Окраина - это же дыра. Сразу представилось захолустье вроде Красильницкого с разбитой грунтовкой и кучей мусора посреди заброшенных гаражей. Кто же знал, что у нас с городскими разные понятия об окраине.

Были здесь фасады с разноцветными огоньками. Может, не такие яркие, как в рекламных буклетах, но вполне себе. Имелись и небольшие островки зелени, втиснутые промеж кирпичных стен. Не парки, конечно, но в трущобах и того не было.

Хватало и высотных зданий. Тот же доходный дом, где мне довелось жить, насчитывал шестнадцать этажей – величина по меркам Красильницкого значительная, что ни говори. Казалось, свободного места должно быть в достатке, а зашел через парадную и удивился, насколько узкими бывают лестничные пролеты. И квартира здесь не квартира, а собачья конура – маленькая, с нависшим над головой потолком, отчего с непривычки становилось трудно дышать. Куда ни глянь - кругом стены, и даже вид из окна упирался в кирпичную кладку напротив.

На кухне было не развернуться. Места с трудом хватало, чтобы посуду помыть или взять продукты у втиснутого в нишу холодильника. И всё, никакого стола. Хочешь поесть, милости просим в гостиную, тоже надо сказать, размерами своими не впечатлявшую. Спасибо, что хоть ванная имелась, а не душевая кабинка, как в особо дешевых апартаментах, где людям приходилось мыться стоя, то и дело стукаясь локтями о кафельную плитку стены. Еще была спальня, больше похожая на кладовую, куда кроме кровати и шкафа нечего было вместить.

Чего уж там скрывать, удивил город... Я-то думал, местные как сыр в масле катаются, а выходит - не всё так просто. И в Алтополисе живут небогато.

За последний год успел привыкнуть к дому бобыля, пускай и небогатому, зато просторному. Да и у деда Пахома с бабушкой Лизаветой пространства было куда больше: с магазинчиком на первом этаже и комнатами на втором. Теперь становилось понятно, почему мастеровые не спешили перебираться в город. На те деньги, что зарабатывали в Красильницком, они могли позволить себе жить, как местные бароны: содержать лавку и дом, кормить семью. В верхнем городе этой суммы хватило бы разве что на три месяца аренды узкого пятачка о четырех стенах, гордо величаемого апартаментами. Два шага сделал и уперся в стену. Ей-ей, тюремная камера.

Не то чтобы я жаловался. Первые недели, наоборот, даже нравилось: иметь собственную квартиру и чувствовать себя в ней хозяином. Хочешь - на диване лежишь, хочешь - в ванне плескаешься, сколько душе угодно без ограничений. Но такая свобода быстро приелась, а другой в четырех стенах – увы, не имелось. Запретил товарищ Ромеро на улицу выходить. Так и сказал: «до особого распоряжения», забыв или скорее не сочтя нужным уточнить сроки.

Потянулись дни, потянулись недели… Меня стала одолевать скука, обернувшаяся со временем в непроходимую чёрную тоску. Совсем было загрызла треклятая, но тут началась учёба, занявшая всё свободное время.

Арифметика, геометрика, физика, французский, русский, биология и много, много других предметов. Учебники уже не помещались в шкаф, поэтому приходилось составлять стопки на пол. Ручки исписывались одна за другой - не успевал менять, как и тетрадки. Кажись, за всю жизнь столько не скрипел мозгами, сколько довелось за последние месяцы. Я выматывался, будто денно и нощно работал кайлом, расчищая каменистую почву под очередную ветку железной дороги. Вечерами падал на кровать, чтобы заснуть, а с утра приходили репетиторы и всё начиналось по новой.

Да-а, тяжело было с непривычки. Порою жаловался заходившему в гости Аполлинарию Андреевичу, и тот неизменно отвечал:

- А на что вы рассчитывали, мой друг? Въехать во врата Академии, полеживая на диване? Раз подписали договор, то можно начинать лениться? Забудьте… Забудьте, я вам говорю. Подписанные бумаги ещё ничего не гарантируют, впрочем, как и наличие маркеров в крови. Грызть гранит науки придется наравне со всеми.

- И сколько это самое… грызть? – не выдержав, спросил я.

- Для поступления необходимо иметь учебную базу, а это семь классов образования – минимум.

- И что же вы хотите, чтобы я за полгода выучил то, на что у остальных уходит несколько лет? Да я же сдохну раньше сроку!

Аполлинарий Андреевич недовольно покачал головой.

- Не сгущайте краски, молодой человек. Во-первых, у вас уже имеется определенный багаж знаний, благодаря воспитавшим вас старикам, а во-вторых, не все предметы обязательны к изучению. Иностранные языки, география, химия проходятся факультативно, для общего развития. Основной же упор делается на точные науки, в коих вы демонстрируете удивительные результаты. И я сейчас не преувеличиваю. Вы щелкаете уравнения с двумя неизвестными, как орешки. Разбираетесь в функциях и графиках… Решаете пространственные задачки по геометрики в коих я, признаться, не силён. Добиться подобного результата за несколько месяцев – поразительно!

Я не стал разочаровывать доктора и рассказывать ему о найденных на чердаке учебниках. Бабушка Лизавета имела обыкновение хранить в доме только нужные книги, как то Библия или учения святых старцев, а все остальное запирала в чулан или складировала под крышей. Вот там я и отыскал учебники - прочитал и каждый пример в них решил, отмечая напротив победной галочкой. А все из-за детской страсти к загадкам.

Обыкновенно на улицах делать было нечего. Особенно под вечер, когда напрыгаешься вдоволь, налазишься, и хочется чего-нибудь этакого – необычного. Мы тогда усаживались с пацанами кружком и принимались травить байки или загадки загадывать про остолопа купца, расторговавшегося себе в убыток или про крестьянина, которому приспичило перевезти на другой берег волка, капусту и козу. Были и серьёзные - на логику, но всё же чаще встречались шутливые. К примеру, каков урожай яблок в саду? Ты принимаешься считать, сколько всего деревьев, сколько веток, и сколько висит фруктов на каждой из них. Мучаешься, ломаешь голову, а потом выясняется, что на березах яблоки не растут. Обидно, честное слово…

Или взять графические задачки, которые в особенности любил Гринька. Бывало, возьмет палочку в руки, начертит на земле клетку, поставит по разные стороны мужа с женой и спросит, как им попасть друг к другу. Обойти не получится, кругом озеро разлилось. Проплыть тоже нельзя – в воде крокодилы. Через решётку не пройдешь, там лев. И подкоп не сделаешь, внизу камень.

Сидишь долго - кумекаешь, смотришь на Гриньку, едва сдерживающегося от смеха, а потом оказывается, что Лев Толстой не кусается. Обидно, честное слово. И кому, скажите на милость, понадобилось сажать великого классика в клетку? Какой в этом смысл? Нету его – глупость сплошная. Другое дело задачки по арифметике. Там все по-честному - обхитрить или навешать лапшу на уши не выйдет.

Решал я их и на душе сразу становилось легче. Казалось, что во всем мире действует такая же логика и упорядоченность. Не неведомая божественная, про которую любила рассказывать бабушка Лизавета, а своя особая, состоящая из точных цифр. Формулы в ней работали, как стальные рельсы: угадаешь с ними, подставишь для решения и дальше всё пойдет по накатанной, как железнодорожный состав по колее.

Потому и не стала проблемой арифметика, знакомая с давних времен. Увы, с гуманитарными науками дела обстояли иначе. Настрадались от меня учителя, в особенности же доставалось месье Пьеру - преподавателю биологии и французского.

- Невозможно… этот юноша совершенно необучаем - жаловался он на меня, - дикарь, неандерталец! Это же надо до такого додуматься: забраться с ногами на парту прямо посреди урока, чесать подмышки и вопить, словно дикий орангутан. La sauvagerie…

- Алексей, мы же договаривались, - доктор с укоризной смотрел на меня, а я лишь пожимал плечами, дескать, что поделаешь - зов предков. Когда битых два часа объясняют, что в людском роду сплошь обезьяны, поневоле загукаешь.

- Ищите кого-нибудь другого… слышите? Я решительно отказываюсь его обучать, - нервный юноша хлопнул дверью, чтобы через неделю вернуться. Оно и понятно, за репетиторство князь платил щедро, особо не разбирая, имеет человек талант к преподаванию или же нет.

Хвала небесам, хороших учителей тоже хватало. Взять, к примеру, Серафиму Петровну – женщину с милыми ямочками на щеках, или Ивана Дормидонтовича – старика, преподающего основы геометрики и физики. Они хвалили меня за острый ум, называли на редкость способным юношей, и только у одного месье Пьера я был беспросветной бестолочью.

- Нет, вы послушайте, как он коверкает сей прекрасный певучий язык. Язык уютных улочек Монмарта, где творили Ренуар и Ван Гог. Язык любви, на котором творили великие мастера: мсье Бодлер, Флобер и Золя. Язык маленьких и уютных кафе, расположенных в тени тисовых деревьев. Наполненных хрустом нежных, таящих во рту круассанов. Mignonne, allons voir si la rose qui ce matin avoit disclose, - месье Пьер на мгновенье замер, после чего с неожиданной злобой уставился на меня. - Ну что же вы, юноша, замолчали, прошу… Продемонстрируйте свои успехи.

Делать нечего, я набираю побольше воздуха в лёгкие и единым махом выдаю:

- Жыпари ля франсе.

Месье Пьер принимается заламывать руки, словно расчувствовавшаяся барышня. Бросает умоляющий взгляд на доктора.

- Н-да, - Аполлинарий Андреевич морщится, - если бы не знал, что это французский…

- А я о чем говорю?! Определенный артикль нужно произносить мягко, едва касаясь нёба кончиком языка. Лэ – молодой человек, лэ – воздушно и невесомо, словно небесный зефир, а не это ваше среднерусское междометие, употребляемое в грязных пивных. Аполлинарий Андреевич дорогой, прошу – нет, умоляю, избавьте нас всех от мучений. Это же невыносимо слушать. Знаете, что он на днях учудил? Пожелал Серафиме Петровне «бон ля аппетиту». Бедная женщина чуть булочкой не подавилась.

Ничего Серафима Петровна не давилась, просто попросила не выражаться в присутствии воспитанных дам. Женщиной она была мудрой, а потому не склонной к проявлениям публичной истерии, в отличие от месье Пьера.

Не сложились наши отношения с первых же дней, когда новенькому учителю вздумалось коверкать мое имя на иностранный манер. Какой к чертям собачьим Алекс? Всю жизнь Алексеем был, ну или Лёшкой, и по-другому зваться не желал. Нет, ну если ему нравится быть балаганным петрушкой, тогда пожалуйста. Может представляться Пьером и Пупьером, и мистером, и месье… Вот только меня в эти дела впутывать не надо. У меня может имя – единственное, что от матери осталось. И отказываться от него я не желал ни в угоду звучности, ни в угоду иным веяниям моды.

Самое забавное, что в документах мсье Пьер имел самое что ни на есть русское имя Петр… Петр Валентинович Иванов. Да вот только не по нраву ему оказались ни имя, ни фамилия - слишком простоватые для столь элегантного месье. И во Франции он не бывал по причине хронического отсутствия денежных средств. Зато сам ходил в кашемировом пальто, якобы из Лиона, и тратился на французские рестораны, коих, по его же словам, в Алтополисе хватало, в особенности на улице Риволи. Ходил месье Пьер, что французский петух, распушив хвост, а в конце недели занимал некоторую сумму то у доктора, то у остальных преподавателей. Вид при этом имел жалкий, словно угодившая под ливень птица. И слова употреблял сплошь русские: не соблаговолите ли, да не изволите ли полста рубликов одолжить до конца месяца… да-с, пренепременно отдам, обещаю.

Занимал, надо сказать, каждый раз у новых, поскольку репетиторы от месяца к месяцу менялись. Привычная картина для крупных городов. Преподаватели брались за небольшую подработку, когда образовывались паузы в учебном процессе. Кто-то уходил, кто-то приходил, или как мсье Пьер – хлопал дверью, чтобы снова вернуться. Последних, надо сказать, было немного. С большинством учителей у меня сложились вполне хорошие отношения, а с Иваном Дормидонтовичем так и вовсе дружеские - настолько, насколько могут дружить четырнадцатилетний пацан и убелённый сединами учитель.

Имелась у Ивана Дормидонтовича одна страсть: сызмальства мечтал он служить во флоте, но вот беда - не сложилось. Папенька-профессор непременно желал, чтобы сын пошел по его стопам. Сын и пошел, вот только былая страсть к морским походам не утихла, обернувшись новым увлечением. Стал клеить Иван Дормидонтович фрегаты и канонерки, линкоры и крейсера, современные подводные лодки и старинные парусники. Не безликие игрушки, а суда с великой историей. Рассказывал о них с таким жаром и пылом, что я забывал дышать. Интересно же было послушать про карибских пиратов, основавших на Тортуге целое государство со своими правилами и законами, или про геройски затонувший у дальневосточных берегов броненосец «Ослябя».

В один январский вечер принес он большую коробку с изображением плывущего по волнам корабля. Со столь высоченной башней, что оставалось только диву даваться, как сие чудо не перевернулось.

- Японские корабли всегда отличались замысловатым дизайном, - пояснил Иван Дормидонтович, - посмотришь на такой и сразу скажешь: – этот из страны восходящего солнца.

Линкор императорского флота «Нагато» мы собирали три месяца. Точнее, поначалу собирал я один, пока пожилой учитель не увидел первые результаты: перепачканный клеем стол, вкривь и вкось скрепленные детали, зазоры и неровности вдоль всего днища.

- Есть же схема, - сокрушался учитель математики, - где ясно указано, что запчасть А127 идет к правому борту, а ты куда крепишь? К главной броневой палубе?

Тут-то и выяснилось, что читать схемы я не умею. А ещё клей наношу пальцем, а нужно заранее подготовленной спичкой, степень заточки коей варьировалась в зависимости от ширины кромки и размеров детали. Если уж совсем мелкая попадалась, Иван Дормидонтович надевал специальные очки с увеличительным стеклом, словно мастер-часовщик на рынке.

Собирать будущий корабль было сложно, но интересно. Наблюдать, как из безликих пластмассовых деталей рождается гордый линкор. Сначала это был каркас, больше похожий на строящийся дом со множеством балок и перемычек, потом это стало напоминать Ноев Ковчег. Ровно таким я его и представлял: похожим на баржу, без парусов и иных сооружений на палубе. Для времён потопа может и хорошо, но для начала двадцатого века не очень. Безликий и некрасивый, нисколько не похожий на оригинал, изображенный на коробке. Ну не тянул он на боевой корабль… ровно до тех пор, пока не соорудили на палубе громоздкую башню, называемую среди моряков рубкой. Та сразу обросла мостиками и переходами, а под конец ощетинилась множеством антенн. Порою настолько мелких, что пока приладишь - семь потов сойдет.

Рубку мы собирали дольше всего. Один раз, позабыв обо всем на свете, засиделись допоздна. В итоге я не выспался и на следующее утро провалил диктант по русскому языку.

Серафима Петровна ругаться не стала. Будучи человеком воспитанным, она редко повышала голос, не говоря уже о том, чтобы использовать бранные слова. Она лишь отвела Ивана Дормидонтовича в соседнюю комнату и о чем-то долго с ним беседовала. Из комнаты пожилой учитель вышел раскрасневшийся, словно помидор. Наскоро распрощался и вышел за дверь.

С тех самых пор Иван Дормидонтович стал более пунктуальным. Просил ставить будильник на девять, по звонку собирался и уходил, сколь бы интересной ни казалась предстоящая работа. Сначала это была сборка, потом размещение на борту мелких деталей вроде флага и матросов, и под конец покраска.

К концу марта, когда красавец линкор занял положенное место на подоконнике, меня навестил князь. Пришел, как водится, не один, а в компании с доктором и товарищем Ромеро, бывшим кем-то вроде начальника службы безопасности при его сиятельстве.

- Неплохо устроился, - заявил князь, после того как осмотрел предоставленные им же апартаменты. Прошелся хозяйским шагом по комнатам, заглянул в ванну и остался весьма впечатлён. – Кругом чистенько, аккуратненько – на стекле ни пятнышка, даже флаконы в ряд стоят. Может, к тебе гувернантка вечерами заглядывает, а Алексей? – князь весело подмигнул. – Ну, не куксись так, я же не ругать пришел – наоборот, хвалить. Учителя все как один отмечают твои успехи в учёбе, на редкость хорошую память и острый ум. Говорят, талант растет!

- И даже месье Пьер? - не удержавшись, припомнил я вредного студиозуса.

- При всем уважении к месье Пьеру, французский не входит в перечень обязательных предметов при поступлении. Поэтому с сегодняшнего дня занятия по нему прекращаются.

Я так обрадовался - так обрадовался, что даже слов благодарности не нашёл. После же захотелось спросить: к чему были эти мучения? Все эти картавые «де пари ля франси»? Очень хотелось, вот только отчитываться предстояло мне. И отвечать на вопросы тоже должен был я, а князь выступал вроде начальника, пришедшего с проверкой.

- А это что? – его сиятельство заметил макет корабля. Подошел к подоконнику и цепким взглядом пробежался от носа до кормы. После чего сам ответил: - Хм, если не ошибаюсь, линейный корабль типа «Нагато». Первый в мире, оснащенный 410-мм орудиями главного калибра.

- Так точно, - отрапортовал я.

Князь грозно нахмурился и постучал кончиком отполированного ногтя по пластиковому флагу с изображением восходящего солнца.

- А почему не «Бородино», почему не «Александр Третий»? Или не знаешь, что именно этот паршивец потопил три крейсера Второй Тихоокеанской во времена Цусимской эскапады.

Вообще-то их было четыре, если верить рассказам Ивана Дормидонтовича. Пятый, получив серьезные пробоины в корпусе, затонул на следующий день после сражения. Пожилой учитель математики неплохо разбирался в истории, в особенности во всём, что касалось морских сражений. Он столько всего понарассказывал, что хватило бы на несколько толстых книг: и про Цусиму, и про Стамбульский рейд, и про героическую оборону Порт-Артура, длившуюся больше года. Мы много болтали, пока крепили двуствольную пушку на палубу корабля, и клеили белый флаг с красным солнцем на кормовом флагштоке. Тогда это казалось в порядке вещей – невинная забава, увлечение. Но, увидев побелевшее от злости лицо князя, стало не по себе.

- Убрать, – рявкнул тот, - НЕМЕДЛЕННО!!!

Я подскочил, как ошпаренный. Схватил макет корабля двумя руками и поспешил в спальню. Спрятать этакую дурынду оказалось непросто – она и на подоконнике-то помещалась еле-еле. Может, в шкаф? Дернул за ручку и распахнул дверцу. Нет, горизонтально не поставишь: шкаф слишком узкий - стенки мешаются. А если вертикально? Тоже не вариант… Или антенны переломаю, или рубка отвалится под тяжестью собственного веса. На шкаф? Забравшись на стул, я оценил зазор, оказавшийся слишком малым для громадного линкора. Да и место больно приметное - князь увидит, снова примется орать. Пришлось лезть под кровать, собирая вековые залежи пыли.

Все то время, пока я искал новый порт приписки для корабля, его сиятельство стоял у окна - созерцал виды на кирпичную стену напротив. Такое себе зрелище… Впрочем, князя это нисколько не волновало. Он вглядывался в одни ему известные дали, о чём-то размышляя. Я тихонечко вернулся в гостиную и, стараясь не шуметь, уселся за стол. Проклятый табурет скрипнул, вырвав его сиятельство из задумчивости. Ну, всё, сейчас начнет жизни учить… Лукич сразу в грудак пробивал, а этот какое наказание придумает – порку розгами? Кажется, так было принято у великосветских.

Князь ругаться не стал, напротив, - улыбнулся и с беззаботной весёлостью в голосе произнёс:

- Готовься к прогулке, Алексей.

Жителям Красильницкого не было особой нужды смотреть на календарь. Стоило выйти за порог, и природа сама сообщала: весна на дворе или зима. А если весна, то какая: ранняя, хрустевшая тонким ледком под подошвами, или поздняя со знаменитой лужей на Осьмёнкином переулке. Поначалу небольшой – наполовину улицы, так что даже к стенам домов жаться не приходилось. Зато в апреле разливалась она большим озером, доходящим берегами до Первозванной, откуда стекала обильными ручьями в сторону Южных ворот, подтапливая и без того заболоченную грунтовку, принося водителям кучу проблем, а уличной шпане веселья - смотреть, как очередной Плимут или тупорылый Додж, бешено крутя колёсами, пытается выбраться на обочину.

Не нужен был календарь в посёлке... В Алтополисе же дела обстояли иначе. Куда ни глянь, повсюду бетон и асфальт, прохожие одетые кто во что горазд: то женщина попадется в теплом пальто, то мужчина в легкой рубашке навстречу. И как тут сезон определить?

Стояли высотные здания против воздушных потоков, что крепостная стена. В Красильницком, ежели задувал холодный ветер с востока, то нигде от него не скрыться - всюду отыщет и всюду найдет. Заберется ледяными пальцами за шиворот или под куртку, и как примется щипать. Здесь же по одной улочке идёшь - не шелохнется, по другой - тёплым потоком из-под крышки люка обдаст, по третьей - вроде дует, а вроде и нет.

Странное это место - город… До Красильницкого вроде совсем ничего – рукой подать, а как будто в другой мир угодил - чуждый, не похожий на прежний родной: ни цветом, ни ароматами. Словно крутишь в руках детскую игрушку – калейдоскоп, где каждый раз новый узор выпадает.

В первой прогулке сопровождал меня один из подчиненных товарища Ромеро – поджарый господин, отличавшийся немногословностью. Открывал он рот, только когда требовалось отдать приказ: налево, направо, рядом… Хорошо, что ошейник на шею не накинул. И брёл я, словно послушный щенок, боявшийся ступить лишнего шагу. Нет, ну может мелкой псине подобная прогулка и принесёт радость, мне же хотелось сбежать.

Спасибо Аполлинарию Андреевичу, вызвавшемуся сопроводить меня на следующий день. Он сразу почуял неладное, а потому принялся расспрашивать о причинах плохого настроения. Пришлось рассказать.

Доктор внимательно выслушал, а после вынес вердикт:

- Мой юный друг, вы излишне драматизируете ситуацию. Предпринимаемые меры носят исключительно временный характер. Вы и сами заметить не успеете, как ситуация изменится.

Когда именно это произойдет, доктор не упомянул, зато отметил мой новый наряд.

- Что я вижу… твидовое пальто с модным клетчатым шарфом, начищенные до блеска ботинки – вас прямо-таки не узнать. Настоящий городской модник, - Аполлинарий Андреевич не сдержался, громко хлопнув в ладоши. - Чего же вы морщитесь?

- Говно эти ваши по́льта, - пробурчал я, запихивая выползший наружу конец шарфа. Пушистый, словно помпон у детской шапочки.

- Неужели? – удивился доктор. - Позвольте спросить, чем вам на этот раз не угодили?

- Я куртёху хотел нормальную – пацанскую, с карманами, чтобы кожаная была - черная, со стоячим воротником.

Аполлинарий Андреевич тяжело вздохнул, а после принялся объяснять – терпеливо, как и водилось за доктором:

- Мой друг, пора бы уже понять, что вы не шпана с улицы, а благовоспитанный юноша, в ближайшем будущем абитуриент Поволжской Гуманитарной Академии.

- А чё, абитуриенты в куртёхах не ходят? - сразил я доктора аргументом. Настолько железным, что тот вынужден был молчать всю оставшуюся дорогу до кафе.

Я видел это заведение прошлый раз, однако не придал ему особого значения. Днём это был обыкновенный скучный фасад с чередой тёмных окон. Сейчас же всё выглядело иначе: вывеска горела ярким пятном на фоне закатного неба, то и дело мигала, привлекая к себе внимание. Оранжевый свет витрин мягко стелился по мостовой. Я видел сидящих за столиками людей, кружащуюся в проходе официантку - молодую девушку в синем передничке и ленточкой в волосах, делающую свою обладательницу похожей на куклу.

Именно она к нам и подошла, стоило зайти и занять дальний столик. Приняла заказ и мило улыбнувшись, упорхнула к следующему клиенту.

- Понравилась? – Аполлинарий Андреевич проследил за направлением моего взгляда. Я не сразу понял, о ком идет речь, а когда дошло, покраснел будто перезрелое яблоко. Отвернулся и пробурчал:

- Подумаешь, девчонка.

Дальше мы ели блины. Доктор заказал с ветчиной и сыром, я же взял с сахарной посыпкой и кислой вишней внутри. Съел в один присест, а после, откинувшись на мягкую спинку дивана, сладко зевнул. Хорошо… Вот что в новой жизни нравилось, так это еда от пуза. За последние четыре месяца чего только не попробовал: и тортилью, и лазанью, и буррито с суси. А уж чипсов натрескался до состояния вяленого языка. И всё было ново, и всё было вкусно.

Нет, разумеется, были и минусы, только казались они маленькими и незначительными по сравнению с прошлой жизнью. Хотел бы я вернуться обратно к Лукичу? Да ни за какие коврижки… И на крышу пекарни тоже не хотел. Мне эта труба в кошмарах снилась, как и пронизывающий до костей холод и хмурое небо над головой, роняющее редкие снежинки. Иногда снился голод, отзывающийся ноющей болью в желудке. Я ел, ел и все никак не мог насытиться - глотал пищу, совершенно не чувствуя вкуса. Доходило до того, что грыз ветки кустов, лишь бы заполнить тянущую пустоту внутри. Но хуже всего был Михась.

В ночных кошмарах он был отчего-то живой, весь покрытый струпьями, с лицом, изъеденным могильными червями. Казак злобно шипел, а сзади него волочился молот – огромный, размером с человека. Сначала я слышал скрежещущий звук металла по бетонному полу и только потом появлялся Михась. Шел за мной, а я метался по улицам верхнего города. Стучал в закрытые двери домов, пытался забраться по гладкой без единой выщерблинки кладке на крышу, искал выход из лабиринта, похожего на закоулки трущоб. Искал и не мог найти.

Хвала небесам, были и хорошие сны. Иногда снилась тонкая фигура девушки в белом ситцевом платье - Арина… Такой я запомнил её в саду: весёлой, с высыпавшими на лице веснушками. Только во сне она отчего-то не улыбалась, казалась задумчивой и печальной. Хотел я прикоснуться к ней, окунуться в знакомый аромат духов, ощутить пушистые волосы, щекотавшие кожу. Делал шаг вперед, а девушка отдалялась. Уходила все дальше и дальше, пока не превращалась в одинокий силуэт на берегу закатного моря. Красиво и грустно, как в кино про Цусиму.

- Всё же я был прав, - задумчиво произносит доктор.

- Вы о чём, Аполлинарий Андреевич?

- Столовые приборы… посмотри на них.

Я изучаю лежащие на салфетке нож с вилкой, после чего перевожу недоумённый взгляд на собеседника.

- Они чистые, - поясняет тот, – ты даже не соизволил к ним прикоснуться.

- А-а, вона вы о чём… Не стал трогать, потому как руками есть сподручнее.

- И отрыгивать за столом, и чесать пузо, задрав джемпер.

От услышанного я мигом поскучнел.

- Снова приметесь учить, какой ложкой щи хлебать, а какой гуляш? И как правильно держать, чтобы значит не в кулаке зажать, а по-культурному - меж пальцев? И сидеть со спиной ровной, и звуков никаких не издавать… так получается? Я один раз передачу смотрел, как в дворянских домах ужинают – так там одних ножей набралось с добрый десяток и каждому своё применение. Замаешься учить…

- Я не предлагаю столь глубокое погружение в нюансы, - возразил доктор. - Достаточно соблюдать элементарные нормы этикета.

- Этикет этот ваш…, - проворчал я, понимая, в каком направлении движется разговор. - Вы сами говорили, что в Академиях всё по-простому.

- По-простому, не значит по-простецки, - изрек глубокомысленное Аполлинарий Андреевич. И тут же предложил: - оглянись вокруг, что ты видишь?

Я принялся вертеть головой. Обнаружил за соседним столиком двух господ скучного вида: то ли офисных клерков, то ли чиновников, пивших кофе. Может, про них говорил доктор, а может, про молодую парочку, расположившуюся чуть дальше у окна. Девушка без умолку болтала, а парень улыбался той глупой улыбкой, что бывает у влюблённых.

- Что видишь? – повторил доктор свой вопрос.

Я был вынужден признать, что ничего особенного - люди как люди.

- Приглядись повнимательнее, как они себя ведут, как держатся. Может, кто-нибудь из них сполз под стол?

- Ничего не сползал, - пробурчал я, - просто решил откинуться на спинку. Кто же виноват, что диван такой большой, а я такой маленький.

- Пойми, Алексей, в приличном обществе существуют определенные нормы поведения. Минимальные требования, ниже которых опускаться нельзя.

- Иначе накажут?

- Гораздо хуже, - Аполлинарий Андреевич грустно улыбнулся.

- Что может быть хуже порки? – не поверил я.

- Общее презрение… Коллектив не примет тебя, превратив в объект для издевательств и насмешек.

- Пускай только попробуют. Первому же весельчаку кулаком в пятак заряжу.

- Алексей, мы о чём договаривались?

- Про этот ваш этикет в договоре не было ни слова, - тут же возразил я, - и князь ни о чём подобном не упоминал.

- Товарищ Ортега - птица высокого полёта. Про таких как он принято говорить: смотрит в лес - не видит деревьев. Я несколько раз пытался убедить князя в необходимости нанять учителя по этикету, но, увы… Его сиятельство остался непреклонен, приказав не распыляться по мелочам. Сказал, что главная задача сегодня - это сосредоточиться на получении аттестата за семилетку, а манеры… Манеры придут, наверное…

- Так может, он прав?

Аполлинарий Андреевич вздохнул. Что-то он больно развздыхался за сегодняшний вечер. Неужели настолько недоволен мной? Вон, в окошко взялся смотреть вместо прямого ответа.

Пришлось сесть ровно, чтобы не раздражать доктора лишний раз. Вытереть жирные руки о разложенные веером салфетки. Прополоскать рот остатками компота и ждать, когда доктор успокоится и соизволит заговорить.

- Алексей, ты уже достаточно взрослый, чтобы избавиться от вредных привычек. Например, задавать вопросы, на которые сам сможешь найти ответ.

- Да понял я, понял…

- Что ты понял?

- Что нельзя быть белой вороной в коллективе, что нужно уметь мимикрировать.

- О как? – удивился Аполлинарий Андреевич. – И откуда, позволь спросить, тебе стал известен сей термин. Неужели благодаря урокам биологии?

- Ага, держите карман шире. Месье Пьер только и знает, что про набережную Сен-Дени болтать. Ах, какие там рестораны - роскошеством пышут, ах, какая осень – с золотым багрянцем. Я его про паразитов выспрашиваю, про глистов разных вроде бычьего цепня, интересно же, что за твари в человеческом организме обитают, а он про Нотр-Дам горбатого лепит, будто сам там бывал… Не-е, про мимикрию я из книжки узнал. Попросил товарища Ромеро достать интересное чтиво про разведчиков, он и принес. «В гнезде орла» называется.

- Позвольте-позвольте, – проявил неожиданную заинтересованность доктор, - это случаем не произведение Михаила Кожевина? Про работу агентурной сети времен Веймарской республики.

- Автора не помню, - признался я, - но события и вправду в республике происходили. Этой… Веймарской. Сами немцы её Рейхом называли - империей, стало быть, ежели с германского переводить. Интересная книжка – историческая. Там много всего понаписано: и про президента ихнего Гинденбурга, и про царящие в стране порядки. Как они с протестующими марксистами боролись - по шапке им настучали, чтобы не вздумалось бучу поднять. Особо активным устроили ночь длинных ножей. Ну и еврейчикам заодно кровь пустили.

Доктор недовольно поморщился, и я счел за лучшее сменить тему.

- Больше всего понравилась история про Генриха Штейнера. Только Генрих – это его ненастоящее имя, а выдуманное для отвода глаз. На самом деле он русский разведчик Александр Белов. Когда учился в спецшколе, наставник постоянно про мимикрию рассказывал. Дескать, притворство – это забава для балаганных шутов, вранье сродни лицедейству. Настоящий разведчик должен уметь сливаться со средой. Не играть роль, а становиться частью окружающего мира. Жить незаметно, как живут остальные. Для этого даже специальные методики существуют, но про них в книге не сказано ни слова, лишь общие описания.

- Мимикрия, х-м-м… кажется о чем-то таком припоминаю, - задумчиво произнес Аполлинарий Андреевич. В этот момент к нашему столу подошла официантка, принесла дополнительный заказ в виде чашечки кофе для доктора и пирожного для меня.

Разговор сам собою затих. Пока я уминал сладкое, доктор смотрел то в окно – на залитую электрическим светом мостовую, то на меня – орудующего чайной ложечкой. И хотя сподручнее было схватить пирожное рукой, я все же пересилил себя. Доказал, что не только лаптем щи хлебать обучен, но ежели надо, смогу и по-ихнему, по культурному – мимикрировать. Там и делов-то, что отломить ложечкой десерту, а потом словно бы нехотя поднести кусочек ко рту. Не глотать жадно политый шоколадной глазурью бисквит (хотя очень хотелось), а лениво жевать, как делала барышня за соседним столом. Еще и глаза тоскливыми изобразить, будто у бурёнки.

Все это время на губах доктора играла едва заметная улыбка.

- Браво, мой юный друг, - похвалил он, когда я отложил ложку в сторону, и вместо того, чтобы откинуться на мягкую подушку, продолжил сидеть болванчиком - спина прямо, губы аккуратно вытерты бумажной салфеткой.

- Получилось?

- Почти, - Аполлинарий Андреевич замялся, видимо не желая меня расстраивать, но все же после короткой паузы произнёс: - пара месяцев тренировок, и вас будет не отличить от городского.

А что, я не против - ходить в кафе и тренироваться трескать пирожные. Все лучше, чем куковать в четырех стенах.

- Оказывается, от приключенческой литературы может быть толк, - выдал задумчиво Аполлинарий Андреевич. - Надо будет и мне что-нибудь принести: историческую хронику контрразведки или документальную биографию Одзаки.

- Не надо Одзаки, – попросил я.

- Почему? – удивился доктор. – Помнится, в прошлом году вас весьма занимала сия персона.

- Одзаки не разведчик, а добровольный информатор, действующий из эгоистических побуждений. Выступал против императора Хирохито, желая свергнуть того с трона, вот и гадил помаленьку. С нашими сотрудничал, с китайцами, с корейцами и даже с американцами. На последних и погорел, когда передавал тамошнему консулу важные документы. Не было никаких погонь, поединков на крыше поезда – брехня всё это. Когда Одзаки окружили, он даже драться не стал. Сдался и выболтал всё, что знал, в том числе и имена нескольких наших агентов.

- В «Рассвете над Цусимой» этого не было, - удивился доктор.

- Конечно, не было… фуфло фильмец оказался, полнейшая дрянь. Режиссер решил добавить яркого действа ради привлечения зрителей, вот и выдумал небывальщину.

- И откуда ты про это узнал? Неужели из книги?

- Не-а, - замотал я головой, - в книгах про такое не пишут. Это мне товарищ Ромеро рассказал. Я когда попросил его принести почитать про Одзаки, у него аж физиономию перекосило. Говорит, никакой Одзаки не разведчик, а дутый герой. Последние лет пять на азиатщину мода, вот и выдумали продюсеры яркий образ, не имеющий ничего общего с реальностью.

- Товарищ Ромеро сказал, а ты сразу поверил? – заметив мою растерянность, Аполлинарий Андреевич не выдержал и рассмеялся. - О, мой друг, не стоит так переживать. У вас нет причин сомневаться в словах товарища Ромеро. В данном конкретном случае нет… однако на будущее дам один небольшой совет – учитесь перепроверять. Не важно, кто и что будет говорить, и насколько он покажется убедительным. Принимайте информацию к сведению, а дальше ищите ей подтверждение. Если потребуется доложить, всегда уточняйте, с чьих слов были получены данные. Старайтесь избегать конкретики, особенно в делах, к коим не причастны и свидетелем которых не являетесь. Будьте скользким, словно рыба в воде, и тогда никто не сможет вас уличить.

Признаться, не ожидал я таких слов от доктора. Врать и выкручиваться учит шпана, но никак не представительного вида мужчина с модными усиками.

Мгновение поколебавшись, я все же отважился спросить:

- А как же гордость и честь?

- Гордость и честь хороши лишь в дамских романах… Учитесь мимикрировать, мой юный друг, в жизни сия наука вам ой как пригодится.

И я прилежно учился: по утрам с помощью репетиторов, после обеда самостоятельно, а вечерами выходил на прогулку в город. Понятно, что не один – в сопровождении. Аполлинарий Андреевич был человеком занятым, поэтому в качестве надсмотрщиков выступали люди Ромеро. Все как на подбор поджарые, молчаливые - доброго слова не скажут. Да и не доброго тоже – сплошные команды.

Через неделю доктор принес обещанную книжку. Я-то думал, это будет очередной роман про разведчиков, которыми в последнее время зачитывался, ан нет - оказалось пособие по психологии: невзрачное, в потрепанной серой обложке. На титульном листе значилась надпись «подготовлено по запросу военного министерства». Вот только сомневаюсь, что военные чины это читали. Уж больно мудрено был изложен материал про внутреннюю постановку целей, про воображаемую скорлупу с осевым «Я» внутри и зеркальными отражениями снаружи. Ни слова в простоте, сплошь научные термины, перемежаемые французскими выражениями. И ладно бы наличествовал перевод в русской же книге, выпущенной на деньги военных. Так нет же, приходилось доставать словарь и искать значение слов самостоятельно. Мсье Пьеру такое бы точно понравилось.

Бился неделю, а по итогу бестолковое вышло чтиво… Автор сего опуса - профессор Зальцман, любил переливать из пустого в порожнее - трепать одну и ту же мысль, что висящую на ветру тряпку. Если бы книжица оказалась потолще, я бы точно забросил читать на середине, а так долистал до самого конца. И о чудо, моя упёртость оказалась вознаграждена - отыскалось-таки зерно истины в витиеватых оборотах. В финале автор прошелся по нескольким ключевым заблуждениям, свойственным нашему сознанию, выделив из них главное – эгоцентризм. Человек не является центром мироздания, как порой ему самому кажется, он всего лишь небольшая частица – зеркало, отражающее искаженную действительность. И каждый, посмотревшийся в него, видит не суть истинного «я», скрытого в глубине, а проекцию – ту, которую видят остальные… Ту, в которую желает верить он сам.

А ведь и вправду, так оно и есть. Взять того же Малюту, мнившего из себя олимпийского чемпиона, но не сделавшего в нужном направлении ни шагу: то ли из-за лени природной, то ли из-за нежелания играть по установленным правилам. Говорят, сошелся однажды Малюта в поединке с настоящим борцом. Тот его перебросил через бедро, а Малюта возьми и обидься – не моги валять. Зарядил сопернику кулаком промеж глаз - да так сильно, что последнего еле откачали. На том поединок и закончился… Нет, не выйдет из здоровяка чемпиона, ни по вольной борьбе, ни по греко-римской, ни по какой другой. Ну, ежели только в фантазиях.

Приведенная в конце книги цитата Пушкина была как нельзя кстати:

«Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад!»

Мы обманываемся в себе и в окружающих нас людях. Так наивная барышня видит в уличном бандите юношу из однажды прочитанного ею романа - нежного и ранимого, вынужденного скрываться под маской хищника. А один малолетний дурачок нашел родственную душу в лице шлюхи, потому что желал этого всем сердцем, а не потому, что так было в действительности.

Реальность – есть суть кривые зеркала, которые при должном умении можно настроить, повернув под нужным углом и выставив в правильном свете. Показать то, что захотят увидеть другие. Те же аферисты давно постигли науку обмана. Вот только одно дело облапошивать малограмотных крестьян на рынке и совсем другое - учёных господ, вроде Аполлинария Андреевича или самого князя. Сложно это занятие, но ведь существуют же методы – они точно есть. Увы, написавший книгу профессор не стал углубляться в конкретику, проскакав по верхушкам. Дескать, главное – это отыскать рельсы, по которым движется сознание конкретного индивида: куда оно поворачивает, наталкиваясь на те или иные обстоятельства, и в рамках какой матрицы оно действует. Начать рекомендовалось с интересов, ибо ничто так не свидетельствует о человеке, как его увлечения. Не работа, являющаяся тягловым ярмом, а наше свободное время - хобби, ежели по-научному.

К примеру, Иван Дормидонтович обожает военно-морскую тематику. Вечерами клеит макеты линкоров и крейсеров. О чём это говорит? Ну, кроме того, что он с детства мечтал служить на флоте? Я долго ломал голову, но так и не смог отыскать нужного ответа. Может, слишком сложный объект выбрал для изучения, может, следует начать с кого попроще? Допустим, с мсье Пьера.

С ним-то как раз всё было понятно: клетчатый шарф, фалюш (примечание автора: традиционный головной убор французских студентов в виде берета), периодически пропадающая картавость – француз он, ага, как же, держи карман шире. Таких, как месье Пьер, на улицах Красильницкого было принято называть фанфаронами. Фуфлыжниками, стало быть, - пустыми людьми, ничего из себя не значащими.

Казалось бы, раскусить такого не составит труда. Идеальный объект для психологического исследования, поэтому решил начать с него.

И так, чего хочет мсье Пьер? Того же, что и остальные фуфлыжники: чтобы их слушали, широко распахнув глаза, чтобы верили каждому сказанному слову и восхищались демонстрируемой значимостью. Ну, я и решил это самое… отразить, выставить кривое зеркало перед французиком… Кто бы знал, куда меня это заведёт.

Истосковавшийся по человеческому общению мсье Пьер впал в то особое состояние духа, которое у экзальтированных особ принято называть восторженностью. Проще говоря, присел на уши. Вместо строения живой клетки принялся рассказывать о Париже, особенно прекрасном в осеннюю пору, о знаменитой на весь мир базилике Сент-Дени и Шанз-Элизе с её фонтанами и парками. Занятия давно закончились, а он всё говорил и говорил, мешая русскую речь с французской, изрядно картавя и размахивая руками. Пришлось приложить немало усилий, чтобы выставить впавшего в раж мсье Пьера за порог.

Так он и на следующий урок не успокоился, посвятив два часа великолепию Версальского дворца. Я уже и притворятся устал – убрал ставшее ненужным кривое зеркало, а мсье Пьер всё щебетал, да щебетал. Я на кухню за чаем – он следом, я в туалет – он в коридоре кричит, чтобы мне лучше слышать. Может, никакой он не фанфарон, а увлекающаяся натура? Бывают же поехавшие на одной теме. Вот мсье Пьер и двинулся рассудком на иллюзорном Париже, который, ежели и видел когда, то только на снимках или экране телевизора.

Хорошо, что уроки иностранного языка по распоряжению князя отменили, иначе в конец бы меня достал самозваный француз. Оставшиеся занятия по биологии проходили два раза в неделю: во вторник мсье Пьер не мог задерживаться по причине репетиторства у другого ученика, а в четверг сразу после обеда начинались уроки грамматики. Приходила Серафима Петровна, грозная во всех отношениях женщина, и выставляла увлечённого студиозуса за порог. Ей все эти «ля пари де франсе» были глубоко безразличны. Сказано, занятия начинаются в два, значит в два и точка.

- Вы это специально? – спросила она меня однажды. - Раззадориваете Петра Николаевича? Он почему-то уверен, что вы всерьёз увлеклись французской культурой.

Пришлось уходить в несознанку. А что мне ещё оставалось? Не признаваться же в самом деле, что провёл неудачный эксперимент и теперь не знаю, как избавиться от его последствий? Не зря профессор Зальцман употребил в методичке словосочетание «тонкая настройка». Она требовалась, особенно при работе с неуравновешенными людьми вроде мсье Пьера.

Другое дело Серафима Петровна - не женщина, а кремень. Но над ней я бы ни за какие коврижки не стал проводить опыты. Во-первых, не знал, за что зацепится, а во-вторых, хватило и одного мсье Пьера. Теперь даже чувствовал определённую неловкость при общении. Использовал живого человека, словно подопытную свинку. И ладно бы преследовал важные цели, как случалось раньше, когда обманывал рыночных торговцев ради пирожка с капустой. Так нет же, нагрешил из-за обыкновенного любопытства. Нехорошо получилось, не по-человечески.

Думал посоветоваться по данному поводу с Аполлинарием Андреевичем, но доктор, как назло, куда-то запропастился.

Дни шли за днями – однообразными, похожими друг на друга, как братья-близнецы. Я просыпался, завтракал, учился, обедал, снова учился… А вечерами в качестве поощрения меня выводили на прогулку: одним и тем же маршрутом, по уже ставшим знакомым улицам. Мимо кафе, где работала симпатичная официантка в синем передничке, мимо громады кирпичного здания с серыми от пыли и грязи окнами. Кажется, внутри располагалась типография. Шли до самого перекрестка со скрипучим светофором, что лениво раскачивался на проводах. Дальше по булыжной мостовой – сотню метров, а потом по мосту над восточной линией метро. Иногда удавалось застать стремительно проносящиеся мимо вагоны, мелькавшие яркими вспышками света. Это было красиво, особенно в сгустившихся сумерках, когда солнце пряталось за небоскрёбами, оставляя в небе оранжевые отблески заката.

В конце пути нас ожидала площадь, окруженная небольшими по меркам Алтополиса домами – в три-четыре этажа. В центре возвышался памятник отцу основателю города – Константину Алексеевичу «Осмомыслу», грозному дядьке с густыми усами и не менее густыми бакенбардами. Чтобы бронзовый император не заскучал, по периметру понаставили скамеек, вечно занятых болтливыми старушками.

На пешеходной улице горели фонари. Притягивали взгляд разноцветные витрины маленьких магазинов, расположенных на первых этажах зданий. Мне нравилось прогуливаться вдоль них: смотреть на манекены в цветастых одеждах, на переливающиеся всеми цветами радуги лампочки, на отражающиеся в стёклах лица прохожих. Слушать гул множества голосов и вдыхать ароматы новой, доселе незнакомой жизни.

Иногда мы заходили внутрь. Не для того, чтобы что-то купить: всё необходимое по воле князя уже имелось. Мы просто бродили среди полок, глазели на разложенные товары, качали головой от ценников. В этой части района они были особенно высокими, о чём как-то обмолвился один из охранников. Не сдержался при взгляде на мясные изделия – чертыхнулся. Оно и понятно, за такую цену в посёлке можно было в два раза больше купить. А ежели хорошенечко поторговаться, то и в три.

Лавок здесь было много разных. Особенно же пришелся по вкусу игрушечный магазин, торгующий миниатюрными копиями поездов, машин и самолётов. Вот бы мне такие – сделанные из настоящего металла, а не склеенные из пластиковых деталей, как было со спрятанным под кроватью линкором. С резиновыми колесами, открывающимися дверцами и крутящимся рулем. С дергающимися рычажками и приборной панелью, скопированной с реальной вплоть до мелочей. Внутри даже магнитола имелась и циферблат.

Народа возле выставленных образцов хватало: в основном мелких пацанов, но были и мужчины постарше и даже убелённые сединами старики. Интересно же было глянуть на миниатюрную копию Чайки, представленную во всем мире в количестве тысячи экземпляров. Футуристического вида капот – треугольный, с ракушками воздухозаборников по бокам. И двери, открывающиеся вверх на манер крыльев. Их так и называли «крылья чайки» - очень красивая и крайне редко встречающаяся конструкция из-за сложности её исполнения, а ещё из-за непрактичности. Чтобы открыть такую дверцу, требовался размах куда больший, чем принято обыкновенно. Другим водителям что есть эти крылья, что их нету - по барабану: зажмут сбоку на парковке и хрен из неё выберешься. Это уже не говоря про безопасность. Ежели такой автомобиль переворачивался на крышу, то двери блокировались в виду конструкторских особенностей, из-за чего оставался единственный путь наружу – через лобовое стекло. А ты его ещё попробуй разбей или выдави.

Много проблем было с Чайкой, но уж больно красивой та была – глаз не отвести. Увы, большинство охранников моих увлечений не разделяло. Некоторые и вовсе заставляли сворачивать на перекрёстке, не доходя десятка шагов до магазина игрушек. Для них это была всего лишь работа – обязанность выгуливать, но не развлекать.

Из общего числа охранников выбивался разве что один «Конопатый». Имени его я не знал, вот и сочинил кличку. А что, конопатый и есть - с лицом, усыпанным веснушками. Он тоже любил прогуливаться мимо полок, разглядывая миниатюрные модели. Но если мне больше нравились автомобили, то Конопатый западал по самолётам, в особенности по остроносым представителям боевой авиации. Как встанет напротив бомбардировщика с широко раскинутыми крыльями, так и застынет, приоткрыв рот. Видать, лётчиком себя воображал. Хороший был охранник… с ним-то меня и повязали.

Вышло всё до обыденности просто. После очередного посещения магазина я первым вышел наружу - спрыгнул с крыльца в две ступеньки и уже собрался было идти дальше, как вдруг дорогу заступил мужчина. Появился он не по глупой случайности, как могло показаться вначале, а именно что намеренно, замерев глыбой посреди тротуара: высокого роста, широкой комплекции. Такого при всём желании оббежать не успеешь. Да и не собирался я бегать, завороженно наблюдая за распахнувшимися перед глазами корочками жандармерии.

- Алексей Чижов, - то ли спросил, то ли констатировал незнакомец. - Прошу проехаться со мной до ближайшего отделения. Имеется ряд вопросов, которые необходимо уточнить.

Признаться, я растерялся. До сей поры считал защиту князя крепче любой брони, уж от синих мундиров так точно, и вдруг такой пассаж. Пока хлопал глазами, в безуспешной попытке собраться с мыслями, на помощь пришёл мой сопровождающий. Конопатый вынырнул из-за спины, что пресловутый черт из табакерки, и с вызовом поинтересовался:

- А по какому собственно праву?

Перегородивший дорогу мужчина вздохнул, после чего бесцветным голосом процитировал:

- Согласно статье тридцать второй уголовного права инспектору жандармерии дозволяется задерживать и проводить допрос круга лиц, являющихся свидетелями противоправной деятельности или же могущих таковыми оказаться.

- Да как так… да это…, - Конопатый взмахнул руками, пытаясь подобрать нужные слова. И наконец выдал: - да он ещё мелкий!

Увы, выдвинутый довод не произвёл на представителя жандармерии должного впечатления. И он всё тем же канцелярским тоном добавил:

- Сия процедура так же распространяется на лиц, не достигших полного совершеннолетия. В случае отсутствия официального представителя, разговор обязан проводиться в присутствии общественного защитника.

Лицо Конопатого пошло красными пятнами.

- Вы не понимаете, с кем имеете дело! Этот юноша… он состоит на попечении самого великого князя - Александра Михайловича.

- Это вы не понимаете, - сухо отметил инспектор, – решение принято и согласовано с вышестоящей инстанцией… Имеются официальные бумаги, хотите посмотреть?

Пока Конопатый вчитывался в протянутый ему бланк, явно нервничая и потому не понимая из написанного ни слова, инспектор добавил:

- Не стоит попусту волноваться. Произошедшее никоим образом не повлияет на репутацию его сиятельства, и уж тем более не повредит репутации и здоровью его подопечного. Мы лишь побеседуем.

Надо отдать должное Конопатому, колебался он недолго:

- Еду с вами.

- Извольте, - инспектор указал на припаркованный у тротуара автомобиль - тёмный седан «Понтиак», столь любимый среди фараонов. Дождался, когда мы разместимся на заднем сиденье, после чего сел сам. Занял место рядом с водителем и коротким кивком дал понять: мол, давай – заводи… Поехали.

До участка жандармерии добирались мучительно долго. Сначала петляли по затерявшимся среди коробок домов дворам, всё выбирали путь покороче. Потом протяжно гудели застрявшему в узком проулке грузовику, а в самом конце угодили в кажущуюся бесконечной пробку.

Воняло парами бензина. Сидевший впереди инспектор закрыл окно и, откинувшись на спинку кресла, сделал вид, что задремал. Может, и вправду уснул, кто его знает. Сквозь надвинутую шляпу лица было не разглядеть.

Сидящий за рулем мордатый напарник нет-нет да и бросал настороженные взгляды через зеркало заднего вида. Чего, спрашивается, боялся? Мы при всём желании не могли ему навредить. Всё дело в особенностях конструкции. Внутри патрульной машины располагалась решётка, отделявшая заднюю часть салона от водительского места. Смотреть через неё можно было, а вот что-нибудь просунуть… Ячейки оказались настолько мелкими, что у меня мизинец застрял. Пришлось приложить немало усилий, чтобы вытащить палец обратно.

Под потолком имелись специальные крепления для наручников, но пристегивать нас не стали. Порфирий Васильевич – так звали инспектора, счёл данную меру излишней. Он же любезно пояснил, что направляемся мы в двенадцатый участок – лучший во всём городе, поэтому волноваться не стоит.

- Лучший в чём? – на всякий случай решил уточнить я.

На что получил ответ:

- В раскрываемости.

Коротко и ёмко… После чего и начал переживать по-настоящему. Неужели посадят? Чай не в райских кущах рос, чтобы совсем без греха за душой. Имелось за что Лёшку Чижика на малолетку отправить или того хуже, – в Серый Замок.

Перенервничал, чего уж греха таить. От нервов этих снова мизинец в решётку засунул.

Время шло… Автомобильный поток лениво полз вперёд: гудел, мигал фарами. За окном проплывали витрины дорогих магазинов, а ещё - толпы людей самых разных сословий и занятий. Они шли сплошным потоком по тротуарам, сливались на перекрестках в единую массу, чтобы позже снова разбиться на множество ручейков. Их было много - настолько много, что не получалось зацепиться взглядом за отдельные лица. Огромная безликая толпа… Сколько же миллионов здесь проживает? В этом оазисе из стекла и бетона, выстроенном посреди бесконечной степи?

Несколько раз водитель включал сирену, но это не помогло – ни нам, ни завывавшей в соседнем ряду карете скорой помощи. Не было никакой возможности продраться сквозь железный поток. И только когда выбрались на четырехполосное шоссе, дела пошли поживее – за окном замелькали дома.

На одном из перекрёстков мы свернули налево. Проехали по прямой и нырнули под арку моста. Сразу же стало темно… Автомобиль, сбавив ход, затрясся на железнодорожных путях. Проехал мимо шлагбаума к огороженной забором стоянке. За ней и располагался лучший околоток Алтополиса, если, конечно, верить словам инспектора.

Я-то думал, это будет громоздкое сооружение с зарешеченными окнами-бойницами и колючей проволокой по периметру. Поэтому сильно удивился, увидев красивое здание, ну прям как тот телеграф, что располагался на улице знаменитого адмирала – один в один: те же колонны, белый фасад. Только этажей здесь было поболее и вместо мраморной лестницы шла простая бетонная. По углам стояли скульптуры атлантов, удерживающих на плечах массивную остроконечную крышу. Я когда первый раз это увидел – подумал, может музей? Ну кому, скажите на милость, пришло в голову разместить здесь жандармов? Фараоны - они же хуже крыс, вынужденных день за днём ковыряться в мусоре. Они… они же фараоны. И место у них должно быть соответствующее, а не этакая красота.

Патрульная машина не стала останавливаться возле главного входа. Вместо этого, описав дугу, свернула в тесный проулок, огороженный с одной стороны участком, а с другой - зданием, больше похожим на башню: высоким и круглым, сложенным из потемневшего от времени кирпича. О назначении строения догадаться было нетрудно благодаря имеющейся на фасаде табличке – «Водонапорная башня». Имелась внизу и дата постройки, но из-за того, что надпись потерлась, я смог распознать лишь последнюю цифру. Уже полвека здесь стоит, если не больше.

- Ну-с, вот мы и приехали, - сообщил Порфирий Васильевич очевидную для всех вещь. Поправил шляпу и первым выбрался из автомобиля. - Как вести себя в участке, знаете?

Вопрос прозвучал вроде как в никуда, но я-то знал, кому он на самом деле адресовался, и потому молча кивнул.

- Ничего не трогать, не шуметь и, упаси вас Бог, вздумать шутить. Клоунам место в цирке, но никак не в жандармском отделении.

Да какое уж тут веселье, когда ноги от страха подкашиваются. Я всё же сумел выбраться наружу: распахнул дверцу автомобиля, огляделся.

В голову закралась мыслишка: «а может дать дёру?» Благо, условия к этому располагали: вдоль кирпичной стены, срезать угол через парковку, а там дальше - низенький забор: перемахнуть и иди свищи ветра в поле. Лёшка Чижик даже раздумывать бы не стал, но здесь и сейчас я - Алексей Чижов, абитуриент Поволжской Академии. К тому же состоящий на попечении двоюродного брата Императора. Да - опального, да - впавшего в немилость, но Романова. Тем, как известно, многое прощалось. Не сегодня, так завтра… не завтра, так через год. Поэтому бежать я не стал. Собрался с духом и шагнул следом за инспектором.

Возле боковой лестницы имелась узкая дверца. Именно к ней нас и подвёл Порфирий Васильевич. Нажал на едва заметную кнопку, и та, издав писк, открылась.

- Прошу, господа.

Переступив порог первым, я оказался внутри комнаты, больше похожей на дежурку: кафельный пол, унылая зелёная краска на стенах и отполированная деревянная лавка. Судя по блеску, повидавшая множество посетителей, как и истёртая до белизны плитка.

Сидящий в окошке жандарм обменялся с инспектором парой фраз, после чего над турникетом загорелась лампочка.

- Мне необходимо сделать звонок, - вдруг опомнился Конопатый.

- Прошу, - Порфирий Васильевич любезно указал в сторону телефона.

Парень в растерянности закрутил головой, словно пытался выбрать между мной и висящим на стене аппаратом.

- Он никуда без меня не пойдёт. Он… он должен оставаться рядом, пока не доложу и не получу дальнейшие инструкции.

Инспектор устало вздохнул.

- Голубчик, вы плохо слушаете. Я, кажется, уже объяснил, что молодому человеку ничего не угрожает. Согласно пункту уложения 5/12 уголовного права, во время допроса несовершеннолетнего в кабинете должен присутствовать общественный защитник. Он-то и будет представлять интересы вашего подопечного.

- А…

- А ваш князь вправе прислать замену в виде адвоката. Но пока его нет, мы проведём беседу в присутствии Галины Аркадьевны, юриста высшей квалификации.

Вряд ли инспектор всерьёз рассчитывал успокоить моего охранника. Даже слушать его не стал - подтолкнул меня к турникету, оставив растерянного Конопатого позади. Ох и влетит кому-то от князя, как пить дать влетит. Да только что Конопатый мог поделать против инспектора, ещё и на его территории. Только начни шуметь, и из соседних помещений мигом сбегутся жандармские с единственной мыслью: как бы половчее приголубить дубинкой по спине.

Конопатый все же рискнул - дёрнулся следом и моментально услышал окрик:

- Уважаемый, не мельтешите!

- Но мне требуется…

- Без всяких но! – перебил грозный дежурный. - Не создавайте ненужного волнения в общественных местах. Вы или звоните кому хотели, или садитесь обождать.

Что ответил Конопатый, я уже не услышал. Свернул вслед за инспектором и оказался в коридоре, удивительно пустом и сером. А как же скульптуры атлантов у входа? Как же массивные колонны? Куда делась внешняя красота? Может, всё дело в другом входе? Зайди мы через главные ворота, и оказались бы в просторной зале с начищенным паркетом, а не в полуподвальном помещении с потрескавшейся от сырости штукатуркой.

- Эй-эй, куда разбежался, - остановил меня Порфирий Васильевич, - нам сюда.

Щёлкнул ключом в замке ближайшей двери. Та легко подалась, пропуская в небольшую комнатку. Захожу первым… Обстановка внутри скудная – имеется стол и пара стульев, прикрученных к полу. Из зарешечённого оконца, расположенного под самым потолком, доносится гомон улиц. Вот, стало быть, и допросная.

- Что же вы застыли, Алексей? Прошу, присаживайтесь.

Инспектор подал пример, первым усевшись за стол. Промокнул платком выступившую на лбу испарину, после чего открыл папку, все это время бывшую под рукой, достал документы и принялся их листать.

- Так-с… пока Галина Аркадьевна в пути, мы с вами полюбуемся некоторыми снимками. Любите фотографировать? Ну-да… ну-да, о чём это я.

Первый снимок лёг на стол – цветной, хорошего качества. На нём без труда угадывался внутренний дворик мастерской, той самой, что располагалась в закутке улицы Блинчикова. По центру темнел угловатый остов автомобиля. Сколько раз дядька Степан собирался убрать его, один раз даже погрузчик пригнал. Но как это часто водится, возникли другие дела, куда более важные. В итоге погрузчик уехал с набором лысых покрышек, а каркас старенького Руссо-Балта так и остался ржаветь под открытым небом. В левом углу на корточках сидел пацанёнок - я его сразу признал по заросшей лохмами голове и выцветшей футболке. Сколько лет в ней проходил, пока совсем мала не стала.

- Занятная экспозиция, не правда ли? – прервал Порфирий Васильевич мои воспоминания. - А теперь посмотрите на это.

Следующая карточка легла на стол. На ней был изображён всё тот же двор, только на улице стояла поздняя осень с пятнами темно-бурой травы и растекшимися по земле лужами. Фигура бобыля поневоле притягивала взгляд. Лукич возвышался монументальной статуей над окружающим миром, уперев руки в бока, а рядом стоял понуривший голову шпендик - стало быть, я. Уж и не вспомню, что успел натворить и почему бобыль так взъелся. Давно дело было.

- А вот извольте-с, полюбуйтесь ещё.

Порфирий Васильевич жестом фокусника извлек из папки очередной снимок. Наклоняюсь над столом и внимательно вглядываюсь в его глянцевую поверхность: два человека - взрослый с уже начавшей седеть головой и мелкий пацан. Это был один из тех редких случаев, когда я оказался во дворе с Василём. Ходивший в ближниках атамана казак часто наведывался в гости. Под видом ремонта оставлял машину в мастерской, а сам через чёрный вход заходил в дом. Меня в ту пору выгоняли, чтобы не подслушивал секретные разговоры. Но всё же иногда Василий останавливался, чтобы поинтересоваться моими делами, похлопать по плечу. Вот этот редкий случай и был запечатлен неизвестным фотографом.

- Ну-с, что скажете, молодой человек?

А что я мог сказать? Догнало меня прошлое, всплыла из небытия мастерская вместе с её хозяевами. Получается, следили за предприятием на Блинчикова всё это время. Вот только не пойму, откуда съёмка велась. Не было ничего на том самом месте, окромя груды сваленного железа. Человек точно бы спрятаться не сумел. И всё же фотография имелась, да не одна – целая куча.

- Знаешь его? – инспектор постучал ногтем по первому снимку.

Я не стал ничего выдумывать, честно признавшись:

- Дядька Лукич.

- Кто?

- Ну… Лука Лукич.

- Да я не о том, - поморщился Порфирий Васильевич, - настоящее имя знаешь?

Я как можно шире распахнув глаза, защебетал с наигранным удивлением:

- Так оно, стало быть, не настоящее? То-то думаю, дядька Лукич такой скрытный. Ну точно какая тайна есть, а может, и не одна. С людьми, как обыкновенно бывает, чем больше молчат, тем больше имеют чего рассказать. Вот и с дядькой Лукичом выходит схожая история. А я‑то думал…

- Молчать! - ладонь инспектора припечатала столешницу. Да так громко, что я аж подпрыгнул от неожиданности. - Думаешь, не знаю, кто у малажских казачков на посылках бегал? Кто крутился на рынке у Южных ворот, да на Калюжке? Крутился настолько удачно, что его даже в банду взяли.

- Какая банда, помилуйте, господин жандармский?! У бобыля жил – то чистая правда! По хозяйству помогал и в мастерской подрабатывал несколько месяцев, но при том и ведать не ведал ни о каких малажцах. Чем захотите, поклянусь!

- И про него тоже не знаешь? – палец инспектора требовательно постучал по второму снимку.

- Как же не знаю, когда знаю – это дядька Василь из бывших донских. В гости к Лукичу захаживал - это бывало. Засиживались допоздна - выпивали.

- И всё?

- Разговоры разговаривали, только я про те беседы и знать ничего не знаю, потому как выгоняли меня из дому. Оно и понятно, чего мелкому пацану во взрослые дела вникать. Вот и куковал на улице.

Думал, инспектор и дальше продолжит давить, но он как-то подозрительно легко сдался. Одним ловким движением сгреб фотографии со стола обратно в папку.

- Это хорошо, что ты в банде не состоял, - произнес он с некоторой ленцой в голосе. Неторопливо застегнул замок и, отложив папку в сторону, уставился на меня. – Иначе быть Алексею Чижову предателем, за жизнь которого никто ломанного гроша не даст… Слыхал поди, что малажцы с беглецами делают? И не поглядят, что в попечителях родственник царя состоит. Найдут и ноги под корень обрубят или чего похуже учудят. Казаки нынче народ лихой, в последнюю русско-турецкую такого от басурман нахватались, что даже у меня – человека бывалого волосы дыбом встают… Я ведь для чего тебя нашел – помочь хотел. Но раз не требуется…

Неприятный холодок пробежался вдоль позвоночника. Я вдруг почувствовал, насколько неудобным стал стул: и не пододвинешь его, и не отодвинешь, потому как металлические ножки крепко привинчены к полу. А инспектор тем временем продолжил:

- На днях Тихомиру Лукьянову выдали визу на въезд в город. Не удивлюсь, если он уже прогуливается по улицам Алтополиса в поисках… А впрочем, не важно. Вам, Алексей, опасаться нечего, вы же в банде не состояли? Вот и прекрасно, вот и замечательно, а то коллеги в последнее время совсем одолели, продыху не дают - говорят: «предупреди, да предупреди парня». Не может быть, чтобы Лукьянов по случайности в город подался. Пять лет бобылем в трущобах просидел, дальше Красильницкого носу не показывал и вдруг нарисовался. Не может быть такого совпадения, – дознаватель неожиданно умолк. Взгляд его, до того бесцельно блуждавший, вдруг остановился на моем лице, сделавшись цепким и колючим. – До чего же странная штука получается. Я вам тут про некоего господина Лукьянова толкую, соловьем заливаюсь, а вы даже не переспросите кто он такой. Стало быть, в курсе?

«И что?» - так и подмывало бросить в ответ. Или знание настоящего имени человека вдруг сделалось преступлением? Это же не воровство, не хулиганка, за уши при всём старании не притянешь и к делу, пускай и дырявому, не пришьёшь. Инспектор об этом, конечно же знал, но всё же решил подловить. Удовольствия ради? Нет, не похоже… И за безобидным на первый взгляд стежком последует новый, куда более хитрый, а за ним ещё, и ещё один. Оглянуться не успеешь, как состав преступления будет готов. Ох, не зря про фараонов толкуют, что те горазды ловушки всякие расставлять, да на мелочах подлавливать. Работа у них честной народ под статью подводить и, надо признать, в работе своей они изрядно поднаторели. Тот же Порфирий Васильевич глядит - хитро улыбается, а про себя думает, как выкручиваться буду. Вот только зря он лыбится… зря думает, что в угол зажал. Я же кручёный - знаю, что у шпаны с фараонами разговор простой: или сразу в отказ идти, или дурачка сыграть. Благо, в последнем Лёшка Чижик изрядно поднаторел.

Набрал я в грудь воздуха и выпалил единым махом:

- Не знаю ни про какого господина Лукьянова… совсем без понятия. Всё хотел спросить, о ком толкуете, да не успел просто. Вы же это… говорите постоянно. Тихомиров в посёлке полно живёт, одного с заправки знаю, другого с Первозванной, и возле рынка крутится Тишка Шалый, но Лукьяновых среди них нет – это точно. Не слыхал ни про кого с такой фамилией. Могу поклясться, ежели хотите.

- Да-да, охотно верю, молодой человек. Но если всё же передумаете, дайте знать. Номер двенадцатого отделения легко отыщется в телефонном справочнике, а дежурный по смене запишет сообщение. Только непременно скажите, что для меня… да-с, - Порфирий Васильевич поднялся со стула. Обогнул стол и, подойдя к двери, щёлкнул замком. – Галина Аркадьевна, будьте так любезны.

В коридоре послышался цокот каблучков, и в допросную вошла немолодая женщина в строгом сером костюме. Заняла один из свободных стульев, открыла сумочку и извлекла наружу продолговатый предмет. Заметив мой недоуменный взгляд, уточнила:

- Согласно установленной процедуре, разговор будет проходить под запись. Не возражаете?

Как будто мои слова что-то изменят. Я лишь неопределённо пожал плечами, мол: «делайте, что хотите».

Прежде доводилось видеть диктофоны, поэтому лежащий на столе серебристый предмет сюрпризом не стал. Удивило другое - желание инспектора продолжить беседу. Зачем, если самое важное уже сказано? Или визит Галины Аркадьевны для отвода глаз?

Так оно и вышло. Звучавшие вопросы были просты и банальны. Порфирий Васильевич даже не пытался скрыть скуку, задавая их. И, может, даже начал бы зевать, но тут в допросную вошёл представитель князя - точнее будет сказать, вкатился, учитывая некоторые обстоятельства, связанные с фигурой. Круглым в ней было решительно всё: начиная от щёк и заканчивая выпиравшим из-под жилетки животом. Гость протопал на своих коротеньких ножках к столу, решительно заявив:

- Возражаю!

- Лаврентий Никитич, дорогой, чему именно вы возражаете?

- Всему! – пухлый палец ткнул в лежащий на столе продолговатый предмет. – И этому в первую очередь… Юноша, не вздумайте произнести больше ни слова. Всё - допрос окончен!

- Помилуйте, какой допрос? – возмутился инспектор. – Это была всего лишь беседа… Опрос возможного свидетеля.

- Опрос-допрос, - передразнил коротышка, - перестаньте жонглировать словами, Порфирий Васильевич, мы с вами не в цирке. Если есть что конкретное предъявить по делу моего клиента, то прошу – предъявляйте. Нет? Так я и думал… Юноша, вставайте, мы уходим.

Коротышка был крайне недоволен случившимся. Он беспрестанно дергал щёчками, пытался хмурить брови, однако смотрелось это забавно. Этакие ужимки на по-детски круглом, лишенном растительности лице. Порфирий Васильевич снисходительно улыбался, наблюдая за представлением. Женщина в строгом сером костюме, напротив, была серьезной и даже попыталась возразить, но тут же получила на орехи от разгневанного коротышки.

- А вам, Галина Аркадьевна, должно быть стыдно. Да-да, именно вам, самой Фемидой поставленной охранять интересы подзащитного, - пухлый палец ткнул в потолок.

Судя по лицу, стыдно ей не было. Впрочем, и коротышка гневался больше для проформы. Стоило покинуть участок, как он тут же с деловым видом принялся выспрашивать подробности случившегося. В особенности же его заинтересовала та часть беседы, что состоялась до прихода Галины Аркадьевны и потому не была записана на диктофон. Он много раз останавливал меня, в подробностях выспрашивая те или иные нюансы. И только когда машина подъехала к дому, спросил:

- Понимаешь, зачем это было сделано?

- Они хотели меня запугать?

- Именно… Им нужен Лукич, а ты один из сотни замков, к нему ведущих. Вот и вертят, крутят в руках, пытаясь подобрать правильный ключик.

- Но теперь-то от меня отстанут.

Щечки коротышки дернулись - то ли от улыбки, то ли от недовольной гримасы.

- Даже не надейтесь, юноша, – ткнул он меня пухлым пальцем, - никто про вас не забудет. Порфирию Васильевичу сам чёрт не брат. Он однажды самого мэра допек, что ему какой-то уличный мальчишка. Если уж взял на заметку, то пока своего не добьётся, не успокоится.

Про особенности характера инспектора было известно не только круглолицему адвокату, но и главе службы безопасности. Товарищ Ромеро долго стоял у окна, заложив руки за спину, всё любовался кирпичной стеной – единственным видом из возможных. Постоял, подумал и, наконец, произнёс:

- Больше никаких прогулок.

- Да вы чего?! Вы чего творите?! И так на улицу выхожу по большим праздникам, а теперь совсем запереть хотите? Не-е, господа-товарищи… Я на такое не подписывался. Не было в договоре пункта о том, чтобы в четырех стенах сидеть, и носа наружу не показывать.

Думал, товарищ Ромеро начнет меня убеждать, уговаривать. Будь на его месте Аполлинарий Андреевич, он бы непременно так и поступил, вот только глава службы безопасности придерживался иных взглядов.

- Жить хочешь? – поинтересовался он, словно речь шла о пустяках вроде погоды за окном. Не уговаривал, не пугал, а просто спросил, как само собой разумеющееся. Будто каждый день заводил разговор о смерти.

- Вы… вы правда думаете, что Лукич приехал за мной? Заявился в город специально ради меня? Я… я же никто и звать никак. Я же пацан мелкий.

- Ещё раз спрашиваю – жить хочешь? - спросил Ромеро, словно не слыша причитаний. Даже головы не повернул в мою сторону, продолжая изучать пейзаж за стеклом.

- Каждый хочет, тут и ежу понятно.

- Ну раз понятно, значит будешь делать то, что тебе говорят.

На этом наша непродолжительная беседа и закончилась. Товарищ Ромеро дольше в окно смотрел, чем разговаривал. И чего, спрашивается… Я потом специально на подоконник забрался, принялся пялиться на потемневшую от времени кирпичную кладку, на вереницу грязных окон, едва пропускавших свет, на пожарную лестницу, сплошным зигзагом уходящую вверх. Долго смотрел, пока не заболела задница от плоского сиденья. И чего интересного они там нашли - что князь, что товарищ Ромеро? Скучно же… Скучно и невыносимо тоскливо.

Глава 2. Новый сосед.

Если вам однажды доведется открыть первый том Большой Императорской Энциклопедии, то не поленитесь - перелистните на сорок седьмую страницу и прочитайте статью под заголовком «Алтополис». Вы многое узнаете про «жемчужину в короне Российской Империи», про величественный город, должный, но так и не ставший Южными Воротами страны. Про бескрайнюю степь, раскинувшуюся на сотни километров вокруг, про серебристую ветку железной дороги, теряющуюся в афганских горах, и самое главное, – про небоскрёбы.

В той же энциклопедии высоткам был посвящен целый раздел – сотни абзацев, подробно описывающих особенности каждой из башен: высота, ширина, элементы системы устойчивости и прочая инженери́я, включая лифты и мощные насосы, доставляющие воду на верхние этажи. Было там и про висячие сады, расползающиеся по стенам, как по стволам могучих деревьев, и про прозрачные кубы бассейнов, нависающих над землей, будто над пропастью, и про дорогие рестораны, окруженные обзорной площадкой.

Человеку со стороны могло показаться, что нет ничего интересного в мегаполисе, окромя этих самых небоскрёбов. Музеи и театры? Ерунда… Москва с Питером дадут фору сто очков вперёд, и все равно выиграют. Парки? Да даже в самом захудалом городке имелись участки, заросшие зеленью. Нет, нынче парками никого не удивишь, в особенности деревенских жителей, которым для того, чтобы полюбоваться прелестями природы, нужно было всего лишь выйти за околицу. Там же и зоопарк начинался с кабанами и лисицами, а ежели дальше на восток, то и с медведя́ми, и даже тиграми.

Тогда чем же был так славен Алтополис, каждый год притягивающий толпы туристов? Почему жены отказывались отпускать мужей в командировку, едва заслышав название города, а обмахивающиеся веерами перезрелые барышни шептались в салонах про современный Вавилон? Уж не потому ли, что сказано было в откровении святого Иоанна Богослова: «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным»?

Официальные источники крайне скупо описывали увеселительные заведения города. Мол, имеются такие благодаря свободной экономической зоне, а что это за зона, с чем её едят, и почему в Алтополисе – единственном мегаполисе на всю страну - имеются казино, а в других нет, - не уточняли. Сложно это было понять, без образования… Энциклопедия тоже не помогала, лишь сухо излагая имеющиеся факты – прочитал, словно ваты пожевал: ни вкуса, ни запаха. Другое дело - туристические буклеты, они буквально пестрели фотографиями игорных домов, снимками кабаре с танцовщицами в откровенных нарядах и фасадами сомнительного рода курилен. Как однажды сказала бабушка Лизавета, все, что было запрещенного в остальной части света, свезли сюда, выставив наибесстыднейшим образом напоказ.

Покер до последней копейки в кармане – пожалуйте, просим. Обнаженные женские прелести - сколько душе угодно. Опиум - будьте любезны. Курите, пока не остекленеет взгляд и не потекут слюни, будто у постояльца скорбного дома.

В германском Баден-Бадене подобное тоже имелось, и в портовом Лиссабоне, и на острове Тенерифе. Были места и покруче, но не было того размаха, свойственного русской душе, когда гуляют так, что в душных столичных салонах только и разговоров, что о проигравшемся в пух и прах купце, устроившем забег по улице с голыми проститутками, а после сиганувшим вниз с сотого этажа. Разве возможно подобное в скучном немецком городе, куда съезжаются местные пенсионеры подлечить подагру?

Всего было вдосталь в славном городе Алтополисе: величественного и греховного, красивого и запретного, скрытого от тысячи глаз. Везде, куда ни сунься, куда ни зайди… Казалось бы, что интересного может быть в заставленной пыльными шкафами библиотеке? Для простого обывателя, может, и ничего, а для людей знающих… Съезжались в Алтополис книгочеи со всех уголков страны, только чтобы почитать «исчезнувшие» труды старообрядца Амбросия или философские очерки продавшегося Ротшильдам Герцена. Главное - знать, чего искать, а уж остальное библиотекарь подскажет.

С единственным университетом в городе тоже было не все так просто… Изначально он задумывался как обыкновенное учебное заведение с уклоном в мировую экономику и логистику. Последнее было особенно важно, учитывая первоначальное значение города. Увы, задумке царя-императора не суждено было сбыться: дорога в великие врата Империи оказалась погребена в афганских горах. Университетские корпуса ещё строились, а нужда в будущих специалистах отпала. Уж точно не в том количестве, что планировалось изначально. В высоких кабинетах заговорили об урезании бюджета, о сокращении площади будущего учебного заведения, а то и вовсе о заморозке проекта. К чему лишние траты, когда и без того в казне денег нет. Поговаривали, что Константин Алексеевич всерьез раздумывал над тем, чтобы отдать будущие корпуса под торговые центры. Уж очень его уговаривала купеческая гильдия. Он, может быть, и согласился (когда нужно, торговцы умеют быть убедительными), но тут случилась беда, прозванная в народе «Жарёмовской Ночью».

Пока во всём цивилизованном мире радовались открытию маркера «АДЗ-12», развивающего в индивидууме небывалые до той поры способности, пока вся прогрессивная общественность радовалась новой вехе в развитии человечества, писала статьи и ломала копья в спорах о будущем применении великих талантов, в консервативной России бушевали страсти совсем иной природы. Одни просили закрыть сверхлюдей в специальных лабораториях и не выпускать на волю во избежание, другие требовали сжечь бесноватых на костре, третьи… третьи предлагали продать «маркированных» за границу, раз уж имелся повышенный спрос: поштучно, словно речь шла о рабах или другом бездушном товаре.

Тихий и смирный народ, до того отличавшийся богобоязненностью, вдруг в одну ночь сошёл с ума. Сплошной волной хлынул от Собора Воскресения Христова по Троицкому мосту в сторону Центра имени Сербского, того самого, где изучали носителей маркера. Сломал ворота, смел немногочисленную охрану и, ворвавшись внутрь учреждения, принялся ломать и крушить. По официальной статистике, в результате погромов погибло более пятисот человек, около трёх тысяч получили ранения различной степени тяжести. Сколько среди них было бунтовщиков, а сколько посетителей и работников центра – не уточнялось.

Очевидцы рассказывали, что людей выкидывали из окон прямо под ноги бушующей толпе, с радостными воплями встречающей каждую жертву. Бесов и их пособников били, топтали, разрывали на части – с довольными физиономиями, перемазанными сажей, кровью и потом. Долго лютовали бунтовщики до самого утра. Громили и ломали редкое оборудование, исчисляющееся во всём мире единицами. Да что там говорить за железо, когда в давке погиб великий ум - профессор Сербский, правнук того самого Владимира Петровича, основоположника судебной психиатрии в России. Сколько трудов, сколько исследований было уничтожено, когда на верхних этажах занялся пожар. Подоспевшие на вызов пожарные долго не могли приняться за дело, все стояли и ждали, когда жандармы успокоят бунтовщиков. Только что могут дубинки супротив разъяренной толпы? Тогда ещё не существовало войск специального реагирования, не было щитов, газовых гранат и ружей с резиновыми пулями. Обыкновенно на усмирение черни вызывались лихие казаки с нагайками, но в тот раз по тревоге решили поднять первый батальон лейб-гвардии Преображенского полка, расквартированный в казармах Санкт-Петербурга. Необученные разгонять толпу солдаты сделали единственное, на что были способны – открыли стрельбу. Народ в панике побежал: кого затоптали, кто угодил под пули, а кто сгорел внутри, так и не сумев выбраться из объятого пламенем здания.

Это была самая настоящая катастрофа, случившаяся не где-то там в далёкой глуши, а в самом сердце Империи - в столице. Поговаривали, что приближённые к телу царя чиновники долго не решались войти с докладом. Собачились промеж собой, пока наконец не отыскали решение. Нашли в хитросплетениях дворца титулярного советника, из числа «тех, которых не жалко», и, возложив всю тяжесть известия на его тщедушные плечи, запихнули в кабинет. Что сталось с несчастным, история умалчивала, как умалчивала и про реакцию самого царя. Известно лишь было, что в тот же день Константин Алексеевич покинул дождливый Петербург, укатив в солнечную Ливадию. Заперся во дворце и никого не принимал в течение месяца. Хандрил, стало быть.

Ближайшее окружение всерьёз заволновалось, как бы пребывающий в расстроенных чувствах император и вовсе не отрёкся от престола в пользу старшего из сыновей – Петра, известного гулёны и недоросля. Многое навалилось на царя-императора за последнее время: тут тебе и семейные неурядицы с взбалмошной женой Анной, и дурацкая смерть младшей из числа дочерей, и неудача с южным коридором, попыткам создать который Константин посвятил всю свою жизнь. Русский медведь бился головой о каменистые афганские земли, но так и не смог пробить новый торговый путь. Всё было напрасно…

Из столицы в срочном порядке вызвали митрополита Гермогена, имевшего большое влияние на помазанника Божьего. Он-то и убедил царя вернуться обратно. Согласно воспоминаниям бывшего тогда в свите архиепископа, разговор оказался непростым, растянувшимся на несколько дней. Иногда в кабинет вызывались доверенные лица, вроде чиновников и ближайшей родни, иногда священнослужители из свиты митрополита. Имел счастье поучаствовать в сей беседе и вышеназванный архиепископ.

«Константин Алексеевич всё не мог взять в толк, отчего на Руси столь сильно ненавидят «Таланты», - писал он, – почему в западной Европе носителей маркера почитают за великое благо, полагают за сверхлюдей, находящихся на острие прогресса. В североамериканских штатах в них видят великих героев, посвящают им сотни фильмов и книг, и лишь в одной России принимают за бесов. «Что не так сталось с моим народом», - искренне недоумевал царь. И тогда, с благословения владыки, посмел я возразить… сказать, что не в людях дело… а в тех знаниях, что несут они в честных и открытых сердцах. И от того прямодушия случаются порою страшные несчастия, как в ту злополучную ночь. Нет для населяющих Матушку Россию народов других спасителей, кроме Иисуса Христа. Его одного они искренне почитают, а всех остальных считают от лукавого. Никогда не будет на Руси культа сверхчеловека, пока жива память предков, пока чтятся Заветы и пока стоит Церковь. Царь выслушал меня внимательно, искренне поблагодарил и, испросив благословления, соизволил откушать».

Неизвестно, к каким выводам пришел император, но только после возвращения в Петербург устроил он первым делом показательную казнь. Приговорил к повешению семь человек, в том числе Ивана Жарёму как главного зачинщика среди бунтовщиков. Человека по природе своей тихого и незаметного, бывшего служкой в храме Спаса на Крови.

Что побудило его выступить с обличительной речью перед народными массами, и без того подогретыми слухами о нечисти, оставалось загадкой. Как оставалось загадкой и то, действовал ли он один или по наущению священнослужителей, с большим противлением встретивших новость о научном открытии, способном дать человеку невиданную доселе силу. Виновные были названы и точка, дальше царь разбираться не стал. А на следующий день был издан августейший указ о переносе всех институтов, всех исследовательских центров, связанных с «АДЗ-12» в строящиеся корпуса нового Университета Алтополиса. Учебное заведение было решено переименовать в Академию естественных наук имени Сербского, названного в честь великого правнука не менее великого деда. Увы, до открытия Константин Алексеевич не дожил, а если бы дожил, то сильно бы удивился, увидев на фасаде здания собственное имя, а ещё отлитую из бронзы статую в полный рост.

Таково было решение наследника Петра, не испытывающего особого пиетета ни перед Сербским, ни перед его научным наследием, но зато свято чтившего память своего великого предка. Столь сильно, что даже не счёл нужным приехать на открытие Академии, вместо этого укатив в Вену, где его уже ждали кокетливые барышни и знаменитые на всю Европу винные погреба.

Дабы не раздражать и без того недовольных церковников, было принято решение открыть Академию без помпы и блеска. Последние вроде как смирились, здраво рассудив, что где ещё подобному заведению место, как не в современном Вавилоне – городе порока и греховных страстей. Пускай там и сгниёт.

Не сгнило… Время шло, а Академия лишь прирастала и ширилась: появлялись новые корпуса, а к уже существующим добавлялись этажи и пристрои. Длинные нити переходов скользили над головой, отливая блеском стекла и металла.

Когда я впервые увидел учебную территорию, то рот открыл, будучи не в силах вымолвить ни слова. Настолько окружение напоминало футуристический фильм, а само строение - космическую станцию, похожую на гигантское колесо, с высоченной двухсотметровой ступицей по центру, а ежели брать со шпилем, то и того больше. Вот только висела она не в космосе, а твердо стояла на земле, поражая своими масштабами. Выступавшему в роли сопровождающего Аполлинарию Андреевичу, то и дело приходилось брать меня за руку и тащить следом, словно неразумное дитя, увидевшее игрушку на полке магазина.

Мой первый визит в Академию состоялся в середине лета, спустя два месяца вынужденного заточения. Может, ещё поэтому было столько эмоций. Я радовался самым обыкновенным вещам: небу, солнцу, жужжащей над головой мухе и даже траве. Что уж говорить про гигантское колесо!

Это был удивительный опыт, куда более яркий, чем проносящиеся за окном автомобиля городские пейзажи, которые толком не разглядишь.

Даже бывавшего здесь неоднократно Аполлинария Андреевича зацепило.

- Я вам даже в чём-то завидую, Алексей, - решил он поделиться мыслями, – учиться в таком престижном заведении в столь юные годы… О подобном остается лишь мечтать. Лучшая в стране профессура, просторные аудитории, дорогостоящее оборудование, а уж какие открываются виды. Это словно попасть в далекое будущее, описываемое писателями-фантастами. В мир, обретший хрупкое равновесие - баланс между прогрессом и окружающей нас природой. Полюбуйтесь, до чего же необычно выглядит сия конструкция на фоне растущих деревьев, - тут уж сам доктор не выдержал – остановился, хотя некоторое время назад требовал прибавить шагу. - Каково это, Алексей? Впечатлился?

Я согласно кивнул. Глупо отрицать очевидные факты, да и какой в том смысл? Это Гамахен любил строить из себя всеведущего всезнайку, словно всю жизнь путешествовал, а не прозябал на окраине трущоб. У меня же рот как открылся, так и не закрывался до самого конца. Настоящая фантастика вокруг!

Единственное, что выбивалось из общей картины – это уродливые бетонные блоки, торчащие из земли головами неведомых чудищ. Слишком древних, местами покрытых сеточками трещин-морщин, а местами поросших травой. Чёрные глазницы бойниц будто следили за каждым нашим движением. Ох, до чего же неуютно становилось от их внимания - пускай и призрачного, надуманного, но всё же… Я старался не глядеть в сторону бетонных голов, но выходило с точностью наоборот. Они манили к себе, как манит и притягивает всё пугающее, загадочное и запретное. Заметив это, Аполлинарий Андреевич счёл за нужное пояснить:

- Не обращайте внимания, Алексей, - это пережиток прошлого. Изначально никто не предполагал, что на территории Академии будут располагаться подобные объекты. Ни о каких дополнительных мерах безопасности и речи не шло, пока император не принял решение о переводе из столицы научного центра Сербского. Город жил тихой спокойной жизнью и вдруг такой подарок от Константина Алексеевича. Понятно, что местные испугались… Никто не хотел повторения Жарёмовской ночи, только уже здесь - в Алтополисе. Пришлось решать проблему в спешном порядке: возводить блокпосты и сторожевые вышки, устанавливать броневики и пулеметные гнёзда. Говорят, что даже вырыли траншеи. Да-да, не удивляйся. Страна к тому времени буквально кипела. Люди целыми селами уходили в лес – верили, что приход Антихриста близок. В городах стреляли, бунтовали, организовывали стачки. Раздавались призывы убить царя-отступника, а всю власть отдать Священному Синоду.

- Поди, социалисты воду мутили, - не выдержав, поделился я мыслями, – или анархисты… Те спят и видят, как бы народ противу царя поднять.

- Ошибаешься, - возразил Аполлинарий Андреевич, - когда речь заходит о вере, воду мутить не надо – она сама водоворотами полнится, весь ил со дна поднимает. На Руси так испокон века повелось, что при крещении Владимиром, что при церковном расколе. Знаешь про старообрядцев? Сколько веков минуло, а они до сих пор по лесам прячутся.

Я постарался припомнить всё, что когда-то читал о староверах или слышал от бабушки Лизаветы. Она их жалела… Иногда ругалась, но чаще всего жалела и молилась о временах, когда церковь снова станет единой.

- Это вы, Аполлинарий Андреевич, загнули! По лесам и те, и те прячутся – то правда. Но только раскольники убивать не призывали, они верить хотели как у предков было заведено. А Жарёмовские, напротив, - всё переиначили, всё изменили на свой манер: литургию шиворот на выворот служат, кресты черные носят, а заповедь «не убий» и вовсе отменили. Дескать, не до милосердия, когда час Апокалипсиса близок и воинство Антихриста в городах полнится - собирается под личинами Талантов. Совсем спятили сектанты. Требуют резать, жечь и убивать во спасение рода человеческого. Разве это по-христиански?

- Потому траншеи и рыли, - согласился Аполлинарий Андреевич.

Я огляделся, но даже следов их обнаружить не мог.

- А где они сейчас?

- Я же говорю, пережиток прошлого. Много воды с той поры утекло, появились новые технологии, а вместе с ними и новые возможности. Теперь уже нет нужды в окопах и в вышках, когда камеры повсюду.

- И в броневиках, - не без нотки сожаления добавил я. Уж очень хотелось посмотреть на настоящую армейскую машину.

- И в броневиках, - согласился доктор, - только бетонные блокпосты остались. Но и их скоро снесут за ненадобностью… Давно пора, только вид портят.

Мы пошли по дороге дальше - в сторону центрального корпуса, похожего на огромное колесо. От обода стеклянными нитями расходились многочисленные переходы, сверкающие на солнце так, что глазам становилось больно. Приходилось то и дело щуриться, прикладывая ладонь козырьком. Я глядел-глядел и, наконец, не выдержав, спросил:

- Зачем всё это?

Доктор несколько растерялся от заданного вопроса, поэтому пришлось уточнить:

- Зачем такое количество этих вот… висячих коридоров?

- Чтобы студенты имели возможность переходить из одного корпуса в другой, не выходя на улицу.

- Зачем?

Кажется, мне удалось озадачить доктора. Он даже пожевал губами, чего за ним отродясь не водилось, после принялся перечислять:

- Чтобы не тащить грязь с улицы, не бегать из корпуса в корпус в холодную погоду.

- Холодную? Ха! - не выдержал я. - Вы ту зиму видали? Чай не Сибирь, не Крайний Север – степь кругом! У нас даже в декабре снег не лежит. А грязь… сами поглядите: всё в асфальтовых дорожках - бордюр к бордюрчику, рядом ливнёвка проведена и газон уложен аккуратненько. Тут даже в самую дождливую погоду чистота. А раз так, какой смысл в переходах? Ещё и пустили по воздуху с помощью перетяг и поддержек, они же дорогие, поди… Нет, чтобы по земле.

Аполлинарий Андреевич не нашелся с ответом. Ему тоже было невдомек, зачем понадобилось спускать этакую прорву денег. Ведь это же сколько стекла и бетона ушло, чтобы протянуть одну галерею? А металла? Одна кишка тянулась аж полкилометра, извиваясь и местами расширяясь до больших прозрачных пузырей, внутри коих располагались зоны отдыха с диванчиками и растениями в кадках. Красиво? Спору нет, но деньги… деньги!

- Алексей, ну что вы прицепились к несчастной галерее? Лучше оглянитесь, какая красота кругом! Посмотрите направо… Что значит деревья растут? Это настоящая тисовая аллея, прямо как в старой доброй Англии. А в её тени притаились статуи в древнеримском стиле: воин с копьем, дама с кувшином… А сколь изящно выполнен фасад административного здания. Вы только полюбуйтесь на перекрученные колонны, на пенящиеся мрамором волны капители, на декор цвета небесной лазури. Подобное чудо не в каждой столице увидишь, а вы нос воротите.

Ничего я не воротил… Просто нафига столько деньжищ вбухивать, когда в посёлке который год дорогу заасфальтировать не могут. Люди в буквальном смысле слова в грязи живут, а по весне так и вовсе утопают, а тут что ты – притаившиеся в тени статуи… декор в стиле барокко. Тьфу! Не стал я смотреть по сторонам – из одного лишь принципа!

- Да вы ещё больший социалист, чем я, - улыбнулся Аполлинарий Андреевич.

- Очень мне нужен этот ваш…, - пробурчал я в ответ недовольно. По-хорошему стоило бы промолчать, но не сдержался - уж больно гаденькой вышла улыбочка у собеседника. А ещё эти тонкие усики… Рот сам собою открылся и понеслось:

- Я не за социализм, я за справедливость! Чтобы государственные средства доставались всем, а не только богатеям. Чего мы в Красильницком - хуже работаем? Работаем, и поболее остальных. Бывает, что и без выходных народ впахивает, но плитка на тротуарах почему-то у вас лежит. И вода из крана течёт любая на выбор: хочешь - холодная, хочешь – горячая, а у нас по утрам люди до сих пор к колонке бегают, которая ежели сломается, то всё, пиши пропало.

Думал, обидится доктор на мою несдержанность, а он, наоборот, даже обрадовался подобному повороту беседы:

- Вот именно, Алексей! Именно за это мы и выступаем. Ведь что есть социальная справедливость? Равные права и равные возможности для каждого гражданина, а главным показателем справедливости является распределение денежных средств. При капитализме всё идёт в карманы фабрикантов и купцов - такова их природа. Если угодно, волчья натура, стремящаяся к бесконечному обогащению. А при социализме основные средства производства находятся в общественной собственности, и денежные потоки утекают не в один карман, а разбиваются на тысячи ручейков. Часть из которых, обязательно дойдет и до Красильницкого. Теперь понимаете?

- Ни фига, - признался я, – это вы сейчас красиво поёте, а когда до дела дойдёт? Кто будет контролировать эти ваши потоки?

- Я же говорю, общество.

- А что значит это ваше общество? Ведь кто-то же будет поставлен им руководить? Кто-то очень бойкий и пронырливый, к примеру господин Манташев или Хнычкин – тот ещё жук, в любую дыру готов залезть, из которой пахнет деньгами. И что, он меньше воровать станет при социализме – фигушки! Может и поболее прикарманит, потому как общественное – значит ничьё. Когда у одной вещи много хозяев, то и присмотра за ней нет никакого. Вот и получается, что ловкачи при любой власти будут жить хорошо, а простому народу только и остаётся, что перебиваться с воды на хлеб.

- Почему же вы уверены, что Манташев и Хнычкин будут управлять? Революция подразумевает не только смену политического строя, но и правящих элит. Придут другие…

- … голодные и злые? Эти да, эти поделят промеж собой, а людям снова объедки достанутся с барского стола. Уважаемый доктор, мне вот эти ваши разговоры про справедливость прямо до оскомины, до тошноты в печёнках сидят. Надоело, честное слово… Не стану я социалистом, хоть каждый день уговаривайте. Ни за какие коврижки ни стану и всё тут!

Хотел плюнуть с досады, но уж больно чистым оказался асфальт под ногами – жалко на такой гадить.

- Понавыдумывали всякого про равенство… Ещё эти экзамены ваши.

- А я всё в толк взять не мог, почему вы с утра такой нервный, - рассмеялся вдруг Аполлинарий Андреевич. – И де волосы причесывать не хочу, и костюмчик заставили надеть бабский. Признаться, уже забыл, каково это – волноваться перед экзаменами. Слишком давно это было…

Ничего я не нервничал! Ну, ежели только самую малость.

На июль месяц были запланированы собеседования для абитуриентов. Аполлинарий Андреевич утверждал, что процедура сия носила чисто формальный характер, и что для счастливых обладателей маркера достаточно показать минимальный набор знаний. Для них… то бишь для нас даже экзамены проводились отдельно в составе специальной комиссии. Мозгами я это понимал, но всё равно малясь потряхивало.

И вот это самое малясь переросло в настоящий тремор, стоило оказаться перед сидящими за столом преподавателями. Только я и они, лицом к лицу… смотрят все сразу и чего-то ждут. В тот момент в голове окромя страха ничего не было, потому схватился за первое попавшееся, словно утопающий за соломинку. Это оказалась салфетка.

Послышались едва сдерживаемые смешки, а восседающая по центру дама благосклонно улыбнулась. Повела рукой, указывая на лежащие чуть левее билеты – дескать, выбирайте любой. Ну прямо карточный шулер на рынке. Угадаешь масть – получишь червонец, нет – денюжки твои тю-тю. Обыграть каталу считалось занятием бесперспективным, да и как это сделать, ежели у последнего краплёные карты в колоде. Так все провернёт, так ловко обстряпает, что даже не заподозришь.

Важная дама мухлевать не стала, и билет мне достался простой. Квадратное уравнение решил за пять минут, на теоретический вопрос по падежам тоже ответил. Спасибо Серафиме Петровне, научившей незатейливому стишку про родившего девчонку Ивана. Такое захочешь забыть - не получится… Ну и напоследок оттарабанил без запинки три основных закона движения тел.

Как вышел из кабинета - не помню, как и обратную дорогу, и вкус выпитого лимонаду в кафе, куда после всего пережитого отвел меня Аполлинарий Андреевич - полностью лишенного сил, только и способного, что хрипеть пересохшим горлом.

- Будет вам нервничать, Алексей, - попытался он успокоить меня, - самое сложное позади.

- А диктант? – просипел я.

- И диктант вы тоже сдадите. Поверьте, не стоят того переживания, чтобы столько здоровья тратить.

Доктор как в воду глядел. Письменный тест удалось сдать на «удовлетворительно». Было бы и вовсе «хорошо», если бы от волнения не позабыл поставить точку в конце предложения.

Ёшкины коврижки, до чего же муторно… Я и представить не мог, что учеба связана с такими переживаниями. Раньше как было: ежели слова в псалме забыл или перепутал ненароком - только бабушка Лизавета и заругает. А теперь целая комиссия сидит, по-взрослому чопорная. Перешептывается промеж собой, смотрит сурово и нагнетает, и нагнетает без того атмосферу тяжёлую.

Хорошо, что рано или поздно любая неприятность заканчивается. Вот и экзамены остались позади. Признаться, я рассчитывал на некоторое послабление после всего пережито́го, тем более что на улице царил разгар лета, самое время для хорошего отдыха. Увы, у князя на сей счет имелось иное мнение. Он не только не прекратил мои мучения, но и решил нанять нового репетитора по истории искусств. Так сказать, для общего развития.

И что самое обидное, в случившемся кроме себя самого винить было некого. Зачем взялся спорить с его сиятельством, зачем заявил, что Шекспир ваш говно? Вот Александр Михайлович и завёлся. Принялся кричать про сермяжных умников, выползших из-под лавки и имеющих наглость судить о великих писателях. Про великорусское невежество, только и способное, что насмехаться. На силу угомонили разошедшегося князя, успевшего к тому времени изрядно накачаться шипучим игристым.

Шекспир этот ваш… Нет, ну ведь и вправду – дрянь. Ещё и читать заставили - книги, где все персонажи говорят, словно тронувшиеся умом книгочеи: и всё-то у них возвышенно, всё образно. Ладно Гамлет – принц датский, ему по статусу положено изъясняться высокопарным слогом. А остальные?

Сидишь, как дурачок – читаешь белиберду про траванувшихся по глупости малолеток, а за окном медленно проходит лето. И диск солнца всё раньше уходит за горизонт, и ночами становится холоднее, и на душе все паршивее и паршивее.

Аполлинарий Андреевич отправил меня с жалобами к товарищу Ромео, а тот даже слушать не стал. Заявил, что никаких прогулок и точка!

- Да сколько же можно человека мучать, - не выдержал я, - хотите, перед князем повинюсь за сказанное, и портрет вашего Шекспира на стене повешу - поцелую прилюдно, ежели потребуется. Только выпустите наружу, сил моих уже нету взаперти сидеть.

- Причем здесь Шекспир? - не понял глава службы безопасности. – Решение об ужесточении распорядка было принято по другим причинам. Или ты уже забыл о Лукиче?

- И вы поверили этому фараону? Он же просто хотел взять на понт.

- Верить - удел церкви, а в мои обязанности входит перепроверка имеющейся информацию, - ответил строго товарищ Ромеро. Поразмыслил некоторое время и решил дополнить: – Тихомир Лукьянов, известный как Лука Лукич, действительно прибыл в город третьего числа прошлого месяца.

- Он же уголовник, кто его в город впустил?

- Он заслуженный ветеран, кавалер Ордена Святого Георгия двух степеней. По официальной версии прибыл в город для прохождения курса физиотерапии из-за последствий старых ранения. Может, у жандармов на него что-то и имеется, но до суда дело не дошло.

- Нет у них ничего, - пробурчал я, - иначе бы меня по околоткам не таскали.

Товарищ Ромеро промолчал, что можно было расценить как безоговорочное согласие.

- Он и вправду в больницу ходит?

- Правда.

- И лечится?

- И лечится.

Я не стал выяснять, как им удалось узнать подробности о местоположении бобыля, заодно получив доступ к его медицинским записям. В конце концов, не моё это дело. Но вот что меня действительно взволновало, так это планы Лукича. Не зря хорунжего полковой разведки Георгиевскими крестами наградили. Такой кого хочешь вокруг пальца обведет – настоящий волчара. Вона как ловко с бразилами получилось – подставил, втянул в войнушку, и те по итогу целый район потеряли. Ещё и стригунов под коврик загнал, так что сидят бывшие хозяева Сермяжки ниже травы, тише воды, и пискнуть не смеют.

- Может, вправду здоровье решил подправить. Я-то ему зачем? – пробормотал больше для самоуспокоения.

- И я думаю, что незачем, но рисковать нельзя.

Ромеро подвинул табурет, уселся рядом. Помолчал, подбирая верные слова.

- Алексей, пойми, мы не всесильны. Никто не всесилен, кроме Бога… Царей и тех убивают.

В глубине души я понимал, что Ромеро прав: жизнь взаперти - это не самое страшное, что может с человеком случиться. Тем более в таких комфортных условиях, когда кормят-поят, а в гостиной висит телевизор с шестью каналами. Я всё понимал, но легче от этого не становилось.

Статус узника не являлся секретом для моих репетиторов. Для всех, кроме витающего в облаках мсье Пьера. Бывший студиозус и себя-то находил с превеликим трудом, что уж говорить об окружающих.

Лишних вопросов никто не задавал, сочувствия не проявлял. Один лишь Иван Дормидонтович покачал головой, узнав про некоторые обстоятельства.

- Как я вас понимаю, молодой человек. В столь юном возрасте безвылазно сидеть дома… Тяжело должно быть… А не собрать ли нам очередную модель? Как вы смотрите на линкор его величества «Ройял Оук»? На грациозного британца с движителем о четырех винтах и двухфунтовой зенитной артиллерией на борту?

- Какие у нас с англичанами отношения? – уточнил я на всякий случай и, услыхав в ответ, что неважные, решительно отказался. Место под кроватью уже занято японским линкором, поэтому прятать британца было некуда.

- Говорите, князь прогневается? Х-м-м, об этом я как-то не подумал, - Иван Домидонтович подергал заросли и без того редкой козлиной бородки. Пошамкал по-старчески губами и предложил: – а может построим крейсер «Очаков» или броненосец «Потёмкин»! Как вам такое предложение, юноша? Погодите, не торопитесь с ответом. Я принесу альбом с характеристиками на каждое судно. Мы посидим, вместе обсудим и уже тогда выберем. Как вам такое решение?

Идея была отличная, но, увы, ей не суждено было воплотиться в реальность. У преподавателя по математике образовались дополнительные часы занятий, поэтому моделирование пришлось отложить до лучших времён.

К концу лета визиты гостей стали случаться всё реже и реже. Князь уехал в Европу, а вместе с ним укатила большая часть личной охраны. У репетиторов началась подготовка к новому учебному году. Я же страдал бездельем, перечитывая по второму разу всю имевшуюся в доме литературу. Щелкал бездумно пультом от телевизора или же сидел на подоконнике, пялясь в треклятую кирпичную стену. Уже, кажется, все трещинки изучить успел, все пятна ржавчины на пролетах пожарной лестницы, что зигзагами уходила вверх. Небо… Небо тоже имелось, точнее его малюсенький кусочек. Ежели задрать голову или, высунувшись наружу, вывернуть шею, то можно было увидеть проплывающие облака. Вот такая свобода…

Сначала я только приоткрывал створки, вдыхая пропитанный гарью уличный воздух. С замиранием сердца смотрел вниз, на лежащую далеко внизу полоску асфальта. Потом осмелел до такой степени, что уже усаживался на подоконник с чашкой чаю. Свешивал ноги и болтал ими, слушая вечный шум улиц или работающий в комнате телевизор.

В грязных окнах напротив, затянутых пылью и сажей, ничего нельзя было разглядеть. Это же надо было умудриться запустить их до такой степени, что даже электрический свет с трудом пробивался наружу. Я долго пытался понять, почему никто не моет стёкла, пока в один прекрасный день створки не дрогнули, не подались вверх с протяжным скрежетом, и наружу не показалось лицо парня. Точнее, сначала вывалились клубы сигаретного дыма, и только потом из них выплыла веснушчатая физиономия.

- Как дела? - поинтересовалась она легко и непринужденно, как будто мы были давними приятелями.

- Нормально, - пробормотал я, удивленный столь внезапной встречей.

- Оно и видно, - веснушчатая физиономия улыбнулась в ответ, - весь подоконник завален фантиками от конфет. Поди, сладко живется?

- Не жалуюсь, - не стал я прибедняться.

Парень выпустил в воздух очередное облако дыма, после чего мечтательно произнес:

- Эх, мне бы сейчас конфет… Я бы не отказался, чтобы с шоколадной глазурью, да с хрустящей вафлей внутри.

Я пошерудил в обёртках, отыскал пару уцелевших конфет.

- Вафельных нет… остались шоколадные с орешками. Будешь?

Парень выпендриваться не стал. Распахнул створку пошире, отчего за его спиной стала видна часть лестничной площадки. Так вот оно в чём дело… Теперь понятно, почему окна мылись последний раз ещё при царе-горохе. Это же подъезд – общественное место. Ну не совсем, конечно… у каждого здания имелись собственники, большинству из которых было плевать на внешний вид. Они может и не видели его живьем ни разу, ежели только строчкой на бумаге среди сотен других объектов. Стены стоят, денежка капает – это главное. Наняли управляющих за порядком следить, а те что – сами драить будут? Ежели деньжата на уборку выделяются, то может и наймут кого – полы помыть, а про остальное, в том числе и про окна «впопыхах» забудут, положив оставшуюся разницу себе в карман. На бумаге чистота и красота, а на деле покрытые вековой грязью стёкла.

Я бросил в оконный проем первую конфету, за ней полетела вторая. Парень без особых хлопот поймал оба гостинца. Зашуршал оберткой, распаковывая сладкое содержимое - засунул в рот.

- Вкусно?

- А то, - парень расплылся в блаженной улыбке, - благодарствую, как бишь тебя?

- Лёха.

- Благодарствую, Алексей… со всем нашим возможным почтением. Я бы сигареткой угостил, но сам понимаешь.

- Последняя?

- Ага, типа того.

Ответная скупость неожиданностью не стала. Сигареты среди пацанвы ценились на вес золота, в особенности ежели дымишь как паровоз. Тот же Тоша последнее готов был отдать, но только не сигарету, купленную поштучно за углом. Это в лучшем случае, а в худшем имелась баночка из-под кофе, куда собирались более-менее целые экземпляры – чинарики, стало быть. Вечно просить, докуривать за другими - жалкая участь бедных на монету курильщиков. И пацан в окошке счастливым исключением не стал, иначе бы не тянул сигаретку до фильтра – жадно всасывая остатки.

Он ещё постоял с минуту на площадке, а после, заслышав чужие шаги, спешно прикрыл окно. Оно и понятно, за курение в общественных местах можно было штраф схлопотать. Или того хуже, получить предупреждение от управляющего. Парочка таких, и окажется бывший квартиросъемщик на улице в поисках нового жилья. С арендой в Алтополисе дела обстояли неважно. Это на «материке» можно было запросто угол снять, если не в самом городе, то на его окраинах. Здесь же ни деревень поблизости, ни поселков не наблюдалось – одна голая степь. Имелось ещё Красильницкое, пользующееся столь дурной славой, что уж лучше на скамейке в парке переночевать или в степи у евражек.

Обо всем этом мне поведал Киря, недоучившийся студент Поволжской Гуманитарной Академии. Той самой, где предстояло учиться мне. По ночам он работал барменом, а днём отсыпался или курил тайком на лестничной площадке. Веселый оказался парень, вечно байки травил о студенческом житье-бытье. Узнав, что готовлюсь поступать в некогда брошенный им альма-матер, обрадовался и принялся наставлять. Не по-книжному: скучно и занудно, как это любил делать мсье Пьер, а по-свойски, по-приятельски.

- Ты главное не тушуйся, - говорил он, опершись одной рукой о приоткрытые ставни, а другой зажав дымящуюся сигарету, – академия - это только на словах звучит грозно, а на деле ровно такое же заведение, что и гимназия, и школа.

- А дворяне? – не поверил я.

- А что дворяне? Они такие же студенты, как и остальные. Или думаешь, им специальный значок вешают на грудь: мол, посмотрите – мой папенька граф? Учатся наравне со всеми… Нет, есть, конечно, и такие, что на хромой кобыле не подъедешь. Гонора больше, чем наличности в родительском кошельке. На таких можешь сразу забить: у них свой круг общения, своя жизнь. В основной же массе народ в академии нормальный: с учебой помогут, деньжат подкинут, ежели совсем худо станет. Ты главное сам не жлобись, не наглей и всё в порядке будет.

- А правда, что девчонки вместе с пацанами учатся?

Киря непонимающе уставился на меня. Пришлось пояснить:

- Ну прям в одной аудитории сидят на занятиях?

- А что в этом такого?

- Девчонки, они же глупее парней.

Киря едва дымом поперхнулся от подобного заявления. Пришлось бедолаге прокашляться, прежде чем ответить:

- Ну знаешь… Ты сам-то откуда будешь?

- Из Красильницкого, а чего?

- А того, что рассуждаешь, как заскорузлый деревенский пентюх. В стенах академии про такие слова лучше сразу забудь. Нет, думать ты, можешь что угодно, но говорить не стоит, иначе запишут в тупоголовые мужланы и будут свое эмансипированное «фи» при каждом удобном случае высказывать. Девчонки в университетах - они знаешь какие языкастые: дюжину парней за пояс легко заткнут. Не все, конечно, но многие… Помнится, училась у нас на потоке одна особа, - Киря умолк, задумавшись о чём-то своём.

Я решил подождать пару минут для приличия, но всё же не выдержал – спросил:

- А с талантливыми как быть?

- Что? – помутнённый дымкой воспоминаний взгляд уставился на меня. – Какие талантливые? Ты про отличников?

- Да нет, про особенных… про тех, что с редким маркером в крови.

- А-а, ты про меченых, - протянул догадавшийся Киря, - про них ничего сказать не могу. Они в отдельном корпусе учатся по специальной программе. С виду вроде обычные люди, как все – не отличишь. Но вот что я тебе скажу: держись от них подальше. Никогда не знаешь, что у меченого творится в башке. Доктора при академии их всякой химией пичкают для раскрытия способностей. Не просто таблетками, которыми за пару копеек в любой аптеке закупиться можно, а экспериментальными. Смекаешь? По венам такой медицинский коктейль пускают, что башню сносит капитально.

- Чё, прямо у всех? – не поверил я.

- Не у всех, конечно, - вынужден был признать Киря, - только легче от этого не становится. Заранее никогда не угадаешь, кто перед тобою стоит: адекват или псих, у которого через пару секунд в мозгах щёлкнет. И ладно, если только заблажит… Ты же слыхал про сверхспособности? Так вот, пару лет назад один особо талантливый отличился. На вечеринке дело было: народ домик снял – веселился, как это чаще всего бывает: пиво рекой, музыка, танцы - и вдруг как полыхнёт. Огонь выше крыши. Прикинь, это меченый загорелся – сам вспыхнул, как спичка, и окружающих такой волной жара обдал, что те мигом занялись. И мягкая мебель, и шторы, и всё, что в комнате было… Короче, кранты вечеринке… Точную причину произошедшего так и не установили: то ли перепил парень, то ли с подругой поцапались, зато последствия, как говорится, налицо: дюжина обугленных трупов, ещё больше с ожогами по больницам развезли. Вот и думай после этого, стоит оно того или лучше не рисковать.

Мне вдруг вспомнилась девушка в парке. Та самая, что защитила Гриньку от тумаков, соорудив воздушный барьер.

- Не все они огнём кидаться горазды.

- Не все, - согласился Киря, - только на лбу у них не написано: пирокинетики они или на что другое способны. Может, схватят со стола нож и пырнут без лишних затей.

- Прямо ни с того ни с сего за нож? - не поверил я.

- Ты чем слушаешь? Я же говорю, крыша у них того – течёт.

Новый сосед недолюбливал меченых, поэтому эта тема редко всплывала в наших разговорах. Другое дело - девчонки. О них Киря готов был трепаться часами. Работа барменом давала определенные преимущества для знакомства. Некоторые барышни и сами были не против подкатить, особенно после принятия пары бокалов.

«Пьяная женщина себе не хозяйка», - любил приговаривать Киря, нисколько не заботясь о моральной стороне дела. И даже знал секрет одного коктейля, действующего на слабый пол, что настойка валерианы на кошку.

- Бабоукладчик – как тебе такое название? Смешное же, да?! Смешно!

Мне название показалось дурацким, но Киря всякий раз смеялся, когда вспоминал его.

Второй страстью в жизни парня был алкоголь. Он разбирался в нём, что лакомка медведь в сортах мёда. Мог часами рассказывать про виски - односолодовые и купажированные, про коньяк - дорогой пятизвёздочный и бочковой на разлив, что имели обыкновение подавать в ресторанах для непритязательной публики. Мог поведать, какой коктейль туманит голову за считанные секунды, а какой можно тянуть всю ночь напролёт без ощутимых последствий. Он и меня пытался этим увлечь.

- Что ты там пробовал в этих трущобах – водку? Тоже мне, вспомнил - прошлый век… Беленькую давно в чистом виде не употребляют, как и пиво это ваше – моча, а не пиво. Квас со спиртом набодяжат и выдают за крафтовое. Нет, нынче мода совсем другая – заокеанская. Те, кто в теме, давно пьют «Дайкири» или «Куба либре». Каково, а? Звучит?! Поверь, брат, на вкус ещё лучше. Вот тебе какая ягода больше всего нравится?

- Разная, - пожал я плечами, - малина, вишня, но клубника больше всего.

- О, да ты у нас любитель клубнички! - развеселившийся после моих слов Киря едва не выронил тлевший окурок.

- Любитель, - обиделся я, - а что такого?

- Не бери до головы… Я тебе такой коктейль забабахаю, пальчики оближешь - клубничный мохито с освежающим запахом мяты и кубиками льда. Самое то в летнюю жару.

- Порошковый, поди? - осторожно поинтересовался я.

- Обижаешь. В нашем баре используются только натуральные ягоды и никаких субпродуктов. Хочешь убедиться, заглядывай, - Киря хитро подмигнул.

- Я бы рад, но…

- Мамка заругает?

- Если бы мамка, - дрогнувшим голосом возразил я. – У вас там поди вышибалы стоят на входе - решают, кого пропустить, а кого пинком под зад отправить. А у меня же на роже написано – малолетка.

Киря прищурился, присмотрелся, словно впервые увидел меня, после чего вынужден был признать:

- Да-а… выглядишь ты и вправду мелковато, но это дело поправимое. Раз в месяц бар закрывается на учётку. Посетителей в это время не пускают, а проверяющий - из числа своих: сидит в отдельной комнате, бумажки перебирает под аккомпанемент крепкого вискаря. Бывает, так уработается, что на следующее утро тело выносят.

- И какой смысл в такой проверке? – удивился я.

- Сам как думаешь? Чиновникам мелкого пошиба тоже нужно кормиться, вот и придумывают никому не нужные законы. Одни делают вид, что исполняют, другие делают вид, что надзирают – и все довольны… Ну так что, придёшь?

- Боязно как-то… А вдруг он из своей комнатки выйдет?

- Вот ты человек! Я же говорю - проверяющий свой в доску: как выйдет, так и обратно зайдёт, а я тебя в это время халявным коктейлем угощу. Что-то не доливается, что-то списывается как порча - вот и копится по капелюшечке за барной стойкой, - самодовольный Киря пыхнул сигареткой в небо. Помолчал для солидности и добавил: - когда выдастся очередная возможность, дам знать, а дальше сам думай: бестолочью прослыть, которая «Мохито» от «Дайкири» отличить не сможет или чуваком в теме.

Прослыть бестолочью я не хотел. Особенно в месте, где учатся сплошь городские, успевшие много всего повидать и попробовать. Нет, нужно срочно учиться - и не только математики с географией, но и другой, увеселительной стороне жизни. А то и вправду прославлюсь на весь поток деревенщиной.

Маякнул Киря ровно через неделю. Я зубрил очередную теорему по геометрики, когда в окошко прилетел мелкий камешек. Сосед раздобыл целую горсть таких, после чего принялся кидаться, как я когда-то давно возле Гринькиного дома.

- Сегодня к часу ночи будь готов, - сообщил он, стоило мне высунуться наружу.

Легко сказать – будь готов, когда находишься под неустанным оком товарища Ромеро. Не то чтобы меня охраняли круглые сутки, словно какую-нибудь важную персону. Просто каждый вечер закрывали входную дверь на замок, а открывали утром, с приходом первых репетиторов. Ключей имелось два дубликата: первым владел Ромеро, а второй хранился у бдительного консьержа внизу. Старый дед хоть был чутка подслеповат – вахту свою нёс достойно, каждый раз обращая внимание, кто в подъезд заходит, кто выходит. Так что незаметно не проскользнёшь. И что делать, что же делать…

Я не стал посвящать Кирю в собственные проблемы. Сказал лишь, что выбраться наружу нормальным способом не смогу. Поэтому кое-кому придётся прийти пораньше и открыть подъездное окно.

Киря сразу сообразил, к чему я веду. Перегнулся через подоконник и с большим сомнением посмотрел вниз:

- Ты чё, спятил?

- Да тут делов-то, - пожал я плечами, - и не через такие расстояния перепрыгивал.

- Это с гаража на гараж? – насмешливо фыркнул Киря. - Здесь тебе не трущобы – придётся пятнадцать этажей пролететь, прежде чем с асфальтом встретишься.

Чудак-человек, при чём здесь высота? Я же не вниз прыгать собрался. До пожарной лестницы буквально рукой подать. Был бы постарше, да ростом повыше – эх…

Киря пришёл вовремя, как и договаривались. Со скрипом поднял оконную раму и замер в проёме напротив. Лицо его было скрыто тенью, но я отчего-то чувствовал взгляд – нехороший, тяжелый, будто камнем тянущий вниз.

- Можешь не смотреть? – попросил я.

Киря хмыкнул, но всё же отвернулся.

Прежде чем выбраться наружу, я заклинил окно, чтобы оно не захлопнулось от случайного порыва ветра. Натянул удобное спортивное трико. Обул кроссовки, купленные еще прошлой зимой, – новёхонькие, почти неношеные. Некуда в них было ходить, ежели только круги наматывать по квартире. И вуаля, tout est prêt (с фр. - всё готово), как сказал бы мсье Пьер.

Ноздри зашевелились, почуяв запах долгожданной свободы - той самой, отдающей ароматами степи и горечью переполненных машинами городских улиц. Оказавшись на подоконнике, я подобрался. Глубоко вдохнул, выдохнул и, хорошенечко оттолкнувшись, прыгнул вперёд.

Казавшаяся надёжной пожарная лестница задребезжала под ногами. Сердце в груди бухнуло, пальцы сами собой схватились за перила, но металлическая конструкция выдержала. Только сейчас я заметил, насколько та успела покрыться ржавчиной. Следы коррозии были повсюду: и на площадке, где стоял, и на ребристых ступеньках.

- Силён, - протянул Киря, впрочем, без особого восхищения в голосе. - Давай уже, лезь сюда, - и отодвинулся в сторону, освобождая место в оконном проёме.

Раньше я много раз представлял, как буду гулять по Алтополису - мерить шагами его широкие, хорошо освещённые улицы. Думал, уж в мегаполисе электрического света будет иметься в достатке: на каждом углу, в каждом закоулочке. И как же я ошибался. Нет, ну может, на центральных проспектах от света и ломило в глазах, а здесь - на далекой окраине темных закутков хватало. По ним меня Киря и повел, раз за разом ныряя в черноту.

Я и подумать не мог - столько всего здесь скрывалось: в лабиринте переходов, пропахших сыростью и затхлыми ароматами прокисших отходов. Серые тени крыс метались по фасадам домов: шкребыхали, попискивая. Под ногами то и дело мерзко чавкало, хрустело стеклом разбитых бутылок. Прямо как в Красильницком… темно и грязно. Только если в посёлке фонари разбивали, то в самом городе их не везде ставили.

- Дорого, - счёл за нужное пояснить Киря. – Это же надо заявку оформить, после линию протянуть, а потом ещё платить каждый месяц.

- За что? – удивился я.

- За электричество, - хмыкнул Киря, - а ты как думал? Общественное заканчивается на улицах, а дальше во дворах каждый сам решает, нужно ему освещение или лучше сэкономить. Когда половина домов глухими стенами в колодец выходит, какой в том смысл? Люди готовы платить за то, что им действительно нужно.

С этим утверждением трудно было спорить. Я и не собирался, стараясь следить за тем, как бы не споткнуться обо что-нибудь или не вляпаться в потёмках.

Киря вёл напрямки, по одному ему известному маршрутом. Сказал, что так будет быстрее и не обманул. Я даже толком устать не успел, когда перед глазами замигала неоновая вывеска бара «Фортуна».

На самом деле полное название заведения звучало как «Фортуна-429». Куда же делось окончание? Неоновые трубки под цифры имелись, в этом легко можно было убедиться, стоило подойти поближе. Вполне себе целёхонькие, не разбитые. По утверждениям Кири, причина нерабочего состояния вывески заключалась в природной упёртости хозяина. Ну вот хотел он, чтобы бар назывался «Фортуна» и никак иначе. Без всяких там циферок и иных приписок. Увы, данная торговая марка была зарегистрирована за другим юридическим лицом, вот и пришлось хозяину бара выкручиваться. Говоря простым языком, «вертеть ваши законы».

Поначалу он пытался создать видимость приличия: «чинил» трубки в день проверки, демонстрировал липовые накладные на ремонт, а спустя какое-то время и это перестал делать. Инспекторы на подобные мелочи смотрели сквозь пальцы, ибо их дело - проверка бухгалтерии, а не фасада на соответствие. Конечно, при желании можно было оформить акт нарушения, вот только кому это надо – тратить время на писанину, когда внутри ждал мягкий кожаный диван с шотландским виски в придачу.

Находись бар в престижном районе, и одной выпивкой хозяин бы не отделался, а так - небольшой пятачок на оборотной стороне улицы. Никакой рекламы снаружи, никаких обозначений со стрелочками, куда идти. Чужаки ни за что не догадаются о наличии во дворе питейного заведения. Да и не нужны здесь были посторонние. Бар, что называется, работал для своих: студентов, снимающих апартаменты поблизости, мелких клерков и работников местного ЖКУ. По утверждениям Кири последних было особенно много. Тысячи людей обслуживали целый район Алтополиса: слесари, механики, водители, контролёры, уборщики и многие, многие другие. Работа была настолько тяжёлой, что после неё требовалось обязательно отдохнуть: пропустить кружечку-другую пенного, погонять шары.

Обыкновенно посетителей здесь хватало, особенно вечером в пятницу, когда у барной стойки выстраивалась целая очередь из желающих промочить глотку. Но то было в обычную пятницу…

- Проверяющий уже внутри, поэтому тихо - не шуми, - прошипел Киря над самым ухом. Нервно огляделся и, толкнув дверь, пропустил меня внутрь.

От въевшегося в стены запаха сигарет мигом закружилась голова, но чем дальше я шёл, тем отчётливее проступал кисловатый аромат солода – такой знакомый и узнаваемый. Вечный спутник каждой пивнушки.

Узкий коридор вильнул вправо, и я оказался в зале. Сквозь приглушённый свет ламп проступали массивные тени бильярдных столов. Огоньки мигали над барной стойкой, играли бликами на выстроенных в ряд бутылках, отражаясь множеством разноцветных светлячков. Всё здесь выглядело чистенько и аккуратно - не то что в разливайках на Центровой.

- Ты садись, я сейчас, - послышался змеиный шёпот Кири.

Я обернулся, но за спиной уже никого не было. Испарился Кирилл – исчез. И что теперь делать, куда садиться? Так-то хотелось сразу за стойку, к красиво перемигивающимся огонькам, а вдруг нельзя? Вдруг из соседней комнаты выйдет проверяющий, увидит наглого мелкого и выгонит взашей? Нет, место надо выбрать попроще – понеприметнее, чтобы не попасться сразу на глаза.

Я прошёл мимо бильярдного стола, не удержался - покатил шар по зелёному сукну. А он тяжёлый… куда тяжелее, чем думалось. В Красильницком в подобного рода заведениях обыкновенно пили, а если и играли во что-нибудь, то простенькое, не требующее специального оборудования, типа нард или покера. Скучное развлечение для стариков. Мне же давно хотелось попробовать сыграть в бильярд – испытать собственные силы. Узнать, каково это? В кино всё выглядело просто: когда главный герой прицеливался и одним ловким ударом загонял шар в лузу. А что, может, и я так смогу, может, имеется скрытый талант?

Покрутил головой в поиске стойки для кия и вздрогнул, наткнувшись взглядом на одинокую фигуру, сидевшую за дальним столом. Раньше она сливалась с тенью, но теперь, на фоне подсветки, её трудно было не заметить.

- Чего застыл, пацан? - произнесла она вдруг голосом Лукича. – Или не признал с радости? Ты давай, двигай сюда… Разговор есть.

Глава 3. Карантин.

Сны обладают странной, не похожей ни на что другое магией. Мало того, что они способны перенести тебя в любое придуманное место, так ещё и сюжет закрутят столь дикий, что под утро только пальцем у виска покрутишь. Будешь сидеть и думать: как же это я такое учудил - забрался в заколоченный дом, от которого за версту несло могильным духом? Ведь знал же, что наткнусь на оживших мертвецов – страшных, облезлых, клацающих гнилыми зубами, и всё равно полез… Или кинулся в драку на толпу жандармских – просто так, без особой на то причины.

Какой только ерунды не натворишь… Но то во сне, а наяву мозги работают совсем иначе. На незнакомой территории ведешь себя сторожко и любую, даже мнимую опасность обходишь стороной, чтобы, не приведи Всевышний, не вляпаться в плохую историю. Или крадёшься, или бежишь прочь, наплевав на гордость и прочие обстоятельства, потому как на свете нет ничего ценнее собственной шкуры.

Мне и сейчас следовало задать стрекача, едва только фигура сидящего проступила из темноты, а уж когда она заговорила голосом Лукича... Но я продолжал стоять, чувствуя, как тело деревенеет от страха, а ноги прирастают к полу. Один в один глупый евражка, выбравшийся на грунтовку и замерший под светом несущегося на него грузовика. Почему сразу не побежал? Может, потому, что происходящее казалось кошмарным сном, который вроде как не со мной происходит. А раз так, то и творить глупости в порядке вещей.

Хвала небесам, оцепенение длилось недолго. Сердце раз-другой бухнуло в груди. Разгоняемая волной адреналина кровь понеслась, заструилась по сосудам, придавая онемевшему телу сил. Я сделал два шага назад, пока не упёрся спиной в бильярдный стол. Развернулся и схватил со стола тяжеленный шар.

- Ты серьёзно? – прозвучал удивлённый голос Лукича.

Действительно, чего это я… Тут не шар нужен, а чего посолиднее. Взгляд заметался по сторонам. Выцепил стоящую у стены стойку с киями. Длинная палка - чем не защита? Или стоящие на зеркальных полках бутылки. Разбить одну такую о край барной стойки и получится розочка – грозное оружие, мало чем уступающее ножу.

- Пацан, у меня свободного времени в обрез. Ты либо садишься, и мы разговариваем по-хорошему, либо…, - незаконченная фраза повисла в воздухе, пропитанном ароматами сигарет, выпивки и пота.

- Р-разве у меня есть выбор? – запинающимся голосом выдавил я.

- Выбор есть всегда, – заметил бобыль. - Ты же живой до сих пор?

- Ж-живой…

- Ну раз живой, тогда садись давай. И без того суматошным день выдался.

Бежать было некуда… Киря – сволочь этакая, прямо в центр ловушки завёл. Наверняка все входы и выходы уже заблокированы.

Страсть как не хотелось идти к Лукичу, к этому душегубу и убийце, но ещё меньше хотелось бежать или драться с понятным для любого дурака плачевным исходом. Я осторожно приблизился к столу и замер, схватившись за спинку стула, словно она единственная была способна меня защитить. Огромный волосатый кулак бобыля покоился на столешнице. Сейчас как даст им с размаху, как примется орать…

- А ты подрос, - неожиданно спокойным голосом произнёс Лукич, - чего застыл-то, садись. Разговор предстоит долгий, а в ногах, сам знаешь, никакой правды нет.

Я опустился на стул - почувствовал неудобную спинку, всеми изгибами упёршуюся прямо в лопатки. Поёрзал…

Лукич тем временем взялся за чайник, наполнил два стакана. Один оставил себе, другой пододвинул мне. Выставил на центр стола розетку с печеньем.

- Угощайся.

Я послушно отхлебнул жидкость, исходящую густым травяным ароматом, – закашлялся. Рот заполнила невыносимая горечь: сводящая скулы, заставляющая слезиться глаза. Рука слепо зашарила по столу в поисках печенья… В поисках хоть чего-нибудь, способного заглушить этот ужасно неприятный вкус. Сколько воды утекло, уже и позабыть успел про страсть Лукича к чифиру. Такое испытание ни один нормальный человек не выдержит, а бобыль сидел – хлебал, как ни в чём не бывало. Только что не жмурился от удовольствия, словно развалившийся на солнце кот.

Допив, он отодвинул пустой стакан на край стола и посмотрел на меня внимательно.

- Когда с князем умудрился сойтись?

Я не стал ничего выдумывать, рассказал всё как было - историю нашего с сиятельством знакомства, начиная со спасения, случившегося на заднем дворе «Трёх медведей», и заканчивая предложением заключить фиктивный контракт на попечительство. Сами-то бумаги были настоящими - с подписями, печатями, как и положено, а вот талант, который, согласно договору, требовалось развивать, - ложный. Об этом тоже упомянул, не став ничего скрывать. Не тот бобыль собеседник, чтобы в игры играть, не зная расклада. Особенно когда на кону стоит твоя жизнь.

Лукич слушал внимательно, не перебивая. Один раз потянулся было за печеньем, но передумал. Вместо этого постучал пальцами по столу, как делал всегда, пребывая в глубокой задумчивости.

- Стало быть, наигрался кузен его императорского величества в социалистов. Надоело ему, решил новое увлечение найти - произнёс он, когда история подошла к концу. – Или я чего-то не знаю?

Пальцы перестали тарабанить по столешнице. Лукич поднял взгляд и уставился на меня, а я на него… И откуда только храбрость взялась – отчаянная, до стиснутых кулаков. Может, в глубине души продолжал верить, что всё происходящее – это дурной сон. Или настолько успел изучить Лукича? Скорее второе… Нутром чуял - он даже не злится, хотя поводов к тому имелось предостаточно.

- Или я чего-то не знаю? - повторил он медленно, чеканя каждое слово. - Значит, слушай сюда, пацан: раз в неделю будешь докладывать. Рассказывать обо всём, что связано с князем. В особенности о тех вещах, которыми его сиятельство соизволил заинтересоваться: чего спросил, чего приказал, о чём случайно обмолвился. Ты меня понял?

- Нет.

- Что значит «нет»? - удивился Лукич.

Я и сам удивился собственной наглости. Вот сейчас как встанет бобыль во всю высоту могучего роста, как вытянет руки, да свернёт шею одним резким движением, словно зарвавшемуся курёнку. Лукич на такое способен – я это точно знал, как знал и то, что он не станет этого делать. Чуйка, чтоб её… Стиснутые в кулаки пальцы заныли от напряжения.

- Чего голову в плечи втянул? – ухмыльнулся Лукич. - Давай, обосновывай своё «нет».

От этой его ухмылочки, меня малясь попустило. Рот открылся, и затаившаяся внутри обида выплеснулась наружу:

- Да чего там обосновывать? Не нанимался на вас работать, сами меня в оборот взяли: привели к атаману и в малажцы записали не спросив. А я, может, не желал того вовсе? Я, может… я, может, свободным остаться хотел.

- О, как запел красиво, – восхитился Лукич, – про желания, про свободу. Прям любо-дорого послушать. И откуда такое только берётся? Может кто шибко ловкий на уши присел или умных книжек начитался? Помнится, ты ещё тем книгочеем был.

Я хотел возразить, но Лукич вдруг возьми и рявкни:

- Вольной жизни захотелось?! Свободы тебе подавай?! От сытой жизни совсем мозги жиром заплыли? Или, может, забылось, как мы тебя, вшивого, с улицы подобрали? Как крышу над головой дали, одели, откормили? Что же ты тогда про свободу свою ничего не пел? Не выгодно было? А сейчас хозяин посолиднее нашёлся: и кормит от пуза, и одевает получше. Так чего бы кормушку не сменить, не сбежать под крылышко к князю. Поди, доволен теперь? Получил колбаску копчёную, бутерброды с икрой, паштеты заморские на каждый день? Набил вечно голодное брюхо жратвой? По щекам круглым вижу, что набил. Вот только что же с волей вольной сталось? Жирком заросла? Потому и позволил выгуливать себя, словно какую домашнюю собачонку. Грёбаную чихуахуа… Чё пешки вылупил, думаешь сидят казачки в своей дыре и ничего не знают? А мы всё ведаем: и про прогулки твои под конвоем, и про то, что в квартире заперли под замок. Ты теперь даже на улицу выбраться не можешь, если только ночью по пожарной лестнице тайком. Сидеть в четырёх стенах - этого ты хотел? Это твоя свобода?!

Обидно мне было услышать про грёбаную чихуахуа. Но ещё обиднее стало от того, что имелась в словах бобыля доля правды - до того неприятная, что едва не выступила она на глазах горькими каплями. Пришлось постараться, чтобы скрыть их, набраться духа и решительно заявить:

- Да, это моя свобода! Я её сам выбрал, понимаете? Я, а не вы и этот ваш атаман.

Лукич покачал головой.

- Про свободу красиво поёшь, прямо заслушаешься… Вот только как быть с данным тобой словом?

Признаться, тут я растерялся. Точно помню, что никакого обещания не давал. В последнюю нашу встречу с атаманом говорил в основном Малага, расписывая ближайшие перспективы, и Лукич напутствовал, а я сидел да помалкивал от страха.

- Неужели забыл? - поинтересовался бобыль, словно прочитав мои мысли.

- Чего забывать, ежели не было никакого обещания.

- А ты вспомни-вспомни получше.

- Так не было же… вы со мной за одним столом сидели.

- Я про другой случай толкую – прошлой зимой, когда с атаманом беседу держал один на один. Какую он тогда виру назначил за нападение на Михася?

- Отработку, - пробормотал я.

- Верно, - подтвердил Лукич, - отработку под моим надзором. И сколько он на то времени отвёл?

- Год, но вы же сами…

- Год, - перебил Лукич, - а ты сколько отработал?

- Так это…

- Посчитай-посчитай, ты же у нас человек учёный, про свободу берёшься рассуждать.

Я вытащил кулаки из-под стола. С трудом разогнул онемевшие пальцы, и зачем-то уставился на них, хотя и без того знал правильный ответ.

- Долго ждать? - поторопил бобыль.

- Без малого десять месяцев, - охрипшим голосом выдавил я.

- Стало быть, от двенадцати отнимаем десять, получается два. Я всё верно посчитал, нигде не ошибся? Ты же у нас человек ученый – поправь, ежели что не так.

- Верно, - снова выдавил я.

Лукич перегнулся через стол, так что мои ноздри уловили тяжелый аромат машинного масла. Того самого, которым бобыль имел обыкновение смазывать ружьё - немецкий «Зимсон» семьдесят третьего года выпуска.

- Тебе оставалось два месяца.

- Вы бы всё равно меня не отпустили. Единоборствам вашим обучать стали и…

- Пасть закрыл! - рявкнул Лукич.

И тут я по-настоящему струхнул. До того верил, что ничего не случится, а сейчас вдруг перестал. Вцепился пальцами в гладкую поверхность стола, словно она была единственным спасением в сложившейся ситуации. Лукич же яриться не перестал:

- Два месяца! Два грёбаных месяца… А ты гаденыш мелкий – сбежал и бегством своим кучу народа подставил. Это ты хоть понимаешь?! Мне пришлось перед атаманом ответ держать, и Никонорычу влетело, хотя старик тут ни при чём, и Мартьяну с Митькой за то, что недоглядели. Плохо тебе, бедненькому, жилось – да? Душно было, свободы не хватало? Тогда почему молчал? Почему не подошел, не поговорил?

- Вы бы меня прибили.

- Что?! – рявкнул Лукич.

Я собрался с силами и оторвал взгляд от стола. Ожидал увидеть бешеные на выкате глаза, но вместо этого встретился с холодным блеском ледяной стали.

- Вы бы убили меня, как тогда хотели… Или думаете, не догадался, кто с тетрадкой подставил – приманку из меня сделал, насадил на крючок, будто глупого червячка. Вы всю операцию провернули, пообещав Михасю человеческую жизнь в качестве оплаты. Мою жизнь!

Думал, уличенный в нечестной игре Лукич продолжит кричать, но нет – бобыль откинулся на спинку стула, и неожиданно спокойным голосом произнес:

- Ты же ещё живой.

Что я на это мог возразить? Что изначально намерения были другими, и не передумай он в последний момент… Кто же теперь про то знает окромя самого Лукича. Остаются лишь домыслы, а они, словно воздух, - их к делу не пришьёшь.

- Есть что ещё сказать? Нет? Тогда слушай сюда, пацан. Вариантов у тебя немного: или отрабатываешь положенное, или идёшь под нож. Долг твой атаман так и так взыщет, а уж каким способом… решай сам.

Занятия в Академии Его Императорского Величества начинались третьего октября, но то - для обыкновенных студентов. Для талантливых же существовали свои особые процедуры.

Не успел закончиться последний летний месяц, как меня вновь привели в приёмную комиссию. Предстояла долгая и муторная процедура устройства в учебное заведение.

Надо отдать должное Людмиле Петровне, состоявшей при князе кем-то вроде юрисконсульта. Именно на её плечи легла вся тяжесть бюрократической ноши. Она водила меня из кабинета в кабинет, спорила, что-то доказывала, ссылаясь на неведомые статьи и пункты, а сидящие за окошечком тётки морщили носы.

- Молодому человеку не исполнилось пятнадцати, - заявила одна из них, после того, как заставила сбегать в соседний корпус за копией заявления. Теперь же недовольно кривилась, словно ей подсунули дохлую крысу вместо требуемой бумажки.

- Да, я знаю… А ещё я знаю, что пороговый возраст не является препятствием для зачисления, при условии, что абитуриенту исполнится полных пятнадцать лет в течение последующих двух месяцев, начиная с даты начала занятий. Посмотрите распоряжение министерства за номером двенадцать-двадцать семь, подпункт восемь, где чёрным по белому написано…

- Не нужно мне указывать, что делать и куда смотреть, - проворчала недовольная женщина. Выпихнула документы из окошка, так что последние едва не свалились на пол.

- Повторяю: молодой человек имеет право на поступление согласно действующему законодательству, - дрожащим от гнева голосом произнесла Людмила Петровна.

- А я повторяю, что молодому человеку не исполнилось пятнадцати лет, - возразила вредная тётка. - Идите в сорок третий кабинет.

- Зачем тогда за копией заявления заставили бегать? Нельзя было сразу сказать?

- А я, милочка, не обязана следить за тем, кому и сколько годков исполнилось. Вас таких, знаете, сколько, а я одна. Следующий!

Я бы точно не выдержал и сорвался, но Людмила Петровна оказалась дамой железной, прошедшей закалку в бесчисленных бюрократических войнах. Она молча сгребла бумаги и зацокала дальше по коридору, весь свой гнев, всю накопившуюся ярость вдавливая каблучками в потёртый от времени ламинат. Я потрусил следом.

Так и бегал за ней хвостиком от кабинета к кабинету, пока в конец упарившаяся Людмила Петровна не отдала распоряжение следовать в буфет. Наступило время обеда.

За отведённые полчаса я съел тарелку куриного супа, изрядно приправленного петрушкой. На десерт навернул сливочного рулета – не руками, как было привычнее, а культурно - ложечкой, памятуя о наставлениях доктора. Лёшка Чижов теперь не шантрапа голозадая с окраин города, а без двух минут студент престижного вуза. Понимать разницу нужно.

Остаток рабочего дня мы проходили по инстанциям. Только теперь на смену одной бюрократии пришла другая – медицинская. Меня за всю жизнь столько врачей не осматривало. Они прощупывали, простукивали, залезали в каждую имеющуюся полость в теле, чтобы вынести окончательный вердикт: здоров, но с некоторым допущениями.

- Что же вы зубы свои запустили, - покачал головой старенький доктор, - нельзя так… никак нельзя. Они у вас теперь коренные – не молочные, а это значит, других на их месте не вырастет. Кариес, сплошные сколы и трещины, пятёрка и вовсе шатается. Что же вы ей делали, стесняюсь спросить, металл грызли?

А чего там стесняться, металл и был – алюминиевые крышечки из-под лимонада. Только я их не грыз, а бутылки откупоривал по-пацански. Иные способы на районе не признавались.

Старенький доктор оказался последним из череды врачей. Оставил размашистую подпись, а самое главное - поставил жирный штамп, необходимый для итогового заключения.

Вконец замученная Людмила Петровна первой вышла из кабинета. Подошла к окну и принялась раскладывать документы прямо на подоконнике, при этом не переставая шевелить губами:

- Две копии свидетельства – есть. Заявление… где заявление… Ага, заявление с актом есть, к нему обязательные приложения: номер три, номер семь и номер восемь.

В конечном итоге мы собрали требуемый набор и уже на следующий день отправились за получением синих корочек, свидетельствующих о том, что Алексей Чижов является студентом первого «особого» курса Поволжской Академии.

- До чего же муторно, - пожаловался я Людмиле Петровне, а она лишь улыбнулась в ответ.

- Пустяки, всего лишь несколько дней беготни по кабинетам. Вот если бы тебе вздумалось оформлять право собственности на квартиру или, того хуже, на дом, тогда бы «разошлась твердь земная и узрели очи всю глубину адского пекла».

- «Житие Иеронима Лоского», - вспомнил я источник цитаты. Отчего брови Людмилы Петровны поползли вверх.

- Удивил, - призналась она. – Раньше в школах преподавались священные писания. Но то было давно – лет двадцать назад, теперь же времена другие.

- Это, может, у вас, у городских, другие, - возразил я, – а в нашем посёлке до сих пор церковно-приходские школы работают, и в них каждое утро начинается с молитвы.

Не то чтобы я это точно знал - сам-то школу только издалека видел. Про тамошние порядки пацаны рассказывали: про множество попов среди учителей и про строгость наказаний.

- Может быть, - не стала спорить Людмила Петровна, – сама я барышня городская, в посёлке только проездом была… Так вот, возвращаясь к видениям святого Иеронима о последних днях человечества. Среди моих коллег до сих пор ведутся споры: было ли это описание апокалипсиса или рабочих будней юриста по частному праву.

- Бабушка говорила, что нельзя смеяться над церковными книгами, - нахмурился я, - это кощунство.

- А разве похоже, что я смеюсь? – удивилась Людмила Петровна. - Поверь, мы бы с тобой набегались по разным инстанциям, будь то не поступление в академию, а, скажем, оформление зачуханной двушки на окраине города… Полгода бы ушло, и это в лучшем случае.

Людмила Петровна не стала развивать тему, поняв, что будни юристов меня мало волнуют. Вместо этого открыла сумочку и извлекла наружу синюю книжицу, оказавшуюся матрикулом. Это было что-то навроде школьного дневника, где проставлялись оценки, только не за отвеченный урок или домашнее задание, а за экзамены и зачёты. Красивая, с позолоченным тиснением на обложке, с печатью и фотокарточкой внутри. Мой первый официальный документ за долгое время. Разумеется, были ещё свидетельство о рождении, выписка из церковной книги и прочие бумаги, о существовании которых я знал, но владеть которыми не доводилось. Все они хранились у законного попечителя, точнее у его юристов в специальном сейфе. А матрикул – вот он, даденный на руки. Мой и больше ничей.

Я настолько увлёкся разглядыванием книжицы, что позабыл обо всем на свете, в том числе о сидящей напротив женщине, пока та тяжело не вздохнула. Насколько же она была похожа на Галину Аркадьевну - общественного защитника из двенадцатого околотка. Та же печать усталости на бледном, почти лишенном макияжа лице. Налившиеся темнотой круги под глазами, морщинки на лбу - пускай и неглубокие, но все же заметные. И неведомая сила, скрытая глубоко внутри. Сила невероятной мощи. Я видел, как она просыпается в нужный момент, как наливается сталью голос, как начинают гореть глаза. А потом наступает время отдыха, когда плечи опускаются и за столом вновь оказывается уставшая, измотанная жизнью женщина. Может, юристы все такие?

- Спасибо! – спохватился я, вспомнив о правилах приличия. За что был награждён тёплой улыбкой на не таком уж и старом лице.

- Владей, студент!

Два дня прошли в томительном безделье. Я только и делал, что валялся на диване и смотрел передачи. Раньше думал: до чего же здорово иметь телевизор - большой, блестящий. Настоящее окно в другой мир или в шесть миров, ежели считать по количеству каналов. А потом понял - ерунда это, невозможно целыми днями слушать беседы о политике или смотреть телеспектакли про любовь. Первый месяц ещё ничего, второй - терпимо, а на третий приходит понимание, что всё интересное показывают по частным каналам, которые идут за отдельную плату и которые подключать никто не собирался. Товарищ Ромеро так и сказал, мол, не для того жильём обеспечили, чтобы я тут развлекался. А ещё предупредил, чтобы не филонил и лучше готовился. Это у простых студентов занятия начинаются третьего октября, а у «особо» талантливых в сентябре карантинный месяц.

И как готовиться к тому, о чём не имеешь ни малейшего понятия? Неизвестность пугала, но больше всего пугало слово «карантин». Уж больно тревожным оно было, пахнущее дымом костров, в пламени коих сгорали зачумлённые трупы. Спасибо Аполлинарию Андреевичу, заглянувшему в гости и разъяснившему, что к чему.

Программа подготовки «талантливых» студентов состояла из двух ключевых элементов. Первым из них являлось классическое академическое образование - именно то, чего и следовало ожидать от подобного учреждения. Разве что курс лекций был облегчён, если брать за образец общепринятые стандарты. Сокращены учебные часы, а часть предметов, таких как латынь или французский, и вовсе отсутствовали. Ректорат сознательно пошёл на этот шаг в угоду второй, более важной части программы по подготовке Талантов. Та состояла из целого ряда тренировочных занятий, перемежаемых курсами медицинской терапии.

- Значит таблетками будут пичкать? – догадался я.

- Не только… Курс для каждого студента подбирается строго индивидуально, исходя из особенностей реакции организма.

- Это что же за реакции такие, - тут же напрягся я, - рвота?

- Не обязательно, - попытался успокоить меня доктор. – Это может быть сонливость или временная потеря аппетита.

- Или понос с золотухою.

- Мой друг, не стоит переживать раньше времени.

- Конечно, не стоит, это же не вас будут использовать в качестве подопытной мыши.

Лицо доктора сделалось строгим.

- Перестаньте канючить, молодой человек, - произнёс он твёрдым голосом. – Не вы ли мечтали попасть в Академию для талантливых? А теперь, когда ваша мечта сбылась, решили пойти на попятную? Или не знали, что людей с маркером в обязательном порядке проводят через медикаментозную терапию? Не знали, что по-другому талант не раскрыть?

- Ничего я не передумал, - пробурчал я, - просто волнуюсь малясь. У меня же нет этого самого маркера, а ну как подловят на чём-нибудь или заподозрят?

- Всё под контролем, - заверил меня Аполлинарий Андреевич, - медицинские анализы покажут необходимый результат. Что же касается внешнего проявления таланта, то за это можешь не переживать. У одной трети он не раскрывается вовсе, а у второй настолько слабенький, что и применить толком не получится.

Я вроде успокоился, но когда дверь закрылась, разволновался снова. Тишина в полутёмной квартире давила, будто оказался запертым в могильном склепе или того хуже – в гробу. Стены двигались, напирали, грозя сложиться над головой многотонным грузом. Порою становилось трудно дышать, и тогда я забирался на подоконник – открывал окно. Вид неба успокаивал. И хоть видно было лишь самый краешек, мне этого вполне хватало. Страх отступал… Исчезал ком в груди, расправлялись лёгкие.

Я так и не отважился сказать доктору, что никогда в своей жизни не пил химию, а тут придётся глотать целыми горстями, ещё и с неизвестным конечным результатом – страшно.

И до того я распереживался, что едва не забыл оставить послание для Лукича. Старый лис предполагал, что я могу исчезнуть на долгие недели, а то и на месяц, поэтому предложил оборудовать тайник. Деталей уточнять не стал, единственное - предупредив, чтобы записка находилась под тем самым окном, что выходило на пожарную лестницу.

«Прояви фантазию», - сказал он мне. А как её проявить, ежели из подручных средств ничего нет – даже простенькой изоленты. И как бумажку крепить? Не клеем же, что остался ещё со времён сборки японского линкора. Тот такой липкий, что опосля хрен отдерешь. Если только…

Я достал из письменного стола ручку – разобрал. В основание в виде пластмассовой трубочки запихнул небольшую записку. Получился этакий тубус. Края залепил фольгой из-под шоколадки, чтобы содержимое случайно не выскользнуло. И уже окончательный результат приклеил к подоконнику.

Тайник получился отменный: пока руку вниз не опустишь и не пошаришь, фиг обнаружишь. Оставалось надеяться, что Киря проявит должную сноровку и сообразительность в поисках секрета. Или кого там Лукич пошлёт…

Разговорчивый бармен больше не появлялся: не кидал камешки, не открывал подъездное окно, выпуская наружу облака табачного дыма. Не было в этом больше необходимости. Своё дело он сделал, лоха на крючок подцепил. И что самое обидное, я его даже не заподозрил. Раньше в посёлке сто раз бы перепроверил, а в городе… А в городе всё было по-новому: незнакомо, с иными правилами игры. Точнее, это мне так казалось, что они другие, пока не угодил в ловушку, устроенную в лучших традициях Красильницкого. Люди-то везде одинаковые.

Тот же Киря был родом из Питера, вырос в интеллигентной семье: отец - учитель, мать - экскурсионный гид. Не хотели они далеко отпускать сына, но тот настоял. Приехал поступать в местную академию, да прельстился азартными играми, кои на территории Империи были запрещены и только в Алтополисе расцветали яркими огнями неоновых вывесок. Играл он много – сутками напролёт и, как итог, доигрался до отчисления. Домой возвращаться нельзя – родители не поймут, а жить-то на что-то надо. Вот и устроился Кирилл на работу барменом, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

Обо всём этом он рассказал во время вечерних перекуров. Соврал? Может быть… Но лично я в этом сомневался. Не станет человек столько всего городить ради пустой лжи. Скорее, просто нужно было выговориться, как и любому другому, угодившему в беду: и про игроманию проклятущую, и про образованную семью.

Рафинированность интеллигента то и дело прорывалась наружу, хотя парень и пытался её скрыть за показной разухабистостью. Тут в какие одёжки не рядись, нутро всё равно не спрятать. Рано или поздно обязательно вылезет наружу: где мудрёными словечками, а где странной манерой курить. Шпана так сигареты не держит – двумя пальцами, да с оттопыренным мизинчиком.

Как Киря угодил в сети малажцев, оставалось только догадываться. Может, долгов наделал с его-то тягой к азартным играм, может, ещё как. Но то, что попался, – тут к гадалке не ходи, иначе не стал бы участвовать в мутных схемах бобыля.

Но Лукич-то каков, а? Всё рассчитал, всё продумал… Хитёр, как тысяча чертей, хоть и выглядит сельским увальнем. Всех облапошил: и меня, и княжескую охранку, а прошлым летом умудрился подставить целый картель, лишив былого влияния в Сермяжке. Не зря в полковой разведке служил… ваше благородие, господин хорунжий.

Первое сентября пролетело незаметно. Если бы не передачи по телевизору, ни за что не догадался, что на дворе большой праздник. Да и как тут поймёшь, когда гостей нет, а на улицу не выпускают. Одна лишь кирпичная стена в окне напротив, которую по понятным причинам никто украшать не стал.

Всю ночь в городе бабахали фейерверки, а я сидел на подоконнике и слушал шум далёкой толпы – народ вовсю гулял и веселился. Один раз в темный закоулок забрёл случайный прохожий: помочился под моим окном и, шатаясь, убрался восвояси.

Так я отпраздновал Новый Год…

На следующее утро по мою душу прислали машину. Товарищ Ромеро лично поднялся в квартиру. Быстрым взглядом оценил мою готовность, после чего потребовал предоставить собранные в поездку вещи. Взгромоздил на табурет тяжеленную дорожную сумку, открыл и от удивления покачал головой. Первой вытащил наружу палку копчёной колбасы. За ней последовали три банки тушёнки, столько же сгущёнки, пакет печенья, плитки шоколада тёмного, плитки шоколада белого, два пакета конфет, полкило гречи и, в довершении ко всему, металлическая банка из-под кофе, доверху забитая мармеладом. Сложив все это на столе, товарищ Ромеро вопросительно уставился на меня.

- Вы же сами сказали подготовиться. Вот я и подготовился. Взял всего по малясь.

- Малясь, это сколько? - товарищ Ромеро посмотрел на скопившуюся на столе груду продуктов. – Целый холодильник выгреб?

- Чего вы зря наговариваете, - обиделся я. – И вовсе не холодильник, осталось ещё… полкастрюли куриного супа, яиц полно, и говядины замороженной, и сметаны... Ежели не верите, можете сами заглянуть.

- Почему же, охотно верю, - Ромеро вытащил завернутый в запасные трусы свёрток с копчёным сыром. Пошерудил по дну сумки и, не обнаружив ничего предосудительного, застегнул замок.

- Эй, вы чего! – запротестовал я. – Сами же сказали, что карантин - это надолго.

- Сказал, - подтвердил безопасник, - но речь шла о вещах необходимых, вроде зубной щётки и сменного белья, а не о том, чтобы вывезти из квартиры целую шоколадную фабрику. Ещё, поди, и по карманам распихал?

- Взял пару конфет, - пробубнил я, потративший утро на то, чтобы рассортировать пакет ирисок, не поместившихся в дорожную сумку.

Ромеро снова глянул на груду изъятых продуктов, после чего устало спросил:

- Вот скажи мне - зачем? Зачем тащить килограммы еды, если в Академии работает приличная столовая.

- В Академии, может, и приличная, а куда нас поместят - ещё неизвестно. Аполлинарий Андреевич сказал, что для талантливых студентов специальный корпус отвели, что-то навроде лекарни. А в больницах, то каждому известно, кормят плохо: и каша у них вечно недосолённая, и чай без сахара, и суп – не суп, а так, похлебать водица.

- Что ещё он сказал? – недовольно нахмурился Ромеро, и я моментально прикусил язык. Ещё не хватало навлечь неприятности на Аполлинария Андреевича. И без того безопасник криво поглядывал на наше с доктором общение, как бы и вовсе свиданки не запретил. У Ромеро полномочий хватит, он в свите князя один из главных.

Когда с проверкой багажа было покончено, был отдан приказ спускаться к машине. Новенький «Бьюик Ривьера» уже стоял напротив подъезда. Заехал двумя колесами на тротуар и теперь блестел хромовыми вставками под лучами яркого солнца. Вышедший размять ноги водитель при моём появлении зевнул и нехотя побрёл к багажнику. Тяжело бедолаге после новогоднего праздника, ещё в себя не пришел. Щёлкнув замком, открыл багажник, сгрёб пару пакетов в сторону, освобождая пространство для дорожной сумки. Та по-прежнему оставалась пузатой, хоть и лишилась большой части запасов. Одних только трусов в ней хранилось с десяток: не безликих фабрики имени Волобуйского, а красивых клетчатых подмосковного Строгино. Настоящее богатство по пацанским меркам.

Спустившийся следом Ромеро распахнул заднюю дверцу и уселся на сиденье рядом со мной. Повесил пиджак на крючок, загородив большую часть обзора. Безопасника, привычного к городским пейзажам, мелькающие за окном виды нисколько не волновал. Вместо этого он решил повторить вчерашний инструктаж - скучный и долгий, а в самом конце неожиданно спросил:

- Заметил на твоём столе методичку за авторством профессора Зальцмана - изучаешь?

- Не то, чтобы изучаю, - пожал я неопределённо плечами, - так… почитываю перед сном.

- То, что читаешь – это хорошо, а вот то, что прочитанное применяешь без смысла – плохо. Господину Иванову зачем мозги запудрил?

- Это вы про месье Пьера? – изобразил я дурачка. - Так ему и запудривать ничего не надо, они у него и без того набекрень – мозги эти. Я лишь спросил про Париж, есть ли там трущобы и как в них простому люду живётся, а его как понесло…

- Понесло так, что до сих пор успокоиться не может, - констатировал Ромеро. – На прошлой неделе с пеной у рта доказывал необходимость вернуть уроки французского. И даже готов был нести свет знаний бесплатно, во благо несомненно талантливого юноши. Это он про тебя, если вдруг не догадался… Мсье Пьер был настолько убедителен, что даже я засомневался: может, и вправду занятия по французскому вернуть?

- Боже упаси, - ляпнул я и тут же перекрестился. Грех это, нельзя имя Всевышнего всуе упоминать, даже если обстоятельства к тому сильно способствуют.

Товарищ Ромеро отодвинул полы висящего пиджака, бросив быстрый взгляд на проносящийся за окном пейзаж: на сплошную череду домов, на припаркованные вдоль обочины автомобили.

- Не в моих правилах разбрасываться советами, - продолжил он после короткой паузы, - но всё же один из них дам. Парень ты вроде толковый, может, и сделаешь правильные выводы на будущее. Не стоит играть чувствами людей, в особенности, если нет уверенности в конечном результате. А в нём никогда нельзя быть уверенным, тут уж поверь. Человеческая психика – это тебе не математическая загадка, в которую подставил формулу и сработало.

- А что же это тогда? – задал я вполне логичный вопрос.

- Да кто же его знает. Учёным удалось разобрать мозг по клеточкам, но многие вещи так и остались тайной. Например, где хранится сознание человека - истинное «Я», что осознаёт себя, тем самым позволяя перерабатывать прожитый опыт в нечто более ценное, чем простой запас знаний или воспоминаний. Не просто рефлексировать, а по-настоящему думать: вычленять, анализировать, приходить к выводам.

- Но профессор Зальцман утверждает, что психология человека достаточно проста и понятна, стоит лишь понять основные принципы её действия.

- Господин Зальцман описал лишь небольшой аспект, касающийся жизни в социуме. Назвал это «психологией отражения зеркал», и стал весьма популярен в великосветских салонах. Неудивительно, что он всю жизнь паразитировал на этой теме. Из, казалось бы, тонкой методички вышли целые лекции, с которыми профессор принялся разъезжать по стране, зарабатывая немалые деньги. Хочешь наследства – будь паинькой, долгожданного повышения по службе – стань лизоблюдом, хорошего мужа – научись угождать. Манипулируй чувствами и желаниями других людей, и тогда жизнь твоя станет легка и приятна.

- Выходит, профессор неправ?

- Такого я не говорил, - поправил меня товарищ Ромеро, – господину Зальцману нельзя отказать в таланте. Старый еврей понадёргал из всего понемножечку, намешал и приготовил на удивление удобоваримое блюдо - публики нравится.

Аналогию с кухней я не понял, поэтому переспросил:

- Так прав он или нет?

- Чёрное или белое, полезное или вредное, - Ромеро усмехнулся, - любите вы, молодые, всё упрощать. В жизни помимо крайностей существуют и иные позиции. В чём-то мысли профессора могут оказаться полезны, в другом - вредны, в третьем - спорны. Всё зависит от обстоятельств и способов их применения - обдуманных, а не как получилось с господином Ивановым… Нет ничего проще и одновременно опаснее, чем сбить с толку обладателя неустойчивой психики.

Безопасник говорил спокойно. Ни в чём меня не обвинял, не отчитывал, но легче от этого не становилось. Я чувствовал себя настоящим подлецом, подсунувшим ребенку вместо конфеты пустую обертку. В роли последнего выступал болезный на голову мсье Пьер, которого обвести вокруг пальца ничего не стоило. Прав был Ромеро, тут как ни крути… нашёл, над кем экспериментировать.

- На психологию нынче мода, - продолжил тем временем безопасник, – в столичных салонах только и разговоров, что про оружие великой силы. Лет десять назад увлекались спиритизмом, а теперь вот переключились на методики манипулирования людьми. Как будто это что-то новое... Неудивительно, что всякие шарлатаны колесят с лекциями, собирая с доверчивых граждан деньги. Многие не имеют даже шести классов образования, не говоря уже про учёную степень, зато фантазии - хоть отбавляй. Недавно видел одну яркую афишу под названием «аркан власти». Как тебе такое?

- Слишком пафосно, - признал я.

- А людям нравится. И чем больше пафоса изображено на обёртке, чем она пестрее и ярче, тем больше заходит толпе, - тут Ромеро не выдержал и усмехнулся. - Это тоже своего рода психология – психология торговца, норовящего впарить левый товар. Магический амулет, способный навсегда изменить жизнь или волшебную микстуру от всех болезней. Но лучше всего продаётся манипулирование или, если угодно, власть: власть над мужем, любовницей, начальством. Люди всерьёз берутся рассуждать об управлении другими, будучи неспособными справиться с собой. Забавно, не правда ли?

Я не видел в этом ничего забавного, а потому промолчал. Удивляла разговорчивость Ромеро, из которого в обычные дни слова клещами не вытянешь, а тут прямо чешет и чешет. Видать, хорошо вчера праздник отметил, может даже опохмелиться успел.

- Не вздумай «экспериментировать» в стенах Академии, - предупредил он меня, – никаких отзеркаливаний и прочей чепухи из методички профессора. И не играй в разведчика - просто наблюдай. Если что-то потребуется, мы тебе сообщим, а до той поры не высовывайся. Веди себя, как и положено прилежному студенту.

Сказано было обидно. Будто я только и делал, что лез на рожон. Бывало, конечно, творил глупости… но не постоянно же?

За разговорами время прошло незаметно. Пока товарищ Ромеро читал наставления, автомобиль летел по пустынным улицам Алтополиса, что камень, выпущенный из пращи: стремительно и неудержимо. Обряженный в праздничную мишуру город медленно просыпался.

Тонкие ручейки машин копились на перекрёстах, выныривали из дворов и арок, чтобы через час, а может, и раньше, слиться в один гудящий поток. Забить транспортные артерии города сплошными пробками, превращающими лихую поездку в бесконечное стояние внутри каменного лабиринта.

Благо мы успели уложиться в отведённый срок. И пока город отходил от праздничной полудрёмы, пронеслись по узкому шоссе в рекордно короткие сроки. Мимо витрин и вывесок, выглядевших слишком блёкло в яркий солнечный день. Мимо мигающих светофоров и столпившихся на перекрестке горожан. Мимо гигантского экрана, демонстрирующего набегавшую на берег морскую волну. Та неистово билась о камни, пенилась, в тщетных попытках вырваться наружу, хлынуть из клетки телевизионной панели прямо на улицу, на головы редких прохожих. До чего же реалистично!

Не успел я опомнится, как «Бьюик» свернул с трассы, зашуршав колёсами по мелкому гравию. Вдалеке замаячили полукружья сверкающих под солнцем переходов. Сейчас они скорее походили на гигантские щупальца спрута, чем на футуристические элементы космической станции. Оно и понятно: въезд-то не главный. Это Аполлинарий Андреевич водил меня по центральной аллее, демонстрируя красоты Академического городка. Да и вечно загруженная бумагами Людмила Петровна, предпочитала парковку у главного корпуса, чтобы далеко не ходить. Товарищ же Ромеро, как истинный глава службы безопасности, решил проникнуть с чёрного хода - без лишнего шума и пыли. И даже мотор воронёного «Бьюика» работал тише обычного.

Автомобиль припарковался у высоченного здания, стоявшего в окружении множества деревьев. Задрав голову, я насчитал аж шестнадцать этажей. Больше ничего выдающегося в нём не было - самый обыкновенный фасад, и никаких тебе колонн в греческом стиле, вычурных украшений и прочих изысков, столь обожаемых жителями Алтополиса. Всё было строго и практично.

Над главным входом висела вывеска: «Научно-исследовательский центр», - и это пугало. Одно дело - больница или клиника и совсем другое – лаборатория. В первом случае людей лечат, во втором - ставят опыты. И хотя все вокруг утверждали, что это не так, что здесь способствуют раскрытию имеющегося потенциала, я всё равно оставался при своём мнении. Дурное это место… Наколют всякого, а потом будут наблюдать, как за лабораторной мышкой: сдохнет или по потолку станет бегать.

- Летальные случаи крайне редки, - утверждал Аполлинарий Андреевич. Приводил в пример цифру – менее одной десятой процента. Но ведь есть же? Мрут испытуемые? И кто даст гарантию, что я не окажусь в их числе?

Раньше, бродя по грязным улицам трущоб, только и мог мечтать о подобной участи. Завидовал Гриньке, завидовал остальным носителям Таланта, вытянувшим по жизни счастливый билет. Как же я этого хотел - и как же теперь боялся. Особенно, когда очутился в вестибюле Центра. Кругом царила стерильная чистота, а в воздухе витал устойчивый запах лекарственного средства.

Обнаруженная за стойкой регистратуры девушка говорила тихо, словно боялась разбудить. Интересно кого? В зале, кроме нас троих, никого не было, а вскоре и вовсе осталось только двое - товарищ Ромеро передал меня с рук на руки и ушёл.

Наступило время карантина… Надо сказать, тоскливое, потому как было велено сидеть и ждать, когда медсестра освободится. Для этого в вестибюле были поставлены специальные диванчики. Имелись и кресла с низкими столиками, словно в каком-нибудь кафе. Только заместо тарелок с чашками на них лежала россыпь из медицинских журналов. Скукотища…

Сначала я пялился в окно с видом на вычищенную до блеска парковку, на подстриженные по линейке кусты. Вскоре это занятие надоело, и я переключился на развешанные на стене плакаты. Их оказалось на удивление много: больших и маленьких, пёстрых и незатейливых - прямо не больница, а художественная галерея. Часть из них рекламировала лекарства, другие советовали и наставляли, третьи запугивали болезнетворными микробами, скрывающимися под масками страшных чудищ. Когда плакаты закончились, я взялся за периодические издания. Пролистал пухлый журнал «Медицина и Здоровье» за прошлый месяц. Тоше бы это понравилось, особенно фотографии полуобнаженной девицы. Зачем понадобилось её раздевать, я так и не понял, разве что с неведомой медицинской целью. В статье хватало специфических терминов про беременность, про развитие плода. Если бы не фотка, я бы и вовсе читать не стал. Скукота, одним словом.

Когда от многочисленных зевков стало сводить челюсть, в вестибюле появилась медсестра - молодая девушка в безликом синем халате. Уточнив фамилию, велела нацепить бахилы и следовать за ней. Сначала мы прокатились на лифте до восьмого этажа, потом пошли по длинному коридору до самого конца, пока не оказались в небольшой комнатке, рассчитанной на два спальных места.

- Располагайтесь, - заявила она. Заметив некоторое смятение на моём лице, решила пояснить: - теперь это ваша палата. Соседей пока нет, поэтому можете занимать любую понравившуюся койку.

М-да, выбор не велик… Я присел на одну, покачался на поскрипывающей панцирной сетке, перешёл на другую. Оценил расстояние до окна - вроде одинаковое. У изголовья каждой имелось по деревянной тумбочке. Я на всякий случай проверил их – пусто и чисто… ни крошек, ни кусков смятой бумаги или потёков от варенья. Может, они не для еды предназначались, а для чего-то другого, к примеру, для одежды?

Но нет, встроенный шкаф нашёлся неподалёку от входной двери - такой же пустой, с полками и висящими на перекладине плечиками. Я как раз закончил раскладывать вещи, когда в комнату вошла знакомая медсестра.

- Следуйте за мной.

Ну всё, началось… Меня снова принялись измерять и изучать – щупать, словно какого-нибудь породистого жеребца. Дошло до того, что заставили приспустить трусы, а благообразный доктор взялся рукой прямо за… стыдно сказать. Покатал в пальцах, оттянул кожицу, а после ещё и спросил, не беспокоит ли? Стыдоба-то какая…

И ладно бы мы находились в кабинете одни. Так нет же, за соседним столом сидела барышня. Понятно, что медсестра, но женщиной от этого она быть не перестала. Кажись, никогда в жизни я так не краснел.

«Скажите «а-а», посмотрите вверх… вниз, дышите - не дышите, по весне чешетесь? А проблемы с мочеиспусканием имеются? Что значит «не знаю», постель по утрам мокрая? Испытываете жжение или болезненные ощущения при попытке сходить в туалет?»

Закончились истязания в кабинете Афанасия Петровича. Он был в больнице за главного, поэтому сидел за большим дубовым столом и обращался ко всем то голубчик, то милочка, в зависимости от обстоятельств и пола.

- Что же вы, голубчик, разволновались? - по-отечески пожурил он меня.

- Ничего я не волновался… нормально всё.

- Разве? - взгляд внимательных глаз уставился на меня из-под очков. – Зачем же тогда Артеса Паджуковича укусили?

- Он на зуб надавил, знаете как больно? - повинился я. - Как пальцем влез, так оно само и захлопнулось.

Афанасий Петрович покачал головой.

- Кто же вам виноват, голубчик, коли зубы свои до такого состояния довели. Артес Паджукович - врач-стоматолог высшей категории, ему по специальности положено смотреть.

- Так и смотрел бы, зачем пальцами трогать? И прошлый доктор всё иголкой во рту ковырялся – колол прям по живому внутри зуба. И елозил там, и елозил, изверг! Терпеть это - муки адские. И ладно бы только рот. Зрение по второму разу проверяли, и слух и, стыдно сказать, чего ещё. Зачем?

- А затем, что первое медосвидетельствование обязан проходить каждый абитуриент, а второе – углублённое только для тех, кто поступил по особой программе. У вас же определили маркер «АДЗ-12»?

Я усиленно закивал головой.

- Что же тогда хотели, голубчик? Привыкайте: теперь медосмотры для вас станут нормой жизни.

Доктор поставил размашистую подпись на бланке и передал мне.

- С этим направлением отправляйтесь в четыреста двенадцатый кабинет, там займутся вашими зубами. Дня три уйдёт на это, а может, все пять. Артес Паджукович - специалист основательный, спешки не любит.

- А после отпустите? – с надеждой в голосе спросил я.

- Куда же вы так торопитесь, голубчик? Не успели и дня провести, а уже проситесь домой? Неужели настолько всё плохо?

- Да уж не сахар, чего скрывать, - признался я.

Доктор на миг замолчал, словно раздумывая огорошить пациента сообщением или пока повременить. Решил, что первое всё же предпочтительнее, поэтому строго произнес:

- Сахар, не сахар, а привыкать придётся… Вы с нами до начала учебных занятий.

Я произвёл в голове нехитрые расчёты и ошалело спросил:

- Это что же… целый месяц выходит?!

- Выходит, что так, - подтвердил доктор. – Для начала дождёмся результатов ваших анализов, разработаем индивидуальную программу «роста» и подберём под неё соответствующий курс терапии. Потом пронаблюдаем, получим первые результаты, внесём необходимые корректировки и… Время, голубчик, – на всё требуется время. Первый шаг, он всегда самый сложный. Будем гранить скрытый внутри вас алмаз.

Я не сразу понял, чего конкретно имеет в виду доктор: все эти индивидуальные программы, и последующие за ними корректировки. Чего он гранить собрался, ежели талант значился только на бумаге, а по факту внутри ничего нету – сплошной фарс и обман. Ох, как бы не прошлись грубым напильничком, да по нежным кишочкам…

От поселившейся внутри тревоги было тошно, а стало ещё тошнее, когда на следующий день в палату явилась медсестра и принесла два стаканчика: один с таблетками, а другой - чтобы запить.

Рвало меня долго, до тех самых пор, пока не вышел весь завтрак. Подоспевший на вызов Афанасий Петрович посмотрел на всё это дело сквозь линзы очков.

- Что же это вы, голубчик, творите?

- П-побочный эффект, - пробормотал я горькими от желчи губами.

- Разве? – кажется, мне удалось удивить доктора. Он даже снял очки и протёр их о край халата. – Позвольте спросить, где вы про него узнали?

Я кивнул в сторону лежащего поверх тумбочки пухлого журнала.

- М-да, - доктор вздохнул и обратился к медсестре: - милочка, будьте так любезны, выбросьте эту макулатуру. Да-да, прямо сейчас… И проследите, чтобы подобного рода мусора не было ни в одной палате. Ещё не хватало, чтобы набравшиеся знаний пациенты занялись самолечением и постановкой диагноза… Теперь же что касается вас, голубчик. Будьте так любезны, продемонстрируйте, как принимали лекарство. Да-да, выпейте снова таблетку.

- Но побочный…

- Для побочного эффекта требуется время, а вас вырвало через десять секунд… Ну же, я жду!

Я взялся дрожащими пальцами за белый кругляш, положил на язык и принялся активно работать челюстями. От образовавшейся во рту горечи свело скулы и тошнотворный комок вновь подступил к горлу.

- Что вы делаете? - изумился доктор. - Вы зачем жуёте?!

Я обтёр губы тыльной стороной ладони, и только после этого спросил:

- А как надо?

- Глотать, голубчик, – глотать, как это делают все нормальные люди… Вы что же, первый раз пьёте лекарство?

- Почему первый… Однажды зимою бабушка давала ложку горькой микстуры, а на ночь ставила грудной компресс.

- Таблетки, стало быть, впервые, - больше утвердил, чем спросил доктор. Покачал головой и пробормотал что-то похожее на «чудны дела твои, Господи».

Так я узнал, что некоторые лекарства требуется глотать не разжёвывая.

Два дня ничего не происходило, а на третий ко мне подселили соседа, всего из себя важного и благородного. Он даже представился не как все люди: замер напротив, и этак со значением произнёс:

- Евгений.

Словно дальше должно было последовать «принц датский» или что-то типа того. Но нет, обошлось без титулов.

Вёл себя новый сосед не то чтобы вызывающе, скорее отстранённо, будто лежал один в палате. Беседовать не желал, на вопросы отвечал неохотно, порою и вовсе отделываясь парой фраз. Большей же частью времени предпочитал читать книгу с изображённой на обложке грозной крепостью. Я поначалу подумал, что произведение про Кавказскую войну - уж больно местность была похожая: скалистая, с редко растущими деревцами. Хотел попросить почитать, но, разглядев название, разочаровался… Вот уж не было печали, погружаться в переживания неведомого графа. Знаем мы эти книжки, писанные для господ: поди опять про дуэли, да любовные страдания к прелестной кузине. Барышня наверняка дура – они всегда дуры в бульварных романах, а главный герой - сноб, ещё и француз в довесок, ежели судить по названию. Мсье Пьер остался бы доволен.

Пока один читал, другой маялся… так и существовали в больничной палате. Бывало, что и парой слов за весь день не перебрасывались. Жили каждый в своём уголке: ни желания, ни общих тем для разговоров.

Пребывание в исследовательском центре или, как здесь было принято говорить, - клинике, подчинялось строгому распорядку. Утром привозили завтрак вместе с положенным лекарством. Потом приходила дежурная медсестра - приносила направление на обход, каждый раз разное: это могли быть физиопроцедуры с растиранием пахучими мазями или тесты, на которых приходилось собирать кубики или отгадывать загадки. Покажут слайд на экране - спросят, на что похож рисунок-клякса… Так на кляксу и похож, или на татуировку. Стриги обожали подобные художества, но, чтобы обязательно с острыми шипами было, по типу колючек.

В двенадцать в нашу палату привозили обед: на первое - овощной салат, на второе - пустой суп. Чаще всего это был куриный бульон или обыкновенный полевой с пшёнкой и плавающими в нём кусочками картошки. На третье подавали несладкий чай с печеньем. После такой трапезы в животе принималось бурчать ещё сильнее. Оттого и было удивительно, что сосед по палате почти ничего не ел. К салату не притрагивался, второе выцеживал по ложечке, оставляя самую густоту, овсяным печеньем хрустел без охоты.

Два дня я наблюдал за тем, как медсестра уносила полные подносы еды. И, видать, такая тоска была в моём взгляде, что Евгений, не выдержав, предложил:

- Угощайся, если хочешь.

Конечно же, я хотел. А ещё хотел гулять, бегать, прыгать, но вместо этого после обеда полагался тихий час. Самое тоскливое время суток, когда все вокруг спят, и только ты ворочаешься с бока на бок, пытаясь сосчитать трещинки на стене.

Пару раз я тайком выбирался в коридор, открывал окно и, перевешиваясь через подоконник, наблюдал за пожелтевшей на деревьях листвой. Ловил ртом воздух – такой ароматный и свежий, особенно после пропахшей лекарствами палаты. А потом приходила медсестра, требовала не шалить и вернуться обратно в койку. Жалко им, что ли…

После трёх начинался очередной забег по кабинетам или, точнее, поход, поскольку бегать в клинике категорически воспрещалось. Я блуждал по лабиринтам коридоров, сжимая в руках опостылевшие квитки направлений. Дышал в трубочки, смотрел в окуляры, позволял запихивать собственное тело в чрево гигантской жужжащей машины. Проходил через одни и те же процедуры каждый день. И только когда небо за окном становилось оранжевым от заката, наступала свобода.

Нам позволяли заниматься тем, чем хотим или, скорее, тем, что дозволялось. Увы, дозволено было немногое: ужин, столь же скудный, что и обед, прогулки по коридору, телевизор в комнате отдыха - тоска зёленая, одним словом. Если бы не потрёпанные журналы и книги, совсем бы загрызла проклятущая.

Я за время лежания много чего перечитать успел: и Гюго, и Толстого, и Чехова. Не понимаю, за что их произведения классическими величают, ежели только за скуку… С них зевать начинаешь самым что ни на есть классическим образом – с самой первой страницы. Да так, что челюсть сводит.

Хранились книги в специально отведённом месте, именуемом комнатой отдыха. Странное название для странного места. От чего в ней отдыхать - от вечного лежания в палате? Дескать, устали дремать в койке, милости просим на диван? Посмотреть один-единственный канал по телевизору, от которого даже пульта нет?

Кажись, подобные обстоятельства раздражали меня одного. Соседу по палате было глубоко плевать как на содержимое книжных полок, так и на то, что показывали по телевизору. Знай, лежал целыми днями бледный и безмолвный, и даже книжку про французского графа читать перестал. Остальные пациенты тоже немногим отличались от амёб. Я попытался разговорить нескольких из них, но куда там… Всё тот же вид - бледный и безмолвный.

Продолжалось это две недели, а на третью в тихую и размеренную жизнь больницы ворвался ураган по имени Милка: чернявое недоразумение, неизвестно по какой причине переведённое с девятого этажа.

Энергии в неугомонной девчонке было немерено, но хуже всего – её неутолимая жажда общения. Не могла в тишине побыть более пяти минут, вечно языком чесала. А с кем говорить, когда вместо людей тебя окружает толпа безразличных ко всему амёб? Вот и выбрала меня в качестве мишени: как завидит в коридоре, так сразу принимается трещать:

- Эй, Лёшка-картошка, как жизнь? А чем сегодня занимаешься? А после обхода? А пошли телек смотреть?

Достала, честное слово. И жужжит, и жужжит над ухом, словно надоедливая муха. Поначалу я старался не обращать на неё внимание, тогда вертлявая бестия принялась дёргать меня за рукав или, того хуже, тыкать пальцами под рёбра.

В такие моменты вспоминался Гринька. У бедолаги целый выводок сестёр бегал по дому: наглых и рыжих. Милка рыжей не была, но легче от этого не становилось.

Будь она пацан, давно бы взгрел или отвесил леща - такого, чтобы до вечера в ушах звон стоял. Но Милка оставалась девчонкой, а с девчонками драться нельзя. Западло это считалось среди пацанвы, с бабами воевать. Ровно такое же, как якшаться и дружбу водить. Миловаться пожалуйста, а дел иметь – не моги. Девки они что - существа слабохарактерные: чуть кто надавит, мигом сдадут. А ежели не сдадут, всё разболтают, потому как болтливость заложена в самом женском существе.

Вот и эта трынделка пустопорожняя молчать не умела. Ещё и прозвищем наградила: «Лёшка-картошка». Дразнила при всех - вот оно и приклеилось. Обидно, честное слово! А что самое обидное, не умел я… точнее, не знал, как с вредной девчонкой сладить, поэтому обратился за советом к Артесу Паджуковичу. Уж он то наверняка обладал навыками по общению с женским полом. Столько лет прожил в браке и дочек целый выводок имелся, ежели судить по фотографии на столе.

- Совершенно не понимаю, - покачал головой пожилой армянин, - в чём ваша проблема, Алексей-джан?

- Да достала уже эта взбалмошная… пристаёт постоянно.

- Эх, годы мои годы, - Артес Паджукович непонятно отчего вздохнул. – Радуйтесь, юноша, ибо в этом и заключается великое счастье молодости… «Как сладкое душе воспоминанье, как милый свет родной звезды твоей, какое-то влечёт очарованье к её ногам и под защиту к ней»(прим. автора - стихи Евгения Баратынского).

Признаться, я высокого слога не понял. Пришёл за помощью, а мне вместо того, чтобы дать толковый совет, принялись стихи читать. Нет, оно, может, и звучит красиво – не спорю, но какой в том практический смысл? В далёких звездах, в очарованьях – тьфу!

Вышел из кабинета злой, ещё и с онемевшей щекой после обезболивающего укола. Залечил Артес Паджукович пятерку, теперь ни воды толком попить, ни плюнуть – всё мимо. Пошёл в расстроенных чувствах в палату и тут, как на зло, попалась навстречу Милка. Закружилась, заплясала в своём демоническом танце.

- Привет, Лёшка-картошка! Как дела!

- Как фава бела, - ответил я онемевшим ртом и зря, потому как Милке только дай повод поглумиться, она им тут же воспользуется. Прицепится, словно репей.

- Тифо-тифо? Гофори гфомче, мне ничефо не понятно.

- Да пафла ты.

- Паф что? Пафлава? Пафлаву я люблю, она сладкая.

Спасибо медсестре, выглянувшей из соседнего кабинета и загнавшей неугомонную дьяволицу обратно на процедуры.

Много вреда было от Милки, но была и польза. Нет-нет, да и проскользнёт кусочек полезной информации среди бесконечного потока слов.

- Мы с тобой особенные, - заявила однажды она.

- Тоже новость, - хмыкнул я, – мы здесь все особенные: и ты, и я, и вон - эти.

Под «эти» подразумевалась парочка бледных студиозусов, с отсутствующим видом пялящихся в экран.

- Когда я говорю «мы», я имею в виду только тебя и меня, понял? - тонкий пальчик ткнул меня в грудь.

- С чего это мы особенные?

- Посмотри вокруг, что ты видишь?

Я огляделся, но ничего примечательного не заметил. Обыкновенная комната, в которой бывал сотни раз. Массивные кресла с деревянными подлокотниками. Не менее массивные диваны, крайне жёсткие и крайне неудобные, если на них долго сидеть. По стенам развешаны полки с книгами: в основном классика, но встречалась и фантастика, и приключения. Отсюда я их и таскал. Кажется, единственный на восьмом этаже, кто испытывал интерес к художественной литературе. Других читателей я возле полок не встречал.

Под потолком висела вечно работающая телевизионная панель. Работающая беззвучно, согласно правилу о соблюдении тишины. Хочешь понять, о чём говорят на экране, - надевай наушники; не хочешь - смотри картинку. Скучную и неинтересную, потому как по телевизору, окромя образовательных телепередач и документальных фильмов, ничего не показывали.

- Ну, что ты видишь? - пристала неугомонная Милка.

- Всё как обычно.

- Балда, ты не на стены смотри, а на людей. Видишь, какие они квёлые и бледные? Особенно вон тот, что в углу сидит… едва шевелится. А знаешь почему?

- От таблеток? – предположил я.

- Вот именно! – обрадовалась девчонка моей догадливости. - Все вокруг тенями ходят, и только мы с тобою нет. Потому что мы особенные… особенные среди особых. Это Афанасий Петрович так сказал, что у нас с тобой организмы крепкие.

Я с большим сомнением посмотрел на Милку, сидящую напротив. Была она роста невысокого, руки худые, тонкие словно спички. Рядом с ней Гамахен, уж на что доходной был, и тот бы силачом показался. Организм у неё крепкий? Ага как же...

Хотел я посмеяться над очередной глупостью Милки, но вместо этого призадумался. А ведь она права, получается... Народец-то кругом квёлый ходит, словно в воду опущенный. Сосед мой даже из палаты не выходит: то его тошнит, то спать хочет. А мы двое носимся…

И что это означает? В случае с Милкой всё что угодно, эту дьяволицу даже бубонная чума не возьмёт – та ещё зараза. А со мной тогда чего? Неужели пресловутая крепость организма? Небольшой червячок сомнения забрался внутрь и принялся грызть. Грыз весь вечер, а на следующее утро вместо того, чтобы успокоиться, взялся одолевать с новой силой.

Может, всё дело в крови? Не имелось у Лёшки Чижика положенного маркера, вот и не реагировал организм на терапию, сколько бы таблеток ни проглотил и сколько бы микстур ни выпил. А ведь точно, так оно и есть… Не зря товарищ Ромеро предупредил, чтобы я не выделялся на фоне остальных.

Настоящий разведчик - он что? Он должен суметь слиться с толпой. А я, дурак, вместо того чтобы играть по общим правилам, расслабился и позабыл, с какой целью здесь нахожусь. Видите ли, скучно стало, истомился весь взаперти, словно барышня какая. Тьфу! Как вспомнится, о чём последние дни волновался, так на душе тошно становится. Нет, нужно срочно исправлять ситуацию.

Мимикрировать я начал на следующий день. С трудом, словно бы нехотя, умял принесённый медсестрой завтрак. На вопрос о самочувствии отделался пространным «нормально» и, вместо привычной прогулки по коридорам, остался отлёживать бока на пару с Принцем Датским. Соседу по палате было настолько хреново, что даже книжку не осилил читать: засунул под подушку и, отвернувшись к стене, задремал.

Весь день я старался вести себя тихо: не шумел, не активничал, на замечания персонала реагировал с запозданием - тормозил, но не так чтобы сильно. Работал по системе, описанной Кожевиным. Но если герою его книги пришлось полностью изменить образ жизни - взять новое имя, выучить язык и даже изменить привычки, - то от меня лишь требовалось изобразить болезнь. Не так уж и сложно, особенно когда живой пример лежит перед глазами. Здесь самое главное - не забыться и не переиграть, словно плохой актёр в дешевой постановке.

Вроде, получилось. Врачи покачали головами, мол, чего-то подобного мы и ожидали. Дежурные медсестры посочувствовали, и даже сосед по палате высказался в том духе, что, дескать, потерпи чутка - недолго осталось.

Дела шли нормально, пока не появилась Милка. Не обнаружив меня вечером в коридорах, дьяволица почуяла неладное. Но вместо того, чтобы спросить у врачей, решила все обстоятельства выяснить лично, тайком пробравшись в мужское отделение. Как она это сделала, ума не приложу. Как прокралась, в особенности мимо дежурной медсестры, чей стол занимал половину коридора.

- Вот ты где, Лёшка-картошка, – прошептала она, просунув любопытную мордашку в приоткрытую дверь. - Ты чего бока отлёживаешь - заболел?

Я сделал вид, что не слышу. И тогда Милка, не придумав ничего лучше, вошла внутрь. Мой сосед, внешнего виду без единой кровиночки, стал вдруг совсем бледным, как полотно. Принцу Датскому по этикету не полагалось встречать даму в кровати, да ещё и в столь компрометирующем виде. А как по мне - пускай бы даже в одних трусах лежал. Подумаешь, велика фифа… Ещё расшаркиваться перед этой пигалицей.

Однако сосед мой был иного мнения. Проявив неожиданную расторопность, он схватил верх пижамы и принялся застёгиваться на все пуговицы. После чего встал и, поклонившись, чопорно представился:

- Евгений.

Милка, с некоторым удивлением наблюдавшая за всем происходящим, вдруг прыснула от смеха.

Растерянный Евгений уставился на меня, а я пожал плечами, мол, чего ещё можно ожидать от девчонок. С ними и не такое бывает, особенно с такими вздорными, как она.

- Я думала, Лёшка шутит, а ты и вправду Принц Датский, - неожиданно заявила Милка и, склонив голову набок, принялась самым бесцеремонным образом изучать соседа.

И кто она после этого? Зачем про прозвище разболтала? Мало ли кто кого и как за спиной величал. Ежели всем обо всём докладывать, можно и вовсе без знакомых остаться. Хорошо, что Евгений не обиделся - напротив, улыбнулся слегка.

- Век расшатался - и скверней всего, что я рождён восстановить его! - продекламировал он строчку. Похоже, что из того самого «Гамлета». После отвесил небольшой поклон и поинтересовался: - с кем имею честь беседовать?

До того паясничавшая гостья стала вдруг очень серьёзной. Стёрла ухмылку со своего лица и вполне нормальным образом представилась:

- Милослава.

Настоящее имя ей совершенно не шло. Уж слишком красиво оно звучало, словно царственный лебедь, плывущий по волнам, а она - пигалица мелкая, доставала и дразнилка. Шило в заднице – вот кто она – Милка, по-другому не скажешь.

Евгений тем временем взял стоявший у изголовья стул и предложил гостье устраиваться поудобнее. Сам же рассаживаться не стал, вместо этого открыл прикроватную тумбочку и принялся вытаскивать наружу фрукты: яблоки, груши, апельсины – всё, что скопилось за последнюю неделю.

- Алексей, помоги, - попросил он.

Делать нечего, пришлось брать пакет и тащиться в душевую – мыть их. Когда же вернулся, то застал презанятнейшую картину: Евгений о чём-то увлечённо рассказывал, а откинувшаяся на спинку стула Милка хохотала. Да так, что отдавалось звоном в ушах.

- Вы чего, совсем сдурели? - накинулся я на веселящуюся парочку. – Или хотите, чтобы пришла дежурная и устроила нагоняй? Вас за две версты слышно!

- Виноват, - признал Евгений, а Милка, вместо того чтобы успокоиться, озорно уставилась на меня.

- Завидуешь, Лёшка-картошка?

- Очень надо.

Хотел выйти в коридор, чтобы продемонстрировать своё безразличие. Хотел, но быстро сообразил, что со стороны подобный поступок будет выглядеть бегством. А вот фигушки! Не получится по ейному – из одного лишь принципа останусь. Так и решил: взялся за ручку и поплотнее прикрыл дверь.

- Завидуешь-завидуешь, - продолжала поддразнивать Милка, - по глазам вижу.

- Было бы чему завидовать, - пробурчал я.

- А тому завидуешь, что я сейчас фрукты буду есть. Подать сюда мои апельсины! - заявила дьяволица и с присущей ей бесцеремонностью протянула худую руку.

Честное слово, в другой бы раз не сдержался: перевернул пакет, да высыпал всё содержимое на пол - пускай сама ползает и собирает свои апельсины. Только из уважения к Принцу Датскому поступил иначе. Теперь это его гостья – его проблема.

Проигнорировав Милку, я подошел к Евгению и вручил пакет ему. После чего вернулся на койку и, отвернувшись к стене, попытался заснуть - увы, не получилось. Отоспавшийся за ночь организм отказывался погружаться в сонное царство Морфея, а тут ещё тарахтелка Милка заладила своё извечное «тра-та-та… тра-та-та». Кажется, обо всём расспросила соседа: и откуда он родом, и что ему нравится, и почему любит пастилу и терпеть не может шоколадных конфет. И такой болтовни на добрых полчаса.

Нет, кое-что интересное я всё же почерпнул. К примеру, то, что мой сосед оказался из княжеского рода Юсуповых. Да-да, тех самых Юсуповых, что, не побоявшись впасть в царскую немилость, участвовали в убийстве лжепророка Распутина. Некоторые и у вовсе считали, что Россия спаслась благодаря им, иначе бы погубил страну злодей и чернокнижник Гришка.

Легендарный род, в основоположниках которого значился темник Золотой Орды Эдигей, служивший под началом великого Тамерлана. Монголы, стало быть… Не удивительно, что Евгению приглянулась чернявая Милка. Было в её внешности что-то восточное: разрез глаз, острые скулы. А то, что она ему понравилась, – это точно. Иначе не стал бы отвечать на сотни вопросов, вылетающих изо рта со скоростью автоматной очереди.

- Ой, мамочки, куда ни посмотришь, кругом сплошные графья, - тарахтела неугомонная гостья. – Со мною такого раньше никогда не случалось. Нет, бывало, конечно, но чтобы в таком количестве… На девятом этаже в одной палате со мной лежала сестра фрейлины императрицы Анны Александровы. Воскобойникова её фамилия, может, слыхал про такую?

- Не имел чести знать.

- Ах, ну да… У вас поди этих фрейлин, что куриц в зажиточном хозяйстве. А правду говорят, что они меняются постоянно: кто замуж выходит, кого конкурентки спихивают? - Милка умолкла на секунду и, не дождавшись ответа, тут же затараторила снова: – а ты императрицу видал?

- Дважды, - признался Евгений

- Аж дважды! – гостья взвизгнула от восторга и тут же прикрыла ладошкой рот. – Какая она из себя, расскажи… ну, расскажи. А платье на ней какое было – то атласное с белой оторочкой, что на картине, или голубое с пышными юбками… Нет, она же императрица, ей по статусу не положено в одном и том же ходить… Расскажи же!

И Евгений послушно рассказывал, сначала обычным голосом, потом всё тише и тише. Закончился заряд батареек у Принца Датского, притомился парень – иссяк. Однако надо отдать должное, вида не показывал. Оно и понятно – отпрыск голубых кровей, их этикету с младых ногтей обучают. Я бы точно не вытерпел, выставил наглую малявку за порог, а этот сидит бледный, что тень отца Гамлета, ещё и улыбаться пытается.

Вскоре и вовсе болтала одна Милка. Сама спрашивала – сама отвечала. И про то, что ежели раньше в её палате лежала сестра фрейлины, то после перевода на восьмой этаж в соседках оказалась дочка купчихи из Тверской губернии. Вредная до жути, косметикой не делится, хотя у самой весь шкафчик забит тюбиками да пузырьками. Вот ежели Афанасий Петрович про то прознает, то непременно нагоняй устроит. Он неоднократно предупреждал, чтобы духи и одеколоны во время карантина использовать не смели. А эта душится тайком… И медсестры о том знают, не могут не знать, но почему-то скрывают.

Когда в коридоре звякнула посуда, Милка всполошилась:

- Ой, чего-то я заболталась! И тебя утомила, вон какой бледный сидишь.

Надо же, заметила… не прошло и часа. Евгений, с присущим ему достоинством, попытался убедить, что сие вовсе не так. Что он очень рад приятной беседе и жалеет лишь о скромности предложенного угощения. К тому же сама обстановка не располагала к культурному времяпрепровождению, вот если бы в матушкином особняке…

- Чепуха, - перебила Милка, не выдержав куртуазного оборота речи. Уж слишком Принц Датский был на них горазд. – Мне всё понравилось, правда-правда. И груши были сладкие, и апельсины тоже.

Ещё бы ей не понравилось – почитай, целый пакет в одиночку слопала. Пузо набила так, что про ужин можно забыть.

Высунув голову наружу и не обнаружив ничего подозрительного, гостья выскользнула в коридор, но лишь для того, чтобы через пару секунд вернуться.

- Спасибо за угощение, Принц Датский… хороших тебе снов, - улыбнулась она на прощанье. Чутка подумала и всё же решила добавить: – и тебе не хворать, Лёшка-картошка.

Вот ведь коза! Хотел я бросить в ответ обидную дразнилку, но пока сочинял, дверь в палату закрылась. Наступила долгожданная тишина.

Евгений, откинувшись на подушку, тяжело задышал. На мокром от напряжения лбу выступила испарина.

- Эй, с тобой всё нормально? – встревожился я. – Может, дежурную вызвать?

- Не надо, - прошептал едва слышно сосед, - всё хорошо.

- Оно и видно, как тебе хорошо... В следующий раз эту тарахтелку выставлю за порог.

- А будет следующий?

- Конечно будет, где ещё апельсинами нахаляву накормят?

- Ничего, - пробормотал сосед. – Это ничего, - повторил он снова, и улыбка появилась на его лице - лёгкая, едва заметная. – Апельсинов на всех хватит… пускай приходит.

На следующий день мы столкнулись с Милкой нос к носу или, точнее, носом в грудь, учитывая невеликий рост девчонки. Она как раз выбегала из дверей ординаторской, когда я попытался туда попасть. Налетела, ойкнула от неожиданности, после чего возмущённо заявила:

- Смотри куда прёшь, дылда!

Открыла было рот для новых ругательств, но я слушать не стал. Вместо этого схватил девчонку за шкирку и отволок в сторону, словно нагадившего кутёнка. Та даже сопротивляться не стала, удивлённая столь решительными действиями.

- Ты башкой своей думаешь, что творишь? - зашипел я, едва мы остались наедине.

- А тебе чего? - чёрные глазища уставились на меня. И от этого пронзительного взгляда стало не по себе. Держащие за шиворот пальцы разжались, выпустив на свободу мелкую демоницу. Сам того не понял, как случилось… Планировал целую лекцию прочитать на тему отсутствующих мозгов - и вдруг как отшибло. Осталось одно желание - сбежать куда подальше, лишь бы не ощущать этот жгучий прилив неловкости, непонятно откуда взявшийся и захвативший с головой. Я даже отвернулся, но Милка обошла с другой стороны и, требовательно дёрнув за рукав, переспросила:

- Чего хотел-то?

- Ничего.

- Ой, прям-таки ничего, - Милка хитро подмигнула, - или ревнуешь?

- Кто? Я?! Думай, чего несёшь, дура! Ни рожи, ни кожи и сиськи с кулачок.

И без того тонкие девичьи губы сжались совсем уж в узкую полоску. Обиделась – значит, да и плевать. Некоторых наглецов пока в холодную воду не окунёшь, не догадаются, где берега и почему их не следует терять.

- Покушала апельсинчиков, довольна? А знаешь, что после твоего визита парень полночи оклематься не мог – всё хрипел, задыхался. Пришлось дежурную сестру вызвать. Чего зенки вылупила?! Или не видела, как он сидит с трудом, а тут что ты – королевишна в гости пожаловала: расскажи да расскажи про дворец, да про наряды. Наслушалась, потешила своё любопытство? Чего молчишь?

- Я поняла, - произнесла она тихо. Всего два слова – вот уж чудо для обыкновенно болтливой девчонки. И ещё тише добавила: - я загляну к вам вечером в гости… можно?

С тех пор каждый день перед отбоем мы принимали гостей. Точнее, принимал Принц Датский, я же просто лежал по соседству. Делал вид, что слушаю трескотню Милки, а сам апельсинами угощался - до чего же сладкими и сочными они были! Таких в Красильницком днём с огнём не сыщешь.

Нет, солнечными фруктами на рынке торговали: теми же кислючими, привезёнными из Нового Маргелана (прим. автора: историческое название города Фергана) или мелкими причерноморскими, в которых кожуры было больше, чем начинки. Ели их обыкновенно вприкуску с сахаром или извращались на манер городских, добавляя в экзотические блюда. Люди постарше закручивали в банки, заготавливая наподобие обычного варенья.

Бабушка Лизавета, когда была жива, потчевала таким угощением каждую зиму. Деду не давала, говорила: «Тебе, старому, витамины уже ни к чему». А мне скармливала перед сном по чайной ложке и всё приговаривала шепотки про златорогий месяц, про кота-лежебоку, да ветер-ветерок. Знала тысячу заговоров на любой случай жизни, а я так и не сподобился выучить ни одного, окромя самого простого: «С гуся вода, с Алёшеньки худоба». Принцу Датскому таким точно не поможешь - болезнь его рода известного: травят всякой химией, вот и аппетиту нет.

Об этом я много думал, а ещё о том, что высокие манеры порой бывают хуже всякой хвори. Ну не мог благовоспитанный Евгений лежать на кровати при появлении дамы. И хоть дамы той было метр с кепкой – не барышня, сплошное недоразумение, - Евгений от принципов своих отказываться не собирался. Пришлось Милке пригрозить, что ежели ещё раз вскочит, больше ноги её в нашей палате не будет. Вроде подействовало.

О чем они разговаривали? Да о ерунде всякой… Я, если честно, терпеть не мог пустопорожней болтовни, поэтому после первых пяти минут находил тапки и отправлялся гулять. Бродил по коридорам или читал книгу в комнате отдыха, а ежели надоедало, забирался с ногами на широченный подоконник. Прислонялся лбом к холодному стеклу и смотрел на улицу.

Было красиво… Так и не скажешь, что осень пришла - без той привычной для Красильницкого грязи, и даже раскисший после недавнего дождика газон имел вид вполне приличный. Вот бы прогуляться по нему, подышать запахом прелой листвы, почувствовать, как пропитанный влагой воздух проникает внутрь - обжигает лёгкие. Или пропетлять по вьющейся асфальтовой дорожке на своих двоих, а не сидючи взглядом.

Как же хотелось самых простых вещей, о которых понятия не имел. Раньше как было: встал поутру и топай куда душе угодно, хочешь – к пацанам на заправку, а хочешь – в голую степь. Весь мир был в моем распоряжении, вот только одна беда - не топалось на голодный желудок. И мысли лишние о свободе башку не занимали.

Раньше многое было иначе, а теперь? Если бы предложили прежнюю жизнь вернуть взамен нынешней, неужели бы согласился? Да ни за какие коврижки! Точнее, именно из-за них, родимых, и отказался бы. Мягких, пропитанных мёдом, или чёрствых, как кирзовый сапог — не важно каких, главное, чтобы они были, эти коврижки.

Взращённые под мамкиной юбкой стихоплёты легко берутся рассуждать о воле. О том, что нет ничего на свете дороже свободы. Окунут кончик пера в чернильницу и строчат-строчат под горячий чаёк да под сдобную булочку: «Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня…»(прим. автора: строчка из стихотворения М.Ю. Лермонтова).

Какое к чёрту сиянье, когда костлявая рука хватает за кишки и принимается скручивать их в тугой узел. Мне тот чёрный голод во веки веков не забыть. До сих пор в кошмарах снится. Так что ничего, перетерплю как-нибудь… Посижу на подоконнике, посмотрю на исчезающее за небоскрёбами солнце и пойду апельсины трескать.

Прошла неделя, и мёртвое царство восьмого этажа начало оживать. Похожие на бледные тени студенты зашевелились: начали ходить по коридору, общаться и шутить. Ожил и Принц Датский, в один прекрасный день выбравшийся из палаты. Он не спеша прогулялся до лестницы, вернулся запыхавшийся и усталый, но при этом весьма довольный собой.

Я тоже старался не выделяться на общем фоне, но вышло всё с точностью наоборот. Врачам моя активность показалась недостаточной. Ну ещё бы - с учётом прошлых заслуг, когда по сто раз на дню нарушал спокойствие.

- И где былой огонь, где жажда приключений? – поинтересовался Афанасий Петрович во время очередного обхода. И тут же сам ответил: - всё будет, юноша… всё будет. Дозу активного вещества мы вам уменьшили, поэтому через несколько дней снова забегаете.

Дозу уменьшили не мне одному, иначе бы не проснулось сонное царство. Спрашивается, и к чему такие мучения? Для чего было издеваться над людьми, что они бедные с койки встать не могли? Для раскрытия потенциалу? И каковы успехи?

Ходили слухи про одну девчонку с девятого этажа, сумевшую передвинуть кубик силою одной лишь мысли, и всё… больше никаких чудес. Никто не смог поднять в воздух предметы, зажечь свечу или угадать масть карты. Никто, в том числе и я. Хотя, чего греха таить, старался изо всех сил. Всё надеялся, а вдруг талант прорежется. Понятно, что с отсутствующим в организме маркером шансы на успех нулевые. А вдруг?

Увы, чудес не бывает. Не в моей жизни…

В последний день перед выпиской нас всех собрали в актовом зале. Тут-то и выяснилось, что под карантином находилось около ста человек. «На такой громадный корпус - и какая-то сотня?» — подумалось мне. Нет, ну может чуть больше. Из-за высоких спинок кресел было трудно сосчитать по головам.

Поднявшийся на трибуну дядька – круглый, что арбуз, - долго и сбивчиво о чём-то рассказывал. Я поначалу пытался его слушать, но быстро отвлёкся, принявшись рассматривать соседей. Те были возрасту разного: и мелкие вроде меня, и старшаки вроде Гамахена или Тоши. Одни елозили на месте, откровенно зевая, другие подобных вольностей себе не позволяли: спину держали ровно, слушали внимательно.

Разок глянешь - и сразу становится понятно: кто здесь голубых кровей, а кто овца, прибившаяся к стаду. И одинаковые пижамы тому не помеха. Что одёжка, ею воспитание не скроешь. Взять, к примеру, Евгения. Принц Датский сидел ровно, словно деревянный шест проглотил, а Милка, напротив, растеклась по спинке, что убежавший кисель, ещё и ногами беспрестанно болтала. Они у неё были короткими, до полу не доставали.

Прыщавый пацан через два кресла и вовсе в носу ковырялся. Оценивал размеры извлечённых козявок, а после цеплял их на любую подвернувшуюся поверхность: будь то спинка стоящего впереди кресла или собственные штаны. Вот что значит деревня… Я, может, сам городским не был, но знал, как в присутственных местах себя вести. Чай, не на поселковый рынок выбрались – в Академию, понимать разницу нужно.

Когда с утра объявили о собрании, я поначалу даже обрадовался - хоть какое-то развлечение среди серых будней, а потом вспомнил про Милку. С этой занозой покоя не жди. До последнего надеялся, что удастся затеряться в огромном зале, но Милка не была бы Милкой если бы не вычислила меня с самого начала. Прокричала звучное «Лёшка-картошка» и, растолкав толпу, схватилась за мой рукав, чтобы точно никуда не сбежал.

Мы так и уселись рядком: Евгений, потом я, а после - неугомонная демоница. А как её ещё обозвать, ежели секунды спокойно высидеть не может?

- Хоть бы нас в одну группу взяли, - шептала она свой заговор. – Хоть бы в одну группу… хоть бы в одну группу.

Ну и нашептала, ведьма! Сердце ухнуло вниз, когда увидел в списках имя Милославы рядом со своим. Евгений же, напротив, обрадовался, как-то по-особенному неловко улыбнувшись и сказав:

- Хорошо, что будем вместе.

Кого другого за такие слова дураком бы обозвал, но Евгению простительно - он же Принц Датский. Вырос среди нянечек, набрался благородного воспитания, а в людях не разбирается. Не хватает ему жизненного опыта, поэтому и не знает, что от некоторых девиц лучше держаться подальше. В голове у них ветер гуляет: сегодня одно, завтра другое, и язык работает, что помело.

- Так ты оказывается Чижов, - обрадовалась Милка, прочитав мою фамилию. Скорчила рожицу и принялась обзываться на разные лады: - Чижик-пыжик колбаса, на верёвочке оса… Колбаса шевелится, Чижик скоро женится.

Стоящие вокруг студенты принялись перешёптываться, а этой хоть бы хны. Мало того, что сама позорится, так ещё и меня за собою потянула. Пришлось спасаться самым позорным образом - нырнуть в центр толпы и уже под её прикрытием бежать в сторону лифта.

На восьмом этаже было тихо и пусто, даже по больничным меркам. Никто не шаркал тапочками, не покашливал, не скрипел кроватью.

Вернувшись в палату, я принялся собирать вещи. Последними за время лежания обзавестись не успел, потому управился за пару минут. Упаковал сумку, уселся на койку и принялся ждать, когда настенные часы покажут назначенное время выписки.

Минутной стрелки оставалось пройти совсем немного, когда дверь в палату открылась и на пороге возник Евгений. Меланхоличного склада ума, он никогда не выглядел особо счастливым, сейчас же вовсе ходил, словно в воду опущенный. Вместо того, чтобы начать собирать вещи, он улёгся обратно на койку.

- Ты чего? – задался я вполне логичным вопросом. – Всех же отпустили?

- Всех да не всех… Моя выписка откладывается на неопределённый срок, - поведал сосед грустным голосом.

- Как же это? Не понимаю… Занятия начинаются через три дня!

- Афанасию Петровичу сам ректор не указ. Велено оставаться до особого распоряжения, значит, останусь.

- И сколько таких счастливчиков набралось?

Евгений неопределенно махнул рукой, будто дирижёр невидимой палочкой. Помолчал-помолчал, но всё же ответил:

- Мало.

Сделал очередную паузу и зачем-то добавил:

- Милославу тоже выписывают.

Вот это действительно плохо… Будь моя воля, я бы эту козу на месяцок-другой оставил. Прописал бы пару успокоительных уколов в задницу, чтобы окружающих не доставала. Но, увы, у Афанасия Петровича был иной взгляд на вещи.

Стрелка настенных часов показала двенадцать. Распрощавшись с теперь уже бывшим соседом, я схватил сумку и на всех парах выбежал в коридор. Вихрем долетел до лифта и принялся жать кнопку – быстрее… только бы быстрее вырваться наружу. Вон из опостылевшего здания!

В вестибюле привычно пахло лекарствами. Девушка за стойкой с удивлением уставилась на меня – видать, здесь редко бегают. Ну и плевать, когда осталось немного, когда осталось совсем чуть-чуть и свобода - вот она…

Я замер на крыльце, неверящим взглядом уставившись в небо. Из открытого рта наружу вырвались клубы пара. Они принялись набухать и закручиваться зефирными облачками, чтобы через пару мгновений растаять, как будто и не бывало. Наглый осенний ветер принялся трепать отросшие волосы. Проник призрачными щупальцами за шиворот, захолодил… заморозил привыкшую к теплу кожу. До чего же хорошо, а! Всё хорошо: и хмурое небо, и пожухлая трава и жёлто-красная листва на редких деревьях. Даже тёмные лужи под ногами и те замечательны!

Эх, сейчас бы скинуть сумку, расстегнуть куртёху и рвануть, как раньше, - вперёд, что есть мочи. Чтобы грудь задышала, заходила ходуном, а ноги обожгла приятная усталость.

Не успел я толком порадоваться, как раздался нарастающий шум мотора. По асфальтовому покрытию зашелестели шины, а следом показался черный автомобиль. Неспешно подъехал к крыльцу и замер напротив – иссиня-чёрный, как крыло ворона и настолько блестящий, что увидел собственное отражение на дверце.

Шум мотора стих… Наружу выбрался водитель - один из людей товарища Ромеро, молчаливый и незаметный, как и все остальные. Кивнул на багажник: мол, давай шевелись, пацан, некогда прохлаждаться. Помог загрузить сумку с вещами, захлопнул за мною дверцу и уселся за руль.

Довольно заурчав, автомобиль тронулся с места. За окном замелькали серые стены больницы, продержавшие взаперти целый месяц. Одна тюрьма осталась позади… Впереди ждала очередная.

Князь решил организовать встречу по поводу моего возвращения. Неужели настолько обрадовался? Или, может, искал повод откупорить бутылку дорогого шампанского? Кто их, высокородных, разберёт.

Мне по понятным причинам не налили, как и товарищу Ромеро, находящемуся при исполнении, а вот Аполлинарий Андреевич фужер пригубил. Николай Ильич так и вовсе три опрокинул.

На редкость неприятный тип, я его ещё по «Трём медведям» запомнил. Весь из себя лощёный, предпочитающий прятать гнилое нутро за высокопарными речами. Это он рассуждал про отбросов, которым лучше не размножаться. Редкостная сволочь… Он и сейчас кривился, бросая взгляды в мою сторону, словно я не человеком был, а шелудивым псом, по ошибке забредшим в комнату.

Не понимаю, и чего князь его терпит? Он же даже не социалист. Те простой народ уважают, ну или делают вид что уважают, а этот готов всех передушить. И меня в первую очередь, как проросшее в саду поганое семя.

Осушив очередной фужер, Николай Ильич принялся рассуждать о недавнем прошлом. Дескать, это сейчас в институты берут кого попало, а вот в былые времена…

- Позвольте поинтересоваться, вы где обучались, любезный Николай Ильич? Случаем не в Юрьевском Университете? – заинтересовался вдруг доктор.

Николай Ильич плеснул остатки шампанского в фужер, покрутил, любуясь кружащимися в вихре пузырьками, после чего высокопарно заявил:

- Да-с, имел честь… По официальным бумагам моя альма-матер действительно именуется Юрьевским, но мне куда ближе историческое название.

Видимо, франт рассчитывал, что Аполлинарий Андреевич непременно заинтересуется и спросит, что же это за название такое. Но доктор сумел удивить.

- Уж не то ли это заведение, где приключился один неприятный инцидент?

Николай Ильич отставил шампанское в сторону, после чего холодно заметил:

- При мне никаких инцидентов не было.

- Но позвольте-позвольте, лет десять назад, если не изменяет память… Вы определённо должны были учиться в то самое время, когда разгорелся нешуточный скандал.

- Не понимаю, о чём вы, - лицо Николая Ильича сделалось, словно высеченным из камня. Столь же холодным и неподвижным.

- А что случилось? – заинтересовался князь, изрядно употребивший и пребывавший по такому случаю в прекрасном расположении духа.

Франт бросил злой взгляд на Аполлинария Андреевича, но тот и не думал молчать. Сделав короткую паузу и сопроводив её несколько преувеличенным вздохом, будто выполняя неприятную обязанность, он наконец произнёс:

- Такая неприятность, дорогой князь… Такая неприятность, что и говорить, право слово, неловко.

- Ну же, не томите, - начал терять терпение его сиятельство. - Товарищ Ромеро, просветите вы меня, коли уважаемый доктор стесняется.

Разумеется, глава службы безопасности всё знал. В привычной сухой манере он изложил историю, суть которой сводилась к тому, что часть профессуры университета, расположенного в Лифляндии, была заподозрена в содомии, и склонении к оному непотребству молодых студиозусов. На месте были изъяты материалы порнографического характера, четверо преподавателей пошло под суд, в том числе и сам ректор. Не за содомию, понятное дело, - за то, что допустил подобное безобразие в доверенном государем заведении.

С каждым новым словом товарища Ромеро франт хмурился всё больше и больше. Под конец и вовсе не выдержал, заявив, что ему стало душно, а потому требуется прогуляться. Схватил прислонённую к столу трость и вышел наружу.

Князь хохотал от души. Даже пару раз приложился ладонью по столу, отчего посуда жалобно звякнула, а один из фужеров опрокинулся, вылив остатки содержимого на белую скатерть. Прежде не доводилось видеть его сиятельство в столь весёлом настроении. Неужели всё дело в выпитом вине?

Отсмеявшись, князь сделался вдруг необычайно серьёзным.

- Дорогой доктор, вы же понимаете, что в лице Николая Ильича завели наиопаснейшего врага. Он подобного не простит и непременно попытается отыграться.

- Наши с ним отношения не заладились с первого дня, - спокойно заметил Аполлинарий Андреевич, - одной обидой больше, одной меньше…

- Как знаете, - князь вылил остатки шампанского в фужер, но пить не стал. Вместо этого задумчиво спросил: - и всё же, что случилось в Юрьевском Университете? Неужели Николай Ильич замешан в этом деле?

- Насколько я знаю, нет. Но вы же знаете великосветское общество: стоит лишь тени подозрения коснуться человека - и вот его уже готовы втоптать в грязь.

- Хм, - князь призадумался. - Уж не потому ли расстроилась помолвка с графиней Апраксиной?

Доктор пожал плечами, и тогда на помощь пришёл глава службы безопасности, коротко и по делу изложивший самую суть:

- По официальной версии, граф Апраксин подыскал для дочери куда более выгодную партию. Свадьба не состоялась, что ещё больше укрепило подозрение в нетрадиционной ориентации Николая Ильича.

- Бедный-бедный Николай Ильич, - хмыкнул князь. - Представляю, как в салоне мадмуазель Жульетт ему перемывают косточки. Да чего уж там, перемалывают… беспощадное сборище старых ведьм. Сжечь бы их всех одним махом, глядишь, и легче бы стало дышать, - князь осушил фужер весьма элегантно, едва коснувшись края губами. Поставил его на стол и закусил заранее оторванным от лозы виноградом. После чего заметил:

- Впрочем, мы отвлеклись от темы. Как себя чувствует наш юный друг?

Нормально… чувствует. И будет чувствовать себя ещё лучше, когда непрошенные гости соизволят свалить. Слушать пьяные бредни на ночь глядя мне было совершенно неинтересно.

Увы, князя чужие желания не волновали. Он вдруг принялся хвалить меня, дескать, и репетиторы хорошо отзывались, и Афанасий Петрович выделял среди прочих за неординарность мышления и ум. Интересно, с чего он такие выводы сделал? Я вроде сложных задачек не решал, а тесты… То глупости были, а не тесты. Разгадать простенький ребус, запомнить дюжину слов и провести аналогию между несвязанными на первый взгляд вещами – ерунда, одним словом.

Среди заданий встречались и совсем простые, больше похожие на детские: вроде раскрашивания картинок или сборки механизмов из конструктора. Я поначалу обиделся - думал, за поселкового дурачка держат. Но после узнал, что через подобные упражнения проходил каждый абитуриент, включая Юсупова, имевшего за плечами восемь классов частной школы.

Закончив с хвалебной одой, князь принялся выяснять подробности моего пребывания в медицинском корпусе. Впрочем, это занятие ему быстро наскучило. Оно и понятно, что может быть интересного в лежании в больнице: никаких тебе захватывающих историй, другое дело – шампанское. Разлив остатки игристого по фужерам, князь вдруг прищёлкнул пальцами.

- У меня есть замечательная новость, Алексей, которая вас непременно обрадует.

Я ничего хорошего от его сиятельства не ждал, поэтому внутренне напрягся.

- На днях состоялся разговор с инспектором - ну, с тем самым, которого должны помнить по недавней беседе в отделении. Как бишь его звали…

- Порфирий Васильевич, - пришёл на выручку товарищ Ромеро.

- Да, точно, - князь рассеянно кивнул, - так вот, Порфирий Васильевич сообщил преприятнейшее известие. Оказывается, этот ваш Лукич покинул город. Уже две недели как собрал вещи и укатил обратно в Красильницкое… Всё, нет больше бандита в городе: ни его самого, ни его подручных. С чем, собственно, и поздравляю… Что же вы не радуетесь, юноша? Или настолько опешили от известия?

Я попытался изобразить улыбку - растянул губы, отчего князь только сильнее нахмурился.

- Хм, Аполлинарий Андреевич, - обратился он к доктору, - а не налить ли юноше шампанского по такому поводу? Что медицина говорит на сей счёт?

- Я бы не рекомендовал.

- Ну, раз врачи запрещают, значит выпьем мы… За ваши успехи, Алексей! Признаться, не ожидал услышать столько лестных отзывов от разных людей. Кто знает, может, и выйдет из вас толк, может, и вырастет будущее светило науки - новый Михайло Ломоносов из Красильницкого… Что на это скажете, Аполлинарий Андреевич. Как вам такой выверт судьбы? Хотели одно, а получили совсем другое. Дали юному гению дорогу в жизнь.

- Я бы не стал спешить с выводами, - осторожно заметил доктор, но князя уже понесло. Он принялся рассуждать о тенденциях в современной науке: о желеобразной обшивке, способной защитить экипаж космолёта от радиации, и о чудодейственных бактериях, продлевающих человеческую жизнь на добрый десяток лет. И всё это предстояло открыть таким, как я, – молодым да ранним, голодным до науки.

Вот уж не мнил себя Ломоносовым. Задачки по учебной программе решать готов, а рассчитывать на что-то большее - увольте. Пускай этим другие занимаются, готовые всю жизнь просидеть в пыльных кабинетах. А мне и нынешней тюрьмы хватает с избытком.

Эта беседа могла продолжаться до поздней ночи, но тут его сиятельство обнаружил пренеприятнейший факт – шампанское подошло к концу. А вместе с ним закончилось желание рассуждать о полётах на Марс, на Венеру, и куда бы то ни было ещё. Князь сделался хмурым и невесёлым. Впрочем, печалился он недолго - хлопнул в ладоши, и трубным голосом возгласил:

- Господа, а не продолжить ли сей чудесный вечер в «Le Paradis»? Сегодня на его сцене будет одно весьма занимательное представление. Называется «Крошка Молли»… Неужели не слышали? Аполлинарий Андреевич, дорогой, да как же так можно - жить в центре и не знать, что происходит прямо под носом? Петербуржцы в очереди стоят за билетами, каждые выходные прилетают, только бы увидеть экспериментальную постановку Жоры Грумберга во главе с несравненной Анечкой Моховой. Той самой известной балериной, покинувшей сцену Большого ради варьете. И надо сказать, правильно сделавшей. Нет ничего хуже для большого искусства, чем академическая среда. Оно в ней, знаете ли, плесневеет…

Задвигались стулья, со звоном упала оброненная ложка – всем вдруг сделалось не до будущего светила науки. Гости быстренько собрались и ушли, остался лишь товарищ Ромеро.

- Лукича в городе нет, но это ровным счётом ничего не меняет, - произнес он строгим голосом.

- Это что же, опять в квартире сидеть?! – попытался возмутиться я, но глава службы безопасности был неумолим.

- Повторяю: никаких прогулок и самостоятельных перемещений по городу.

Пришлось согласно кивнуть. Ромеро вышел за дверь, не забыв на прощанье щёлкнуть замком, я же остался сидеть – красный и злой от досады. Чудом сдержался, чтобы не бросить обидные слова в лицо самоуверенному службисту.

Заботятся они о моей безопасности – охраняют… И всё-то они знают, и всё умеют, да только не видят того, что под самым носом творится. Так ведь получается, товарищ Ромеро? Выходит, что так, коли профукали момент, когда вашего подопечного к ногтю прижали. Спору нет, я тоже виноват - распустил лопухи, наслушался Кирю-краснобая… Да только, и вы понимать должны пацанскую душу, выросшую на улице.

А то привыкли князьям угождать: прислуживать, да подсказки давать по первому щелчку пальцев. А я, может тоже человек живой, мне, может, тоже гулять хочется. Да хоть бы в это ваше варьете с лягушачьим названием. Охраняют они… охраннички. Тогда бы уже под землю посадили, в бункер с бетонными стенами, или в такие апартаменты, из которых при всём желании не сбежать. Запирают они, как же… Толку от ваших запираний, когда пожарная лестница прямо напротив висит – глаза мозолит. Стояли же, смотрели в окошко: что князь, что товарищ Ромеро, что Аполлинарий Андреевич. Неужели в груди не ёкнуло и даже мысль в голову не пришла?

Ох, до чего же я был зол… Буквально кипел! Ни есть, ни спать не хотелось, ни телевизор смотреть, который в больничке насмотрелся. Читать было нечего: всё, что хотел, давно перечитал и не по одному разу, а что ещё в четырёх стенах делать?

Подумал я, походил из угла в угол и забрался на подоконник с ногами. Открыл ставни, запустив уличный ветер в пропахшую кислым шампанским комнату. Вспомнил про оставленный для малажцев тайник, пошурудил рукой и ничего не обнаружил, кроме бугорка засохшего клея. Получается, дошла моя записка до Лукича. Это хорошо, это значит, одной проблемой меньше.

На улице заметно похолодало, но я продолжал сидеть, тупо пялясь в кирпичную стену напротив. И даже когда загорелся единственный фонарь, закреплённый на протянутом между зданиями проводе, я не ушёл.

Налил горячего чаю в самую большую из имеющихся кружек. Схватился озябшими пальцами за шершавую поверхность и принялся пить - медленно, глоток за глотком. Потягивал терпкую жидкость и слушал шум вечно спешащих внизу улиц. Когда на дне остался мусор из плавающих чаинок, окно напротив вдруг дрогнуло, выпустив на волю клубы сигаретного дыма.

А вот и сосед пожаловал, чтоб ему пусто было… Чтоб его черти в аду жарили на медленном огне! Не хотел я видеть веснушчатую физиономию Кири, а потому проигнорировал показавшуюся в тёмном проёме фигуру. Сделал вид, что плавающий в кружке мусор куда интереснее. Несколько минут прошло в полной тишине. За это время сосед успел докурить сигарету, пропитав ароматами табака всё вокруг. Обыкновенно, Киря растягивал удовольствие, предпочитая курить медленно, с расстановкой, а тут вдруг задымил словно паровоз.

- Хреново ты старых приятелей встречаешь, - неожиданно хриплым голосом заметил он. Достал очередную сигарету и щёлкнул зажигалкой. Вспыхнувший огонёк пламени осветил знакомые черты лица. Да как же это… да неужели? Я едва кружку не выронил от неожиданности.

- Ну что, Чижик, пригласишь в гости или так и будем через улицу болтать? - ухмыльнулся Тоша и выпустил в небеса очередную порцию табачного дыма.

Глава 4. Про учёбу и про искусство игры в бильярд.

Среди городских бытовало расхожее мнение, что, дескать, дыра это - ваше Красильницкое, отстойник, каких поискать. Что поселковые дети с ранних лет сосут алкоголь заместо молока матери и на наркоту подсаживаются раньше, чем волосы на груди начинают расти. Об этом пестрели заголовки газет, об этом любили судачить на телевизионных шоу. Отбросы, убийцы, наркоманы - горе-эксперты любили навешивать ярлыки, сидя в удобных креслах. Нет, чтобы самим съездить и убедиться.

Заняться нам нечем… ага. Это ваши городские только и знают, что заливать шары дорогим игристым, да носы пудрить боливийским. За последним и ездят в посёлок целыми караванами. Местная же пацанва горазда в бабки играть, в горелки, в казаки-разбойники. Да много чего у нас имелось в загашнике, но самым любимым занятием по праву считались прыжки по крышам.

Дома в посёлке теснились из-за нехватки земли, поэтому даже мелкому шкету не составляло особого труда пересечь район Центровой с востока на запад и обратно, ни разу не коснувшись земли. Дорога на север считалась более сложной, если не сказать невозможной. Именно там располагалась улица знаменитого генерала с дорогими ресторанами и важными государственными учреждениями - Калюжка, одним словом. Единственное место во всём посёлке, где стояли целыми фонари, а от окружающей красоты дух захватывало. Дома здесь не жались друг к другу, словно сиротливые воробушки в лютую стужу, напротив - стояли гордо, выпятив белоснежные фасады. Некоторые имели земельные участки, огороженные заборами. Больше декоративными, однако непременно с острыми пиками поверх. На такие, ежели неудачно прыгнешь или разгон слабый возьмёшь, то обязательно пузом напорешься. И будешь опосля висеть мёртвым пугалом, пока не прибудут жандармские и не соизволят снять.

Сложный это был маршрут, почти невозможный… Ходили слухи, что пару лет назад одному ловкачу удалось-таки забраться на крышу отделения Государственного Банка и навалить кучу аккурат под флагштоком с императорским полотнищем. Говорят, она до сих пор там лежит – пованивает. Брешут, поди… Это же каким надо быть атлетом, чтобы перемахнуть за раз через улицу и через окружающую здание лужайку? Штаны в растяжке порвёшь, а до крыши не допрыгнешь.

Дед Пахом рассказывал, что в прежние времена такое и в голову никому не могло прийти - рисковать, прыгать на крышу банка… Зачем, если вся жизнь кипела за городом. В том самом гаражном массиве, что нынче превратился в свалку. Именно там любили устраивать забеги по крышам, со временем превратившиеся в настоящие состязания: один на один или улица на улицу. Спорили кто лучше, ставки делали, даже дрались - куда без этого.

Давно это было… слишком давно.

Доподлинно неизвестно, кому первому пришла в голову идея поставить гаражные боксы на пустыре. Да только начали они множиться, что грибы после дождя. Мэрия на подобное самоуправство махнула рукой: нешто нам жалко, не в городской же черте строятся - в степи, так и пускай. Поиграют в вольницу рядом с шумной железкой, где от вечного грохота и вони креозота даже трава не растёт. Поиграют и бросят…

Ошибся в выводах тогдашний градоначальник. Всю жизнь просидевший в высоких кабинетах, он так и не сумел понять простой истины: стращать поселковых грохочущим товарняком - всё равно, что пугать ежа голым задом. Под перестук железных колёс мы вставали, под него работали, под него и ложились спать. Стиснутая узкими границами трущоб душа требовала простора, потому стройка и развернулась.

За первой линией боксов последовала вторая, за ней третья и четвёртая. Желающих было столько, что не успевали землю межевать. Бывало, во время делёжки доходило дело до мордобоя. Сходились мужики с кулаками и палками, выясняя, какому гаражу где стоять. За неполный год разросся массив до второго посёлка, со своими улицами и проулками. Те, кто побогаче, возводили капитальные строения из кирпича и бетонных блоков, другие варили коробки из металла, третьи колотили сараюшки из всего, что под руку попадётся.

Рос массив за городом, росли и ширились дела, в нём проворачиваемые. Теперь здесь не просто хранили-чинили авто, но и разводили голубей, крутили порно за три копейки, скупали и продавали краденые товары. Появилась наркота и притоны, обустроенные на манер квартир: с коврами на стенах и мягкой мебелью внутри.

Уличные банды расплодились, как тараканы на грязной кухне, занимаясь одновременно разбоем и охраной. Дня не проходило, чтобы кого-нибудь не порезали или не нашли с пробитой головой. И чем дальше шло, тем хуже становилось. Появлялось всё больше разграбленных и заброшенных гаражей. Поселковые уже и сами были не рады, что развели под боком этакий гадюшник. Принялись строчить жалобы на самый верх. Мэрия раз в полгода снисходила до ответов, устраивала рейды жандармского спецкорпуса с щитами, дубинками и светошумовыми гранатами. На месяц всё затихало, а после начинало бурлить с новой силой.

«Поражённую гангреной конечность вылечить невозможно, её требуется отсечь», - к такому выводу пришел князь Барятинский. Спецпосланник Его Императорского Величества прибыл в город, ведомый иными заботами. И тут уж дело случая, что окна купе выходили аккурат на нужную сторону, а локомотив словно специально замедлил ход, чтобы князь вдоволь налюбовался раскинувшимися красотами.

Свидетели утверждали, что от одного только вида князю сделалось дурно. Он тут же приказал сделать снимки и отправить их царю-императору, дабы тот узрел, во что превратились предместья города, некогда возведённого его великим предком. Ответное послание содержало всего два слова: «сравнять с землей».

Барятинский, как человек военный, взял под козырёк и принялся исполнять. Разбил лагерь донских казаков, во избежание волнений, нагнал отовсюду спецтехники, рабочих… Управился за пару недель. Большую часть массива снесли, а то, что осталось, со временем пришло в запустение. Одно время пацаны продолжали носиться по крышам заброшенных гаражей, пока ржавчина и гниль не сделали своё дело. Пришлось любителям прыжков искать новое место для забавы, а где таковое найти, ежели не в посёлке?

Это раньше в Красильницком только голуби летали, а теперь привычное дело - идти и слышать топот множества ног. Задирать голову и видеть в небесах мелькающие босые пятки.

Уж как только взрослые не боролись с этой напастью: ставили заслоны, сыпали битое стекло, а самые лихие устраивали ловушки в виде капканов - да только бестолку всё. Пацанве новая опасность лишь добавляла азарту.

Каждый шкет в посёлке прошёл через посвящение прыжками. С детства был приучен сигать с крыши на крышу, поэтому я и удивился, когда Тоша отказался прыгать. Там расстояния этого - от пожарной лестницы до подоконника - было всего ничего, но Тошич отчего-то боялся.

- Не-е, Чижик, не буду… Это ты у нас ловкая обезьяна, а у меня с детства координация нарушена, - сообщил он.

Как дело дошло до прыжков? Да обыкновенно… Начался наш разговор с радостных приветствий. Уж я-то точно не ожидал увидеть знакомца в чужом городе, потому предложил не орать понапрасну, а заглянуть в гости… нестандартным путём, учитывая дежурившего внизу консьержа. Вредного старичка, которому наказали никого ко мне не пускать, до особого распоряжения князя.

Тоша поначалу держался бодрячком. Выбрался на пожарную лестницу, подошёл к краю площадки и, схватившись рукой за перила, зачем-то посмотрел вниз. Тут весь энтузиазм парня и улетучился. Он несколько раз отступал к стене, приставными шагами возвращался к краю и снова отступал. Никогда в жизни не видел, чтобы он так боялся: с глазами круглыми, как плошки, согнутой спиной и трясущимися ногами.

- Чё-то сыкотно, - наконец признал он очевидный факт. Прижался спиной к стене и перевёл дух. - Слушай, Чижик, а давай так поболтаем… или сам прыгай ко мне.

- Я-то прыгну, только кто жрать хочет?

Тоша признался, что за весь день в животе одна пустая похлёбка была. Набрехал, поди… Когда я был голодный – готов был бетон грызть, не то что прыгать, а этот стоит – сомневается.

- У тебя, поди, одни бутерброды?

- Ага, бутерброды, - подтвердил я, - с огурцом, севрюгой и чёрной икрой.

Тоша от таких слов задумался.

- Слушай, Чижик, может, ты их в газету завернёшь?

- Отчего же не завернуть… завернуть можно. Но только помимо бутербродов в холодильнике куча всего остального имеется: и сервелат свежий, и пирожные заварные и винограду сладкого целые гроздья. Это тоже прикажешь в газету?

- Откуда такое богатство? – в некогда круглых от страха глазах промелькнуло недоверие.

- Вестимо откуда. Я же рассказывал, кто у меня в попечителях состоит.

- И чё, этакие разносолы каждый день?

- Не каждый, - вынужден был признать я, - только когда князь в гости приходит. У их сиятельства, знаешь ли, нет привычки с пустыми руками являться. Притаскивают столько, что я потом целую неделю от пуза ем.

- Свежий сервелат… Вот же ж гадство, - выругался Тоша. – Ты погоди, я щас, - крикнул и скрылся в тёмном проёме.

Ждать пришлось долго. Я за чаем успел сходить, потом за пирожным, а Тоша всё не появлялся. И только когда внизу зажглись фонари, из окна напротив показалась доска. Она всё тянулась и тянулась, и оттого казалась бесконечной.

- Принимай, - прохрипели с той стороны.

Я от неожиданности чуть чаем не поперхнулся. Отставил кружку в сторону, перегнулся через подоконник, но не успел… доска рухнула вниз. Благо падать было невысоко - спасли перила пожарной лестницы. В противном случае лететь бы деревяшке до самого асфальту.

Чертыхаясь, Тоша выбрался следом. Взялся за основание двумя руками и с куда большей осторожностью принялся укладывать будущий мост. Длины доски хватило аккурат до моего окна.

- Вроде всё, - судорожно выдохнули из темноты.

- Давай уже, - не выдержал я, - скоро комары пойдут, а у меня окно нараспашку.

Тоша ухватился за нависающую над головой металлическую лестницу, ступил дрожащей ногой на импровизированный мост и застыл.

- Ну ты чего? С твоим-то ростом тут и вовсе перешагнуть можно.

- Перешагнуть… ага, - Тоша глянул вниз, и ноги его задрожали ещё больше. – Ну нафиг твою севрюгу. Я лучше перекурю.

Он и вправду достал из кармана сигарету. Трясущейся рукой докурил до самого фильтра, после чего бросил тлеющие остатки вниз, уселся на доску и ползком-ползком, добрался до окна. Перелез через подоконник и едва ли не кубарем скатился вниз, где и застыл неподвижным камнем.

- Айда жрать, – позвал я.

Лежащий на полу Тоша зашевелился, потянулся рукой к нагрудному карману.

- Э-э нет, курить в квартире строго воспрещено. У Аполлинария Андреевича по этому поводу особый пунктик имеется, и нюх особый на табачный дым. Только зайдёт - мигом учует.

Рука Тоши безвольно опустилась на пол.

- Аполлинарий Андреевич – это у нас кто?

- Доктор.

- Ясно.

Мне же, напротив, многое было непонятно. К примеру, как Тоша умудрился найти Лёшку Чижика, будучи один в большом городе? Про адрес знали только люди князя и Лукич. Вряд ли его сиятельство был заинтересован в услугах Тоши, значит, остаётся бобыль. Нашёл нового посыльного заместо гада Кири? Или другое?

Все имеющиеся вопросы я решил оставить на потом. Бедолагу Тошу колотила мелкая дрожь, да и сам он выглядел не лучшим образом: бледный, словно полотно, с широко распахнутыми глазами.

- Ты чего это? - не понял я. – Неужели высоты боишься?

- Получается, боюсь, - выдавил тот.

- А когда в посёлке жили - не боялся.

- Я когда в посёлке жил, по шестнадцатиэтажным домам не прыгал, - резонно возразил Тоша и тут же попросил: - если курить нельзя, дай хоть воды напиться.

- А чего воды? Я тебе чаю заварю. Ты такого и не пил ни разу – настоящий китайский. На упаковке золотыми буквами написано «Цейлон» и «премиум хай». По-ихнему, значит, высший сорт. Навернёшь с бутерами за милую душу: хочешь с икрой, а хочешь - с конфетами разными, трёх видов. Ты же любишь шоколадные с вафлей?

Как показало время, Тоша любил всё: успевшие подсохнуть бутерброды, залежалые фрукты в вазочке и даже собранный хлебным мякишем жир со дна консервной банки. Допил бокал с остатками шампанского и только после этого, откинувшись на спинку стула, выдал тяжкое «фу-х».

- Ну ты даёшь, - невольно восхитился я гастрономическим способностям парня, - тебя чего, дома не кормят?

Тоша пошевелился, осторожно приподнял голову, будто боясь расплескать содержимое желудка. Снова вздохнул и только после этого выдал:

- Где теперь тот дом…

- Не понял.

- А чего тут непонятного? Слыхал народную мудрость: где тонко, там и рвётся? Вот оно и порвалось. Треснуло так, что едва ноги унесли из посёлка. Теперь дорога домой закрыта.

И тут молчавшего до сей поры гостя прорвало. Накопилось у Тоши проблем за последнее время - таких, что мои даже рядом не стояли.

Началось всё прошлой зимой, через месяц после моего исчезновения. По посёлку поползли нехорошие слухи, что, мол, объявились в Центровой эмиссары Диего Косты – самого жестокого генерала из Фавел: принялись шнырять туда-сюда, вынюхивать и задавать странные вопросы. Пацаны этому значения не придали - мало ли народа ошивается в Красильницком. Жизнь шла своим чередом, пока в один прекрасный день эмиссары не наведались на заправку у Южных ворот. Подозвали к себе Кондрата, как самого старшего в смене, и принялись расспрашивать подробности про недавний взрыв автомобиля. Заодно попытались узнать, не здесь ли работают счастливчики, избежавшие смерти. Те самые, что должны были перегонять заряженную «тару» до транзитной зоны, но отчего-то передумали в последний момент. Хотелось бы потолковать с ними с глазу на глаз, узнать детали.

Кондрат быстро смекнул, что дело нечисто. Наплёл ерунды с три короба, лишь бы гости свалили, а сам бочком-бочком добрался до пацанов и велел валить с работы - зашкериться под самую дальнюю корягу и ждать, пока поднятый со дна ил не уляжется.

- Да как же они прознали? – удивился я.

- Это всё Малюта виноват, - без особой обиды в голосе сообщил Тоша, - ему те двести рублей, обещанные за перегон «тары», покоя не давали – душу жгли, потому и трепался про них по поводу и без. Когда же машина на воздух взлетела, он и вовсе с катушек слетел, про небесное вмешательство вещать начал. Купленный по случаю крестик освятил, исповедовался перед батюшкой, даже причаститься успел, ну и, понятное дело, наговорил лишнего… Нет, не батюшке - прихожанам. В церкви любопытные старушки со всего района собираются - божьи одуванчики, чтоб их… Сначала выспросят всё, а после косточки перемоют - да так, что половина района про то знать будет. Малюта что – душа нараспашку, ему только выкажи интерес – всё выложит. Он и рассказал про чудесное спасение. Живописал в красках… А эмиссары через тех старушек прознали наши фамилии, адреса и где в свободное от работы время обитаем. Даже на заброшенную голубятню за городом наведались.

- Не понимаю, - искренне удивился я, - к вам-то какие вопросы могут быть? Предложили работу, вы отказались - простые работяги не при делах...

- Простые, да не простые, – Тоша хмуро уставился на меня. И этот его взгляд мне очень не понравился. Было в нём что-то нехорошее, тяжёлое, словно у продавца, поймавшего вора за шкирку и решающего: высечь за украденную плюшку или с миром отпустить. В душе-то я понимал, что ничего не крал, но отчего-то всё равно чувствовал себя виноватым.

- Как думаешь, про что картель хотел нас спросить?

- Про меня?

- Именно, - Тоша невесело улыбнулся, – а точнее, про ватажника Лёшку Чижика, бывшего в подручных у самого Лукича, а ещё гулявшего с нами в одной компании.

- Но это ровным счётом ничего не значит?! – возмутился я. – Мало ли с кем и когда я гулял. Они бы ещё в бордель мадам Камиллы наведались.

Губы Тоши нехорошо искривились.

- Да ладно? - не поверил я.

- То и ладно. Шлюху они одну искали… с таким усердием, что бедная мадам в город сбежала. Заведение целый месяц закрытым простояло, девчонки без работы остались. Гришку Рябого помнишь?

- Это который у мадам вышибалой работал?

- Он самый. Теперь у купца Хнычкина трудится, склады с продтоварами охраняет.

- А Яго?

- Про того не знаю, - признал Тоша. – Слыхал только, охрана в борделе полностью сменилась. Их теперь малажские ватажники крышуют – неофициально. Они всем в Центровой заправляют. Расписные вроде как в посёлке есть, а вроде как и нету. Борзости в них заметно поубавилось, теперь не разгуливают ферзями по улицам, городских по пустякам не задирают. Многие и вовсе татуировки спрятали под воротник, да рукава длинные.

- Всё равно не понимаю, - почесал я затылок, – чего картелю от вас понадобилось? Вы же и вправду ничего не знаете.

- А про тетрадку?

- Какую тетрадку? - изобразил я дурачка, хотя прекрасно понимал, о чём идёт речь. Тоша это тоже понял, поэтому вместо ответа продолжил:

- Поговаривают, что бразилы во время рейда искали какую-то лабораторию. Весь посёлок на уши поставили, найти не нашли, но со стригами переругались знатно, а что хуже всего - уронили свой авторитет. Развели их, что лохов в базарный день, - малажцы твои… Они с этого дела больше остальных барыш поимели. Под ними теперь большая часть Центровой ходит.

- И всё из-за одной тетрадки? – не поверил я.

- Да что ты про тетрадку заладил, - Тоша досадливо поморщился, - кому теперь до неё есть дело? Картелю нужны крайние, чтобы хоть как-то восстановить утраченный авторитет, вот они и роют носом землю - ищут, кого бы показательно наказать. Мы с пацанами - одна из ниточек, за которую, если потянешь, может и выпадет чего. А не выпадет - тоже не беда: чикнут ножом по горлу и в степь за железку. На радость местному воронью.

Хотел я сказать Тоше, что ножом по горлу – это ежели повезёт. Дознаватели картеля работали в лучших традициях мясников: тщательно и со вкусом, оставляя после допроса окровавленные ошмётки. Их не выбрасывали, а отправляли на корм домашнему скоту, тем же свиньям. Поговаривали, что у Диего Косты имелся целый выводок в хозяйстве, вот он их и баловал периодически. Хряки животные страшные, пострашнее волка или дикой собаки будут. Я один раз видел, как свиньи убили поросёнка. Разбегались внутри загона и таранили со всей силы, а когда тот упал, принялись топтать копытами, да жрать ещё живого. Писка и визгу было… Вот где ужас.

Понятно, что рассказывать об этом я не стал, зачем портить и без того плохое настроение гостя. Не исправили ситуацию даже бутерброды с сёмгой. Тоша умял целую тарелку, но счастливее от этого не стал.

- Как ты в городе оказался? – решил я подвести приятеля к интересующей меня теме.

- Лукич помог.

- Лукич?

- Да, Лукич, - неожиданно нервно отреагировал Тоша, - а ты как думал, мы сюда попали: волшебством или по воздуху? Не было у нас положенных документов, вот и ныкались за городом, ночевали в заброшенных гаражах, пока малажцы не отыскали. Сказали, ежели согласимся поработать на них, то помогут - вывезут из посёлка, и родных от картеля защитят. Сам понимаешь, особого выбора у нас не было.

- А что за работа?

- Полы драить.

- Я серьёзно.

- Так и я серьёзно, - без намёка на улыбку сказал Тоша, – ещё двор подметать, фуры разгружать, мусор выносить. Работы в баре хватает. Через пару месяцев обещали трудовое разрешение оформить и тогда можно за стойку вставать. Знающие люди говорят, у меня талант: руки ловкие, глазомер развит.

- А бар этот…

- Фортуна, - продолжил за меня Тоша, - бильярд местный – восторг: столы ровные, сукно хорошее, уж точно лучше, чем в забегаловке у Южных ворот. Помнишь, как там шары скакали? В угол поставишь - кия не нужно, сами в лузу закатятся.

- Не помню, - признался я.

- Ты что же это, не играл?

- В бильярд - ни разу.

Мой ответ удивил Тошу.

- Да? – проговорил он как-то растерянно. - А Киря говорил, ты к нам заглядывал.

- Ага… на свою беду.

- Погоди-ка, - удивлённый Тоша уставился на меня, - это что же получается… ты не с Лукичом?

Пришлось поведать краткую историю побега из посёлка, и о том, как по собственной глупости угодил в расставленные сети.

Сказать, что Тошу ошарашил мой рассказ, - это не сказать ничего. Он встал с табурета, подошёл к окну, помолчал, вернулся обратно. Уставился на меня, словно силился что-то понять. Наконец произнес:

- Мы думали, ты с малажцами.

- Был с малажцами, - поправил я, - неужели Лукич ничего не рассказал?

- Почему же, говорил… что ты в академию поступил, и что попечитель тебе квартиру выделил. Только не выпускает никуда, потому пришлось организовать связь через записки, - Тоша глубоко задумался. Видать не укладывались в его голове новости. Долго он их переваривал…

- Чего приказали-то? – в конце концов не выдержал я.

- А? – Тоша дёрнулся от неожиданности.

- Приказали, говорю, чего? С какой целью сюда послали?

- Да ничего особенного. Узнать про житьё-бытьё… тебя же целый месяц не было видно, вот и сказали проведать - поговорить. Заодно напомнить, что в ближайшую субботу ждут с докладом в баре.

- Кто ждёт?

- Без понятия, - признал Тоша, - но точно не Лукич. Он теперь не скоро в городе объявится: пасут его фараоны, шагу без наружки не дают ступить, потому и свалил от греха подальше.

Меня данное известие нисколько не обрадовало: ни в первый раз, когда о нём с торжественностью сообщил князь, ни сейчас. Бобыль он что - зло известное, можно даже сказать привычное, а кто вместо него будет – большой вопрос. Как бы хуже не стало. Хватает среди малажских ватажников лихих людей. Вспомнить того же Михася - бешеного пса, в котором человеческого ничего не осталось, одна лишь лютая злоба.

- Я пацанам сладкого захвачу? - от дурных воспоминаний меня отвлёк голос Тоши.

- Бери, конечно… и конфет, и фруктов, и мясной нарезки. Мне этого добра на три дня хватит, - кивнул я в сторону стола, - а не хватит, ещё принесут.

Тут-то и пригодились сваленные в кучу пакеты. Пока Тоша набивал их снедью, я воспользовался случаем и спросил:

- Как там пацаны?

- А чего им станется, живут помаленьку, - приятель вроде как отмахнулся от вопроса. Но, опустошив очередную вазочку с печеньем, вынужден был признать, - Малюте хуже всего… Наш здоровяк привык жрать от пуза: то дома у мамки, то у многочисленных бабушек с тётушками. В день по три раза обедать, а ужинать и того чаще. Это в посёлке, а тут…

- … ни мамки, ни бабушек с тётушками, - продолжил я за Тошу.

- То-то и оно, - грустно усмехнулся он, - ни родни близкой или дальней, ни друзей, ни просто знакомцев. Трудно жить без тыла, в особенности, когда к тылу привык. Нам всем, конечно, не легко: и мне, и Гамахену, но здоровяку нашему тяжелее во сто крат. Ты же его видел… Чтобы этакую тушу прокормить, постараться надо. Она и день и ночь есть просит, и мысли все только об одном: где бы пожрать добыть. Дошло до того, что он у особо пьяных завсегдатаев сухарики к пиву ворует.

- А начальство?

- А что начальство? Зарплату платит стабильно, по меркам посёлка - хорошую. Вот только одна беда: здесь не посёлок. Ценники на всё конские, взять ту же картошку: за килограмм обычной ранней просят девять копеек. Девять!!! А я на рынке дороже чем за четыре никогда не брал. Уже позабыли, когда мяса нормального ели в последний раз. Всё на овощах сидим, да на грече.

- Беда, - констатировал я.

- Беда, - согласился Тоша. Взял тяжёлые пакеты в обе руки, но дальше не пошёл, замерев каменным истуканом напротив окна. Я не сразу сообразил, в чём дело. Хотел было поторопить, но тут перед глазами возник образ скрючившейся фигурки, что ползком перебиралась по доске. Н-да, дела… надавал гостинцев полные руки.

Тоша потоптался возле подоконника, сходил в туалет, посидел на дорожку, и снова потоптался. Наконец, решился: лёг на импровизированный мост и пополз по нему, словно гусеница по ветке, активно двигая задом. Со стороны это, может, и выглядело забавно, вот только мне было не смешно. Гостинцы-то на этой стороне остались. Пришлось выручать – бегать на манер эквилибриста по разложенной над пропастью доске. Та скрипела, трещала, но, хвала небесам, выдержала. Три ходки - и пакеты оказались на другой стороне.

Прощание вышло неловким. Не умел я этого делать: ни раньше… ни сейчас. Всучил бледному от страха Тоше гостинцы и подтолкнул по направлению. Кажись, бедолага так и не понял, что все мучения остались позади и больше не нужно никуда ползти. Стоял бледный, с круглыми от страха глазами, пока дверцы не закрылись и лифт с шумом не уехал вниз.

Ну дела… А ведь Дед Пахом предупреждал в своё время. Говорил, что Алтополис – это сосредоточение злой силы: энергии, что завсегда копится в людных местах. Она не гудит в трансформаторной будке, не бежит по проводам, освещая улицы и подъезды, её невозможно измерить или осязать. Наука не обладает необходимыми знаниями, чтобы дать ей название, положенную шкалу мощности и формулу исчислений.

Когда-то давно была похожая ситуация с законом всемирного тяготения. Предки даже не догадывались, что ходят по земле благодаря силовому полю – гравитации, которую можно описать простым уравнением. Для них стоять на ногах было столь же естественно, как и дышать, и справлять нужду. Привычные вещи перестают таковыми казаться, когда пытаешься в них разобраться.

Вот и город, застывший посреди степи. Почему одних он лишает разума, окуная в волны похоти, азарта и тщеславия, а других… других я не встречал. Потому как Алтополис – место силы, ровно такое же, что гора Светёлка в Жигулёвских горах или озеро Лама на плато Путорана. И, как любое другое место силы, оно пробуждает в душе скрытое: семена, которые при иных обстоятельствах ни за что бы не проросли. На доброй земле всходы добрые, а на дурной - чёрные да гнилые, будто колосья пшеницы, поражённые грибками спорыньи. В том, что Алтополис стоит на дурной земле, не было никаких сомнений. Возвышался он над степью, что древний Вавилон – город, впитавший в себя все известные человечеству пороки, место погибели тела и души.

Не зря мне каждую ночь снились кошмары про покойного Михася, про голод. Раньше мамку видел: молодую и счастливую, которая гладила меня по голове и жалела, а теперь всякая нечисть во сне приходит. Кто виноват? Понятно дело - город. Вот и с Тошей похожая история приключилась. Выросли его страхи в разы – даже те, о которых он раньше не подозревал.

Нет, плохое это место – город… дурное. Не удивлюсь, если к Гамахену с Малютой тоже какая зараза прицепилась, о которой они сейчас, может, и не догадываются, но которая в будущем себя обязательно проявит. Надо будет предупредить пацанов… С этой мыслью и лёг спать.

А на утро закрутилась-завертелась чехарда новых забот, связанных с подготовкой к учёбе. Столько всего нужно было купить. Помощница князя подробный список составила, куда входили: три повседневных костюма, один парадный, два тренировочных, кроссовки, туфли, сорочки до кучи. Носками целый отдел был забит, потому как горели они на мне, как сухостой в жаркий день.

Официальную форму в Академии отменили лет двадцать назад, но общие требования сохранились. Я битый час читал правила о том, что сорочки должны быть белыми – исключительно белыми и никакими иначе: ни полосочки не допускалось, ни даже клеточки. То же самое касалось носков: однотонные чёрные у парней и белые без рисунков - у девушек.

В виде обязательных аксессуаров шли значки с гербом Академии. Их крепили на галстук, на нагрудный карман и на рубашку - в виде запонок. Красивых, с заглавной буквой «К» по центру, перевитой лентами и дубовыми листьями. «К» означало Константин… Константин Алексеевич «Осмомысл» - император и по совместительству основатель сего учебного заведения.

Раньше на гербе значилось перо с раскрытой книгой, однако вступивший следом на престол Петр Ⅳ решил внести некоторые изменения.

Злые языки поговаривали, что тем самым отпрыск почтил память покойного отца. Нет чтобы заняться укреплением границ, наведением порядка в армии и финансах. Уж больно много дыр образовалось в государственной мошне, из которой деньги утекали, что вода сквозь сито. Страна нуждалась в реформах, но Петр Константинович решил начать с Академии, ей же, по факту, и закончил. Изменив название и герб учебного заведения, а также возведя огромную статую папеньки перед входом, он быстро утратил интерес к государственным делам. Возложил бремя забот на чиновников, сам же укатил в Вену миловаться с местными мамзельками. На них и помер: то ли вина хватил, то ли чего покрепче, вроде боливийского белого.

Понятно, что версия эта была неофициальная, ибо нельзя ронять и без того подмоченную репутацию царя-императора. Сказано, Кондратий хватил за государственными делами - значит, так оно и было. А то, что память о себе плохую оставил… Ну так не всем же царям великими быть.

Этот вон об Академии позаботился, за что отдельная признательность от ректората в виде портрета в центральной зале. Повесили огромный такой в позолоченной раме. Ежели к стене дома прислонить, аккурат до третьего этажа достанет.

Будние дни прошли в хлопотах, а когда наступил поздний вечер субботы, я отправился с положенным отчётом в бар. Под покровом темноты выбрался из квартиры и, спустившись вниз по пожарной лестнице, нырнул в ближайший переулок. Память не подвела - до места добрался без приключений.

Неоновая вывеска всё так же моргала, отражаясь синими огоньками в лужах асфальта - «Фортуна»… Если бы Киря в своё время не рассказал, что в названии должны быть цифры, ни за что не догадался бы. Фиг их разглядишь в темноте, эти сломанные трубки.

Металлическая дверь оказалась запертой. Пришлось жать кнопку звонка и ждать ответа, пританцовывая от холода. Днём ещё было ничего – в распахнутой куртке можно бегать, зато ночью так морозец прихватит, что зубы друг о дружку стучат.

Думал, откроет кто-то из пацанов, они здесь вроде подсобных рабочих были. Ждал и потому сильно удивился, когда вместо Тоши увидел знакомого казака. Того самого языкастого Тимофея, что за одним столом с атаманом сидел и довёл подначками покойного Михася до белого каления.

- Какие люди! – провозгласил он, обрадовавшись моему визиту. Широко распахнул дверь, приглашая войти внутрь.

Я осторожно переступил порог. В коридоре по-прежнему царил сумрак, а ноздри щекотал кисловатый запах дешёвого пива.

- Ты уж не взыщи, Алексей, но угостить тебя нечем. Это же бар, сам понимать должен. Здесь из всей еды - солёные орешки с сухариками, да этот… как его бишь. Который по вкусу вроде лимона, а по факту никакой не лимон.

- Лайм? - вспомнил я название.

- Точно, лайм, - обрадовался Тимофей. И уже тише, словно стыдясь собственного незнания, добавил: - я поначалу думал, что это недозрелый лимон - зелёный, ему бы на солнце дать полежать. А оно вона как получается, отдельный вид… Да ты не стесняйся, не стесняйся, проходи!

Я не то чтобы стеснялся, скорее опасался. Уж слишком ярким оказался контраст на фоне прошлой встречи. Лукич был готов прибить одним только взглядом, Тимофей же, напротив, встречи обрадовался: не для галочки, по-настоящему. Не зря Василь говорил, что человек он хороший, но слишком молодой, слишком горячий и если кто пришёлся не по нраву, тут держись – скрывать не станет, достанет насмешками. Язык у казака косил знатно, что острая шашка в бою.

Мы не стали садиться в зале, а прошли в заднюю комнатку, расположенную аккурат за барной стойкой. Здесь всё так же пахло пивом, сигаретным дымом и отчего-то женскими духами. Казак кивнул, мол, располагайся, сам же уселся за единственный стол. Смахнул привычным жестом крошки. Порывшись в шкафчике, извлёк наружу две кружки, закинул в каждую по заварочному пакетику.

- Никогда не думал, что буду пить этакую дрянь, - пожаловался он, - а вот поди ж ты, довелось. В этой дыре нормального чая днём с огнём не сыщешь. Водки самой разной – пожалуйста, коньяк хошь – армянский, хошь французский, ликёров сладких - упейся, а самого главного нету. Видите ли, за чаем люди в другие заведения ходят. А по мне так если уж взялся наливать людям, то будь готов и водкой напоить и обыкновенной водою. Взять атамана нашего, тот после крепкого застолья имеет привычку употребить стакан чистой родниковой. Говорит, спать не лягу, пока не выпью. И я, глядючи на него, пристрастился… Стакан, а то и два обязательно опрокину. И знаешь, что самое интересное - по утрам легче вставать. Не зря говорят, что вода целительной силой обладает, вымывая из организма всякую пакость.

- А чай? – спросил я, хватаясь озябшими пальцами за кружку.

- А что чай? – удивился казак. – Чай, он разным бывает… Тот, что сейчас пьём, даже чаем назвать нельзя – так, пыль мелкая, перемолотая незнамо кем.

- Я думал, в городе только лучшее.

Тимофей фыркнул в усы.

- Эка, брат, ты хватил. Нету на земле места, чтобы всё идеально было: ни в Петербурге, ни в Париже, нигде.

- В городе всяко легче жить, чем в посёлке, - возразил я.

- Оно может и легче… Вот только статистика о другом говорит, - казак кивнул в сторону лежащей на столе газеты. – Пресса пишет, что количество самоубийств в Алтополисе за последний год выросло в два раза. Каково, а? Или думаешь, люди от хорошей жизни с небоскрёбов сигают? Казалось бы, всё у человека есть: семья, дети, работа престижная – радоваться нужно, а он открыл окно и рыбкой нырнул. В газетах пишут, что во всём скорость виновата - ритмика жизни, стало быть. Загнанные лошади и то от галопа дохнут, что уж про людей говорить - всё бегут и бегут куда-то… Дошло уже до того, что нет времени чаю хорошего попить. Предки-то наши не дураки были, когда церемонии разводили. Сядут чинно за стол, побеседуют о пустяках – исключительно о них, чтобы лишнее из головы выкинуть: о здоровье справятся, о погоде, и о том, кто куда ездил, да какую дичь бил, ежели охотник. Поговорят, нервы сами собой и успокоятся, а уж когда самовар закипит, можно к чаепитию приступать – отхлёбывать из блюдца вприкуску с сахарком или сушками. Дед мой так пить любил, никогда не торопился. И дожил бы до ста лет, если бы не старые раны, Нервы были прочными, как стальные канаты, а этим… психованным проще расфасованную по пакетикам дрянь в кипяток бросить, - казак заглянул в собственную кружку - поморщился. Взболтал на дне один ему видимый мусор, после чего продолжил: – цвета с виду нормального, но на вкус… мама дорогая. Жили в Красильницком - беды не знали. Заварки в каждом доме на любой выбор: и бархатного кубанского, и терпкого грузинского. Я уж про рынок не говорю, где этого чая целые развалы: с любого континента, на любой вид и вкус, даже редкого африканского, больше на опилки похожего. Как бишь его называли… Ройбуш?

Я согласно кивнул. Чего-чего, а добра этого в посёлке и вправду было навалом. Некоторые купцы только чаем и торговали, имея немалый барыш. Не поддельного пакетированного, которого в посёлке днём с огнем не сыщешь, а настоящего - на развес. Почему так? Многие на казаков ссылались, дескать это в их природе заложено - чаи гонять по любому поводу. Может и так, но ведь хватало и другого народа в трущобах, тех же бразил, на родине сроду чаю не пивших. На завтрак у них было кофе, и на обед, и на ужин, и даже среди ночи вставали, чтобы горьким напиться. Зимою употребляли горячим, в летнюю жару - со льдом.

Пили в основном старики - те, кто ещё помнил далёкие берега Америки, а когда их не стало, вошла в фавелы новая, доселе неведомая традиция чаепития. Не зря же говорят: с кем поведёшься, от того и наберёшься. Вот и нахватались бразилы от извечных врагов – казачков малажских… И вкус оказался приемлем и цена. Это в Рио-де-Жанейро кофейные деревья за каждым углом росли, а у нас куда ни плюнь - полынь, да высохший на солнце житняк. Вот и перешли иноземцы на чай, закупались на развес целыми килограммами, позабыв про некогда любимый кофе.

Сделав пару глотков, Тимофей решил вдруг вдариться в воспоминания. Рассказал про празднования Масленицы, прошедшие с немалым размахом. И про то, что за городом снова сожгли соломенное чучело. Правда, рекорда не получилось: высота кукла оказалась ниже прошлогодней на полметра, зато объёмами… Объёмами Маслёна удалась.

Организаторы действа постарались на славу, придав чучелу формы в нужных местах. Вышло уж слишком натуралистично… Отец Сергий увидев подобное непотребство, аж в ступор впал. Надо сказать, местный батюшка и без того не жаловал масленичные гуляния, называя их не иначе, как бесовскими пережитками, - и вдруг баба гигантского роста с неприлично выпирающими округлостями. Столько соломы в её ягодицы напихали, да в груди, что иной отаре овец на неделю бы хватило.

Занялась Маслёна знатно. Полыхнула так, что жар почувствовали в задних рядах, а у стоявшего ближе всех Мотьки брови с ресницами обгорели. Шума было… зрители остались довольны – и стар, и млад. Радовались все, окромя отца Сергия, впавшего в праведный гнев. Ох и досталось же охальникам, её соорудившим. Ох и влетело… Долго гремел зычный бас батюшки над посёлком.

Много чего понарассказывал Тимофей. И про улицу Товарную, по которой раньше пешком пройтись было невозможно, и которую, наконец, соизволили залить асфальтом. И про неудачливого Хнычкина, у которого склады обворовали в который уже раз. Ничего не помогало купчине: ни сигнализация, ни увеличенная в разы охрана.

Тимофей всё говорил, а я ждал, когда речь зайдёт о главном. Прокручивал в голове раз за разом, с чего бы начать отчёт, но собеседник словно позабыл, с какой целью к нему гость явился. Сам чесал языком и меня выспрашивал до того ловко, что я и сам не понял, как многое рассказал: про житьё-бытьё на попечении князя и про месяц, проведённый в больнице. Получилось, что вроде как отчитался, а вроде и нет. Не похоже это было на доклад, который имел обыкновение требовать Лукич. У бобыля всё строго было по струнке, а тут словно со старым приятелем встретился.

Вышел я из бара в полном недоумении. Вот оно как получается… Раньше всё в толк взять не мог, отчего столь молодой казак в ближниках атамана ходит. С Василём всё понятно: он когда служил, не последним человеком в казачьем приказе числился. И Лукич в хорунжих полковой разведки ходил. А Тимофей? Злые языки поговаривали, что тот горазд был только подолы юбок поселковым девкам задирать. Обыкновенный, ни на что не годный гулёна, а оно вон как оказалось. Не так прост молодой казак.

Вспомнился прошлый год, когда меня, напуганного и замёрзшего привели к Малаге. Поставили оборвыша пред грозными очами атамана. Спрашивается, зачем? Аппетит за столом испортить (они тогда ароматные щи хлебали, закусывая розовым с прожилками салом) или, может, другая задача стояла? Получается, что так. Михась вона как взбеленился, признав меня. А Тимофей ловко подкинул в огонь дровишек - подогрел злобу подколками до такой степени, что тот аж за нож схватился. Виданное ли дело - за столом да за нож! Даже у диких народов не принято было нападать на тех, с кем только что преломил хлеб, а Михась словно с цепи сорвался. Довёл его тогда Тимофей. Не из-за одной лишь лихости казацкой, как думалось поначалу. Она ведь разная бывает… бывает шальной и безбашенной, способной раньше времени увести на тот свет, а бывает по-животному хитрой - что у степного волка, чующего, когда следует напасть. Последнее, это как раз про Тимоху.

Нет, не по собственной воле он начал кусать Михася, а действовал строго по наущению атамана. Тому нужен был лишь повод, чтобы выгнать неугодного казака из числа ближников, и не случись Лёшки Чижика, нашелся бы другой… Дурак Михась, раз этого не понял. Считал меня главной причиной всех своих бед, с тем и помер.

Воскресный день пролетел незаметно. Я занимался обычным ничегонеделаньем: лежал на диване, пялился в телевизор и ел – всё, до чего мог дотянуться. А с понедельника началась новая студенческая жизнь.

Она закрутила меня, завертела в водовороте событий - да так, что не всегда получалось выдохнуть. Тут-то и вспомнились слова Тимофея про безумный ритм города. Сидючи в квартире, прочувствовать его не получалось, ровно как и в редкие часы прогулок под охраной. Сейчас же жизнь колотилась бешеными ударами сердца в груди. Бум-бум-бум…

Весь день был расписан буквально по минутам.

В 6:30 подъём и быстрый завтрак. В 7:20 прыгаю по ступенькам в подъезде, на ходу застёгивая куртку. Машина уже ждёт внизу - «под пара́ми», как любит говорить товарищ Ромеро. И только попробуй опоздать. В 7:50 несусь по бесконечным переходам академии в поисках нужной аудитории.

Планировки есть на каждом этаже, на каждом перекрёстке – большие, во всю стену, с переплетением разноцветных линий. Требуется время чтобы в них разобраться, но времени-то как раз и нет. Его едва хватает, чтобы домчаться до аудитории, занять место и попытаться понять, о чем вещает далёкая фигурка лектора на кафедре. Исписать тетрадные листы до мозолей на пальцах, а после снова бежать в поисках очередной аудитории.

Первый день я только и делал, что опаздывал под кривые усмешки сокурсников. Даже схлопотал первое предупреждение от профессора Крапивина: дескать, ещё раз подобное повторится - и обучаться стану самостоятельно, по книжкам в библиотеке.

На второй день я сообразил, что лучший проводник в хитросплетениях коридоров – это одногруппник Егор - высоченный дылда, стриженную башку которого было видно за сотню метров. Флегматичный по природе своей, он не шёл – он плыл среди толпы, что каравелла по волнам. За ним и ходил хвостиком, до тех самых пор, пока не запомнил расположение аудиторий.

Драгоценные минуты перерыва тратились на еду. Столовая располагалась в восточной части учебного комплекса – огромная зала, вечно забитая студентами. Длинная очередь тянулась мимо стоек с раздачей, мимо панорамных окон с видом на внутренний дворик, мимо череды столов и заканчивалась аж у противоположной стены. Хочешь – стой, рискуя пропустить лекцию, а не хочешь… Я не хотел, поэтому перекусывал на ходу в ларьках, благо таковые имелись. Ассортименту небогатого, поэтому выбирать особо не приходилось: проглотил пирожок, запил чем придётся и снова бежать сломя голову.

Городским было легче - они к такой ритмике с раннего детства привыкшие. Тот же Евгений не только везде поспевал, но и находил драгоценные минуты, чтобы понежиться под лучами редкого осеннего солнца. Читал книгу или кушал мороженое вместе со зловредной Милкой. Меня тоже звали, да какой там. Столько всего нужно успеть, столько выучить.

На этой почве я малость расхандрился: пропал сон, аппетиту не стало, появилась раздражительность и злость. Да такая, что под конец второй недели нагрубил Аполлинарию Андреевичу, натурально послав доктора в дальние края. А чего? А ничего… надоели со своими расспросами. Даже добрая псина оскалится, ежели её каждый день доставать.

«Ты молодец, Алексей… ты сообразительный… ты обязательно справишься» - звучало заезженной пластинкой. Понятно, что доктор пытался меня поддержать, только легче от этого не становилось. В особенности от сравнения с Михайло Ломоносовым. Ну какой я к чёрту светило?! Не выйдет из Чижика великого учёного - мозгами не вышел. На фоне закончивших три класса церковно-приходской школы я, может, и выглядел умником, однако же среди студентов академии… Даже думать об этом не хотелось, настолько жалким выходило сравнение.

Повезло ещё, что учились мы по облегчённой программе. Такая вот привилегия особого курса, главной целью которого было развитие таланта. «Вы не такие, как все, вы – будущее человеческой цивилизации, а учёба – постольку-поскольку, чтоб уж совсем дурнями не казаться на фоне остальных».

Тот же Евгений на лекциях откровенно скучал: он-то производные ещё в школе выучил, как и Милка, а мне приходилось корпеть - не только писать, но и вникать, запоминая большие объёмы материала. Бедная головушка начинала пухнуть от бесконечных попыток «впихнуть невпихуемое». Вот бы недельку отдохнуть, но, увы, до самого Рождества каникул не предвиделось.

Спасало лишь осознание того, что я не один такой в дырявой лодке посреди океана. Хватало и других студентов с пробелами в знаниях, тот же дылда Егор. Флегматичный по природе своей, он не только ходил медленно, но и соображал туго. Милка пять вопросов спросить успеет, пока он над первым размышляет: солидно так, основательно. Ровно так же он думал на первой контрольной по математике. Первую половину решил верно, а до второй так и не добрался – не успел, набрав по итогу худший балл на потоке.

Был ещё пухлый Толик, которого все здесь величали на французский манер - Анатоль. Тонул он не меньше моего, но при этом всегда оставался спокойным, предпочитая заедать стресс пирожками.

- Как Бог даст, - отвечал он всякий раз, когда к нему приставали с расспросами. – Сдам – хорошо, не сдам – уеду к тётушке в деревню под Симбирском. Хозяйство там знатное, почитай, без малого тридцать дворов с коровами, лошадьми… Луга есть заливные и озеро, полное карасей.

Отвечал он с блаженной улыбкой и снова принимался за пирожки. Подобное благодушие многих раздражало. Да чего уж греха таить - всех. Словоохотливая Милка и та не могла с ним общаться.

- Надоел, блаженный, - жаловалась она, - на всё у него воля Божья, что ни спроси. Ещё и лыбится вечно, как дурачок.

Зря это она. Анатоль дурачком не был… Не был он и умственно отсталым, как любили шутить некоторые остряки. Воспитывала его бабушка – женщина старых порядков из глухой провинции, отсюда и привычки. Ежели на них внимания не обращать, то оказывается Анатоль душевным парнем: булочкой всегда поделится и совет даст, если попросишь. А уж как про природу родных мест рассказывает: и про бисеринки росы по утрам, и про облака тумана, стелющиеся над водой. Поёт, а не говорит. Прямо заслушаешься...

Бабушка на внука денег не жалела. Семь лет исполнилось – сразу в школу отдала. Не в какую-нибудь церковно-приходскую, где ежели читать-писать научат и то ладно, а в настоящую – частную. Вот только не помогло это… Учился парень из рук вон плохо.

- Анатоль, как так вышло, что ты не сечёшь в производных? Вона, - кивнул я в сторону скучающего за партой Евгения, - всю учебную программу наперёд знает, а ты плаваешь в ней, что те караси.

Толик с сочувствием посмотрел на меня, будто перед ним не сокурсник был, а дитя несмышлёное. Вздохнул по-стариковски, и принялся терпеливо объяснять:

- Я где учился - в Симбирске, а он в 6-й Московской… Чувствуешь разницу?

- Не очень, - честно признался я, – и то и то гимназией зовётся, и то и то дипломы выдаёт.

- То да не то. Дипломы твои что суть - лишь бумажки. Главное же здесь, - Анатоль хотел постучать пухлым пальцем по голове, но вот беда - тот был занят, помогая удерживать очередной пирожок с повидлом. – Снова не понимаешь?

- Не понимаю.

Толик был доброй души человек. Другой за расспросы в обеденное время давно бы послал, а этот лишь тяжко вздохнул:

- Гляди, как у нас было… запил учитель основ техники - один единственный, другого нет. Так его полгода историк подменял, который про Бородинское сражение многое рассказать может, а про силу приложения ни в зуб ногой. Бывало, встанет перед классом с раскрытым учебником и читает заунывным голосом, что пономарь на молебне. Объяснить толком ничего не может, потому как сам не разумеет, а урок ведёт.

- Неужели больше некому? – удивился я. – Симбирск – он же большой.

- По меркам деревни, может, и большой, а в масштабах страны глубокое захолустье, куда имеют привычку ссылать провинившихся чиновников. На весь город всего пять гимназий, из которых три нормальные, а две не пойми чего… Дома трудолюбия для девиц или, как у нас говорят, училище плошек и поварёшек. Бестолковые, одним словом, ничему толком не учат. Своих преподавателей не хватает, чужие в город не жалуют, вот и набирают с бору по сосенке. На многое закрывают глаза: на квалификацию, на опыт, на возраст - лишь бы штатное расписание заполнить. К примеру, в нашей гимназии арифметику преподавал глубокий старик, заставший ещё Петра Константиновича на троне. Вроде в своём уме, а вроде и не совсем: имена людей путал, на стенах писал.

- Как на стенах? – не понял я.

- Да вот так - натурально. Доска закончится, а он дальше продолжает мелом водить, прямо по краске. Мы ему кричим: «Никодим Евстафьевич, остановитесь!»… да какой там. Он ко всему прочему ещё и тугой на одно ухо был. Но надо отдать должное – математику знал крепко.

Позже выяснилось, что чудаковатый учитель был не единственной проблемой Симбирской гимназии. Денег в кассе заведения вечно не хватало, поэтому учебный материал был старый - ещё «доконстантиновских времён», как, собственно, и учебный план, который верстали из чего придётся. Верстали в Симбирске, в Царицыне, в Томске, и в сотнях других городов. Не существовало в Империи единой образовательной программы, не доходили у царей руки до столь банальных вещей. Облагодетельствовать университет имени папеньки – это пожалуйста, это мы завсегда рады под вспышки фотокамер и звуки торжественной музыки, а чтобы на системном уровне, да в масштабах всей страны… Грустно.

Другое дело - столичные гимназии: тут тебе и новые учебники, и прогрессивный подход. И великосветские особы своим вниманием не обделяли: то какой-нибудь князь в гости пожалует, то мясной барон. Всё хорошо в них было, за исключением количества мест. Мало их было – катастрофически мало, потому и доставались они отпрыскам Юсуповых да Воронцовых. Ещё несколько сотен престижных гимназий насчитывалось в крупных городах вроде Киева, Риги и Екатеринбурга. И на этом всё… баста.

Нельзя сказать, что остальные школы выпускали совсем уж дураков. Бывало, что учили - и учили крепко. Однако тому же Толику было бы сложно поступить в Московский Университет или Академию Алтополиса без дополнительной подготовки. А жителю отдалённого посёлка так и вовсе невозможно. Писать, читать умеет и то ладно. По такому принципу обучался простой люд в церковно-приходских школах. Три класса закончил - считай грамотей. У меня же и того не было.

Тяжко приходилось – ТЯ-ЖЕ-ЛО, особенно поначалу… Ходил, словно сомнамбула в непрекращающемся сне: дом – учёба, учёба – дом. Один бесконечный кошмар, из которого нет возможности выбраться. Я настолько погрузился в эту пучину, что порою терял связь с реальностью. Один раз очнулся посреди коридора и так и не смог вспомнить, куда шёл. Другой раз забыл переобуться, выбежав на улицу прямо в летней обуви. Благо, стоявший мороз тут же указал на совершённую ошибку.

Периодически перед глазами мелькала озабоченная мордашка Милки.

- Эй, Лёшка-картошка, у тебя всё хорошо? – спрашивала она меня. Я по привычке отмахивался, но вредная девчонка не отставала: бегала за мной хвостиком. То и дело угощала вкусняшками, которые в превеликом количестве покупала на переменах. Садилась рядом и принималась болтать. Погружённый в собственные мысли, я Милку не слушал, но её это нисколечко не волновало. Она шутила, сама же смеялась, принималась рассказывать очередные девчачьи глупости, до того увлечённо, что забывала, для кого, а главное, зачем это начала.

Один раз дала вместо дольки апельсина лимон. И смеялась аж до коликов, глядя на мою кислую физиономию. Другой раз прицепила к отросшим за лето волосам заколку – розовую, с бабочкой. Более девчачью и найти трудно. Прицепила до того ловко, что я даже не заметил. Так бы и зашел в аудиторию, если бы Милка не догнала в коридоре и не сорвала с головы украшение.

- Чижик, ты бы видел себя… До чего потешный!

Она мне этот случай потом долго припоминала. Называла поселковым модником и притворно закатывала глазки.

Я бы обязательно отомстил, придумал в ответ какую-нибудь гадость, но проклятущая учёба забирала слишком много сил.

Нас часто видели вместе: на лекциях, в коридорах, на улице. Ну и понятно, что зубоскалили по этому поводу.

- Эй, Ромео, где твоя Джульетта из подмышки?

Это они так намекали на рост Милки – самой маленькой не только в группе, но и на всём потоке. Достававшей своей макушкой аккурат мне до подбородка - шмакодявка, одним словом. Имелись подозрения, что она и возрасту была сильно младше. Сама Милка в этом никогда не признавалась, строила рожицы в ответ, что ещё больше укрепляло в подозрениях. Странно, в Академию младше пятнадцати не берут.

Со временем к нашей компании всё чаще начал присоединяться Евгений. Его долговязый силуэт неизменно следовал за Милкой. Имел вид задумчивый и, можно сказать, печальный. Хотя чему ему грустить: деньги-то есть, в учёбе один из первых, и повсюду имеет уважение и почёт. Отпрыск самих Юсуповых, как-никак.

Это только на словах в Академии отсутствовали сословные предрассудки, а на деле всё как и везде: у дворянчиков свой круг общения, у купчишек - свой, у служивых - третий. Тоже мне, выдумали – равенство, студенческое братство! Жизнь она ведь везде одинаковая - что в стенах Академии, что за её пределами. Неоткуда другому взяться.

Милка подобное отношение не замечала: ей что сын Юсуповых, что дворничихи Агафьи. Знай себе щебетала с любым - блаженная. К ней так и относились - снисходительно, с улыбками. Мне же подобными глупостями заниматься было некогда. Учеба, чтоб её.

Единственное, что выбивалось из череды серых будней, - это походы в бар. Их-то я ждал с нетерпением… Хотел повидаться с пацанами - с той единственной ниточкой, что связывала меня с прошлым: голодным и холодным, и не таким уж ласковым, а вот поди ж ты, сердце замирало при одной только мысли.

Первый раз, когда шёл, всё думал, как пацанва встретит. Как обрадуется принесённым гостинцам - в особенности связке пражских шпигачек, пахнущих до одурения вкусно даже сквозь толстый слой промасленной бумаги! Вспомнились слова Тоши о полуголодном существовании, потому и выгреб половину холодильника. Дождался темноты, перекинул сумки и по пожарной лестнице спустился вниз.

В ночи все дворы казались одинаковыми, особенно дворы-колодцы, лишенные света окон. Несколько раз я оказывался на незнакомых улицах, где едва не привлёк внимание постового. Нырял в многочисленные арки, плутал по лабиринтам переходов, пока каким-то чудом не набрёл на уже знакомую вывеску «Фортуна». Всю ту же с потрескивающими неоновыми трубками и отсутствующими цифрами в конце. Нажал на звонок, а дальше сам не понял, как оказался в крепких объятиях Малюты.

- Эка вымахал, эка подрос! – огласил он окрестности раскатистым басом и, вместо того чтобы отпустить, стиснул ещё сильнее. – Гляньте-ка пацаны, кого в наш район занесло. Раньше был чижиком-пыжиком, а теперича вона каким стал. Не чижом - ЧИЖИЩЕМ!

Пацаны встретили моё появление без особого энтузиазма: вяло поздоровались, поинтересовались делами. Пустых разговоров хватило на пару минут, после чего Тоша взялся за швабру и принялся драить полы. Гамахен вернулся за стойку к ожидавшей его горе грязной посуды. Кажется, один Малюта был не у дел, а потому искренне обрадовался моему появлению. Обрадовался здоровяк ещё больше, когда обнаружил в принесённом пакете гостинцы. Тут же извлёк наружу связку пражских шпигачек и принялся жадно рвать зубами, только что не поскуливая, словно изголодавшийся по мясу пёс.

- Ты бы хоть обёртку снял, - заметил Тоша и тут же пожалел о сказанном, потому как здоровяк не нашёл ничего лучше, чем сплюнуть комок бумаги на только что вымытый пол.

Тошу едва удар не хватил

- Ты совсем охренел?! – завопил он. – Второй час драю!

- Да ладно, чего там.

- Чего? Чего?! - Тоша от подобной наглости едва не задохнулся. Перехватил швабру на манер рыцарского копья и прямиком двинулся на Малюту. Тот благоразумно отступил, прижав к груди самое ценное, что имелось, – связку шпигачек.

- Мало того, что трескаешь в одно рыло, так ещё и гадишь – гад! – пылал Тоша праведным гневом.

Эх, в другой бы раз непременно досмотрел сценку сражения до конца, но дела прежде всего. Меня уже ждали с отчётом.

Доклад вышел скомканным. Тимофей явно спешил, то и дело поглядывая на часы. Видать, к барышне, раз так принарядился: модная сорочка со стоячим воротничком, тёмно-синие с отливом брюки, а ещё сбивающий с ног запах одеколону. Понять казака было можно: Алтополис - это тебе не захудалый посёлок с единственным на всю округу домом терпимости. Здесь поди этих борделей на каждом переулке по три штуки в ряд. Да и других развлечений хватает.

Казак подгонял, а я тормозил, пытаясь поймать разбредающиеся в голове мысли. Трудно сосредоточиться после насыщенного учебного дня, а тут ещё пацаны устроили за стенкой разборки с криками и грохотом падающих стульев. Пришлось казаку потратить драгоценное время на нравоучительную беседу с непременным обещанием отходить шваброй обоих, ежели не угомонятся, а после, вернувшись, дослушать доклад.

- У тебя всё? – спросил он под конец.

- Почти, - признался я. И замолчал, не зная, с какого бока подступиться.

- Чего ещё? Не томи давай, чай не девка красная.

Я и выпалил одним махом:

- Можно мне остаться? Давно с пацанами не виделся, вот и хочется… Да вы не переживайте, я до рассвета обернусь. Никто про то не прознает: ни князь, ни евойные подручные. Клянусь!

- Что я, мамка твоя, чтобы переживаниями заниматься? – против ожидания, ухмыльнулся казак, но пальцем на всякий случай погрозил, мол, «смотри у меня». После чего встал перед зеркалом, оценил свой внешний вид и покинул комнату. Ну точно - к барышне намылился! Вона как умчался, быстрее ветра.

Когда я вернулся в зал, от принесённых гостинцев ничего не осталось. Пацаны поработали на славу, умудрившись сжевать даже старый батон, про который благополучно забыл и который с неделю провалялся на холодильнике. Хлеб же - не выкидывать… Теперь от него остались лишь крошки, а от всего остального - гора обёрток, да блестящие жиром консервные банки.

Малюта выглядел довольным. Закинув ногу на ногу, он с некой непринуждённой ленцой ковырялся во рту зубочисткой. Может, даже жмурился от удовольствия, словно обожравшийся сметаной кот. Почему может? Да потому что за тёмными стёклами глаз было не разглядеть. И какого лешего ему понадобились солнцезащитные очки? Здесь и без того приходилось напрягаться, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Для форсу? Было бы перед кем форсить.

Пока здоровяк бездельничал, пацаны вовсю пахали: Тоша драил полы в дальнем углу залы, а Гамахен за стойкой зло и даже как-то нервно вытирал посуду. Работы ему предстояло много, если судить по выстроившимся в ряд грязным кружкам.

- Тимофей разрешил остаться, - сказал я, чтобы обратить на себя внимание.

Швабра глухо ударила по краю металлического ведра и вновь наступила тишина, перемежаемая скрипом вытираемого стекла

- Говорю, мне разрешили остаться!

Растёкшийся по стулу Малюта с трудом приподнял голову и этак нехотя выдавил:

- Добре… только чур не шалить.

- И по намытому не ходить, - добавил зло Тоша.

- У нас тут строгий учёт, - вставил свои пять копеек Гамахен, - начальство спросит даже за выпитый стакан сока, поэтому из бара ничего не таскать.

- А Киря обещался клубничным мохито угостить, - припомнил я слова одного козла-бармена. На что Гамахен парировал:

- Вот с Кири и спрашивай.

- Да как же я с него спрошу, ежели его нет.

- А это не мои заботы. Лично я тебе ничего не обещал, поэтому какие вопросы?

Внутри зашевелился неприятный комок, сотканный из обиды и злости: на Кирю, на пацанов, а больше всего - на себя самого, заявившегося в гости и незнамо чего ожидавшего. Что думал, с распростёртыми объятиями встретят? В особенности после всего случившегося, когда были вынуждены драпать из посёлка, поджав хвосты. Из-за Чижика, между прочим. Из-за его грёбаной удачи, послужившей причиной конфликта между преступными группировками. И пусть в том моей прямой вины не было, легче от этого не становилось: ни мне, ни пацанам.

Погано было на душе, а тут ещё Малюта дровишек в костёр подкинул. Он, этак лениво потянувшись, заявил:

- Малой, если увижу, что бухаешь, башку откручу.

Нет, это уже ни в какие ворота не лезло. Он мне не батя, не брат – вообще никто, а все туда же: лезет с нравоучениями.

Обида, до той поры сдерживаемая, прорвалась наружу:

- Вкусные шпигачки – да? Пожрал? А икорка чёрная, что прошлый раз передавал, а рыбка красная, а баклажаны печёные с княжьего стола? Коликов не случилось, всё сожрать успел?! Я к вам как к людям, а вы… вы…

Я бы многое наговорить успел, если бы не предательски задрожавшие губы. Прежде слезу специально пускал, чтобы прохожих разжалобить, а тут вдруг само полилось, словно кран открыли. Хорошо, что кругом полумрак. Я быстрым движением вытер глаза, развернулся и побрёл к выходу.

Распустил слюни, словно девчонка. Раньше такого отродясь не случалось. Умел я вызывать злость, на ней и держался, когда другие пасовали. Она родимая избавляла от страха и боли, делала сильнее, заставляя идти вперёд.

Конечно, бабушка Лизавета учила другому. Говорила, что темень в душе не лучший советчик по жизни. Но то - какой жизни? В тепле и уюте? С цветочками на подоконниках и расшитой скатертью на столе? Не было у меня ни того ни другого, зато имелась улица с её простыми законами. Не хватает физической силы - бери характером. Не хватает характера - взращивай. А какое для того потребно удобрение? Злоба!!! Она, родимая, потому как к злой собаке лишний раз не сунешься, поостережёшься. И палкой не ткнёшь и с места не прогонишь. Вот я и скалил зубы. Раньше скалил, а тут вдруг размягчился. Видать, изнежился за неполный год под крылом князя. Барином себя почувствовал – забыл, какой жизнь бывает.

Но то ничего, то пройдёт. Я вспомню… я обязательно вспомню. Не стану бегать, мотая сопли на кулак. Из одного лишь принципа останусь, тем более что Тимофей дал добро. Он здесь главный, а не Гамахен или вон этот здоровенный в солнцезащитных очках. Пойду лучше в бильярд поиграю. А эти пускай смотрят и знают, что Чижик – пацан гордый и памятливый: хрен они ещё гостинцев получат. Специально буду приходить и трескать в одно рыло: и сервелат, и конфеты, и прочие сладости. Пускай на собственной шкуре прочувствуют, каково это - за добро недобрым платить.

Я готов был продемонстрировать свою гордость, вот только кто же знал, что бильярд окажется таким сложным. Сколько раз доводилось наблюдать за игрой со стороны. Казалось бы, чего проще: наклонился, прицелился получше – и бац! Шар в лузе.

Ага, как бы не так... Наклонится и прицелится у меня получалось, а вот попасть по шару... Кончик кия бил куда угодно, только не в цель: уходил то вверх, то в сторону, скользил по самому краю, один раз «капнул» зелёное сукно. В конце концов удалось задеть шар и тот покатился в сторону борта - совсем не туда, куда я рассчитывал.

- Кто же так кий держит! – раздался раскатистый бас над головой. А следом за голосом возник и сам Малюта. Отобрал у меня кий, после чего веско произнёс:

- Смотри и учись, Алексей Батькович. Левую руку держишь ближе к шару. Вот так… Деревяшка, она хоть и длинная, но пока до цели дойдёт, сто раз повернуть успеет. И напрягать мышцы руки без надобности. Это тебе не уличная драка, чтобы хвататься, как за дубину. Тут больше умение нужно, чем сила. Теперь понял?

Я делал вид, что слушаю, а сам смотрел на руки Малюты: жилистые, худые. Да и сам здоровяк изрядно сбавил в весе, в особенности это стало заметно, когда он снял очки, явив миру тёмные круги под глазами. Кажется, Тоша что-то такое рассказывал: о Малюте, который хуже других перенёс вынужденный переезд. Вечно недоедал, жаловался. Будешь тут жаловаться, когда из богатыря превратился… не то чтобы в худого, даже в нынешнем состоянии Малюта никак не тянул на дрища, скорее похож был на человека больного. Вона как пальцы подрагивают.

Несмотря на тремор, здоровяк умудрился загнать шар в лузу, после чего довольный вернул кий. Дескать, держи, мелкий – владей, а я со своей стороны сделал всё, что мог. Теперича покажи, чему научился. Однако я вместо этого спросил:

- Что с руками?

Удивившись такому вопросу, Малюта поднёс ладони к лицу и внимательно осмотрел их.

- А что не так?

- Дрожат, как с перепоя.

- Ничего они не дрожат, - обиделся здоровяк. Сжал и разжал кулаки, демонстрируя крепость тела. Надо сказать, те внушали, даже несмотря на случившиеся метаморфозы. Кувалды, а не кулаки.

- Дрожат-дрожат, - неожиданно поддержал меня Гамаш. – Только то не с перепоя, а от усиленной работы. Малюта наш полдня коробки таскал, потом кеги подвезли, нужно было срочно фургон разгрузить – вот и надорвался. Раньше этим три человека занимались, а теперь Малюта один остался. Он же у нас сильный, сдюжит и не такое.

- Ты плохого не подумай, - добавил Тоша, - мы свою помощь предлагали. Да вот только Малюта у нас человек гордый, отказывается поломойкой работать.

- Да потому что не мужское это занятие полы драить или, вона…, - здоровяк ткнул пальцем в сторону Гамахена, - посудомойкой! Вы мне ещё шить предложите.

- Так и произошло разделение труда, - с издевательской грустью в голосе констатировал Гамаш, - одни мужскую часть работы делают, другие женскую. И все довольны, все счастливы.

- Да, довольны, - буркнул здоровяк, - или имеются какие-то претензии?

- Боже упаси, - воскликнул Гамахен. – Мне до твоего здоровья нет никакого дела.

- Зато мне есть, - возразил Тоша. - Надорвешься, заработаешь грыжу и что я потом твоей мамке скажу?

- А мамка моя здесь при чём?

- Да притом! Или забыл, кто просил за тобой присматривать? Ты же у нас как молодой бычок - сил набрался, а разума с гулькин хрен.

- Сам ты хрен… гулькин, - обиделся Малюта, но продолжать спор не стал. Вместо этого вернулся к дивану, где спустя пару минут захрапел. Прав оказался Гамахен, умотали сивку крутые горки, а ежели говорить точнее - тяжёлая работа. В другой раз здоровяк бы ни за что от стола не отошёл. Уж больно любил в бильярд играть.

Я продолжил гонять шары, на практике оттачивая недавно преподанный урок. Получалось неплохо… Мне даже удалось загнать парочку в лузу. Вскоре ко мне присоединился Гамахен. Сыграть партию он отказался, вместо этого решив понаблюдать за моими мучениями - молча, что было совсем удивительно. Чтобы Гамахен, да не съязвил.

- Видал, как его! – воскликнул я, когда удалось закатить очередной шар в лузу. От противоположного борта по идеальной траектории – красота! Получилось на дурачка, если честно, но постороннему наблюдателю об этом знать не обязательно. Такой удар не каждый опытный игрок сможет исполнить, а тут - новичок, первый раз за кий взявшийся.

Как же я был горд собой! Увы, Гамахен проглядел момент моего триумфа. Откинувшись на спинку стула, он спал. И, кажется, спал давно. Даже победный вопль, прокатившийся громким эхом по пустой зале, не смог вырвать его из сладких объятий дрёмы - ни его, ни Малюту. Единственным, кто хоть как-то отреагировал на мой крик, оказался Тоша. Возникнув бледной тенью на пороге, он недовольно проворчал:

- Чего орёшь?

- Так забил же.

- Забил и забил, народ-то чего будить? Завтра расскажешь или когда там в следующий раз придёшь.

После прошелся по залу, проверяя, всё ли в порядке. Подвинул пару стульев, стряхнул невидимую пыль со стола, снял очки с головы задремавшего Малюты. Полушёпотом пояснил:

- Если раздавит, не переживёт.

Прямо не бар, а сонное царство. Глядючи на всю эту картину, мне вдруг самому захотелось на боковую. Вспомнилось, что позади осталась тяжёлая неделя, выжавшая все соки до последней капли. Бесконечные занятия и путанные лабиринты учебных коридоров… Сидючи на лекциях, только и мечталось о том, как бы поскорее добраться до заветной подушки, да отоспаться за каждый мучительный день. И вот забытая усталость навалилась на плечи. Всё, пора валить домой…

Пожав на прощание руку Тоше, я вышел наружу, под свет потрескивающей неоновой вывески. Поёжился от ночного воздуха и поплотнее запахнул куртку – новенькую, с тёплой подкладкой. Не чета той груде тряпок, что приходилось носить в Красильницком.

Огляделся по привычке, нет ли кого подозрительного, и быстрым шагом направился в сторону дома: по тёмным подворотням, по пропахшим мочой и сыростью закоулкам. Шёл, а в голове крутилась мысль: «до чего же дурак-человек». Обидеться ему ничего не стоит: не так встретили, не так поблагодарили за гостинцы. Даже поводов к тому искать особых не стоит, ты только допусти малюсенькую «обидочку» и та покатится, как снежный ком с горы, начнёт обрастать всё новыми и новыми предъявами да невысказанными претензиями.

Очень хотелось свалить все неприятности на бесов, искушающих человека, но отчего-то не получалось. Внутри много собственной глупости сидит - закостенелой, покрывающейся каждый год новым слоем, превращающейся из мелких песчинок в настоящие камни. Это тебе не старая куртка, от неё так просто не избавишься. Некоторые всю жизнь таскают эту ношу, а потом удивляются, почему так жить тяжело.

А ведь и вправду тяжко… Ушёл бы пару часов назад, и лежал бы сейчас в кровати, мучался от обиды. Накрутил бы себя за милую душу, не имея на то реальных причин. Может, их вообще нет, если в каждом отдельном случае разобраться. Если избавиться от привычки обижаться на людей, на мир – настолько великий и огромный, что ему плевать. Станет ли он от этого чуточку справедливее? Вряд ли… Мне же точно станет легче дышать. А это куда важнее всего остального.

Я вдруг понял, что осознал нечто важное. Столь судьбоносное, что проведёт черту между мной вчерашним и мной сегодняшним, помудревшим и поумневшим не по годам.

Преисполненный собственного величия, я только что на крыльях не летал. Не ходил - парил ровно до следующего дня, когда вдруг оказалось, что Аполлинарий Андреевич не сдержал данного слова. Обещался в воскресенье сводить в зоопарк, а сам не пришёл. Я целый день промаялся, ожидаючи. Уж очень хотелось посмотреть на вольер с гориллами, похожими на Малюту. Гамахен утверждал, что они один в один – не отличишь, только те чёрные и более волосатые. Ну и, может, чуточку сообразительнее… И на гигантского жирафу поглядеть тоже хотелось, и на слона, и на гиппопотама. Прям очень сильно хотелось, а Аполлинарий Андреевич взял и запамятовал. Позже, конечно, в этом признался и даже повинился, только мне что с того? Горилл-то я так и не увидел. Обидно…

Мудрость хороша, когда проблемы тебя не касаются. А когда вот так опрокидывают с зоопарком…

Не знаю, сколько бы дулся на доктора, но тут пришёл в гости товарищ Ромеро. Прошёлся хозяйским шагом по квартире, заглядывая в разные уголки. Открыл холодильник, подивился пустому содержимому полок.

- Жор напал, - выпалил я, только чтобы отвести всяческие подозрения.

- Неужели? – не поверил безопасник. – У тебя одних шпигачек два кило было, консервов рыбных целый пакет, паштету, фруктов.

- Говорю же, есть хотел.

- Ну-ну.

Я ожидал продолжения расспросов, но товарищ Ромеро вместо этого направился на кухню неторопливым прогулочным шагом, вроде как за стаканом водицы – чтобы испить. Для простого человека это обычное дело, вот только гость мой к числу простых не относился. И если что-то делал, то делал со смыслом.

Было слышно, как заскрипели доски пола под весом шагов. Пауза… глухо хлопнула дверца шкафчика. Я ни секунды не сомневался, что безопасник заглянул под раковину, где стояло мусорное ведро. Проверить решил... Хвала небесам, вчера пакет с мусором в коридор выставил, иначе бы точно возникли вопросы: где обёртка от колбасы, где кожура от бананов, где пустые консервные банки? Нехорошие вопросы, ответить на которые я бы не смог.

Вновь заскрипели доски пола. Удовлетворенный осмотром, товарищ Ромеро вернулся в комнату. Уселся за стол, положив перед собой бордового цвета папку.

- Есть разговор, Алексей, - сказал безопасник голосом, от которого мурашки пробежали по телу. Глаза у него сделались серьёзными, колючими, как у того инспектора в жандармском отделении.

Я нехотя пододвинул табурет, уселся напротив. Посмотрел на лежащую на столе папку. Ничего особенного в ней не было - обыкновенная ученическая, коих сотнями продают на каждом углу. Из толстого картона с белыми завязками, имеющими свойство махриться и рваться. Поле для надписи пустовало.

- Помнится, Алексей, тебе не терпелось начать работать. Всё спрашивал, когда да когда… Вот и пришло время.

Безопасник открыл папку и извлёк наружу одну единственную фотографию. Положил передо мною на стол. Постучал ногтем поверх глянцевой поверхности, требуя внимания. Будто я и без того не смотрел на снимок во все глаза.

- Знаешь её?

Ещё бы я не знал! Такой нахальной улыбки во всём белом свете не сыскать. С чёрно-белой фотографии на меня смотрела Милка.

Глава 5. Вечеринка у Евгения дома.

Три раза в неделю я ходил на тренировки по развитию сверхспособностей. Официального названия для подобного рода занятий не существовало. Точнее оно было, но звучало настолько замысловато, что студенты тут же придумали своё: «шашуга». А что, вполне подходящее слово. Уж точно лучше скучной «нейрокогнитивной тренировки функциональных связей…» чего-то там с чем-то там ещё. Даже медицинский персонал не гнушался использовать сей термин.

Откуда он взялся? Да кто ж теперь разберёт. Одни говорили про некоего профессора Шашугина, основоположника системы тестов, другие - про еврейскую яичницу, которую раньше подавали на обед особо отличившимся студентам. Глупости поди… Что это за награда такая - яичница? Я ещё могу понять, когда босоту в Красильницком жратвой соблазняют, но чтобы студентов престижной Академии, которые даже в самые голодные годы плохо не жили… Сомнительно это.

Тренировки проходили по индивидуальному распорядку. К примеру, Анатоль не вылезал из бассейна, из-за чего постоянно жаловался на причёску, под воздействием хлорки превратившуюся в настоящую паклю. Евгений ходил в тренажёрные залы, где занимался гимнастикой. Я тех упражнений не видел, зато регулярно наблюдал их последствия в виде синяков, ушибов и растяжений. Бьют его там что ли? Милка медитировала под музыку, вдыхая ароматы специально разработанных масел. Флегматичный Егор играл в теннис, а я собирал конструкторы - самые разнообразные: от простых детских кубиков до сложных инженерных моделей, где требовались навыки чтения чертежей. Часто приходилось работать отвёрткой и гаечным ключом – не чета тем, что использовались в мастерской, но мне нравилось собирать механизмы, вроде башенного крана или грузового лифта, работающего на противовесах.

Изредка занятия прерывались странными тестами, где приходилось смотреть на движущиеся картинки, рисовать самому или играть в ассоциации. В общем, ничего сложного. С таким бы пятилетний ребенок справился, что уж про меня говорить.

Обыкновенно в комнате, кроме испытуемого, никого не было. За процессом наблюдали с помощью камер или из специальной комнаты, огороженной от остального помещения зеркальным стеклом. Внутри сидело несколько человек. Они отдавали команды по микрофону, иногда заходили сами, но чаще просто смотрели, не вмешиваясь в процесс. Я не знал их имён, лиц – даже искажённые микрофоном голоса сливались в один механический. Словно не с живым человеком общаешься, а с роботизированной техникой.

Но бывали и исключения. Однажды в гости пожаловал Афанасий Петрович - тот самый, что занимал должность главного в исследовательской лаборатории. Был он, как всегда, свеж и подтянут: в привычном белом халате поверх костюма. Зашёл, поздоровался и скромно примостился в углу. Некоторое время молча наблюдал за моими действиями, а потом вдруг признался:

- Мы многого от тебя ждем, Алексей.

Я аж чуть не поперхнулся от услышанного. Не знаю, что больше удивило: возложенная на мои плечи ответственность или то, что назвали по имени вместо привычного «голубчик».

- Пойми, Алексей, в тебе сокрыт большой потенциал. Об этом свидетельствует целый ряд косвенных факторов, да и профессиональную чуйку никто не отменял. Осталось лишь найти спусковой крючок. Где-то он есть, где-то он запрятан…

Каждое произнесенное слово припечатывало к полу пудовым прессом. Потенциал… ага, как же. Кому как не мне было знать, что ничегошеньки в крови Алексея Чижова нет. Никакого скрытого таланту окромя лжи - сплошная фальшивка, сфабрикованная нужными людьми. Может рассекретили, а теперь глумятся? Я краем глаза глянул на доктора, но нет, тот был вполне серьёзен, без тени усмешки на лице.

- Неужели смогу зажечь огонь? - выдавил я слова из пересохшего горла.

- Почему сразу огонь, - удивился Афанасий Петрович. – Ах, ну да… молодёжь любит яркие эффекты, чтобы непременно со вспышками и взрывом. Однако имеются и другие, куда более серьезные таланты.

Я задумался над словами профессора. Сколько раз приходилось спорить с поселковыми пацанами на тему, какую способность выбрать, появись такая возможность. Горячо спорили, до хрипоты. Порою до драки дело доходило.

Дурак Гринька утверждал, что умение летать лучше прочих. От любой опасности – раз и в небо, и никакой пиромант тебя огнём не достанет. Что и говорить, талант в духе Гриньки: дать по тапкам и сбежать. Я же хотел уметь останавливать время. Не полностью, а чтобы успеть подбежать к противнику, и пока тот замахивается – хорошенечко так врезать под дых. Ну или кренделёк какой с прилавка стащить. Последнее хотелось сильнее всего, потому как голод не тётка.

- И какой талант ты бы выбрал? – поинтересовался Афанасий Петрович.

- Психостазис.

- Стазис? Это как-то связано с остановкой времени? – доктор задумался. – Хм, никогда про такое не слышал. Может, имеется в виду изменение восприятия окружающего мира с помощью психоактивных веществ?

Пришлось признаться, что про талант я придумал. Не существовало такого в природе, ежели только в фильмах.

Афанасий Петрович на это рассмеялся:

- Эка вы меня запутали, голубчик… Я уж думал, от жизни отстал. Понавыписывал научных альманахов: на английском, на французском, на немецком, а сам не читаю - так, пролистываю перед сном. Всё откладываю, всё некогда… А ведь в нашей работе подобный подход недопустим. В нашей работе что главное? Знание! Знание есть наипервейшая сила, поэтому, если хочешь добиться успеха, учись каждый день.

Чего мне меньше всего хотелось - так это учиться. Стоило попасть в академию, и желание напрочь отбило. Все вокруг только про пользу образования и твердили: дескать, для мозгов полезно, для личностного росту… И хоть бы один про вред упомянул. Будто и не было его… А я многое мог порассказать: про изматывающие часы над книгами, после которых в глазах рябит и спина не разгибается; про нервную чесотку, что развилась к концу первого месяца; про тоску, что охватывала душу каждый раз, когда видел стены академии. Разумеется, делится подобными мыслями с Афанасием Петровичем я не мог, поэтому слушал молча. А тот заливался соловьём.

- Представьте, голубчик, что появится возможность воздействовать на противника силой мысли. Это вам не пирокинез - огненными шарами кидаться. Мысль по природе своей первична - она ведущее звено в цепи, с неё всё начинается. И коли обретёшь над ней власть, обретешь власть над человеком.

- Эка невидаль, - хмыкнул я, – любая цыганка в посёлке подобными талантами обладает. Ей только дай возможность зубы заговорить, быстро без рубашки оставит или того хуже - без исподнего.

- Ты не понял, - Афанасий Петрович покачал головой, - речь идет не о минутном помешательстве, а о вещах куда более серьёзных. К примеру, о кардинальном изменении поведенческих реакций на стресс, когда человек вместо того, чтобы схватиться за стакан с водкой, идёт работать. Не жалуется собутыльникам на жизнь, не колотит несчастную жену с детьми, а приносит домой зарплату. Каково, а? Внушает?! И это только малая часть открывающихся перед нами перспектив. Мы сможем скорректировать врождённые дефекты личности человека. Скажем, не способный к состраданию психопат научится чувствовать боль других. А страдающий патологией самоопределения пациент больше не будет ощущать себя чужим в собственном теле. Биологическим мальчиком родился - мальчиком и останется. И никаких душевных метаний. Мы научимся хирургии сознания, только вместо скальпеля в руках оператора будет талант. Талант - как ключик, открывающий доступ к самому корню человеческого «Я». А теперь представь, сколь огромный пласт проблем это позволит решить.

Я честно попытался… Вообразил, как известный на всю Сермяжку алкаш Митяй садится в поезд до фабрики. Вышло не очень… То, что Митяю можно внушить бросить пить, – в это вполне верилось, а вот то, что тот начнёт работать, – я сильно сомневался. Не было у мужика за душой ничего окромя водки, только ей, родимой, и спасался. Без неё, может, и повесился бы давно... Греховная страсть, она не всегда от ума. Бывает, что так жизненные обстоятельства складываются, а бывает - извращённая натура. Как в случае с педофилом из столицы…

Поймали заштатного учителя гимназии на «горячем». Тот совращал малолетних учеников, а для вящего удовольствия снимал свои «занятия» на плёнку. Даже целую фотостудию с лабораторией организовал в подвале дома. Снимал долго, пока кто-то из детей не проболтался. Суд приговорил виновника к кастрации, а после отправил в бессрочную ссылку каторжан учить. Не прошло и года, как тот снова попался - и снова насилие над ребенком. Только на сей раз он действовал куда более изощрённо с помощью деревянного елдака – свой-то отсутствовал. Начали разбираться и выяснили, что это уже третья жертва в поселении. Двух других насильник убил, чтобы не попасться. Опытным, сука, стал… учёным.

«Черного кабеля не отмоешь до бела», - любила говаривать бабушка Лизавета. Права она была. Что член отними, что часть мозга – ежели душа гнилая, то свой выход везде найдёт. И, может быть, куда более худший, как в случае с учителем.

Говорить об этом Афанасию Петровичу я не стал. Какой в том смысл? Он человек науки, далёкий от вопросов веры. Заместо Божьей воли видит нейронные связи, что само по себе неплохо, просто… Просто не имеет смысла - и всё.

Вместо этого я спросил:

- Это, конечно, интересно послушать - про хирургию сознания, и про талант заместо скальпеля. Только к чему весь разговор?

- Молодец, Алексей, зришь в корень, - Афанасий Петрович улыбнулся. - Тогда перестану ходить вокруг да около… Скажи, тебе когда-нибудь доводилось слышать про таблицу Гаусса?

Я наморщил лоб, пытаясь вспомнить:

- Гаусс… это который немецкий математик?

- Нет, другой Гаусс. Тоже немец, тоже Карл, только в отличие от тёзки родился на полтора века позже и специализировался на медицине. Он первым попытался классифицировать известные науке «таланты» по признакам. Заниматься перечислением не имеет смысла - уж слишком много их было. Всё, что можно было измерить имеющимися на тот момент средствами, он измерил и задокументировал. Первая таблица получилась громоздкой, больше похожей на запутанную схему с массой отсылок. Благо, на тот момент уже имелись вычислительные машины, позволившие упорядочить возникший хаос. Гаусс до конца жизни работал над своим детищем, а после его смерти дело продолжили ученики. Они-то и создали тот результат, плодами которого мы пользуемся по сей день. Что-то дополняем, что-то корректируем - без этого в большой науке никуда. Процесс идёт, и по итогу оного мы имеем двадцать семь вариаций данной таблицы. На самом деле их гораздо больше – сотни, если не тысячи, но официально признанных именно двадцать семь. Впрочем, итоговый результат разнится в них незначительно. С физиологией не поспоришь, она у человеческого рода одна, отсюда и статистика.

- И что по этой статистике получается? – спросил я.

- С вероятностью в шестьдесят три процента твои способности будут лежать в области ментализма, точнее, той его части, что касается управления и контроля.

- Эка невидаль… Шестьдесят три - не девяносто.

- Смотря в какой области, - возразил Афанасий Петрович. - Если речь идёт о прогнозе погоды – то соглашусь, а в нашем деле и тридцать - значительная величина. На всём потоке только у двух студентов данные показатели превышают пятьдесят процентов. Теперь понимаешь, о чём я?

Я понимал… Понимал, что человек князя в академии накрутил чего-то не того и теперь за Алексеем Чижовым будет особый присмотр. «Сиди тише воды, ниже травы», - говорили они… Ага, как же – грёбаные конспираторы... И как мне теперь таиться, ежели целый главврач припёрся, чтобы эту новость сообщить. Хорошо, что не девяносто процентов нарисовали, иначе точно стал бы сенсацией в мире науки.

Этим же вечером я сообщил новость товарищу Ромеро. Тот даже бровью не повёл. Молча ушёл на кухню, погрохотал пару минут и вернулся с дымящейся кружкой чая.

- Сахар закончился, - сообщил он новость, – а неделю назад в верхнем шкафчике целая пачка рафинада лежала. Ешь ты его что ли?

- Грызу, - съязвил я, по понятным причинам не став уточнять, что грызли другие. На прошлых выходных упомянутая пачка перекочевала в бар «Фортуна», где была незамедлительно распотрошена охочим до сладкого Тошей.

Хвала небесам, пацаны теперь не бедствовали. Тимофей смилостивился, увеличив довольствие, но на сладкое денег всё равно не хватало. Тяжело приходилось подсобным рабочим у малажских казачков. Вот и приходилось таскать кому сахар, а кому книги.

Последнее просил Гамахен - он из пацанов был самым образованным. Читал быстро, успевая за неделю осилить две, а то и три книги. Сначала это были приключения и фантастика, потом в ход пошли учебники: по арифметике, по истории - не важно. Пацаны говорили, что он одну из книг учёта под тетрадь приспособил, в ней и конспектировал наиболее важные моменты. Не иначе, поступать собрался.

Сам Гамахен по этому поводу отмалчивался, но и без того было понятно, что без гроша в кармане ни в гимназию, ни в университеты не возьмут. Не было у него никакой возможности получить высшее образование, ежели только не выпадет счастливый билет, как случилось со мной.

Или не счастливый… Тут с какой стороны посмотреть. В последнее время товарищ Ромеро всё чаще требовал, наседая с вопросами.

Вот и сейчас, отхлебнув чаю и недовольно поморщившись (не любил он без сахару), спросил:

- Какие новости по объекту?

- Никаких.

- Что значит никаких.

- А то и значит… Работаю над этим.

- Плохо работаешь, Алексей… очень плохо. Пасха прошла, на дворе май месяц, а у тебя нет никаких подвижек по делу. Товарищ Ортега выражает своё неудовольствие.

- Передайте князю, что я не могу по мановению волшебной палочки раздобыть интересующую его информацию. Не принято в академии подобного рода вещами интересоваться.

- Тем не менее фамилию куратора ты узнал, и подробности тренировочного процесса тоже. Работай, Алексей, работай – где обходными путями, где полунамёками. Не зря же книжки про разведку читал. Учись применять знания на практике.

Меня уже тошнило от напоминаний про разведку. Одно дело, когда против явного врага работаешь ради защиты Отечества, и совсем другое Милка – обыкновенная девчонка… Ну хорошо, необыкновенная, но дела-то это не меняет. Какая от неё угроза? Для чего князю понадобилась информация о её таланте? С кем общается, куда ходит, как учится, как проводит досуг. Товарищ Ромеро собирал целое досье на Милославу Синицкую. Делал это основательно, вплоть до мелочей.

- Работай, Алексей, - повторил безопасник, словно первого раза было недостаточно.

- Я-то работаю, только с чего вы взяли, что у неё талант проснулся? Вона, у Олежки Рогова получилось кружку от стола оторвать, так об этом вся академия судачила на следующий день. А про Синицкую - молчок.

- Ты своего Олежку с Синицкой не ровняй. Таких, как он, среди испытуемых каждый третий, а девчонка товар штучный, можно сказать, уникальный.

- А я?

- Что ты? – не понял безопасник.

- Я тоже товар штучный?

- Сам как думаешь?

- Думаю, что Афанасий Петрович неспроста на мою тренировку заявился. Большая шишка в академии, на совещаниях по правую руку от ректора сидит, и тут вдруг решил в гости зайти. Разговоры про ментализм завёл, про ответственность, - я сделал паузу и посмотрел на сидящего напротив Ромеро. – Шестьдесят три процента - вы это серьёзно?! Сверхталант из меня сделать решили? Да ещё такой, от которого Афанасий Петрович в стойку встал не хуже охотничьей собаки?

- Не стояло перед нами подобной задачи, - признал товарищ Ромеро, - скорее наоборот. Да уж, как вышло… В этих таблицах Гаусса сам чёрт ногу сломит. Как они там что разглядели, большая загадка. Наш человек в академии только руками развёл.

- Может, дело не только в таблицах? – предположил я.

- Может, и не только, - согласился Ромеро - ты же у нас чудо… Да-да, не делай вид, что удивлён. У менталистов особый склад ума, поэтому твоя любовь к моделированию и конструированию сыграла свою роль. Плюс успехи в учёбе. Для парня, у которого за спиной нет ни одного класса церковно-приходской школы, ты, безусловно, талантлив.

Товарищ Ромеро отхлебнул чаю, поморщился.

- Конфеткой, что ли, закусить, - пробормотал он недовольно, однако на кухню за сладким не пошёл. Вместо этого, откинувшись на спинку стула, задумался о своём.

В комнате воцарилась тишина. В прихожей тикали часы, отмеряя неторопливый ход времени. За приоткрытым окном шумела вечерняя улица. Отрывисто гудели автомобили, застрявшие в очередной пробке.

Первым не выдержал я, спросил:

- И как мне теперь быть?

- Как и раньше: учись, ходи на тренировки и не забывай про основное задание.

- Вы про Синицкую? А что с ней не так? – попытался разыграть я наивного парня. – Зачем она вам сдалась?

Но Ромеро на это не повёлся, лишь усмехнулся в ответ:

- Не твоего ума дело. Задание дали – вот и работай, студент…

За учёбой зима пролетела незаметно. С крыши закапала капель, забарабанила по подоконнику знакомым весенним мотивом. Солнце с каждым новым днём всё дольше задерживалось на небосклоне и всё чаще радовало тёплыми лучами, заставляя сбрасывать успевшую надоесть за зиму одежду. На смену тёплой куртке пришло пальто, а место тяжёлых ботинок заняли новенькие «скороходы» от известной петербургской фабрики. Те, что были куплены прошлой осенью, оказались малы. Пришлось в срочном порядке ехать в магазин - приобретать новые.

Другие тоже обзавелись обновками. Флегматичный Егор раздобыл где-то клетчатый кепарик, за который пацаны с Центровой готовы были если не душу продать, то последнюю монетку из кармана вынуть - точно. Настолько понтовой была эта вещь. Понятно, я о таком тоже мечтал, но увы… князь выступил против. Сказал, что никакой блатной романтики в своём окружении не потерпит. А мне, коли уж решил взяться за ум, пора понять, какие вещи допустимо носить в приличном обществе, а какие нет.

Анатоль обзавёлся бархатным жилетом, только об этом, кроме меня, никто не узнал. А всё потому, что пряталась обнова под форменным пиджаком.

- Бабушка подарила, - похвастался он как-то на перемене и, расстегнув полы, продемонстрировал тёмно-синюю с отливом ткань.

Я от подобного выкрутаса моды лишь покачал головой.

- Не жарко? Ты прям как господин-луковица из сказки, обрядился во сто одёжек.

- Терпимо, - сообщил Анатоль и торопливо застегнул пиджак. Причина его поспешности была обусловлена правилами академии, строго воспрещавшими подобные вольности - никаких жилетов в стенах академии, и точка. Исключения допускались лишь для преподавателей и сотрудников медицинского центра. Рисковал Анатоль, ох рисковал.

А однажды на перемене ко мне подбежала Милка. Она и так постоянно вертелась рядом, а тут подлетела, словно вихрь, - закружила в диком танце, из-за чего подол юбки поднялся непозволительно высоко, продемонстрировав успевшие вытянуться за зиму ноги.

- Ну? – требовательно спросила она. И повернулась то одним боком, то другим. – Как тебе?

Признаться, я растерялся от подобной шарады. Долго смотрел на кружащуюся в подобии танца девчонку и, наконец, спросил:

- Новые ботинки купила?

Та моментально надулась.

- Во-первых, это туфли, а не ботинки… разницу понимать нужно. А во-вторых… а во-вторых, ты не Лёшка-картошка, а Иванушка-дурачок!

Тут же показала язык и убежала под перестук каблучков. Странная… Я так и не понял, чего она хотела.

Когда следом подошёл Евгений, я уже приготовился разгадывать новую загадку, но хвала небесам, обошлось. Никакими обновками представитель рода Юсуповых хвастаться не собирался. У него поди этого шмотья наберётся на три полных шкафа, может, даже с антресолями.

- Доброго дня, Алексей, - начал он разговор с официоза. Я невольно выпрямил спину. Ощущение чего-то важного появилось внутри. И в разы усилилось, когда Евгений извлёк из кармана пиджака конверт - разноцветный, с изображением фонтанов Петергофа на оборотной стороне.

Я взял протянутый конверт и с удивлением обнаружил на нём собственное имя, выведенное красивым каллиграфическим почерком. Всякое в жизни бывало, но писем до сей поры получать не приходилось.

- Это приглашение, - пояснил Евгений. Столь же чопорно попрощался и пошёл дальше по коридору – красиво, без суеты, как и положено Принцу Датскому.

Я настолько растерялся, что вместо того, чтобы вскрыть конверт, засунул его в карман. И только дома, усевшись за стол и достав нож - рвать цветастый конверт с фонтанами отчего-то не хотелось, - аккуратно распечатал приглашение.

«Уважаемый Алексей Чижов…. девятого марта сего года… будем рады Вас видеть … по случаю празднования полного совершеннолетия Евгения… Неофициальное мероприятие в узком кругу… допускается свободная форма одежды… Начало мероприятия состоится в 17:00 по такому-то адресу…».

А Юсупову-то восемнадцать лет стукнет. Получается, на два с половиной года старше меня. Не то чтобы это открытие удивило: Евгений всегда выглядел на свой возраст. Просто… просто я привык считать, что два года – слишком большая разница, чтобы ходить к друг другу на дни рождения. Всё из-за Красильницкого…

В посёлке имелась строгая иерархия по возрастам: тут тебе старшаки, тут пацанва помладше, а тут совсем мелочь пузатая. И каждый крутился среди своих, дружбанов и приятелей заводил среди погодков. Некоторая разница допускалась, но чтобы пятнадцатилетние с восемнадцатилетними якшались – такого не было отродясь. Если только на побегушках…

Я к этому привык. Считал за норму, поэтому, когда угодил в другой мир, сильно удивился. Взять, к примеру, академию, где учились люди разных возрастов, социального сословия и, что совсем удивительно, обоего пола. Всем было на это плевать. Никто не шпынял тебя за то, что ты ниже ростом или слабее, не пытался рассадить мальчиков отдельно от девочек. Сложившаяся ситуация воспринималась, как данность. Сделало ли это нас равными – разумеется, нет. Но и жить не мешало, а это главное.

Этим же вечером в гости пришёл Ромеро. Увидев лежащее на столе приглашение, сильно удивился. Внимательно прочитал, а после спросил:

- Пойдёшь?

- А денег на подарок дадите?

- Нет.

- Тогда не пойду. Кто же на дни рождения без подарка ходит?

Ромеро аж замер от неожиданности. Думал, я его уговаривать буду, как раньше, когда просил модельку автомобиля «Руссо-Балт» купить или инженерный конструктор по строительству мостов. А я не стал. Сделал вид, что мне всё равно. Отчасти так оно и было. Сидеть в компании снобов и слушать их великосветские беседы – оно мне надо? А ещё кушать с помощью исключительно правильной вилки, держать спину ровно и чай громко не отхлёбывать. Это же не праздник, а наказание какое-то. С другой стороны, очень хотелось посмотреть, как живут настоящие дворяне: чем питаются, во что играют.

- Не знал, что ты с отпрыском Юсуповых дружишь, - произнес задумчиво Ромеро. Вроде как не в укор, но прозвучало именно так. Мол, почему раньше не проинформировал? Я же безопасник - должен всё знать.

- Мы и не дружим, так – общаемся, - ответил я чистую правду.

Думал, на этом разговор закончится, но безопасник придерживался иного взгляда на вещи. Он прошёлся по комнате, а после уселся напротив - уставился на меня немигающим взглядом.

- Когда начал общаться с Юсуповым-младшим?

- Давно.

- Когда давно?

- Так это… в больничном центре на карантине.

- Подробнее.

- В одной палате лежали. Нас там двое всего было, вот и завязалось знакомство.

- Почему раньше не рассказал?

- Так вы и не спрашивали. В академии я теперь много с кем общаюсь, если про всех вспоминать, целого дня не хватит.

- Юсупов – это не все.

- Не все, - согласился я. – Есть ещё Вадбольский, Аксаков, Мережковский… Князья, графы, бароны – вам про каких интересно послушать?

- Не ёрничай, - одёрнул меня безопасник. – На День Рождения тебя пригласил один Юсупов. Значит имел на то вескую причину. Какую?

- Без понятия. Вы лучше его спросите.

Зря я это сказал, потому как взгляд безопасника, и без того не предвещавший ничего хорошего, стал вдруг по-настоящему злым. Думал, орать начнёт, но нет… Не тот это человек, чтобы понапрасну эмоции тратить. Ромеро на моей памяти ни разу не переходил на крик. Голос пару раз повышал - не более. Вот и сейчас, откинувшись на спинку стула, он принялся перечислять, загибая пальцы:

- Вы с ним не друзья – это раз, разного социального статуса – это два, разного возраста – это три, нет общих интересов – это четыре. Что вас объединяет, кроме больничной палаты и учёбы в академии?

Я не знал ответа на прозвучавший вопрос, поэтому даже врать не пришлось, изображая растерянный вид.

- Хорошо…, - безопасник постучал пальцем по столу. – Кто ещё из студентов получил пригласительное на мероприятие?

- Студентов на потоке больше сотни. Я что, про всех знать должен?

- Я не спрашиваю про всех. Я спрашиваю про тех, про кого знаешь. Вы же общаетесь промеж собой, так? Может, кто-то поделился или совета спросил насчёт подарка?

И вот тут я дал маху. Задумался буквально на долю секунды, но безопаснику хватило, чтобы считать эмоции с моего лица. Прямо не человек - ходячий детектор.

- Кто это был?

- Милка, - вынужден был признать я, – интересовалась про ремень. Спрашивала, нормальный ли это подарок для парня или нет. А я почём знаю? Я что, каждый день на праздники хожу, особенно к аристократам? Может, у них свои понятия о том, какие подарки считать подходящими, а какие - западало.

Говорил я много и быстро - тараторил, что иная бабка на привозе. Хотел заболтать Ромеро, но тот оказался начеку.

- Стоп, погоди… Какая Милка?

- Милослава… Синицкая.

- Та-ак, - медленно протянул безопасник. - И почему молчим?

- Я молчу? Я не молчу. Говорю же, Синицкая.

- Ты это сразу должен был сказать – с порога, а не после того, как я из тебя информацию клещами вытащил. Чего скрываем, Алексей?

- Ничего.

- Ой ли? – холодный взгляд Ромеро вцепился в моё лицо. - Чувствуется в твоих словах некоторая неискренность. Прям-таки ощущается.

- С чего мне врать-то?! – возмутился я. – Она мне кто, она никто - пигалица мелкая. Смысл мне её выгораживать?

- Вот и я думаю, какой смысл, - Ромеро вновь постучал пальцем по столу. – Может соскучился по трущобам? Может захотел обратно в Красильницкое?

- Я клянусь, что правду говорю. Это заноза в заднице, а не девчонка, сплошные неприятности от неё. Ежели не верите, спросите кого угодно.

- Например, Евгения Юсупова?

- Он здесь при чём? – не понял я.

- Ну как же, на день рождения позвал, значит не такая уж она и заноза?

Я открыл было рот, но не нашёлся с ответом.

- Что, Алексей, придумываешь, как бы половчее соврать?

- Ничего такого, - пробурчал я, - просто не знаю. Если про меня спросите – отвечу легко, а что в голове у других творится, без понятия… Может она ему нравится.

- С чего ты взял?

- Их частенько видят вместе: в коридорах, на обеде за одним столом сидят… Бывает, что и на лекциях.

Я не стал уточнять, что садится Милка рядом со мной, а Юсупов - только если место рядом останется. Опять умолчал, получается. Сжал кулаки под столом, склонил голову, лишь бы не встречаться взглядом с безопасником. Хоть бы пронесло, хоть бы пронесло…

- Хорошо, Алексей, - долетел до ушей спокойный голос Ромеро, – оставим на сегодня этот разговор, но на будущее запомни: ты должен докладывать любую информацию, касающуюся Объекта. Рассказывать всё, а не только то, что посчитаешь нужным. Или так - или отправим тебя обратно в трущобы. Надеюсь, это понятно?

- Чего уж тут непонятного. Чай, не дурак… Вы лучше скажите, что с приглашением делать?

- Как что, - удивился безопасник, - принять. Тебе поставлена задача сблизиться с Объектом - вот и сближайся, пользуйся шансом.

- На какие шиши? Или мне без подарка идти?

- За деньги не волнуйся, - сказал Ромеро и не обманул.

От великих княжеских щедрот перепало мне сто рублей. Сумма немаленькая, особенно по меркам Красильницкого. В трущобах и полтинник в месяц - за радость будет, а тут в два раза больше. Я аж растерялся от такого богатства. Думал, как бы прикарманить пару банкнот, но, увы, не вышло.

На поиски подарка вместе со мной отправился один из подручных Ромеро: бритый крепыш, которого прежде не видел. Толку от него не было никакого: ни посоветовать, ни подсказать. Привёз в лавку, сказал: «выбирай". А мне откуда знать, что сейчас в моде? Среди обыкновенной пацанвы – понятно, а с аристократами как быть? У них свои интересы, не чета нашим.

Долго я голову ломал, чем бы Принца Датского удивить. Ходил-бродил среди прилавков и в итоге остановил свой выбор на том, о чём сам мечтал больше всего – на ноже. Сначала хотел взять австрийский, но уж больно скучным тот выглядел: безликая пластиковая ручка, лезвие без прикрас. Отштамповали на фабрике и пустили в продажу – вот и весь сказ. То ли дело ручная работа якутских мастеров: из белой кости с замысловатой вязью поверх стали. Такой в руках держать - одно удовольствие и перед пацанвой похвастаться есть чем. Полагались к подарку ножны, сделанные из свиной кожи. Конечно, хотелось бы что-нибудь более экзотическое - из оленьей или медвежьей, - но и так сойдёт. Не подарок получился – мечта.

Сдачу бритый охранник забрал вместе с чеком - копеечки и той прихватить не дал. Сказал - для отчётности перед начальством. Подарок тоже изъял, сославшись на распоряжение того же начальства. А вот это было действительно жаль… Я проводил коробку с хранящимся внутри ножом грустным взглядом. Рассчитывал перед пацанами в баре похвастаться, да чего уж теперь.

Неделя до дня рождения пролетела незаметно. Вечером меня, наряженного, посадили в автомобиль. Следом забрался товарищ Ромеро. Я уж думал, поедет вместе со мной, но обошлось короткой инструкцией.

- Ты должен работать, а не отдыхать, - напомнил он напоследок.

- Да понял я… Никакого шампанского… Больше слушать – меньше говорить. Держаться поближе к Синицкой.

- А вот этого как раз не нужно, - перебил меня Ромеро, – объекту лишний раз не докучай. Веди себя естественно.

- Естественно – это как?

Безопасник тяжёлым взглядом посмотрел на меня.

Зря я это начал... Чего стоило промолчать, но нет – будто невидимые бесенята поселились внутри, да принялись дёргать за язык.

- Естественно – это значит как обычно…, - произнёс Ромеро, чеканя каждое слово. Видимо, чтобы лучше дошло. - Только без этих твоих дурацких шуточек. Постарайся не выделятся из толпы. Сможешь?

- Мимикрировать? Да легко… Только запретом на алкоголь вы поставленную задачу малясь усложнили. Я же на взрослое день рожденье иду, а не на церковную службу. Там все вино пить будут или шампанское, и только Лёшка Чижов один сок.

- Ничего, придумаешь что-нибудь. Ты же у нас парень смышлёный, в академиях учишься, - не удержался Ромеро от шпильки. - Но если пьяным придёшь…

- Да понял я, понял, - пришлось идти на попятную. Тем более что ни очень-то этого алкоголя и хотелось. Лимонад гораздо вкуснее.

Ромеро передал мне подарок - небольшую коробку, завёрнутую в золотистую бумагу, - и выбрался наружу, на прощанье хлопнув дверью. Махнул рукой, давая отмашку.

Мотор заурчал, и машина тронулась в путь.

Известные фамилии Российской империи имели свои апартаменты в городе - это считалось чем-то вроде знака престижа. Жить и выходить в свет в Петербурге, работать и заключать сделки в Москве, отдыхать в Крыму, а предаваться порокам - в Алтополисе. Со свободной землёй здесь были проблемы – не посмотри, что кругом степь. То земля дикая… Вот и приходилось дворянам да дельцам крупным «ютиться» по небоскрёбам. Снимать апартаменты, а то и не одни, а то и по целому этажу. Такова была особенность Алтополиса – места, где про особняки с большими земельными наделами можно было забыть.

Мэрия уже несколько раз поднимала вопрос об увеличении площади города. Рисовала планы с районами, подозрительно похожими на очередные трущобы по типу Красильницкого. Предлагала насильно расселить окраины, снести дома. Она бы так и сделала, если бы недвижимость принадлежала мелким купцам и чиновникам, а не «неким» важным господам, среди коих значились подданные Британской Короны, императора Австро-Венгрии и САСШ. С ними ругаться было никак нельзя, как и платить задранную до потолка цену. Вот и откладывали вопрос о расширении до лучших времён. А небоскрёбы всё росли и высились, а вместе с ними росла и высилась стоимость земли.

Алтополис называли городом тысячи небоскрёбов, но это была неправда. Их количество лишь недавно перевалило за две сотни, что само по себе немало, но и немного, если сравнивать с крупными городами мира, такими как Нью-Йорк или Тегеран.

Каждая высотка помимо обычного адреса имела имя собственное, пишущееся с большой буквы. К примеру, Юсуповы снимали три этажа в башне «Кадингир», что в переводе с шумерского означало «Врата бога». Символичное название для города, именуемого «новым Вавилоном» - в плохом, библейском смысле. Только кого и когда это останавливало? Власти словно в насмешку возвели небоскрёб в центре города, сделав его одним из самых дорогих и престижных. «Нате, утритесь, кому не нравится».

Каждый элемент интерьера «Кандигира» напоминал о величии древней столицы. Особенно красноречивым выглядел центральный вход: синяя плитка с фигурами сиррушей и быков напоминала мотив легендарных ворот Иштар.

Я в своё время целую книгу прочёл о поисках Вавилона, о раскопках и связанных с ним археологических находках. Признаться, увиденные фотографии не впечатлили. Руины - они и есть руины: чёрно-белые снимки россыпи камней на фоне пустыни. Другое дело - лицезреть ворота живьём. Жаль, что это была всего лишь подделка.

Фойе небоскрёба впечатлило не меньше. Я зашёл и обомлел: настолько просторным оно оказалось. Прямо вокзал, а не фойе. По левую сторону шла длинная стойка, по правую - зона отдыха с мягкими диванчиками и столиками, огороженными от основного прохода диковиной зеленью.

Чего здесь только не росло: остролистые травы, о которых при одном взгляде можно было порезаться; диковинные мохнатые лопухи, свисающие листьями до самого пола; имелись даже кадушки с карликовыми пальмами. Где-то в глубине журчала вода в фонтане, играла ненавязчивая музыка. Ноздри уловили приятный аромат кофе и специй – ресторация, не иначе.

Пол переливался чёрно‑золотистыми цветами, стены излучали мягкую лазурь, а вверху, на потолке, ослепительно сверкала гигантская люстра. Я попытался разглядеть тросы, на которых была закреплена этакая махина. Задрал голову, но так и не смог ничего увидеть. Инженеры-проектировщики постарались на славу. Устроили свет хитро, отчего хрустальное творение казалось парящим в воздухе – существовавшим словно бы само по себе.

Торможу себя – но хватит любоваться… Иначе опоздаю на начало мероприятия.

Иду по направлению к стойке, украшенной барельефом сдревними воинами. Те грозно выстроились в ряд, вооружившись луками и пиками. На головах у них шапочки, больше похожие на детские чепчики. Забавно…

- Чем могу помочь? - девушка за стойкой встречает дежурной улыбкой.

Я протягиваю приглашение и свидетельство. Без удостоверения личности никак не обойтись: уж слишком серьёзные люди снимают апартаменты в Кандигире. По углам понатыканы камеры видеонаблюдения. В коридорах стоят здоровяки, безуспешно пытающиеся затеряться среди кадушек с пальмами. Случайному человеку здесь не пройти.

Девушка проводит сканером над страницами свидетельства, и я вижу зеленый отблеск в его окошке. Наверное, всё хорошо, раз возвращает документ с улыбкой. Следом протягивает карточку.

- Желаю приятно провести вечер.

Стоящий рядом усатый дядька кивает на пакет в моих руках:

- Ваше?

«Нет, не наше», - так и подмывает съязвить в ответ. – «Просто взял поносить».

Желание велико, но я сдерживаюсь. Эта братия шуток не понимает, как и жандармские. Особенно жандармские… Стоит рот открыть и таких проблем огребёшь - небо с овчинку покажется. И что самое обидное - на ровном месте.

Поэтому молча кладу коробку в указанное место - небольшое углубление с металлическими стенками. Видел такое устройство в фильмах – интроскоп называется. Их всё чаще в портах устанавливают – воздушных или водных, чтобы пассажиры чего опасного на борт не пронесли.

Усатый дядька с безразличным видом глядит на экран.

- Там нож, - заранее предупреждаю я. Охранник никак не реагирует на мои слова. Спустя полминуты возвращает коробку обратно. Ничего не говорит, ничего не желает, даже не смотрит в мою сторону. Про таких обыкновенно говорят: «не послал и то ладно».

Иду согласно указателю в сторону лифта. Точнее, к лифтам: их здесь целая дюжина, и каждый доставляет до определённого этажа. С третьего по двадцать пятый – пожалуйте сюда, с двадцать пятого по пятидесятый – милости просим. Становлюсь возле нужного - жду. Людей вокруг немного, я так и вовсе оказался в гордом одиночестве.

Лифт пиликает и в знак приветствия распахивает створки. Хорошо, что я в своё время потрудился прочитать проспекты, в которых помимо рекламы содержалась куча полезной информации об устройстве небоскрёбов. Иначе бы стоял сейчас, хлопал глазами в поисках нужных кнопок. Их не было… Точнее они были спрятаны за панелью, открыть которую можно было лишь с помощью специального ключа. Рядовому посетителю такой ни к чему. Есть карточка «гостя», выданная за стойкой регистрации, - ей и пользуйся. Разрешён доступ только к одному конкретному этажу? А тебе зачем другие? Чтобы кататься и беспокоить понапрасну серьёзных людей? Они не за то деньги платят.

Прикладываю карту к сканеру, но, видимо, неправильно – лифт молчит. Переворачиваю другой стороной, вновь прикладываю к окошку, терпеливо жду. На сей раз металлические створки беззвучно закрываются. На панели появляется надпись: «Семьдесят шестой этаж». Высоковато семейство Юсуповых забралось, во всех смыслах. При Николае II были в числе многих, теперь же в числе избранных.

Интересно, кто-нибудь из родственников будет? К примеру, двоюродный дядя, являющийся главой рода и министром финансов по совместительству? Вряд ли… Милка говорила, что празднование для родни запланировано в столице на следующей неделе. Будет ещё отдельное мероприятие для близких друзей в одном из ночных клубов города. Нас туда, понятно, не позвали, определив на третьесортную вечеринку. Милку такой поворот дел нисколечко не расстроил, а меня - тем более. Когда ещё удастся побывать в одном из самых престижных небоскрёбов города? Пацаны точно обзавидуются, когда узнают.

Двадцать седьмой… тридцатый – цифры стремительно мелькают на табло. Закрываю глаза, отгоняя лишние мысли. Нужна максимальная собранность. Ещё не хватало выставить себя на посмешище. Дворяне – они такие: любят повеселиться за чужой счёт. Тут только дай слабину. Помнится, Кирилл Вадбольский прощупывал поначалу, всё пытался острить в мой адрес. Но после того как получил ответку, тут же заткнулся. Не с его страшной рожей над другими шутить.

Пятьдесят первый… пятьдесят третий… Выкидываю из головы ненужные воспоминания, глубоко дышу... Не выделяться, не творить глупостей… Я смогу, я сумею.

И у меня получилось. Правда, поначалу пришлось поволноваться из-за Милки. Та ни в какую не хотела играть по чужим правилам. Вела себя не то чтобы невоспитанно, скорее непринуждённо. Словно у себя дома была, а не в гостях. Могла запросто виноград стащить со стола, за который ещё никого не пригласили. Или задать дурацкий вопрос: «а вам тоже нравятся шоколадные конфеты?» - спросить у человека, которого видишь в первый и, может быть, последний раз? Серьёзно, тебя именно это волнует? Меня, хвала небесам, не дразнила - и то ладно. Хотя пару раз рожицу скорчила, пока другие не видели.

Гостей на приёме по случаю дня рождения оказалось на удивление мало. Кроме нас с Милкой был ещё рыхлый Вацлав, любитель медитативного возлежания на диване. Лицо парня напоминало круглую подушку, к которой по недоразумению пришили пуговки-глаза и несоразмерно тонкие губы. Именно с ним Милка и сошлась на фоне любви к конфетам.

Второй гостьей была кузина Аннет – барышня крайне болтливая и надоедливая. Кузена своего она называла на французский манер «Эжен», непременно добавляя cher petit (с фр. - милый мальчик). То и дело гладила его по руке, норовила обнять. Это не выглядело чем-то неприличным: от девушки буквально исходил дух нежности и сестринской заботы, которую она в равной мере делила между кузеном и маленькой собачкой по кличке Фифи. Могла поцеловать псину, а следом - Евгения. Меня корёжило от подобного обращения. Это же животное! Пять минут назад вылизывающее собственные причиндалы, а ты его губами… Мерзость!

Кузина Аннет была не одна, а с подругой Мариной – эффектной статной брюнеткой. Было в той что-то неуловимое от черноволосой Ясмин, работницы борделя мадам Камиллы. Та же тонкая талия, разрез глаз, делающий её похожей на восточную принцессу. Тоша точно бы очаровался: и яркой внешностью, и остротой язычка, режущей похлеще ножа.

Барышня ни с кем не церемонилась: ни с виновником торжества, ни с собственной подругой. Особенно же доставалось Роману – напомаженному хлыщу, по степени самовлюблённости ни в чём не уступающего худшим образчикам дворянства. Я в академии на таких насмотрелся: Вадбольские, Аксаковы, Мережковские. Но те хоть были из старинных родов, а этот… то ли Тимофеев, то ли Трофимов - не пришей кобыле хвост, как стало понятно из подколок Марины. Единственное, что его выгодно отличало от остальных, – смазливая внешность. Девчонки таких любят…

Вот и все приглашённые - шесть человек. А я‑то рисовал в воображении вавилонское столпотворение: море лиц, океан напыщенности и непробиваемый официоз. Готовился увидеть длинный стол, за которым сидят чопорные гости, что оловянные солдатики, – спины ровные, прямые. Сидят и ждут, когда официанты затеют очередную смену блюд. Промеж собой молчат, а ежели и говорят, то исключительно о погоде или здоровье любимой тётушки. Готовился к худшему… На деле же вышло несколько иначе.

Стол был организован на французский - фуршетный манер. À la fourchette, стало быть. Подходишь, накладываешь в тарелку сколько душа возжелает, и ешь: хочешь – стоя, а хочешь - полулёжа на диване, как делал рыхлый Вацлав. Тот ставил на живот тарелку и закидывал в необъятный рот одно канапе за другим. Заканчивалось канапе - Вацлав щёлкал пальцами и тут же рядом возникал официант с неизменным: чего изволите? О да, они тут тоже имелись на случай, если кому-нибудь станет лень дойти до стола.

Дамы больше пили, чем ели, отдавая предпочтение игристому шампанскому. Милка тоже налила себе полбокала - да так с ним и сидела, в качестве закуски отщипывая по ягодке от грозди винограда.

Хлыщеватый Роман, забыв про фуршет, вовсю увивался вокруг барышень. Особое же предпочтение отдавал черноволосой Марине, кружась возле неё в подобие танца: то вина ей подольёт вместо официанта, то комплимент отвесит. Девушку подобные знаки внимания забавляли. Вот только понятие забавы у каждого разное. Бывают детские шалости - невинные, а бывают такие, что больше на издевательства похожи. Марина была склонна ко второму.

- И что же, Роман Александрович, после окончания университета сразу поступите на службу? – интересуется она томным голосом.

- Непременно, - отвечает он.

- И уже знаете – куда?

- В юридическую контору «Братьев Михайловских»! - в голосе парня звучат плохо скрываемые нотки гордости.

- Тех самых из Петербурга? Что ж, примите мои поздравления, - Марина салютует бокалом шампанского, но пить не торопится. И даже не предпринимает попытки пригубить.

- Что же, «Братья Михайловские» - контора довольно известная. Вас ждёт прекрасное будущее, Роман Александрович.

- Благодарю, - парень в знак признательности склоняет голову.

Девушка смотрит на собеседника сквозь призму плещущегося в бокале напитка. Правый уголок губ едва заметно дёргается в подобие полуулыбки.

- Вот только я не слышала, чтобы они брали на работу зелёных новичков. Ещё и за три месяца до выпускных экзаменов. Как так вышло, Роман Александрович, не просветите? Я, может, тоже хочу работать у Михайловских. Да хоть бы и секретаршей – печать быстро умею. Или для этого нужно иметь таланты «особого» рода?

Хлыщ бледнеет, не зная, что и ответить. Приходится хозяину мероприятия спешно менять тему, чтобы не ставить гостя в неловкое положение. А кузина Аннет легонечко толкает подругу в бок.

В другой раз острая на язык Марина заинтересовалась способностями Романа Александровича к музицированию. Хлыщ заливался соловьём о том, сколь высокого мнения о его несомненном таланте были сии господа: называл фамилии, сыпал как из табакерки чинами и должностями. Как бы между прочим вспоминал про участие в концерте по случаю юбилея одного сибирского губернатора и как тому всё понравилось. Предлагал продемонстрировать свой талант, благо фортепиано находилось в соседней комнате. Но чертовку Марину интересовали совсем другие вопросы:

- Говорят, вы губернаторскую дочку сольфеджио обучали в частном порядке?

- Да, имел честь, - с некоторой неуверенностью в голосе отвечает парень.

- И с маман её в четыре руки музицировали.

На этот раз хлыщ бледнеть не стал - весь напрягся, застыв в неестественной позе. На шее, показавшейся из-под ворота расстегнутой на верхнюю пуговицу сорочки, проступили красные пятна.

- Говорят, она лично послала за вами. Бедняжка, как я её понимаю… До чего же скучно находиться одной в большом особняке, особенно когда супруг в отъезде. Кто, как не молоденький студент, поможет скрасить одинокие вечера. Да ещё и столь одарённый. Не правда ли, Аннет?

В воздухе повисает неловкая пауза. Кузина в очередной раз пытается пихнуть подругу локтем. Не замечает лежащую рядом собачку - и та взвизгивает, получив неожиданный удар. Кузина охает, пытается поймать и утешить перепуганную псину. Вацлав заходится в гомерическом хохоте, Милка хмурится, а виновнику торжества приходится спешно менять тему… В который раз.

Продолжение вечера знаменуется сменой блюд. Официанты привозят очередные порции еды в больших тарелках, старые забирают. Я с едва скрываемой тоской во взгляде провожаю куски свинины в кисло-сладком соусе, почти не тронутые. Следом уходит сёмга, бараньи ребрышки, отбивные по-французски. Но это я хоть попробовать успел, а вот к свинине только присматривался. Проходил мимо, вдыхая умопомрачительные ароматы. Делал вид, что скучал, изображая равнодушие, чтобы не выделяться на фоне присутствующих. Эх, будь моя воля, натрескался бы от души – всего и сразу. И плевать, что потом бы мучился животом. Это куда лучше, чем провожать взглядом еду, которую мог бы съесть.

Остальные гости подобными переживаниями не страдали. Они даже не заметили смену блюд, лениво переговариваясь о пустяках.

Аннет всё же удалось поймать собачку.

- Chéri, Фифи, прости свою глупую хозяйку, - приговаривала она, поглаживая мелкую псину. Та мелко дрожала и то и дело тявкала, испуганно косясь на окружающих чёрными бусинками глаз.

«До чего же раздражающая тварь», - думал я, даже не представляя, с чем придётся столкнуться в самое ближайшее время.

А началось всё со звонка в специальный колокольчик. Старший официант поднял металлическую крышку одного из блюд, торжественно провозгласив:

- Дамы и господа, des charcuteries «Царские» изготовленные на мясной фабрике «Гостиного Двора». В их состав входит отборная свинина, сыры с благородной плесенью, трюфели и белые грибы.

О да, я про них слышал! Самые дорогие сосиски в мире, пользующиеся особой популярностью при царском дворе. По слухам, сама королева Англии просила их к завтраку, а древнейшие аристократические дома записывались в очередь на заказ - настолько они были известны и вкусны. И вот это гастрономическое чудо лежит недалеко от меня. В каких-то пяти метрах…

- Желаю две порции, - подаёт голос Аннет. Услужливый официант подхватывает тарелку, накладывает щипцами мясной деликатес и движется к девушке. Склоняется в поклоне, демонстрируя принесённое.

- Chéri, Фифи, откушай leurs friandises préférées (с фр. - свои любимые лакомства), - говорит кузина. А потом берёт и ставит тарелку прямо перед собакой. Тарелку с подрумяненными, исходящими соком сосисками!

Меня от увиденного чуть удар не хватил! В миг стало трудно дышать… Сердце в груди бешено заколотилось. Сквозь пелену вижу, как волосатая тварь воротит нос от угощения, которое не каждому человеку суждено в своей жизни не то, что отведать - просто увидеть. Чёрные бусинки глаз издевательски смотрят в мою сторону. А я смотрю на сосиски – наблюдаю, как одна из них медленно, словно бы нехотя, скатывается с тарелки. Падает на диван, пачкая соусом матерчатую обивку. Скатывается на пол, устланный дорогим ковром.

Понимаю, что ещё чуть-чуть - и не сдержусь: схвачу это трясущееся существо, по одному лишь недоразумению названное собакой, и с силой швырну об стену.

Господи, помоги…

Встаю и на негнущихся ногах иду в сторону окна. Что-то изображать уже нету сил.

Вижу перед собой ночную панораму города. Множество огоньков, разбросанных по холсту: разноцветных, перемигивающихся промеж собой. Острые шпили высоток упираются в серые небеса, лишённые звёзд. Где-то там, вдалеке, должна быть степь, но сейчас её не видно. Лишь огоньки и темнота…

Опускаю взгляд и наблюдаю выстроившуюся вдоль трассы цепочку фонарных столбов. Где там должны быть вечно спешащие автомобили. Их очень много – настолько, что с высоты они сливаются в один сплошной огненный поток.

«И весь мир у твоих ног, мир огней, развлечений, веселья», - писал один из поэтов, очарованных красотами Алтополиса. Наверняка не очень известный, раз даже имя его в памяти не отложилось. Не поэт – поэтишка… Вот так же стоял и пялился в окошко, сочиняя непритязательные стишки, самое место которым – в дешёвом рекламном буклете.

Эка загнул - весь мир…

Когда-то давно я тоже мечтал быть частью Вавилонской башни. Хотел смотреть на мелькающие огни под ногами. Фантазировал, как закружится голова от невиданных доселе масштабов, как захватит дух от высоты. Дух действительно захватило, только не от высоты, а от злобы.

Я до боли стискивал кулаки, считал до десяти и обратно, пытался размеренно дышать – не помогало. Перед глазами продолжал стоять образ примерзкой собачонки Фифи.

Я уговаривал себя, пытался приводить доводы разума, что псина, в сущности, не виновата. Обыкновенная животина, волею судеб возлежащая на шёлковых подушках. Не виновата и её избалованная, привыкшая к роскоши хозяйка. Никто не виноват - так жизнь сложилась. Кому-то не повезло, а кому-то выпал счастливый билет, один из тысячи. Я это понимал, но легче от этого не становилось.

Всевышний… до чего же хочется что-нибудь сломать или разбить - лишь бы выплеснуть скопившуюся внутри чёрную злобу. На кого угодно, как угодно - только бы освободиться, только бы избавиться от набухшего чирья. Нету мочи больше терпеть.

И вдруг нечто невесомое коснулось моей руки, словно пёрышком провели по коже. Грудная клетка разжалась, и я задышал легко и свободно. Почувствовал, как холодные волны спокойствия прокатываются по телу - от макушки до самых пят, смывая остатки злости. Ушла она - совсем, а вместе с ней испарился и образ ненавистной Фифи. Осталась лишь ночная картина города перед глазами.

Приступы ярости случались со мною регулярно, но обыкновенно заканчивались разбитыми кулаками или носами. А ещё потряхивало после них, как пропойцу во время отходняка. Мог живот заболеть, и голова становилась чугунной, не способной толком соображать. В общем, отходил я от них долго, а тут словно по волшебству – раз, и прошло. Будто какое чудо коснулось.

Я повернул голову и встретился взглядом со встревоженной Милкой. Девушка стояла рядом, едва касаясь пальцами моей руки. До чего же холодными они были – обжигающе ледяными, как те волны, что мгновение назад пробежали по телу. Я не любил холод. Натерпелся от дедушки Мороза в своё время, но этот был совсем другим: каким-то успокаивающим, даже уютным. Никакого дискомфорта не ощущалось, никакой боли. Хотелось просто стоять и чувствовать его часами. Я даже пошевельнуться боялся, только бы не спугнуть.

- Ты как? – спросила она.

- Нормально.

- Зачем врёшь, Лёшка-картошка? Я же вижу… Такой злой был.

- Тебе-то почём знать, мелкая? Или мысли научилась читать?

- Очень надо, - фыркнула она. – У тебя на лице всё написано. Пытаешься казаться спокойным, а у самого брови в переносицу упёрлись. И глаза… Давно бы всех испепелили, умей они пуляться огнем,

- Прям всех?

Милка на секунду задумалась.

- Про всех не скажу, но несчастную Фифи – точно бы сжёг. Пожалел сосисок для собачки?

- Знаешь, сколько они стоят?

- Нет, - призналась девчонка, - но даже если сто рублей, это не повод злиться.

В другой раз я бы нашёлся с ответом - непременно колким и обидным. Все знают, что Лёшка Чижик никогда за словом в карман не лез, тем более перед какой-то там девчонкой. Не пасовал, мог срезать любого, но… Но сейчас на душе царило такое спокойствие, такая лёгкость.

Мы стояли слишком близко друг к другу. Стояли и смотрели на панораму ночного города. Я по-прежнему мог ощущать кожей её пальцы, вдыхать лёгкий аромат парфюма. Нам было хорошо: и мне, и ей. Иначе отчего она молчит? Должно случиться поистине нечто экстраординарное, чтобы Милка, да не произнесла ни слова.

Мир вокруг нас застыл. Стих шум голосов, звон посуды – всё это отошло на задний план, как и пульсирующий множеством огоньков город под ногами. Один из крупнейших в мире мегаполисов - Новый Вавилон - не волновал душу, как прежде в мечтах. Он сделался вдруг неважным, словно игрушечный макет из папье-маше. Он был ненастоящим, в отличие от прикосновения чужих пальцев к коже. Такого ледяного и одновременно тёплого. Нам было по-настоящему хорошо.

Увы, но любой идиллии рано или поздно приходит конец. Нашу прервал Евгений.

Он выпрыгнул, словно чёртик из табакерки и принялся звать нас обратно к столу. Милка залилась румянцем, как если бы её поймали за чем-то неприличном. Отдёрнула руку и чуть ли не вприпрыжку побежала к остальным. Я же решил проявить солидность: постоял с важным видом у окна минуту‑другую и лишь затем соизволил вернуться.

Подошёл к подносу с «Царскими» сосисками, положил сразу три штуки. Что я, хуже собаки? Налил соуса, взял кусочек хлеба. Чуть подумав, добавил ещё один. Не привык есть голое мясо без хлеба - вкус не тот. Официант, крутившийся рядом, всё норовил предложить свои услуги. Что я, без рук? Сам себя обслужить не сумею?

Одну сосиску не удержался - съел прямо на месте. Уж больно забористый аромат от неё исходил. Пропитанный дымком, словно только сняли с костра. А какой вкус – сливочно-пряный с грибными нотками. Откусишь - и млеешь: до чего же сочная, прямо тает во рту. Царская… на все сто рублей или сколько она там стоит.

Как доел две оставшиеся, не помню. Вполне возможно, что и на ходу. Очнулся в кресле с пустой тарелкой. На той даже следов соуса не осталось. Очень хочется взять ещё, но я держусь, изображая утомлённого скукой аристократа.

Особо притворяться не приходится, потому как разговоры были по большей части пустыми: про погоду, про моду, про новый салон некой мадам из Праги. Ну и, конечно же сплетни, куда без них: обсудить, осудить, перемыть косточки людям по большей части незнакомым, - поэтому с трудом сдерживаю зевоту.

«Некий Мишель добился благорасположения Софи, и теперь их частенько видят вместе в ложе местного театра. А вертихвостка Натали увела у сестры очередного кавалера. Какова негодница, а?»

Слушаю вполуха, наблюдая за собачонкой. Та лежит на диване и не сводит с меня чёрных бусинок глаз. Что, не по нраву тебе пришёлся, мерзкая ты псина? Ничего, потерпишь… у нас это взаимно.

Время идёт, время тянется. Я начинаю задумываться о благовидном предлоге, чтобы свалить с сего «развесёлого» мероприятия. Слежу за секундной стрелкой, описывающей круг за кругом. Делать это несложно, благо часы в форме Эйфелевой башни висят на стене напротив. Ещё пять минут и… До слуха долетает обрывок фразы:

- … в прошлом месяце впервые побывала в Красильницком. Вы не представляете, какой там творится кошмар. Все эти люди… грязные, отвратительные – фу! – кузина Аннет зажимает пальчиками нос. – Уму непостижимо, как рядом со столь прекрасным местом, как наш город, может располагаться эта… эта зловонная клоака. Vous me pardonnerez (с фр. - вы уж простите), других слов подобрать не могу. Monsieur Карпицкий сообщил, что на содержание трущоб каждый год расходуется огромная сумма денег. Ассигнования многих тысяч рублей из бюджета. А ведь они могли быть направлены на помощь несчастным кошечкам и собачкам. Да, милая Фифи? Сколько обездоленных животных нуждается во спасении, когда на улице царит такой холод. А скоро зима… Oh, mon Dieu, сердце кровью обливается при виде выброшенных питомцев. На днях ехала по городу и увидела одну премиленькую рыженькую кошечку. Бедняжка сидела на люке, чтобы хоть как-то согреться.

Обеспокоенная Милка смотрит в мою сторону. Евгений понимает, что разговор свернул не в ту сторону. Пытается сменить тему, но тут на сцене появляется забытый Роман. Униженный языкастой Мариной, он на некоторое время ушёл в тень. Ждал возможности проявить себя и вот выпал шанс – новая мишень для насмешек. Всё согласно традициям пацанской кампании. Не хочешь, чтобы издевались над тобой, найди кого послабее. Ату его, ату! То бишь меня…

- Но позвольте-позвольте, милая Аннет! Прямо сейчас в этой зале присутствует человек, способный многое рассказать об этой, как вы метко выразились, зловонной клоаке. Алексей, вы же родом из этих мест?

«Из этих, гнида… Из этих…» Разумеется, вслух я сказал совсем другое.

- Да, я родился в посёлке. Вы что-то хотели узнать?

Роман расплывается в шутовской улыбке.

- О, лично я нет. Но не могли бы вы прояснить ситуацию для милой Аннет? Рассказать о том, как поселок превратился в зловонную клоаку, сосущую... О, mille pardons, mademoiselle! - хлыщ галантно кланяется сначала одной барышне, затем другой, позабыв о Милке. – Позвольте, перефразирую свой вопрос. Как вышло, что некогда прекрасный поселок, основанный великим князем Даниилом Романовичем, обратился в жалкие трущобы, нуждающиеся в постоянных финансовых вливаниях? Сотни тысяч рублей ежегодно – это колоссальные средства по нынешним временам, которые можно было бы потратить куда с большей пользой, нежели кормить всяческое отребье. Скажем, построить приют для бездомных животных.

Краем глаза замечаю, как вздрогнула Милка. Зря она волнуется, я абсолютно спокоен. Ощущение лёгкого касания пальцев никуда не делось. Будто призрачная рука протянулась ко мне, ласково поглаживая и успокаивая. В голове по-прежнему царит отрезвляющая прохлада. Даже появись сейчас предатель Гринька, я бы не кинулся в драку - настолько был уверен в себе. Пульс оставался размеренным, мысли чистыми и прозрачными, как горный ручей.

Я мило улыбаюсь в ответ.

- Почему люди в Красильницком оказались в нищете? Хороший вопрос… Вас информация за какой период времени интересует: с даты основания или, может быть, за более поздний срок?

Вацлав смеётся, колыхаясь всем своим крупным телом. На губах Марины мелькает лёгкая улыбка. Хлыщ задумывается: как бы побольнее уязвить в ответ, не выходя за рамки приличий. И тут в разговор вновь вступает кузина:

- Cher Alex, умоляю, не нужно этих скучных цифр! Терпеть не могу статистику ещё со времён лицея. Лучше скажите, почему это место просто не сотрут с лица земли? Вы же его видели - c'est terrible!

- Наверное, потому, что кто-то должен обслуживать железную дорогу, работать на заводах, убирать улицы и вывозить мусор.

В глазах Аннет читается недоумение. Кажется, раньше она никогда не задумывалась, куда исчезает грязь с мостовой.

- Дамы и господа, - вмешивается Евгений, - а не сыграть ли нам в фанты?

Предложение остаётся без ответа. Возможно, желающие и были, но всех вновь опередила Аннет, разгорячённая обсуждаемой темой.

- Sois patiente, cher cousin. Je n’ai pas encore tout demandé (с фр. - будьте терпеливы, милый кузен. Я ещё не всё спросила), - прощебетала она на французском.

Евгений попытался возразить, но девушка уже не слушала, повернув обрамлённое локонами личико в мою сторону.

- Неужели нельзя переселить людей в город? Ведь так будет проще? Не придётся долго добираться до работы: вышел из подъезда - подмёл. К тому же железная дорога рядом - я наблюдала её на днях из окна гостиной. А трущобы можно снести, разбив на их месте прекрасный яблоневый сад или парк с прудом. Да, лучше пруд с лебедями, как заведено в столице. До чего же завораживающее зрелище, особенно по осени. Я бы непременно ходила и кормила их.

- Вы хотите, чтобы это отребье жило среди нас? - хлыщ плеснул маслица в начавшее было затухать пламя. И кузина Аннет моментально встрепенулась.

- Вы правы, cher Romain. Об этом я не подумала… Эти люди ужасны, грязны, невоспитанны. Один из них попытался подойти. Sainte Vierge, grâcie-nous! (с фр. - Пресвятая Богородица, помилуй нас). Когда он открыл рот… Вы бы видели его зубы – чёрные пеньки! И эта чесночно-гнилостная вонь! Клянусь, он не мылся целую вечность! Тянул ко мне руки, словно оживший мертвец из фильма-страшилки. Спасибо monsieur Карпицкому, вовремя преградившему дорогу этому монстру. Иначе даже боюсь представить, чем бы всё закончилось.

- И что же он хотел?

- Хотел? – кузина на секунду задумалась. Светлые локоны, обрамлявшие идеально белое личико, качнулись. – Наверное, попросить денег. Они там все пьют, или воруют, или того хуже… Страшно вообразить, что творится на улицах с наступлением темноты. Вы правы, cher Romain, таким людям не место в приличном обществе. Их нужно отправить на выселки подальше в степь, а некоторых казнить.

- Дорогая Аннет, ты ли это? – удивилась подруга. – Раньше не замечала за тобой подобной кровожадности.

- Да-да, непременно казнить, - с твёрдой убеждённостью в голосе произнесла кузина. – Среди них наверняка есть насильники и убийцы. Я специально спрашивала у monsieur Карпицкого. И знаете, что он ответил? Половина всех преступлений, совершаемых в городе, приходится на Красильницкое. А теперь сравните многомиллионный мегаполис и этот крошечный посёлок… просто уму непостижимо.

- Это лишь официальные цифры, - подсказал услужливый хлыщ.

- Именно! – воскликнула Аннет. - Никто не знает, что на самом деле творится в трущобах. А сколько обезображенных тел остаётся лежать в степи? Вы слышали легенду про лисиц?

- Про девушек-оборотней? – заинтересовалась Марина. – Кажется, я знаю эту сказку. О волшебных существах, выглядящих как обыкновенные девицы. Они встречают парней – самых простых, - влюбляются, выходят замуж, рожают детей. Говорят, что не сыскать лучшей жены на всём белом свете: и верные те, и хозяйственные, и преданные, и к новому дому привязанные навсегда. Лишь раз в месяц - в полнолуние, они покидают супружескую постель, чтобы убежать в степь и обернуться в лисицу. Не все потом находят обратную дорогу домой: теряются и умирают от тоски по любимому мужу и детям, а обходчики находят их обнажённые тела.

- Это всё выдумки! - излишне истерично отреагировала Аннет. - Ложь от самого начала до конца. Никакие они не волшебные создания, а несчастные жертвы: изнасилованные, а после убитые. Может, тем самым пропойцей, что тянул ко мне руки… Как вспомню это уродливое лицо, гнилые зубы. Страшно представить, что случилось бы, не будь со мною рядом monsieur Карпицкого. Такие звери не должны жить! - тонкая ладошка девушки с размаху опустилась на коленку.

Раздался едва слышный хлопок, но пугливой Фифи и того хватило. Мерзкая собачонка залилась лаем, вытаращив от страха чёрные бусинки глаз.

Кузина принялась успокаивать разошедшуюся псину. Наклонилась, попыталась поцеловать, а та рычит - зубы скалит. Не смотри, что маленькая – цапнет, будь здоров. Прямо за нос, который заботливая хозяйка поднесла ближе к пасти.

Возникшей заминкой решил воспользоваться хлыщ. Тема с Красильницким его всё не отпускала, а может, просто желание поглубже макнуть меня в грязь. Не одному же обгаженному ходить.

- Алексей, вы родились в посёлке, - продолжил он разговор. - Не поделитесь, каково это - жить среди насильников и убийц?

Вот же гнида великосветская! И Евгений тоже хорош, зачем такие подробности про меня рассказывать? В чём необходимость? Знал же, что за гости будут на празднике. Одна – недалекого ума истеричка, другой – откровенная сволочь. Я бы с такими не то что язык за зубами держать стал, в одной комнате не пожелал находиться. А Юсупов взял и сболтнул про место моего рождения. Какая в том была потребность?

Надо отдать должное Евгению, он попытался исправить сложившуюся ситуацию.

- Господа… Господа, на правах хозяина вечера предлагаю покончить со скучными разговорами и наконец сыграть в фанты.

- Отчего же скучными? Мне так не показалось, – подал голос растёкшийся по дивану Вацлав. Кажется, за весь вечер он так ни разу с него и не поднялся. Только щёлкал пальцами, подзывая официантов.

- А мне показалось, - раздался звонкий голос Милки. – Давайте сыграем в игру.

Хлыщ открыл было рот, но я опередил его.

- Если уж сильно горите желанием, могу устроить экскурсию по посёлку: по его самым тёмным и мрачным местам. Заодно лично увидите, каково это жить рядом с насильниками и убийцами. Хотите?

Хлыщ кисло улыбнулся в ответ.

- Увольте.

На этом тему разговора можно было считать исчерпанной. И всё бы обошлось, но тут встрепенулась Аннет, сумевшая успокоить собачку.

- Ne pensez même pas! (с фр. - даже не думайте). Никаких экскурсий в столь ужасающее место, где люди хуже зверей. Я отказываюсь понимать, как такое возможно. Почему государь терпит подобную грязь рядом с мегаполисом – тем самым, что возвёл его великий предок? Почему не запретит выделять деньги убийцам, в то время как бедные животные насмерть замерзают на улицах? Cher Alex, умоляю, скажите: если бы у вас была такая возможность, кому бы вы сохранили жизнь – бездомной дворняге или преступнику? Eugène... Le mieux est de ne pas interrompre (с фр. - Евгений… лучше не перебивайте меня). Я уже осведомлена о вашем желании сыграть в фанты, но пусть этот юноша сначала ответит.

Хлыщ торжественно улыбался. Всё-таки добился своего, раззадорив сию экзальтированную особу. И теперь наслаждался, пожиная плоды. Даже вина пригубил по такому поводу – издевательски элегантно, предварительно взболтав.

В другой раз я бы непременно встал и врезал этому наглому хлыщу по его самодовольной роже. Расквасил бы нос, не раздумывая. В другой раз, но не сейчас, когда спокоен, и мысли мои удивительно чисты и прозрачны.

Смотрю в блестящие от возбуждения глаза кузины Аннет. Девушка прямо горит желанием получить ответ. Что ж, мне не жалко.

- Я выберу человеческую жизнь.

- Но как же так?! А если он насильник?

- Не важно.

Милая кузина Аннет аж задохнулась от возмущения. Потратила несколько секунд на то, чтобы перевести дух, после чего выпалила:

- А если на одной чаше будет лежать жизнь сher Фифи - этого очаровательного, невинного создания, а на другой - жизнь ужасного убийцы. Неужели вы не измените своего мнения?!

- Нет.

- Но почему? – искренне недоумевает девушка.

Я берусь за шнурок на шее и извлекаю наружу нательный крестик.

- У вас такой есть?

- Да, конечно, - девушка излишне торопливо достаёт цепочку. Та путается в кружевном воротничке, цепляется. Аннет явно нервничает, но всё же достает крестик – золотой, если судить по цвету.

- Вы понимаете, что он значит? – продолжаю я гнуть свою линию.

Удивительно, как быстро меняется настроение Аннет. Пару минут назад она готова была ринуться в бой за свои идеалы, а теперь растерянно хлопает ресницами - слишком длинными, как по мне. Они делают её похожей на детскую игрушку – куклу с подвижными глазами, которую, когда крутишь, начинает пищать и точно так же хлопать глазами.

- Спаси и сохрани, - наконец произносит она, видимо, вспомнив про надпись на оборотной стороне украшения.

- Это крест, а не языческий оберег от всех бед. Он обозначает принадлежность к определённой конфессии. Тот, кто его носит, разделяет не только формальные, но и моральные аспекты веры. Вы же помните основные заповеди христианства?

- Не убий, - подаёт голос Вацлав вместо растерявшейся Аннет.

Я киваю в знак признательности. Не хочется затягивать немую сцену – слишком неуместную для праздника. К тому же краем глаза замечаю оставшуюся на блюде «Царскую» сосиску. Та лежит в гордом одиночестве и словно только и ждёт меня. Прожаренная до ровной хрустящей корочки, с растаявшим сыром внутри.

- Убить Фифи вместо какого-то преступника, я не понимаю… Это выше моих сил. Он же бандит, он достоин…

- Смерти? – подсказываю я.

Глаза кузины блестят от негодования.

- А вы предлагаете его простить?

- Не я… Христос сказал разбойнику, висевшему по правую руку на кресте: «истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю». Он раскаялся, и Бог простил его.

Аннет опускает глаза и с такой болью смотрит на Фифи, будто той и вправду вскоре идти на смерть. Проводит ладонью по гладкой шёрстке животного, жалостливо всхлипывает.

- А если он не раскается?

- А если раскается? Мы о том знать не можем, ибо неисповедимы пути Господни.

Стоявший всё это время посреди зала хлыщ не выдерживает - кривится.

- Серьёзно, мы весь вечер будем рассуждать о Боге? Неужели нет других тем - поинтереснее?

- Да, становится скучновато, - соглашается Вацлав. – К тому же наша милая Аннет приняла слишком близко к сердцу этот ни к чему не обязывающий спор. Мы же не собираемся никого казнить, в самом деле?

Роман глупо хихикает, а Евгений с укоризной смотрит в мою сторону.

Будто я во всем виноват. Я затеял этот дурацкий спор, а не униженный и потому жаждущий сорвать злость на ком угодно хлыщ. Он всё это время раззадоривал глупую Аннет, а та даже не сообразила. Сидит с глазами, полными слёз, тиская ничего не понимающую собачонку.

«Наша милая Аннет…» Если она столь дорога вашему сердцу, что же вы раньше не вступились, защитнички? Было интересно посмотреть, чем спор закончится? Вот и глянули. Что, довольны?

- Предлагаю перейти к игре в фанты, – в который раз предлагает Евгений.

Гости одобрительно загудели, зашевелились, готовые на всё, лишь бы не продолжать затянувшийся религиозный диспут. Пока одни готовились к предстоящей игре, другие утешали расстроившуюся кузину. Благо, та оказалась отходчивой.

Я как раз доедал последнюю сосиску, когда она подошла ко мне.

- Excusez-moi, cher Alex. Я не настолько жестокосердечна, как вам могло показаться. Конечно же, человеческая жизнь бесценна, но это ужасное место… Простите, я снова говорю не то. Этот посёлок произвел на меня столь неизгладимое впечатление, что просто не смогла сдержаться. Сплошная грязь, нищета, отчаяние вперемешку со злобой - не понимаю, как люди живут в таком месте.

- И вы простите, - говорю я совершенно искренне. – Не хотел вас расстраивать… У меня самого никогда не было собаки, кошки или даже хомячка. У деда Пахома жил пёс Янычар. Он умер задолго до того, как я родился. Сколько лет прошло, а дедушка не мог вспоминать о нём без слёз. Про турецкую войну мог, а про пса нет… Говорил, не было в жизни надёжнее друга.

Аннет вдруг делает ко мне шаг и порывисто обнимает. Это происходит столь неожиданно, что я теряюсь. Ладно хоть жирные губы успеваю отвести, иначе бы чмокнул прямо в щёчку. И пахла бы тогда кузина дорогими французскими духами вперемешку с сосискою.

Удивительно, до чего же у неё бархатная кожа. Я такой ни разу не видел - вернее, не ощущал. Мне было с кем сравнивать. С теми же барышнями из района Жёлтых фонарей, любившими потискать Чижика на досуге. Те хоть и следили за собой, мазали рожу белилами, но с кузиной Аннет даже рядом не стояли. Посмотришь на них со стороны - вроде ничего, а смоешь косметику, сотрёшь три слоя и обнаружишь под ними шершавую кожу, испещрённую точками да крапинками. У этой же всё натуральное, без хитростей. Разве что ресницы слишком длинные для человека.

Аннет прощебетала что-то доброе на французском и ушла. Помирились, и ладно…

Я уже планировал заняться фрикадельками, когда ко мне подошёл Вацлав. Он таки смог собрать своё расплывшееся тело с дивана и теперь с явным одобрением наблюдал за моими действиями.

- Картошечка суховата, непременно добавьте соуса. Нет-нет, ни в коем случае! Эта подлива никуда не годится, а в сочетании с подсолнечным маслом и вовсе ужасно горчит. Попробуйте лучше с béchamel.

Я замираю в растерянности, и тогда Вацлав приходит на помощь. Неожиданно ловко для своей комплекции орудует ложкой, и вскоре вся картошка в моей тарелке оказывается залитой…Раньше я думал, что это сырный суп, а оказалось - бешамель.

- И каково? – интересуется Вацлав, наблюдая за моей реакцией.

- Очень вкусно, - признаюсь я.

Парень расплывается в довольной улыбке, даже не подозревая, что дело вовсе не в соусе. Разве может быть что-то вкуснее жареной картошки? Её ничем не испортишь.

Вацлав оглядывается и, не обнаружив никого поблизости, доверительным шёпотом сообщает:

- Позвольте дать ещё один совет: держитесь подальше от Аннет.

- Что?

- Она девушка непростая, как вы могли заметить.

- Слишком эмоциональная? – предполагаю я.

На что мой собеседник улыбается.

- О, помилуйте, кого в нынешние времена волнует такой пустяк, как характер… Родословная – вот что по-настоящему имеет значение. Или вы думали, что обращение «кузина» для красного словца? Отнюдь… Она из рода Юсуповых, хоть и носит другую фамилию. Её маман приходится родной сестрой отцу Эжена.

- Кому?

- Евгению Юсупову, вашему…, - тут Вацлав замолкает и внимательно смотрит на меня. – Вы же нена что такое не рассчитывали?

Он настолько мастерски выделяет фразу «нена что такое», что дураком нужно быть, чтобы не догадаться.

- Я не строю никаких планов в отношении Аннет.

Улыбка Вацлава становится ещё шире.

- Прекрасно, пускай так и остаётся. И… попробуйте непременно жульен с белыми грибами.

Найти бы его ещё – этот жульен, среди всего разнообразия, представленного на столе.

Если поначалу я старался подражать остальным – скорее клевать, чем кушать, то сейчас решил: какого чёрта! Может, больше не позовут - и что, теперь отказывать себе в жульене? Лишать себя единственной возможности прикоснуться к настоящей французской кухне, о которой столько слышал, но даже мечтать не смел? Да гори оно всё синем пламенем! Эти ваши условности! Захотят поднять на смех - поднимут. Им для этого даже особого повода искать не нужно. Я настолько не вписывался в компанию, что деревянный чурбан – и тот бы смотрелся уместнее на моём месте.

Глубоко вздохнув, я взялся за дело. Старался накладывать порции поменьше, чтобы попробовать большую часть из представленного здесь разнообразия, но даже так вскоре надорвался. Увы, человеческие желудки не рассчитаны на подобные объёмы еды. И про запас не напихаешь – скажем, за щеку, как это делал хитрый евражка. Хорошо, хоть ел стоя - так больше влезало.

- Ну ты и жрать, - буркнула Милка под руку, из-за чего я чуть не уронил поднос.

- Жалко?

- Да хоть объешься, мне-то что, - фыркнула девчонка в ответ.

- Зачем тогда пришла?

- Звать на игру.

- В фантики?

- Какой же ты тёмный, Лёшка-картошка, - вздохнула Милка. – Фанты – это другое… Игра на желание. Вытягиваешь из шляпы бумажку вслепую и выполняешь то, что на ней написано.

- С чего бы? – в свою очередь фыркнул я.

- А с того, что за каждое действие игрок получает фанты – это специальные баллы. Кто по итогам больше наберёт, тот и выиграл. Евгений объявил, что в качестве приза победителю будет вручена коллекционная бутылка Каберне-Совиньон.

- Прям Каберне? – я сделал вид, что восхитился. – Серьёзная награда… Прям очень… Не награда – мечта. За такую можно голышом вокруг небоскрёба пробежаться.

Милка приподняла подбородок. Она так делала всегда, когда пыталась казаться серьёзной. И нравоучительным тоном принялась перечислять:

- Во-первых, тебя никто не будет заставлять бегать голым. Среди собравшихся это мало кому интересно. А во-вторых, кроме вина заявлены ещё две награды на выбор: билеты на спектакль Императорского театра и упаковка сосисок.

Сердце ёкнуло в груди.

- Каких сосисок?

- Вроде с грибами и чили.

- Может с грибами и сыром.

- Ага.

- Царских? – на всякий случай уточнил я. В таком деле ошибиться нельзя.

- Наверное, - Милка пожала плечами. – Те самые, что считаются одними из самых дорогих в мире… Я их названия не помню.

Всё она прекрасно помнила, просто на нервах решила поиграть. У этой барышни врождённый талант, который даже раскрывать не нужно. Могла же сразу с сосисок начать – так нет же, «Каберне-Маберне». Устроила спектакль имени Милославы Синицкой.

Отложив тарелку в сторону, я решительным шагом направился к остальным. Марина, как раз закончила сворачивать записки с заданиями и теперь искала, куда их положить. Возникла небольшая заминка. Вдруг выяснилось, что в апартаментах не нашлось шляпы нужного размера. Конечно, можно было использовать любую ёмкость: хоть сумку, хоть кастрюлю. Какая разница, откуда бумажку тащить. Но кузина Аннет запротестовала, высказавшись в защиту игровых традиций: «так нельзя, моя маменька бы не одобрила». Вслед за разнервничавшейся хозяйке принялась тявкать мерзкая Фифи.

В итоге шляпа нашлась, и гости расселись по кругу: кто в кресле, кто на стуле. Рыхлый Вацлав растёкся по дивану, подперев жирный бок мягкой подушкой.

Роль ведущей взяла на себя Марина. Девушка серьёзно подошла к делу: сначала долго перемешивала записки в котелке, потом установила очерёдность, на всякий случай напомнив правила.

Каждый фант оценивался определённым количеством баллов - в зависимости от сложности его выполнения. За успешное прохождение баллы начислялись, за неудачное - списывались. Если игрок справлялся, но с оговорками или нарушениями, баллы вычитались частично. В общем, ничего сложного.

Первые фанты лишь укрепили меня в этом мнении. К примеру, Евгению пришлось съесть острый перец – небольшой, размером с мизинец. А развалившемуся на диване Вацлаву выпала задача назвать десять городов на букву «Д» за минуту. Он назвал Дербент, потом Дагомыс, и на Дунае застопорился.

- Нет такого города! – принялся возмущаться хлыщ.

- Как же нет? Если река есть, то и город должен быть.

Вацлав затребовал атлас, но как-то вяло – без энтузиазма, словно бы знал заранее, что не найдёт искомого. В итоге минута истекла, и с общего счёта местного «ленивца» вычли пять баллов.

Следом наступила очередь Милки спеть неприличную частушку.

- Прям ругаться можно? – спросила она, краснея.

- Милая, тебе можно всё, - поддержала девушку Марина.

- И прям это слово назвать?

- Вы какое конкретно имеете в виду? - решил уточнить Вацлав. – Х*й или п*а?

И тут же схлопотал кончиком веера по носу.

- За что, любезная кузина?

- Я вам не кузина, - строго ответствовала Аннет. – А если в следующий раз вздумаете ругаться, велю вышвырнуть за дверь.

На что Вацлав лишь притворно вздохнул, дескать, воля ваша.

Милка, красная как помидор, протараторила частушку про незадачливого Федула, продувшего в напёрстки последние портки, и по причине этого бегающего по городу с голым задом. У одних четверостишье вызвало улыбки, у других – недовольство. Но пуще прочих возмущался Вацлав, огрёбший недавно по физиономии.

- Где здесь неприличное слово? Это нечестно! Я требую снять баллы!

- Причём здесь слово? - попыталась вступиться за Милку Аннет. – Речь шла о неприличной частушке. Или вам не знать, что такое двусмысленность. Любую похабщину можно выразить вполне культурными словами.

- В том-то и дело что здесь нет двусмысленности. Здесь вообще ничего нет! Детский стишок, право слово.

В итоге Милка вместо четырёх баллов получила два. А затем наступила моя очередь пройтись по прямой с завязанными глазами.

На этот раз возмутился хлыщ:

- Так он же не пил?

- И что? – возразила Марина. – Вы тоже могли не пить, кто вам мешал?

- Всё равно нечестно, - не успокаивался хлыщ, - я требую снять балл.

- С какого перепуга? - тут уж я не выдержал, решив вступить в спор с нагловатым Романом. Будут ещё всякие вставать между мной и «Царскими» сосисками. – Какие пункты правил были нарушены?

- Такие! Игроки должны находиться в равных условиях.

- А разве мы не в равных? Может, у меня прыщик на спине зудит, мешая сосредоточиться. А у него, - кивнул я в сторону возлежащего на подушках Вацлава, - живот пучит. И что теперь, игру перенести?

- Аргумент, - одобрил мои слова Евгений.

А Вацлав добавил:

- У меня и вправду живот того… И нос побаливает.

- Зато попе легче, - вспомнила старую присказку Аннет.

Все посмеялись и баллы решили не снимать.

Первый круг завершился победой Юсупова. Всё же красный перец имел преимущество перед эквилибристикой на полу. Во втором и третьем круге он продолжил лидировать с небольшим преимуществом. В конце четвёртого мы с ним сравнялись. А в пятом заключительном у меня появился реальный шанс победить.

Вот только фант выпал… Честное слово, лучше бы я съел дюжину огненных перцев без запивки. А так… мне всего-то и требовалось, что подойти к девушке, выбрав самую понравившуюся из присутствующих, и поцеловать.

Когда ведущая закончила зачитывать текст, парни издали протяжное «о-о-о». А хлыщ вдобавок разродился аплодисментами, будто не на игре присутствовал, а на каком-нибудь спектакле.

- И во сколько баллов оценивается сей фант? – заинтересовался Вацлав.

- Семь, - озвучила цифру Марина.

- Достойно… Вполне достойно… Но лично я бы и десяти не пожалел.

- Отчего же так много? – удивилась кузина.

- Вы забываете, дорогая Аннет, что речь идет о нашем любимом Вацлаве, - решил пояснить хлыщ. - Для выполнения фанта ему потребуется подняться с дивана, что само по себе непросто… Потом подойти, наклониться, поцеловать.

- Да, пожалуй, подъём будет самым сложным, - согласился Вацлав. – А вот целовать барышень – сплошное удовольствие. Что вы так смотрите на меня, cheri Аннет? Уж не желаете ли снова попотчевать мой бедный носик своим веером?

- Imbécile, - кузина была лаконична в своём ответе.

Пока гости перешучивались, я решительным шагом направился в сторону ведущей. Марина только глаза успела поднять – круглые от удивления. Хорошо, что она сидела, иначе пришлось бы вставать на цыпочки. И то не факт, что сумел бы дотянуться до девушки. А так - наклонился и нырнул, словно в омут с головой.

Губы Марины имели привкус персикового варенья, которое перестояло, малость забродило и потому казалось горьковатым, но всё равно сладким - а главное, безумно вкусным.

Изначально я планировал лишь слегка соприкоснуться губами. Не целоваться же всерьёз? Но вышло иначе. Удивление Марины длилось доли секунды, а потом она приоткрыла рот, выпустив наружу юркий язычок. Я хотел было отстраниться, но ловкие девичьи пальцы обхватили меня за затылок. И поцелуй продолжился.

Казалось, минула целая вечность: исчезли звуки, пропала картинка, улетучились мысли из головы, а он всё длился и длился. Наконец капкан из девичьих пальцев разжался, и горьковатый привкус персикового варенья отпустил меня. Перестал туманить рассудок, вернув зрение и слух.

В зале воцарилась тишина… Никто из присутствующих не кричал восторженно, не хлопал в ладоши. На лицах застыли маски удивления, ошеломления и… злости. Последнее принадлежало хлыщу. Тот даже не пытался скрывать эмоции, словно это из‑под его носа увели любимую девушку.

Первым нарушил молчание Вацлав.

- Гусар! – воскликнул он совершенно несвойственным для него басом. Зашарил рукой в поисках бокала с вином. Хотел провозгласить тост в честь такого события, но вместо этого смахнул хрусталь на пол. Тот жалобно звякнул, разлетевшись бисером из красных капель и мелких осколков.

Залаяла перепуганная Фифи. А хозяйка, забыв про дрожащую от перевозбуждения собачонку, растерянно произнесла:

- C'est soudain (с фр. - это было неожиданно).

- Полагаю, Алексей заслуживает семь баллов.

- О, определённо…, - Марина кокетливо улыбнулась, - и может даже чуточку больше.

Оставшиеся фанты уже не могли внести сколь-нибудь значимого изменения в состав лидеров, поэтому, к всеобщему согласию победу присудили Алексею Чижову. Пришло время награды.

Как Милка и говорила, победителю было предоставлено три приза на выбор: вино, билеты в театр и сосиски. Конечно, я выбрал последнее. Если бы это были обыкновенные молочные, то, может быть, и задумался лишний раз. Но «Царские» - производства Гостиного Двора… Говорят, сам государь не брезговал ими, частенько угощаясь во время пикника или на охоте.

Не все оценили сделанный выбор. Особенно возмущался Вацлав, возлежащий на подушках подобно римскому консулу.

- Разве возможно отказаться от бутылки коллекционного Каберне?! – гремел прорезавшийся бас на всю залу. - Не разочаровывай меня, гусар!

Нервная Фифи тявкала, а её хозяйка морщилась от боли, то и дело потирая виски.

- Молю, угомонись, - просила она. - От твоего голоса у меня развилась мигрень.

- Сию же минуту, дорогая Аннет! Как только юноша изменит свой, несомненно, ошибочный выбор.

- Ошибочный для кого? – заинтересовалась Марина. Она уже покинула место ведущей, и теперь стояла возле кресла, кокетливо облокотившись о его спинку.

- Для настоящего гусара!

- Перестаньте паясничать, Вацлав, вам это совершенно не идёт… Гусар давно не существует. Разумеется, если не брать в расчёт тех ряженых, что любят разгуливать на публике в белых лосинах.

- И при сабле.

- Да хоть бы и при мече. Сути дела, мой дорогой Вацлав, это не меняет. Гусар давно нет, а вам просто хочется выпить коллекционного вина.

- Просто?! Дорогая Марина, я считаю невозможным… Нет, крайне возмутительным употребление слова «просто» по отношению к вину, произведённому в Château d’Yquem. К сведению всех присутствующих, данное винодельческое хозяйство входит в список лучших производителей Бордо.

- В тройку, - подал голос Юсупов.

- Благодарю за уточнение, мой друг. В тройку лучших! Ни где-нибудь в Гренаде или Мозамбике, а в самой Франции – родине вин. Как можно обменять сей божественный нектар на какие-то сосиски? Уму непостижимо!

- Cher Alex, не слушайте этого пропойцу, - пришла на выручку Аннет. – Поступайте, как считаете нужным. Никто вас не осудит.

Спор грозился затянуться. Совершенно напрасный, поскольку я принял решение ещё до игры, и ни капельки в нём не сомневался. Что я, дурной что ли, менять сосиски на воду? Пускай даже вино… Только из-за них родимых и участвовал в этой дурацкой игре.

В этот момент двери открылись, и официанты вкатили в залу тележки, заставленные десертом. Здесь было всё, что только душа пожелает: и пирожные, и торты, и печенье с глазурью и без оного, имелись даже бананы в шоколаде. Мороженое находилось в специальном морозильном отделении за стеклянной дверцей. Я аж рот открыл от увиденного разнообразия - столько всего и сразу. И про запас не накушаешься, и с собой не унесёшь. Но до чего же хочется… До чего же хочется иметь запасной желудок.

Гости нехотя зашевелились. Вацлав принялся жаловаться, что от медовика у него изжога. Хлыщ Роман взялся ухаживать за Мариной, таская ей одно лакомство за другим. Аннет пыталась накормить Фифи печеньем, но мерзкая псина лишь чихала, да крутила косматой башкой. Евгений обсуждал организационные моменты с одним из официантов, а Милка сидела на диване и молча жевала пряник. Что-то после игры в фанты она совсем сдулась, слова лишнего не скажет. Может, распереживалась из-за проигрыша? Ну да ничего, бывает… Сосиски теперь мои!

Время на десерт было отведено непростительно мало. Я только взялся за кусок творожного торта, залитого клубничным джемом, как свет погас. Замигали разноцветные лампочки под потолком, и Евгений провозгласил танцы.

Вот это подфартило! Воспользовавшись темнотой, я принялся распихивать конфеты по карманам. Старался делать это незаметно - благо опыт имелся. Здесь наклонился – и два шоколадных трюфеля перекочевали в карман; там взял салфетку – оп, и марципан присоединяется к добыче. Грильяж стащить не успел, вовремя заметив приближение девичьей фигурки. Сквозь игру света и тени узнаю Марину. Неужели по мою душу? И точно: девушка направилась прямиком ко мне.

- Почему не танцуем? – начала она разговор с места в карьер.

- Не умею.

- Значит научим.

Девушка взяла меня за руку и с неожиданной для столь хрупкой особы силой потянула за собой. Не успел я и пикнуть, как оказался на танцполе. Наверняка со стороны это выглядело потешно: высокая барышня и кавалер, ростом едва достающий ей до подбородка, к тому же не умеющий танцевать.

- Не напрягайтесь, юноша… Ну же, доверьтесь мне… Держите спину ровно, следуйте музыке в такт: раз-два-три, раз-два-три… Видите, это не так уж и сложно. У вас прекрасное чувство ритма.

Марина уверяла, что я справляюсь с задачей. Мне же чудилось обратное: будто Лёшку Чижика специально решили выставить посмешищем, вытащив на всеобщее обозрение. Все вокруг показывали пальцем, хохотали. И если бы не громкая музыка, я бы непременно услышал их смех.

Страх был настолько велик, что я не выдержал и оглянулся. Но нет, до нас никому не было дело. Хлыщ танцевал с Аннет, о чём-то беспрестанно рассказывая, а та мило улыбалась в ответ. Евгений вёл в танце Милку. Делал это торжественно, аккуратно, словно та была великой ценностью в его руках. А мелкая - молодец, неплохо держится для своего возраста. Ловко переставляет туфельки, успевая за куда более длинноногим кавалером. Видать и опыт кое-какой имеется. Наверное, поэтому их пара не кажется смешной, несмотря на разницу в росте.

Вацлав оказался единственным не у дел, о чём нисколечко не волновался. Он всё так же возлежал на диване, потягивая вино прямо из бутылки. Видимо, лень было вставать за новым фужером. Старый-то он разбил.

Лёгкий тычок в бок отвлёк меня от созерцания пьяного поляка.

- Во время танца всё внимание кавалера должно быть сосредоточено на партнёрше, - строгим голосом заметила моя учительница.

Я посмотрел в глаза Марины — они были какими‑то странными, чересчур внимательными. А ещё этот озорной блеск, то появляющийся, то исчезающий вновь.

- Вот так-то лучше, кавалер, - прошептала она. Наклонилась - и я вновь ощутил вкус персикового варенья.

На этот раз поцелуй вышел коротким и до того нежным, что аж мурашки пробежали вдоль позвоночника. Я потянулся было за продолжением, но партнерша отстранилась, встретив мои губы указательным пальцем.

- Но-но, кавалер, - прошептала она. – Куда торопимся?

- Извини, я не…

Указательный палец вновь коснулся моих губ.

- Помолчи, иначе всё испортишь.

Я послушно заткнулся. Меньше всего хотелось лишиться этого приятного до одури вкуса. Сосиски и рядом не лежали, будь они трижды «Царскими». Неужели целоваться настолько приятно? Прежний Лёшка Чижик за одну только мысль об этом давно бы на смех поднял. Ещё бы и пальцем у виска покрутил - что за дурость такая. Но мне сегодняшнему было не до веселья. Уж слишком хорошо вышло – до бегущих мурашек по коже.

- Иди за мной, - шепнула она мне на ушко. Отстранилась и первой направилась в темноту.

Казалось, никому не было до нас дела: музыка играла, пары танцевали, а Вацлав пил, запрокинув голову, - прямо из горлышка, нисколько не заботясь о приличиях.

Бросив последний взгляд на гостей, я поспешил следом, но, видимо недостаточно быстро: силуэт девушки растворился в темноте. Внезапно перед носом выросла сплошная преграда. Что за чертовщина? Я прикоснулся пальцами, словно не веря: стена… не стена? Да как такое возможно? Марина направилась прямо сюда. Не через кладку же она просочилась в самом деле?

Пытаюсь по памяти восстановить планировку залы. Чуть правее стояла кадка с карликовой пальмой, шли столики с десертом. Слева кручёная лестница поднималась на этаж выше и…

Вынырнувшая из темноты рука хватает меня за край пиджака и тянет вслед за собой. Вышло настолько неожиданно, что я даже сопротивляться не стал. А когда почуял запах знакомых духов и вовсе расслабился. Конечно же это была Марина.

Удивительно, как свет - точнее его отсутствие - всё меняет. Несколько минут назад это была элегантная, чуть надменная барышня, больше похожая на сытую тигрицу. Она явно знала себе цену, каждому движению, выверенному до мелочей: никакой суеты, никакой спешки и необдуманных действий. Но стоило свету выключиться, и девушка обернулась лисицей: хитрой, вёрткой и настолько подвижной, что становилось трудно угнаться за ней.

Марина ориентировалась в темноте как хищник, ловко обходя препятствия в виде диванов и кресел. Я же несколько раз цеплялся за углы, хотя и шёл следом. Может это талант такой - вроде ночного зрения? Или… или она была здесь далеко не в первый раз.

Пальцы спутницы стискивали мою ладонь – до чего же горячие, прямо-таки огненные. Прямая противоположность ледяному касанию Милки. Едва я вспомнил о мелкой, как холодная волна прокатилась по внутренностям - от макушки до пят. Точнее её жалкие остатки, но и этого хватило, чтобы задаться вопросом: стоп, а куда это я, собственно, иду?

Да, это была не Сермяжка с её опасными подворотнями, но даже здесь - на семьдесят шестом этаже Кандигира, одного из самых престижных небоскрёбов города, - требовалось сохранять здравый рассудок. Я ехал сюда совсем с другой целью, но стоило лишь увидеть фуршетные столы – то изобилие, что творилось на них, и все планы рассыпались прахом.

Ох, не зря гласит народная мудрость: «кто жаден до еды — дойдет до беды». Стоило попробовать «Царские» сосиски, и желание обладать ими перевесило всё остальное. Меня прям понесло… В голове билась одна-единственная мысль: набрать как можно больше балов. Догнать Юсупова, обойти, победить во что бы то ни стало. В тот момент я был готов поцеловать даже примерзкую собачонку Фифи. До чего докатился…

Пора заканчивать спектакль. Только я об этом подумал, как силуэт спутницы резко вильнул влево и я следом за ним.

Шаг, другой - оказываюсь в темноте, ещё более густой, чем прежде. Ощущаю едва уловимое движение впереди. Горячее дыхание девушки обжигает щёку. Глаза зажмуриваются сами собой. Я замираю в предвкушении персикового вкуса на губах, но вместо этого раздаётся глухой щелчок дверного замка.

- Не хочу, чтобы нас побеспокоили, - щекочет ухо горячий шепот.

Девушка отстраняется, а спустя мгновение загорается ночник. Свет, льющийся из-под абажура, окутывает комнату мягким жёлтым покрывалом. Здесь нет окон, но есть кровать, занимающая большую часть пространства, - с кружевным балдахином, аккуратно подвязанным тонкими тесёмками. Вижу несколько подушек, лежащих в изголовье. На тумбочке стоит бутылка вина, пара фужеров, ваза с фруктами и коробка конфет. Весьма говорящий набор, словно кто-то заранее обеспокоился. Или так положено в гостевых комнатах? В апартаментах аристократа прежде бывать не доводилось, поэтому откуда мне знать?

Марина делает пару шагов назад и элегантно усаживается на кровать. Закидывает ногу на ногу - край платья приподнимается, обнажая чуть больше положенного. Выше колена –недопустимая черта для барышни из высшего света, даже на пару сантиметров, но именно столько демонстрирует Марина. Кокетливо покачивая острым носочком туфельки, она словно привлекает к себе внимание: «ну же, посмотри, какая я дерзкая». Озорные огоньки пляшут в хищном прищуре глаз.

- Алексей-Алексей, - произносит она задумчиво. Окидывает взглядом, будто неведомый экспонат в анатомическом музее. - А скажи-ка, Алексей, доводилось ли тебе прежде видеть… обнажённые женские тела? Я не про картинки в журнале для взрослых, а про нечто более осязаемое. Про то, что можно… потрогать.

- Было дело, - говорю я.

Мой ответ удивляет девушку. Она приподнимает тонкие дуги бровей, смотрит оценивающе – не вру ли.

- Неужели я ошиблась? Странно, раньше мой компас на девственников работал безотказно. Сидел весь такой тихий и робкий… Ровно до тех пор, пока не началась игра в фанты, - девушка заливается смехом, но про приличия не забывает. Не ржёт как поселковая девка на привозе.

- Где же ты мог их видеть, Алексей? Играл в доктора со сверстницами за складом, а может подглядывал в бане или…

- Или…

Мне не хочется рассказывать про бордель мадам Камиллы. И про то, что доводилось видеть внутри. Зрелище малопривлекательное, особенно по утрам, когда «упарившиеся» работницы отдыхали после бессонной ночи.

Пауза затягивается… Марина ждёт ответа, а я складываю в голове пазл из разрозненных кусочков. И чем дольше пытаюсь, тем больше мне не нравится происходящее. Прям совсем…

- Почему молчим? – первой не выдерживает девушка. Остроносый кончик туфельки нервно вздрагивает.

- Я вот всё думаю: зачем?

- Зачем что?

- Зачем я тебе понадобился?

- Ты слишком много думаешь, Алексей, - девушка кокетливо поводит плечиком. Кожа у неё гладкая, чистая, без единого прыщика или синяка, оставленного пальцами разгорячённого клиента. Кажется, даже волосы на ней не растут – идеальная. Не кожа, а бархат. Но да чего удивляться - это же не работница борделя мадам Камиллы, а барышня великосветская, пускай и ведущая себя как…

- В этом деле мозги ни к чему, - повторяет Марина.

- А я слышал, другое. К примеру то, что все беды от баб. И если головой вовремя не подумать – можно такого горя хлебнуть.

- Докатилась…, - грустно вздыхает Марина, - вот я уже и баба.

- Прости, я не хотел обидеть.

- О, да перестань… Чтобы меня по-настоящему задеть, нужно сильно постараться. И даже тогда не факт, что получится. У меня, знаешь ли, слишком толстая кожа – не в прямом, а в фигуральном смысле этого слова, прямо как у слона, - девушка задумывается на миг. – Кавалер, не поухаживаешь за бабой… Не нальешь бокал вина?

Я по широкой дуге - насколько позволяет пространство комнаты - обхожу кровать и сидящую на ней девушку. Беру бутылку красного с тумбочки. Та уже открыта: остаётся лишь вытащить наполовину загнанную в горлышко пробку. И салфетки подложили, и зубочистками озаботились и даже драже для свежести дыхания в круглой вазочке нашлось. Сервис по высшему разряду. Я бы не удивился, если бы они апельсины почистили. Чтобы совсем хорошо было.

Всё это время, пока вожусь возле тумбочки, Марина наблюдает. Не говорит ни слова – лишь смотрит. И только когда бокал с вином оказывается в её руках, интересуется:

- Значит, я тебе не понравилась, Алексей?

В голосе явственно слышны нотки грусти. Играет, понятно… Сама же пару минут назад откровенничала, что толстокожая.

- Я этого не говорил.

- Разве?

Понимаю, что вступать в долгую беседу бессмысленно. Это её поле, она здесь королева и именно она победит в конечном итоге. Поэтому спрашиваю напрямки:

- Зачем я тебе?

- Ты симпатичный, - девушка делает аккуратный глоток из бокала, чуть поджимает губки. – Тебя устраивает такой ответ?

- Нет.

- Почему?

- В мире куча парней, куда симпатичнее меня.

- Но не здесь, и не сейчас, - парирует девушка. - К тому же я люблю возрастом помоложе.

- Чушь, - не выдерживаю я. Пустая болтовня начинает порядком раздражать. Приходится сдерживаться, чтобы не сказать слово грубее.

- Что, прости?

- Сколько тебе лет – двадцать? Двадцать один?

- Эй, не дерзи, я не настолько старая. Всего лишь девятнадцать исполнилось в этом году.

- Тем более… Барышни твоего возраста влюбляются в учителей, в тренеров, но точно не в пятнадцатилетних молокососов.

- Тебе-то откуда знать, пятнадцатилетний, в кого девушкам положено влюбляться, а в кого нет, - тут же отреагировала Марина.

Были у меня учителя - целая школа, любившая потрепаться за жизнь на досуге. Сплошь работницы мадам Камиллы. Как откроют рот, особенно подвыпивши, как начнут рассказывать – волосы дыбом встают. Арина их от меня отгоняла. С одной особо ретивой даже подралась, оттаскала за волосы – не смотри, что худая. Говорила, не по возрасту такое знать. Может, и права была… Но только сейчас та наука мне сильно пригодилась. Сама собой в памяти всплыла, как заученная до дыр формула, и заговорила словами одной из шлюх:

- Молодые барышни любят мужиков постарше, в сторону сопляков и не глядят. А вот когда стукнет сорок…

- Умоляю, не продолжай, - морщится Марина, - только не про возраст.

- Хорошо, - соглашаюсь я, – может, тогда расскажешь, почему были нарушены правила игры?

- Не понимаю, о чём ты?

- Каждый участник должен самостоятельно вытаскивать фанты, так? Тогда почему за нас это делала ведущая, то бишь ты?

- То бишь, - Марина улыбается, - какое забавное слово. То бишь…

Я кое-чему научился во время наших бесед с безопасником. К примеру, если нужно добиться ответа на вопрос – дави. Не позволяй собеседнику отклонятся от заданной темы ни на йоту. Иначе потеряешь темп, напор и получишь дырку от бублика, а не информацию. Это была полезная наука, проверенная и испытанная на собственной шкуре. Поэтому, сделав серьёзное лицо, я резко произнёс:

- Не уходи от ответа.

- Юноша, вы начинаете меня утомлять, - девушка отворачивается, демонстрируя свой профиль с чуть вздёрнутым носиком. Вновь прикладывается к бокалу, осушая до дна.

- И всё же, почему ты изменила правила?

- Тебе изменяет память. Вацлаву, этому заплывшему жиром потомку польских гусар, было лень вставать с дивана.

- Нет, первой предложила ты, а Вацлав лишь поддержал твоё решение.

- Хорошо, - не стала спорить девушка. - И к чему ты клонишь?

- К тому, что ведущая имела возможность вытащить нужный ей фант. Например, чтобы конкретный юноша поцеловал понравившуюся ему девушку. Поскольку выбор девушек был ограничен, не говоря уже про симпатичных, имеем предопределённый итог.

- Серьёзно? А мне это зачем?

- Вот и я думаю, зачем. Ломаю голову и не понимаю… Скажи, а кузина Аннет здесь живёт? Вместе со своим братом?

- Нет, у неё отдельные апартаменты, - девушка рассеянно покрутила пустой бокал. - Подожди, я не понимаю, к чему этот вопрос?

- Ты на удивление хорошо ориентируешься на местности - даже в полной темноте. При свете‑то любой дурак сможет, но когда ничего не видно… Знаешь, где какая мебель стоит, чтобы не удариться об очередное кресло в потёмках… В курсе, куда поворачивать, чтобы попасть в нужную комнату. Если бы здесь жила близкая подруга – это бы многое объяснило, но Юсупов… Я без осуждения, если что – дело-то молодое. Да и Евгений парень холостой.

- Проваливай! – вдруг рявкнула Марина.

Теперь это была настоящая тигрица – хищная, с заострившимися чертами лица. Губы сжались в тонкую полоску, в глазах - яростный блеск. Вот это эмоции, вот это страсть! Того и гляди – кинется, располосует, а острые ноготки на пальцах тому поспособствуют.

- Может, вина подлить? – не удержался я от комментария. Уж очень захотелось напоследок дёрнуть тигрицу за усы. Та в ответ зашипела:

- Ещё одна шуточка - и этот бокал полетит тебе в лоб.

Я как-то сразу поверил - и в бокал, и, может, во что-то потяжелее, вроде початой бутылки вина.

Открыв дверь, быстрым шагом выхожу наружу. Фух, вроде пронесло. Надеюсь, обойдётся без последствий. Эта точно жаловаться не побежит, не тот характер. А вот при следующей встречи отомстит, найдёт способ… Остаётся надеяться, что та никогда не состоится.

Засовываю руки в карманы и с самым невинным видом прогуливаюсь по коридору. Похоже, танцы закончились - кругом горит свет, выставляя на обозрение то, что прежде было скрыто темнотой.

Любуюсь отливающим золотом бархатом обоев, покрытым вензелями, до того причудливыми, что вряд ли смог бы когда-нибудь повторить. Картинами, заключёнными в массивные рамы, - с видами на горы, да на поля с реками и ветряными мельницами. Мечами, скрещёнными поверх щита. Чего здесь только нет, и даже имеется один рыцарский доспех в полный рост. Неужели настоящий? Подхожу ближе и от разочарования цокаю языком – новодел, тут и дураку понятно. Вместо крепкого железа - тонкий алюминий. Подобное барахло даже от заострённой палки не спасёт, не то, что от удара копьём.

Я настолько увлечён этим зрелищем, что не сразу замечаю Милку. Мелкая заноза стоит в конце коридора и смотрит: ресницы широко распахнуты, глазища по рублю. Молчит, не дразнится ставшим уже привычным «Лёшкой-картошкой».

Прохожу мимо с самым независимым видом, только что не насвистывая под нос. И ничего: ни единой шуточки, отпущенной в мой адрес, ни колкого словечка. Словно это какая-то другая, доселе неведомая Милка - чужая, и оттого пугающая.

Я даже руки из карманов вытащил на всякий случай. Вдруг она из-за этого такая странная. Или, может, увидела, как я конфеты со стола стащил.

- О, Алексей! – обрадовался Вацлав моему появлению. – Не желаете ли отведать мидии в сливочном соусе?

Я - завсегда за, хотя бедный желудок и сигнализирует о нехватке свободного места. Подхожу к столу, возле которого обосновался сын польской шляхты. Правда, сейчас он больше всего походил на тюленя, выбравшегося на берег: такой же тучный, с заплывшей жиром шеей. Движения на удивление юркие, а уж насколько ловко он подвинул ко мне блюдо. Толстой рукой, больше похожей на ласту.

Я в некотором недоумении смотрю на лежащее прямо передо мной.

- Это что – ракушки?

Вацлав весело ухает в ответ.

- Не доводилось пробовать мидии, Алексей?

- Никогда, - признаюсь я. При этом не став уточнять, что не только не пробовал, но и не видел. У нас на рынке всё больше дынями и арбузами торговали из Средней Азии, а вот с морепродуктами беда. Они, конечно, есть – пара лавок в дальнем углу, которые, чтобы найти, нужно сильно постараться.

Следующие пять минут меня потчуют странной едой. На вкус ничего особенного – если бы не съел, то точно ничего бы не потерял, а вот на вид оно склизкое и, кажется, живое.

Хотя Вацлав и утверждал, что оно не шевелится, я ему не поверил. Оно же растёт, плодится, как прочие организмы. Имеется даже нога и рот. Так отчего бы ему не шевелиться, особенно когда другие пытаются съесть?

Меня только чудом не стошнило. Пришлось приложить усилия – сглотнуть подкативший к горлу комок, а после заесть долькой лимона. Зато Вацлав повеселился от души. Под конец приобнял за плечи, как старинного друга, и доверительно сообщил:

- Хотите услышать один совет? О, не напрягайтесь так, он совершенно бесплатный и ни к чему не обязывающий, - голос парня стал тише. Настолько, что я даже услышал сюсюканье кузины Аннет с собачкой в противоположной стороне комнаты. - Держитесь подальше от чертовки Марины. Это весьма и весьма коварная девица, что не удивительно. Подобное свойственно многим женщинам. Такова их суть.

- Я знаю.

- Да? – Вацлав в удивлении смотрит на меня. – И, позвольте спросить, откуда?

- У меня была хорошая учительница.

- Почему же была? Она умерла?

- Нет, она улетела… В Париж.

Глава 6. О вреде теологических споров на кафедре точных наук.

Товарищ Ромеро не обманывал, когда стращал меня проверкой на алкоголь.

- Ну-ка подойди, - это было первое, что я услышал, когда вернулся после вечеринки. Пришлось дышать на безопасника ароматом недавно съеденных сосисок.

Сам доклад не вызвал у Ромеро особого интереса. Получился скучный рассказ, где кроме игры в фанты, и вспомнить было нечего. Не про еду же ему рассказывать, в самом деле. Единственное, что пробудило у безопасника хоть какое-то подобие любопытства - были танцы. Особенно та часть, где Милка «вальсировала» с Юсуповым. Он всё пытался выяснить, было ли между ними нечто большее.

- Да она же мелкая, - не выдержал я, - ещё и характер такой, что упаси Боже. Кто с ней в здравом уме мутить станет?

- Меня не интересует твоё мнение, - жёстко отреагировал Ромеро. – Кто из вас уехал раньше: ты или она?

- Милка, - пробубнил я.

- Точно?

- Точно…

- Ты уверен, что Объект не остался в апартаментах Юсупова на ночь?

- Уверен. Она первой срулила. Под конец вечера смурная ходила: не слыхать и не видать было. Поди съела чего не того. У меня у самого после ракушек бурление в животе случилось. Думал, не доеду… А всё этот пшек виноват. Заладил как попугай: «попробуй, попробуй самый вкусный деликатес в мире». Только на ихних болотах подобной гадостью и питаются. Треклятые латиняне…

Я мог бы и дальше продолжать распинаться, но Ромеро уже не слушал. Получив всю необходимую информацию, он собрал документы в папку и ушёл - не прощаясь, как обыкновенно и делал.

Стрелки перевалили за час ночи. Чай в стакане давно остыл, а я всё сидел за столом и думал. Мыслей в голове бродило много разных и, что удивительно, не одна из них не касалась еды. И даже про «Царские» сосиски, лежащие в морозилке, ни разу не вспомнил. Виной всему стало подозрение, закравшееся в душу подобно хитрой лисицы. Проникло и принялось «скребыхаться» в кишочках. Поганое такое чувство, тоскливое…

В памяти сама собой всплывает картина, где мы стоим с Милкой бок о бок напротив окна. И то странное ледяное прикосновение… а что, если оно не почудилось? Что, если оно не было случайностью или нелепым совпадение. Неужели Милка… Да нет, быть такого не может… А даже если и может, то что тогда?

Одним залпом осушаю стакан. Морщусь от горечи – Ромеро любит заварку покрепче. Конечно, не такую невыносимую, как у Лукича, но тоже скулы сводит.

Складываю грязную посуду в раковину и иду спать. Если жизнь чему и научила, так это не тратить время на мыслеблудие. Сидишь как дурак, переливаешь из пустого в порожнее - пользы от этого никакой, только сон хуже сделается. Я эту истину понял давно, поэтому выкинул лишнее из головы. Укутался в теплое одеяло и закрыл глаза. Одна лишь заноза в памяти осталась – небольшая, но крепко засевшая, в напоминание о случившемся.

А на следующий день произошло ЧП государственного масштаба. Началось всё с новостей по телевизору. Я их обыкновенно не слушал – включал, чтобы шли фоном, пока слоняюсь из угла в угол в тщетных попытках проснуться.

Где-то что-то взорвалось. Судя по встревоженному голосу диктора, бабахнуло серьёзно. На экране показали чёрный столб дыма, поднимающийся из окон серого здания, очень похожего на то, в котором живу. Оно и не удивительно - окраина же, здесь много типовых домов. Следом идут кадры с пожарными расчётами: все спешат, суетятся. Длинная лестница тянется от одной из машин - всё выше и выше, прямо к окну, из которого валит дым. Один из пожарных споро карабкается вверх, зажав под мышкой серую змею шланга.

Хорошо у них в городе. Вона сколько машин приехало на пожар. А у нас в посёлке было принято своими силами справляться. Тушат всем миром, на время забыв про вражду и обиду. В такие моменты становится неважно, какой ты веры: латинской, хитромудрой иудейской или нашей посконной. Все берутся за вёдра, бегают, таскают – и бабы, и мужики и дети. Понимают, что ежели полыхнёт, мало никому не покажется. Горел поселок дотла и ещё раз сгореть может. Пока расчеты выедут из города, пока доберутся до места, плутая и застревая в узких улочках Красильницкого. Нет уж, лучше мы как-нибудь сами.

С этой мыслью я и отправился в Академию. Приехал и угодил в бурлящий котёл. Все вокруг только и говорили об объявившемся в городе жарёмовском отродье. О тех самых религиозных фанатиках, поставивших во главу угла борьбу с носителями маркера, и заодно со всеми, кто помогает «сему сатанинскому семени».

Для этих целей они решили изготовить бомбу. Сняли квартиру на окраине города и обустроили в ней лабораторию по производству взрывчатых веществ. Говорят, даже соответствующее образование имели - химико-технологическое. Но, несмотря на знания, чего-то там не рассчитали и подорвались, устроив тот самый пожар, кадры которого наблюдал утром по телевизору. Казалось, угроза нейтрализовалась сама собой. Тут бы радоваться надо, но не всё так просто. Оказывается, эти химики-любители квартиру сняли ещё в октябре. Сколько они за это время наварить успели и, главное, куда всё сбыть - большой вопрос. Может прямо сейчас к Академии направляется автомобиль, начинённый взрывчаткой?

Мысли эти будоражили умы не только учащихся, но и господина Жемяко – главного полицмейстера Алтополиса. Настолько, что тот вынужден был отложить все важные дела и прибыть в Академию с визитом. Разумеется, приехал он не один, а, как и полагается высокому должностному лицу, с многочисленной свитой. Обошёл учебные корпуса, посмотрел, как работает местная охрана, и даже спустился в подвал одного из зданий. Увиденным остался недоволен. Тут же устроил совещание, по итогам коего были приняты следующие решения: занятия отменить, студентов отправить по домам, а на всей территории учебного заведения объявить повышенные меры безопасности. До каких пор? До тех самых, пока не будут устранены замечания, вызвавшие недовольство господина Жемяко.

Учащиеся такому повороту дел только обрадовались. Утреннее происшествие моментально забылось, а коридоры Академии заполонили галдящие студенты. Все только и обсуждали новость о нежданных каникулах и о том, сколько они могут продлиться. Столько радостных лиц я встречал разве что на праздничной ярмарке по случаю Масленицы. Улыбался каждый встречный и неважно, был ли это студент, преподаватель или работник лаборатории - радовались все. Даже обыкновенно флегматичный Егор щерился во все наличествующие зубы. Делал он это настолько неестественно – будто бы через силу, - что от одного только взгляда на высокого парня становилось не по себе.

- Приеду домой - спать лягу, - сообщил довольный Анатоль. – А ты чем займёшься?

Я пожал плечами. Слишком неожиданно всё случилось, поэтому планов на сегодняшний день составить не успел. Разве что…

- Книгу почитаю.

- И кто автор? – заинтересовался Анатоль.

- Зарицкий, слышал про такого?

- Это который про путешествия во времени пишет? Кто же про него не знает - нынче самый популярный фантаст. Семь толстенных книженций выпустил и всё про одно и то же: как ученый из нашего времени в прошлое отправился, чтобы изменить мир к лучшему, а получилось ровно наоборот.

- Да, это он. Только не семь книг, а девять.

- Силён, - подивился Анатоль подобной работоспособности. – А я читать не люблю… Лучше приеду и спать лягу… Или вишнёвых вареников употреблю со сметанкой… Или кислых щей, со вчерашнего оставшихся… Или спать… Даже не знаю… Наверное, для начала поем. Лечь-то завсегда успею.

Тут в наш разговор вклинилась Милка. Она, как всегда, возникла из ниоткуда. Затем ткнула меня кулаком в бок - легонечко, но всё равно неприятно. Встала промеж нас, ровнёхонько посредине.

- Поспать… поесть… размах вашей мысли, как всегда, поражает, Анатолий, - заявила она моему собеседнику, а после грозно воззрилась на меня. – Лёшка-картошка, ты тоже вареники трескать собрался?

- Он книгу будет читать, - ответил за меня Анатоль, при этом густо покраснев. Парень всегда робел при общении с женским полом, в особенности же с острой на язык Милкой. Вот и сейчас, втянув голову в плечи, он старался казаться незаметнее, что при его комплекции сделать было не просто, если не невозможно.

- Книжку, серьёзно? – фыркнула мелкая заноза. – Опять поди своего Зарицкого? Какой уже том по счёту этот графоман накатал: двадцатый или тридцатый?

- Тебе-то что? – вступился я за писателя. – Завидуешь?

- Кому? Этому бумагомараке, которого даже в гильдию писателей не допустили? Да ни в жизни, - Милка горделиво задрала подбородок. – К тому же мои таланты простираются в иной области.

- Это да, - невольно согласился я, – языком трепать ты горазда.

Маленький кулачок мелькнул в воздухе, но в этот раз я ожидал чего-то подобного, поэтому вовремя увернулся. Сделал шаг назад, да там и остался – на всякий случай. Разговор-то ещё не закончился.

- Книжку можно вечером почитать, а днём найдутся занятия поинтереснее, - пошла в новое наступление Милка.

- Какие?

- Да любые… К примеру, в театр сходить или новое кино посмотреть. Как раз сегодня будет премьерный показ фильма с Анной Туссен.

- Француженка что ли? – насторожился я, услышав знакомую фамилию.

- Да! И, между прочим, она одна из самых популярных актрис в мире.

- Кино, поди, тоже французское?

- Ты что-то имеешь против Франции?

Я никогда не бывал в Париже. И знакомых французов тоже не было – ни одного. Но так уж повелось, что всё, что связывало меня с этой страной, носило негативный оттенок: начиная от преподавателя французского мсье Пьера и заканчивая… А, впрочем, не важно. Рассказывать об этом Милке я всё равно не собирался.

- Наверняка кино про любовь.

Девчонка вопросительно уставилась на меня. Пришлось пояснить:

- Французы про другое снимать не умеют. У них или про любовь, или дурацкая комедия, где актёры только и делают, что рожи кривые корчат.

- Можем на другое сходить, - предложила Милка, но как-то слишком неуверенно.

Я сделал вид, что задумался. А на самом деле решал, как бы половчее соскочить. Милка не первый раз приставала с подобными предложениями: то звала в театр, то в кино, то в зоопарк. И всякий раз я находил причины отказать. Делал вид, что не интересуюсь, хотя сам любил смотреть фильмы: французские, испанские, и нашенские, особенно если в кинотеатре - на большом экране. Весь вопрос упирался в стоимость билетов. Князь слово своё держал крепко, и лишних денег на карманные расходы не давал. Точнее, я их вообще не видел. Если в чём-то возникала необходимость, мне покупали и привозили. А чтобы три копеечки на самую дешёвую булочку дать – накоси-выкуси. Дескать, все твои денюжки давно тю-тю - улетели в Париж вместе с аферисткой.

Чешу затылок и, не придумав ничего лучше, сообщаю:

- У меня другие планы.

Милка поджимает нижнюю губу - злится. Но в бок кулаком не тычет, и то ладно.

- Подумаешь, какие мы деловые. Планы у него… А я тогда… а я тогда вот с ним пойду! – девчонка хватает за руку ни в чём не повинного Анатоля и тащит за собой. Тот послушным телком идёт следом. А ведь мечтал о варениках с вишней.

Незапланированные каникулы продлили до конца недели. Я за это время успел дочитать сагу про путешественника во времени - про героя, мечтавшего изменить прошлое ради лучшего настоящего. Наворотившего дел и в итоге принёсшего человечеству две мировые войны заместо счастья.

Друзья погибли, любимая из-за нарушения пространственно-временного континуума даже не родилась, и остался у главного героя единственный шанс, чтобы всё возвернуть вспять. Воспользуется ли он им - об этом мы узнаем в заключительном десятом томе саги. Спасибо… опять полгода ждать.

Разочарованный, я убрал книгу на полку и взялся за курсовую. Срок сдачи у той был до тридцатого апреля, но чего тянуть, коли время позволяет. Взялся за ручку и за пару дней исписал положенный объём листов. Осталось проверить, оформить и отнести на оценку. На душе сразу легче стало. Как обыкновенно бывает, когда разбираешься с висящим на шее делом, от которого никак не отвертеться и которое непременно надо выполнить в срок.

Поздно вечером того же дня достал призовые сосиски из морозилки и отправился в «Фортуну» для отчёта. Стоит ли говорить, что моё появление вызвало фурор. Точнее не совсем моё, но всё равно было приятно. Даже Тимофей сподобился выйти из кабинета, чтобы посмотреть на этакое диво.

- Неужели Царские? Никогда бы не подумал, что увижу.

По итогу казак не только увидел, но и попробовал, оставшись весьма довольный вкусом. Ещё бы ему не понравилось – из натурального мяса, с грибами и сыром.

Ради такого дела Тимофей разрешил воспользоваться служебным грилем. Выделил каждому по бутылке пива. Мне, понятное дело, лимонаду, сам же употребил коньяк. Выпил половину бутылки в одно горло, но на этом не успокоился. Взял закуски в виде копчёных крылышек и удалился в свой кабинет.

- А как же доклад? – крикнул я ему вслед.

На что Тимофей лишь махнул рукой, мол, не видишь – не до того мне. Хлопнул дверью и спустя секунду щелкнул замком, чтоб уж точно не побеспокоили.

Я вопросительно уставился на пацанов.

- Кутит, - за всех пояснил Тоша.

- В смысле?

- А здесь нет никаких смыслов. Хочет кутить и кутит.

- Так ему же влетит от начальства. Когда Лукич узнает…

- А ты чего переживаешь, не тебе же влетит, - вполне резонно заметил Гамахен.

- Просто человек хороший.

Гамаш аж забулькал от услышанного. Я было подумал, что тот поперхнулся, – но нет. Это он так смеялся, едва сдерживаясь, чтобы не заржать. Щёки надул, будто евражка, а на глазах выступили слезы. Странный получился смех – больше похожий на нервический. Да и остальные не отличались весёлостью: у Малюты заходили желваки, а Тоша процедил сквозь зубы:

- Этот… этот хороший человек нас на зарплату нагрел. Свои-то пропил, теперь на наши гуляет.

- Ещё и пивком угощает, с-сука, - проревел вдруг Малюта. Сжал пудовый кулак и с размаху ударил по столешнице. Грохот вышел знатным. Посуда жалобно звякнула, что-то упало и покатилось под стул. Я едва успел поймать недопитую бутылку лимонада, иначе та грохнулась бы следом. Ползай потом, собирай осколки.

- Тихо-тихо, - Тоша принялся успокаивать здоровяка.

А отсмеявшийся, и ставший серьезным Гамахен, предложил:

- Чижик, хорош топтаться по больной мозоли. Лучше расскажи, как княжий день рождения прошёл? Чем потчевали окромя «Царских» сосисок?

Парни расселись по кругу. Малюта притащил из подсобки кресло: старое, скрипучее, но по-прежнему крепкое - не развалилось, устояло под весом этакого здоровяка. Не забыл он и про свои любимые солнцезащитные очки – нацепил на нос, поправил указательным пальцем. Гамаш разместился за стойкой, на одном из крутящихся стульев. Сидеть на том было неудобно, поэтому Гамахен облокотился о столешницу – практически лёг, подперев голову руками. А Тоша устроился на полу, подложив под тощий зад подушку, снятую с дивана.

Все расселись и превратились в слух.

Я начал рассказ с описания одного из самых престижных небоскрёбов города. Ну и приврал малёхо - куда без этого. Дескать, и люстры там из горного хрусталя, и дверные ручки из позолоты. Хороший рассказ тем и ценен, что слегка добавляет красок в обыденную реальность. А скучное описание кому надо? Его и в жизни хватает – вышел на улицу, посмотрел.

Про внутреннее убранство апартаментов Юсуповых распространятся не стал. Я их, если честно, не особо запомнил. Да – красиво, да – вычурно, но когда этого всего слишком много, в памяти ничего не остаётся, лишь короткие обрывки вроде рыцарских доспехов и огромных картин.

Зато про еду я рассказывал долго и с подробностями. Про множество всевозможных салатов, закусок и экзотических блюд вроде сопливых мидий. Были там и диковинные киви в сметане, и залитая мёдом маракуйя, и похожие на ожиревших опарышей дольки мангустина.

Не смог удержаться и не упомянуть про самые дорогие в мире сосиски. Пацаны тут же заулыбались, оживились. Оно и понятно, аромат от них до сих пор витал в воздухе.

- Батьке скажу, не поверит, - пробасил Малюта. Погладил живот огромной ладонью и добавил: - никто не поверит. Скажут - брешу. Упаковку что ли сохранить.

- Ты уже задолбал мусор отовсюду тащить, - возмутился Гамахен. – То пачки из-под сигарет собираешь, то пробки из-под пива.

- Это моя коллекция, - возразил здоровяк.

- Коллекция - это когда вещи имеют ценность: к примеру, редкие ножи или негашёные почтовые марки. А когда подобрал с пола – это мусор, никому не нужный и потому выкинутый на помойку.

- Я для души собираю, - попытался отбиться от нападок Малюта. - Тебе жалко, что ли?

- Да, жалко! Можешь хоть говно собачье коллекционировать, но только когда обзаведёшься отдельной комнатой. А пока мы живём все вместе, будь любезен, не тащить внутрь всякое барахло.

- Гамаш прав, - поддержал приятеля Тоша, – уже все углы завалены мусором. А эти штабеля пачек из-под сигарет? Я, конечно, любитель табака, но от них такой запашок идёт, что на утро блевать хочется.

- Запах скоро выветрится, - возразил здоровяк.

- Скоро – это когда: через два месяца, через год? А может всей жизни не хватит? – Гамаш только что не рычал от накопившейся злости. Видать, не в первый раз разговор происходил. Вона сколько эмоций, так и хлещут через края. - Короче, я большей этой вони терпеть не собираюсь: или сам выкинешь, или пожалуюсь Тимофею. Он тебя следующей зарплаты лишит за разведение антисанитарии.

- Стукач!

- Да я лучше стукачом стану, чем буду жить на помойке. Хрен ещё знает, кому этот мусор принадлежал. Может туберкулёзнику или того хуже – сифилитику.

- С чего сразу сифилитик?

- Да потому что по статистике «френчью» (прим. автора - жарг. сифилис, производная от названия «французская болезнь») миллион народу болеет. И сотни две из них, а то и три, в Алтополисе проживает. Ходит в наш бар, выкидывает мусор, а один радостный дурачок подбирает.

- Ты за помелом-то следи, - предупредил Малюта, но вышло это у него беззлобно, больше для порядка.

- Харэ собачиться, - не выдержал Тоша. – Вечно как бабки старые, препираетесь… Хоть бы один уступил… Продолжай, Чижик, иначе эти двое никогда не закончат.

Следующим на очереди был рассказ о кузине Аннет и нашем с ней споре. Я описал всё в подробностях: и про посёлок, населённый сплошь убийцами да насильниками, и про ценность собачьей и человеческой жизни. Какая, значит, главнее… Не забыл упомянуть о мерзкой собачонке Фифи, отказывающейся жрать элитные сосиски.

Думал, это вызовет у пацанов бурю возмущения, но те, напротив, отреагировали спокойно. Малюта и вовсе, казалось, что заснул: сидит – не шевелится, глаз за тёмными очками не разглядеть. Если бы под конец не зевнул, я бы так и подумал.

- Обычное дело, - подытожил всё вышесказанное Тоша. – Моя тётя в каждом письме пишет про ужасающие убийства. Сама в Саратове живёт, а про жизнь в Красильницком лучше местных знает. Понятно, что из телевизора. Любят про наш посёлок небылицы рассказывать, одна страшнее другой.

- Пускай лучше про Лиговку свою репортажи снимают, - подал голос Гамахен, – это у них там что ни день, то расчленёнка. В прошлом году на новогоднюю ёлку кишки заместо гирлянды повесили. И пока не завоняло, никто не заметил. А профессор один человеческие головы мариновал с огурцами и ничего - разок рассказали и забыли. Это же не какой-нибудь там посёлок, а достославный Санкт-Питерсбэрг! Столицу лишний раз порочить ни к чему.

- Воздух там хреновый, - добавил Тоша. – Город на болотах стоит, потому люди с ума и сходят.

- А ещё Петербург самый северный город-миллионник, - поделился я недавно почерпнутыми знаниями.

- Дура, - внезапно добавил Малюта.

Все с удивлением уставились на здоровяка.

- Баба-дура, - решил пояснить он, – не смотри, что образованная. Видать, уродилась такой… Набралась знаний из институтских книжек, да только толку от них, ежели в голове шестерёнки не крутятся, - Малюта тяжко вздохнул, посмотрел на меня. - Чижик, у тебя найдутся истории повеселее? Иначе спать пойду, и без того на душе тошно.

- Ты про фанты что-то такое рассказывал, - вспомнил Гамаш.

- Да, точно! – оживился Тоша. – Давай, Чиж, не томи - раскрой секрет, как ты у местных аристократишек упаковку «Царских» выиграл.

Я почесал голову… О некоторых вещах рассказывать не хотелось, особенно про поцелуй с Мариной, но пришлось… Уж очень пацаны просили.

Не думал, что это произведёт такой фурор. Малюта аж зевать перестал, а Тоша провозгласил:

- Чижик-то наш растёт. Каков мастак! Раньше девок за косы дёргал, а теперь погляди-ка – в уста сахарны.

Один Гамаш выразил сомнение:

- Брешет поди.

- Ты на других напраслину не возводи, ежели сам брехать горазд, - заступился за меня здоровяк. – Да и подробности у Чижа уж больно смачными вышли, особенно про персиковый вкус… Помнится, жила у нас одна барышня на посёлке. Справная такая – жопа, что две пуховые подушки. Так вот она всякий раз, когда на свидание шла, гудрон жевала. Подшутили над дурёхой люди добрые - сказали, что от этого поцелуи только слаще становятся. Она и рада стараться… Ох, хотел бы я видеть рожи тех пацанов, - довольный Малюта заржал.

- Так это ж байка, - возмутился Тоша.

- Не байка, а развод, - поправил приятеля Гамахен. – Кондрат рассказывал, что раньше старшаки так над малолетками издевались. Мол, ежели хочешь, чтобы первый поцелуй вышел незабываемым - жуй гудрон.

- Эх, я бы той дворяночке юбочку задрал, - выдал мечтательное Малюта. – Огулял бы своенравную кобылицу пару раз, а то и больше… По тебе, Чижик, сразу видать, что в амурных делах человек несмышлёный. Барышня-то готовая была… Растаяла под напором и мягкой сделалась, что воск… Другой бы, кто по ловчее, давно бы взял под белы рученьки, да и отвёл в укромный уголок. А ты – лопух.

- В этом деле главное не тормозить. Девахи быстро остывают, ежели нужного усилия не приложить, - с видом знатока добавил Тоша.

Я не стал расстраивать пацанов и говорить, что всё вышло с точностью наоборот. Что это Марина едва меня не огуляла. И если бы не остатки того странного холодка, неведомо каким образом появившегося в организме. Если бы не пробудившаяся чуйка... Ничем бы хорошим для меня это не закончилось.

Малюта всё же заснул. Он долго держался, но в конце концов не выдержал - уронил лохматую голову и захрапел. Принялся выдавать столь громкие рулады, что заглушил музыку, доносившуюся из кабинета Тимофея. Это и послужило сигналом к окончанию вечера.

Гамахен принялся убирать мусор, а Тоша взялся проводить меня.

- Погоди, - предупредил он. Подошёл к Малюте и одним ловким движением снял с его головы очки.

- Не переживёт? – поинтересовался я.

Тоша на эту мою фразу грустно улыбнулся.

- Порою кажется, что он эти очки любит больше всего на свете. И если с ними, не дай Бог, что-то случится… Даже думать об этом не хочется.

Мы вышли на улицу и остановились на пороге заведения - прямо под потрескивающими трубками неоновой вывески. Тоша привычно полез в карман за сигареткой, а я поплотнее запахнул куртку. Не смотри что весна - холодрыга на улице была та ещё, особенно по ночам. Пробирала до мозга костей.

Из приоткрытого рта вырвался пар - потянулся вверх, смешиваясь с клубами сигаретного дыма.

- Хочешь один совет? – произнес Тоша с ленцой, словно речь шла о чём-то повседневном, вроде погоды на дворе.

- Валяй, - ответил я всё так же лениво.

- Никогда не спорь с аристократами о религии. У них это считается не комильфо.

Я не стал спрашивать Тошу, откуда он про то знает. Вроде бы не аристократ, совсем в других кругах крутится… Но раз говорит, значит, в теме. Не тот он человек, чтобы понапрасну брехать.

- Ты не гляди, что выкормыши дворянские крестики через одного носят. Для них символ веры давно стал украшением.

- А как же Аннет? – вспомнил я про кузину.

- С Аннет тебе повезло - она исключение из правил. Любой другой тебя бы на смех поднял, пальцем у виска покрутил. Да тот же хлыщ, про которого ты рассказывал. Видать, постеснялся блеснуть остроумием при Юсупове. Зацепить ещё и Аннет. Как-никак кузина, родственница.

- Не понимаю, - нахмурился я. – Откуда такое отношение к христианству?

- Не только к христианству, но и к любой другой религии мира. Утешение для убогих – вот как это у них называется. Они умные, они верят в силу разума, а ты, получается, - дурак, коли веришь в сказки.

- Это не сказка! – возмутился я, невольно сжав пальцы, спрятанные в карманах.

- Чижик, очнись, здесь тебе не Сермяжка. Здесь другой мир, живущий по другим правилам… Или не заметил? – Тоша невесело ухмыльнулся.

- При мне про Бога плохого не говорили, - проворчал я.

- Потому что здесь в принципе про веру не говорят. Не принято это, понимаешь? Не комильфо… Вот ты как Пасху в прошлом году отметил?

Я вместо ответа недовольно засопел. Не потому, что не вспомнил, а потому, что стыдно было признаться. Первый раз в жизни пропустил светлый праздник. Целый день сплошные занятия: задачки, графики, падежи - репетиторы шли сплошным потоком, один за другим. И только вечером, когда освободился и включил телевизор, услышал по новостям, что на дворе Пасха! Сколько народу было, никто не похристосовался. Никто не то что кулича не принёс, даже худо-бедно крашеного яичка. Допустим, с князем или с Аполлинарием Андреевичем понятно – те социалисты: ни в Бога, ни в диавола, ни в кого не верят. Только в свои социалистические принципы. А другие? К примеру, Серафима Петровна – женщина строгих порядков или Иван Дормидонтович? Хоть бы кто «Христос Воскресе» сказал.

- Чижик, только не обижайся. Ты вроде парень головастый, в чём-то развитый не по годам, а в чём-то - простофиля из глухой деревни. Простых вещей не понимаешь… Не мечи бисер перед свиньями. Они считают себя самыми умными? Пускай так и остаётся.

Мне бы прислушаться к тому совету, только кто бы знал…

Минул март. За ним пролетел апрель, май… Июнь подходил к концу, а значит, сессия была не за горами. Студенты по этому поводу заволновались.

С каждым днем всё больше народа сидело с конспектами на подоконниках: переписывало, читало, вникало. В библиотеке и вовсе было не протолкнуться. На встреченных лицах всё чаще мелькала тревога. Даже всезнающего Евгения не миновала участь сия. Хотя с его-то багажом знаний чего волноваться? Большую часть учебного материал он ещё в гимназии успел пройти. Ему бы расслабиться, но нет – сидел, корпел вместе с остальными.

Анатоль от нервов стал ещё больше есть. Теперь увидеть его без булочки стало попросту невозможно. А чтобы далеко за новыми не ходить, парень обосновался с конспектами прямо в кафетерии.

Многих поразил вирус тревожности, особенно впечатлительных барышень. Некоторым из их числа становилось плохо во время занятий. Стоило лишь упомянуть про экзамены, и они начинали бледнеть лицом и натурально закатывать глазки.

Одной лишь Милке происходящее было нипочём. Непоседливая девчонка в своеобразном вихре танца кружилась по коридору (нормально-то ходить она не умела). Непонятно чему радовалась, улыбалась.

Завидев меня в коридоре, подбегала и, тыкая в бок кулачком, интересовалась:

- Куда идешь, Лёшка-картошка?

Спрашивала каждый раз, как будто академия предоставляла учащимся широчайший выбор ассортимента: в зоопарк там или в кинотеатр… Я бы, может, и рад был свалить из стен родной альма-матер куда подальше, особенно сейчас – перед сессией. Да только как гласит народная мудрость: «коли взялся за гуж, не говори, что не дюж». Вот и приходилось тянуть лямку, страдая вместе с остальными.

Однажды я не выдержал, и на очередное приветствие от Милки спросил напрямик:

- Неужели не переживаешь?

- Из-за чего? – та удивлённо уставилась на меня.

- Но вот из-за всего этого, - развёл я руками, пытаясь объять всё вокруг: и стены, и толпы спешащих студентов. В глазах Милки застыло недоумение, поэтому пришлось пояснить: - из-за экзаменов, балда.

- А чего из-за них переживать?

- Неужели всё выучила?

- Нет, - призналась она.

- И не боишься, что не сдашь?

Милка пожала плечами.

- Не сдам с первого раза – значит, сдам со второго.

- А если со второго не получится, и с третьего и вообще… завалишь сессию?

- Ты сегодня какой-то странный, Лёшка-картошка. Случаем не заболел? – Милка попыталась дотронуться ладонью до моего лба, но я вовремя отпрянул. – В мире так много вещей, из-за которых стоит волноваться, а ты заладил про свои экзамены. Это же такие пустяки… Нет, ты определённо странный.

Это говорила та, что всю прошлую неделю ходила с красными от слёз глазами. Переживала за героиню фильма, у которой случился несчастный роман. Или спектакля, или книги – не знаю, я в эти глупости не вникал. Не до того было, когда перед глазами страницы учебника по алгебре. В голове сплошной кавардак от логарифмов и производных, а она нашла себе повод для переживательств, аккурат перед сессией. Плачет несколько дней из-за выдуманной истории, а странным в итоге оказываюсь я. Нормально, да?

Мы с Милкой по-прежнему часто виделись. Так получалось… На занятиях она и вовсе сидела со мной за одной партой. Один раз даже выгнала Анатоля, оказавшегося там раньше её. Впрочем, увалень Анатоль особо не возражал. Ему было всё равно, где сидеть.

На лекциях Милка вела себя смирно: если было нужно, внимательно слушала или конспектировала, прикусив нижнюю губу. Прямо не ягоза, а пай-девочка. У преподавателей была на хорошем счету, лишний раз не спорила, не дерзила, но и за себя умела постоять. Любому могла дать от ворот поворот - тому же Кириллу Вадбольскому, породистому аристократу, ведущему свой род от самих Рюриковичей. Откуда я узнал об этом? Так он сам и сообщил при первой встрече.

Любил наш Кирюша почваниться родовитостью, хотя по внешнему виду так и не скажешь. Чисто запойный батрак - весь какой-то отёкший, с серой кожей, испещрённой угрями. Но язык был остёр, так что даже я порою затруднялся с ответом - в отличие от Милки. Та за словом в карман не лезла: и по морде его бугристой пройдётся, и по нескладной фигуре, и по сомнительной родовитости. Ежели в предках сам Мономах числится, то тогда чего вобла на гербе делает? Бедный Кирюша от подобных заявлений шёл пятнами. Сверкал глазами, пыжился, но с дерзкой девчонкой ничего поделать не мог.

Кто же ты, Милослава Синицкая? Кто же ты, Милка, есть? Почему тобой заинтересовались люди князя? Раньше не приходилось задумываться по поводу её личности. Обыкновенная девчонка, чрезмерно любопытная, болтливая, не в меру наглая, подобные ей стайками кружат на улицах Красильницкого. Взять тех же сестер Гриньки – один в один, только что не рыжая. Она часами могла болтать попусту, смеяться и веселиться, создавая впечатление поверхностной девицы. Но когда речь заходила о важном или личном…

Я был в курсе проблем Анатоля с маман, знал про любимую сестру Евгения, поправлявшую расшатавшееся здоровье в Феодосии, и даже слышал про брата Вадбольского, служившего на сопках Маньчжурии. Но я ничего не знал о прошлом Милки, о её семье и друзьях. Вообще ничего… Раньше это казалось неважным, ровно до тех самых пор пока товарищ Ромеро не выложил фотографию девушки на стол.

Кто же ты есть на самом деле?

От меня каждую неделю ждали результата, требуя достать информацию по Объекту.

- Хочешь обратно в Красильницкое? Ты только намекни, мы это мигом организуем, – сыплет уже ставшими привычными угрозами безопасник.

- Да вы скажите толком, чего нужно? Про талант её узнать? Могу сходить посмотреть на доску объявления, не вывесили ли случаем обновления: «Милослава Синицкая пиромант высшей категории» Так вы себе это представляете? Или, может, у Афанасия Петровича напрямки спросить?

Ромеро, ну ровно филин, смотрит на меня немигающим взглядом.

- МНЕ. НУЖЕН. РЕЗУЛЬТАТ!

- Да как же я его добуду, коли сессия на носу?

- Какая к чёрту сессия? – обыкновенно спокойный безопасник даёт слабину, повышая голос. - Мы тебя для чего с улицы вытащили? Чтобы ты на академика учился?

Я в битве взглядов товарищу Ромеро уступать не собираюсь – смотрю твёрдо и уверенно.

- Пожалуйста… Могу учёбу хоть сейчас бросить. Вышибут с первого курса - и как вы тогда информацию по объекту добывать станете?

Видно, что безопасник итогами нашего разговора остался неудовлетворён, но ничего поделать не может, потому как прав я. Не будет положительного результата по экзаменам - не будет ничего.

- Только попробуй не сдать, - говорит он на прощание и уходит. А у меня и без этих слов такой нервяк разыгрался, что впору валериану пить. Или что там ещё от нервов принимают?

И вот наступил последний учебный день - необычайно яркий даже для летнего месяца. От солнца болели глаза, настолько много его было: и в небе, и на земле, в виде тысячи бликов, отражающихся от любой мало-мальски пригодной к тому поверхности. То могли быть капли на влажном после полива газоне, и запылённые окна аудитории, и даже серебристая дужка очков, принадлежащих сидящему впереди студенту.

Я специально уселся в тёмный угол. Думал, сумел спрятаться, но солнечный зайчик и здесь меня настиг – отразился от ручки соседки за партой, заиграл, заплясал, норовя угодить прямо в глаз. Лекция ещё не началась, а Милка уже усердно писала, выводя красивым каллиграфическим почерком строчку за строчкой. Неудивительно, что её конспекты пользовались таким успехом - читаешь, словно книгу: настолько всё чётко и понятно написано.

Прозвенел звонок, и под шум стихающих голосов в аудиторию зашёл преподаватель. Профессор Крапивин выглядел элегантно, даже в летний зной не изменяя привычному костюму тройке. На сей раз светло-синему, в едва заметную полоску. Из верхнего кармашка пиджака выглядывал красный треугольник платка, кажущийся слишком ярким на общем фоне. Он словно бросал вызов строгим правилам академии, где не только студентам, но и учителям полагалось соблюдать правила дресс-кода. Никаких ярких элементов в одежде: будь то платки или ярко-жёлтые носки. Ну да профессору и не такое дозволялось. Он как-никак светило мировой величины - в зарубежных изданиях публикуется, на различные семинары и симпозиумы ездит. Из-за чего весь прошлый месяц лекции вместо него читал молодой аспирант.

Господин Крапивин выглядел сегодня необычайно жизнерадостным. Наверное, наступившее лето на него так действовало, а может, приближающиеся экзамены. Он много разговаривал не по теме и даже сделал шутливую запись на доске:

БОГ + ИСТИНА = ЖИЗНЬ

Склонив голову, посмотрел на притихшую аудиторию поверх очков.

- И что же мы здесь видим господа студиозусы? А видим мы вещи известные каждому со времён школьной скамьи. Простой арифметический пример - сумма двух слагаемых… Можем ли мы получить значение одного из них? Да, скажу я вам - элементарно.

Профессор Крапивин снова взялся за мел, и спустя короткое время на доске появилась новая надпись:

БОГ = ЖИЗНЬ - ИСТИНА

Преподаватель сделал шаг назад давая возможность полюбоваться итоговым результатом. В аудитории послышались смешки, сначала неуверенные и робкие, но постепенно набирающие силу, становящиеся с каждой секундой всё громче и громче. Смеялись многие: сидящая рядом Милка, и Евгений - Принц Датский, и даже набожный Анатоль, имевший привычку целовать нательный крестик перед зачётами.

- Когда смотришь на мир сквозь призму математики, многие вещи становятся очевидными. Не нужно ничего додумывать или фантазировать, язык цифр лаконичен и прост. Выучите его, и вы сами удивитесь, сколь целостную картину обретёт окружающий мир. Он переродится - перестанет быть хаосом, порождением диких суеверий и небылиц. Что пугало древних людей?

- Непонятное, - выкрикнул один из студентов с галёрки.

- Непонятное и неизвестное… то есть всё, - подтвердил под общий смех профессор. – Это могла быть пролетевшая по небу комета, раскаты грома и молния. Они не знали, что ждать от природы, – не понимали её сути, поэтому выдумывали сверхсуществ, отвечающих за те или иные стихии, им же молились о пощаде и милости. Это длилось на протяжении многих веков, но теперь, в современном мире, когда мы смотрим на далёкие звёзды сквозь мощные линзы телескопов, что мы видим? Могучих богов, химер, демонов? Нет, мы видим возможности! Это то, что даёт нам наука! Не слепое поклонение неведомому существу, но веру в собственные силы. Благодаря этому человечество изобрело лекарство от смертельных болезней, полетело в космос, и кто знает, может, в ближайшем будущем покорит Марс.

Профессор Крапивин был прекрасен в своём воодушевлении. С горящим взором, откинув руку в сторону, он вещал с кафедры, как какой-нибудь Аристотель перед собравшимися в круг учениками. Такое с ним порою случалось, и я любил эти приступы вдохновения, чувствовал невольную сопричастность к великой силе, звавшейся наукою. К возвышающимся над степью величественным столпам - небоскрёбам, к взмывающим в небеса космическим кораблям. К тому что уже открыто, и что ещё можно открыть. Да, я это чувствовал… раньше, но не сейчас.

Я уже не слушал профессора. Смотрел на надпись на доске, на оставленные белым мелом буквы и багровая пелена опускалась перед глазами. Сердце бешено колотилось в груди. Не помню, как вскочил, до боли вцепившись в край парты.

- Ты чего? – послышался испуганный голос Милки. Но меня уже никто не мог остановить… никто и ничего, как случалось прежде в приступах ярости. Хотя одно исключение всё же имелось - морду профессору я не набил. Вместо этого, вытянув указательный палец по направлению к кафедре, выкрикнул:

- Чушь!

В аудитории воцарилась тишина. Застывший в нелепой позе профессор с удивлением уставился на меня.

- Простите, что?

- Формула на доске - несусветная чушь!

Профессор оглянулся назад, словно проверяя написанное. Постоял так несколько секунд, после поправил очки, посмотрел на меня – внимательно так, изучающе, будто на мелкую букашку под микроскопом, вздумавшую выкинуть причудливое коленце.

- А вы, простите, кто? Чижов? Да-да, припоминаю, студент первого курса Алексей Чижов, не окончивший ни одного класса церковно-приходской школы. Занятно… И что же, позвольте спросить вас, не устроило в формуле: отсутствие заглавных букв или, может быть, шрифт? Толщина линий режет взгляд?

Профессор попытался свести разговор к шутке, но я уступать не собирался: не здесь и не в этом деле. Поэтому, набрав побольше воздуха в грудь, выпалил:

- Меня не устраивает суть! Нельзя простым примером из школы объяснять законы мироздания. Это так не работает.

Профессор, не сдержавшись, хмыкнул.

- Каков пыл, каков юношеский задор… Что ж, коли настаиваете, тогда извольте-с объяснить, как работают ВАШИ законы мироздания? Может ВАШ бог существует по законам иным, не применимым к окружающему миру. Скажем, по законам волшебства и магии? Вы заранее очертите круг понятий, чтобы присутствующим стало понятно, из какой-такой терминологии следует исходить, - Крапивин обвел взглядом аудиторию, и та откликнулась угодливыми смешками.

Я видел, как Милка стиснула кулачки - глупая, волновалась за меня. А я не от страха умолк – от переизбытка эмоций. Переполняли они меня, мешая не то, что говорить, даже думать. Пришлось потратить несколько секунд на приведение мыслей в порядок.

- Ну же, мы ждем-с… студент Чижов.

Последнее было сказано таким образом, словно никакой я не студент, а самозванец, по ошибке затесавшийся в общество приличных людей.

Что же, делать нечего. Глубоко вздохнув, говорю:

- Не нужно никакого волшебства… предлагаю исходить из известных науке законов. К примеру, как рассчитать траекторию полета двух частиц после их столкновения?

- Простите, о каких именно частицах идет речь?

- О самых мелких, к примеру, электронах.

- Ну вы и задали задачку, - развёл руками профессор, – теоретически возможно всё, однако на практике выходит несколько сложнее. Это микромир, другая среда с иными принципами действия. Здесь скорее речь пойдёт о вероятностях, чем о точных величинах.

- Значит, в квантовой физике простыми «А плюс Б равно Ц» не отделаешься?

- К чему вы клоните? – нахмурился профессор.

- Да к тому, что в случае с частицами вы делаете скидку на некоторые обстоятельства, а в случае с Богом пишите «два плюс два» и довольно.

- Хорошо, предложите свой вариант.

- Не могу.

- Не можете, - согласился профессор, – и никто не может, потому что в случае с религией речь идет о вещах в принципе недоказуемых. Адепты должны верить в древние мифы – слепо и безоговорочно. Мифы, что создавались и корректировались на протяжении многих веков в угоду церкви. Знаете, сколько существует евангелий на самом деле? А я вам скажу - больше сорока, и каноничных из них только четыре. Почему? Да потому что люди так решили. Не неведомый господь бог, и даже не апостолы, а церковники! Те самые, что передрались за власть, расколов некогда единую религию. В это вы мне предлагаете поверить – в писанную и переписанную сотни раз историю? Увольте, учёному мужу нужны основания покрепче, чем святое писание… Основания, изложенные на бумаге в виде графиков и формул.

- Не всё можно записать числами…, - попытался возразить я, но был тут же остановлен профессором.

- Всё! – неожиданно рявкнул он. – Начиная от траектории падения листка, и заканчивая устройством мироздания. Решительно всё в этом мире можно посчитать и измерить. А что невозможно сейчас, будет возможно в будущем по мере развития науки и технологий… Кстати, как вы объясните тот факт, что бога до сих пор не нашли – никакого сверхъестественного существа, хотя человечество исследовало большую часть вселенной?

Я, признаться, растерялся от столь неожиданного вопроса. Стоял - молчал, лишь стискивая пальцами края парты.

- Ну же, не стесняйтесь, просветите тёмных, где прячется ваш бог. В каком уголке затаился и почему не показывается на свет, - принялся подзуживать преподаватель. Чесал языком - будь здоров, вот только и я не первый раз в спорах участвовал. Пускай и не с учёным профессором: у тех ребят с Красильницкого знаний было на порядок меньше, зато наглости и напору куда больше. Если промолчишь, потеряешься – в миг задавят.

Поймав профессора на паузе в затянувшемся монологе, я тут же выпалил:

- Простите, а вы кого ищете?

- Что?

- Кого вы ищете – седовласого дедушку на белом облаке или херувимов с крыльями? Прежде чем начать поиски, нужно определиться с объектом, я прав?

- Допустим, - несколько рассеяно согласился профессор. - И кто же, по-вашему, есть бог? Хотя подождите, дайте угадаю: вы снова скажете, что не знаете.

- Да, не знаю… с научной точки зрения. Это могут быть волны квантовых частиц, объединённых в одну гигантскую нейросеть, пронизывающую вселенную от центра до самых границ. А может быть некто за пределами известного нам мира. Гончару не обязательно находиться внутри созданного им кувшина.

- М-да… поди туда - не знаю куда, найди то - не знаю чего, - задумчиво пробормотал профессор. – Молодой человек, может, вам сказки начать писать? А то подались в науку, тратите ваше и НАШЕ драгоценное время, вместо того чтобы сочинительством заниматься. Ни объекта для исследования, ни местоположения.

- Да что вы с этим местоположением заладили, - возмутился я, - с электроном для начала разберитесь, прежде чем к Богу лезть.

- Разобраться конкретно в чём? – нахмурился профессор

- С местом электрона в пространстве. Что, нету у него такого свойства? Пока не измерим положение, не схлопнем волну вероятности, он может быть везде и всюду, так получается? С элементарнейшими частицами подобное допускаете, а к Богу почему другое отношение? Или очень удобно смеяться над верующими: где же ваш дедушка обитает, на каком таком облачке? Что за дурацкое чувство превосходства, дозволяющее издеваться над другими? Считаете себя самыми умными и образованными? Да?! Это вам кто-то сказал или вы сами так решили?

Я бы мог ещё многое наговорить, но профессор Крапивин махнул рукой, сигнализируя об окончании разговора.

- Утомили вы меня, юноша, прямо до мигрени. Что ж… если угодно рассуждать о боге, будет вам бог. Готовьтесь к экзаменам по богословию: Евангелие читайте, жития святых… Всех же остальных жду на итоговых по алгебре. Учтите, спрашивать буду строго, особенно с тех, кто прогуливал лекции. Да-да, Костецкий, не закатывай глазки, тебя это касается в первую очередь.

Остаток лекции прошёл как в полубредовом сне. И вроде бы всё слышал, всё видел, но ничего не соображал. Только когда Милка принялась тормошить за рукав, я поднял глаза и понял - занятия закончились. Студенты расходились под перестук крышек столов. Шумели, галдели, но без обычной радости в глазах, как это обыкновенно случалось на переменах. В воздухе витал тяжёлый аромат предстоящих экзаменов.

- Господа, полюбуйтесь на нашего семинариста, - послышался знакомый голос.

Повернув голову, я увидел нескладную фигуру Вадбольского в сопровождении прихлебателей. Того самого аристократа, кичившегося своей родовитостью. Ещё бы: сам Мономах - князь киевский - в основателях числился. А чтобы ни у кого сомнений не оставалось, носил он на лацкане пиджака значок с гордым профилем предка.

- Браво, Чижов… браво, - Вадбольский вальяжно захлопал в ладони, и следовавшая за ним свита с охотой подхватила сей жест. – Если раньше и были сомнения, из какого места ты к нам пожаловал, то теперь точно видим – Сермяжка. Только выходцы из столь достославного места могут сразить профессора математики в споре. Браво!

В другой раз непременно бы нашёлся с ответом… В другой раз, но не сейчас. Мною вдруг овладело ледяное спокойствие, близкое к полному безразличию. И потому было плевать на сказанные слова, на жидкие аплодисменты, на глумливую физиономию аристократа. Хотелось тишины и покоя, а того будто назло распирало.

- Господа-господа, нет ну вы полюбуйтесь, каков наш Чижов – глыба. Переспорил самого Крапивина. А шпилька про гончара – это же просто великолепнейший аргумент. Находка! Нет его в кувшине и точка! Уел профессора – мо-ло-дец! Бедолага Крапивин даже не нашёлся с ответом. Куда всемирно известному учёному супротив железной логики Сермяжки? Жаль, не смогу присутствовать во время твоего экзаменаторства. Да, жаль… А так хочется послушать, как впервые за всю историю Академии будут сдавать богословие. Очень, знаешь ли, интересует.

- Сиятельство, иди уже куда шёл, - не выдержала Милка. Оказывается, она всё это время стояла рядом и слушала весь тот бред, что нёс Вадбольский.

Образ показного благодушия мигом слетел с аристократа. Вытянутое лицо стало ещё длиннее, заострив и без того угловатые черты. Особенно это касалось подбородка, ставшего вдруг похожим на лопату. Из-за спины Вадбольского показался пухлый прихлебатель, и выпятив губы, гневно заявил:

- Ты кто такая, чтобы указывать выходцу благородного рода? Ты… ты…

Незаконченная фраза повисла в воздухе. И причиной тому стало появление Юсупова-младшего.

Евгений медленно спускался с верхнего яруса амфитеатра, впечатывая каблук в потёртый от времени пол. Замер на предпоследней ступеньке, оказавшись на голову выше шпалы Вандбольского. Нашёл взглядом выступившего толстяка, после чего холодно поинтересовался:

- И кто она? Ты продолжай - говори, а я послушаю. Только учти: если ответ мне не понравится, возникнут последствия. С детства не люблю наглецов, оскорбляющих дам.

Конфликта не случилось. Прихлебатель благоразумно умолк, что же касаемо его патрона… Вадбольские, может, и числились одним из древнейших родов Империи, однако влиятельность свою за давностью лет изрядно подрастеряли. Юсуповы же напротив за последние полвека вошли в силу: что при царском дворе, что при министерствах и ведомствах. С такими связываться себе дороже. Вадбольский и не стал, покинув аудиторию вместе со свитой. Сделал это неторопливо, показывая всем видом, что де «скучно с вами, господа, – не интересно иметь дело».

И мы остались втроём.

Обыкновенно лицо Евгения являло собой эталон невозмутимости. Обыкновенно, но не сейчас… Соизволив спуститься с последней ступеньки, его сиятельство замер напротив, всем своим видом демонстрируя недовольство - а ещё лёгкое, едва уловимое презрение. Я слишком часто сталкивался с подобным проявлением, чтобы не суметь распознать его в складках подрагивающих губ.

- Что это было? – спросил он меня.

Пришлось пожать плечами, однако Евгения подобный ответ не устроил.

- Что за спонтанное выступление? – продолжил он допытываться. - Какую мысль ты пытался донести до присутствующих? Что Бог существует, а профессор - дурак? Захотелось обратить в веру закоренелого атеиста, как это сделал в своё время апостол Павел? Или, может, всерьез решил, что Богу понадобилась защита? Что без твоего выступления христианская вера не просуществует?

Говорить не хотелось. Не из вредности или обиды, совсем нет… Овладевшее душой спокойствие было столь необычно и притягательно, что я плескался в нём, словно карась в озере. Кругом мельтешат, требуют чего-то … А я, может, стоять хочу и ни о чём ни думать. Давно такой благодати не испытывал.

Так бы и стоял, если бы не Евгений. Гримаса злости исказила некогда благородные черты аристократа. Лицо его вдруг стало похоже на… обезьянье? Да, точно! Ровно такие ужимки делали мартышки в зоопарке, морща нос и выкатывая губу.

Осознав, что дал слабину, Юсупов пробормотал нечто похожее на «позвольте» и, развернувшись, быстрым шагом покинул аудиторию. Неужели до такой степени распереживался из-за спора? И ладно бы своего или каким боком его касающегося. Странный он какой-то… Вроде не кисейная барышня, чтобы на подобные мелочи обращать внимание.

Я повернул голову и обнаружил стоявшую рядом Милку – бледную, как полотно. Губы девушки были плотно сжаты, превратившись в тонкую бескровную полоску. Она что, всё это время была рядом? Взгляд невольно опускается вниз, и я понимаю, что не просто так. Милка держала меня за руку. Не держалась, опасаясь упасть из-за внезапно нахлынувшей слабости, а именно что держала, словно мы были парочкой.

- Эй, ты чего? – не понял я.

Осознав, что обнаружена, Милка торопливо отпустила мою ладонь. После чего с вызовом заявила:

- А сам чего?

- Я? Я-то ничего, а ты чего?

Милка уперлась в меня взглядом, но долго играть в гляделки не смогла. По некогда бледной коже начал разливаться румянец. Она вдруг ойкнула, и схватившись за пунцовеющие щёки, выбежала прочь. Взбалмошная, что с неё взять…

А вот что со мной случилось? Сроду спокойствием не страдал, скорее уж наоборот - излишней горячностью. Тогда откуда оно взялось? С чего вдруг накатило? Верни время вспять, и такого бы наговорил пижону Вадбольскому и его прихвостням, а ещё Юсупову, которого о помощи никто не просил.

«Выискался защитничек. Соблаговолил, спуститься с верхнего яруса, ровно Архангел Гавриил», - вот как бы я подумал в другой раз. А сейчас, словно морок навели. Никакой злости, никакого раздражения – сплошная благодать, ледяной волной разливающаяся по мыслям. Как будто так уже было…

Я поднял левую ладонь, ту самую, за которую держалась Милка и поднёс к глазам - никаких следов. Может, их и вовсе не было. Осталось лишь ощущение прикосновения тонких девичьих пальцев. Настолько ледяных, что казалось, они не могут принадлежать живому человеку - да и неживому тоже. Чего уж греха таить, доводилось на спор трогать покойника, приготовленного к отпеванию.

Придавленные пластом спокойствия мысли с трудом зашевелились. Пришли в движение, словно огромные глыбы льда, - затрещали, зашумели, накатывая друг на друга. Один из осколков и зацепил занозу, оставленную в памяти. Ту самую, о которой хотелось забыть после той злополучной вечеринки у Евгения. Особенно сейчас, когда всё повторилось. Неужели Милка…

Перед глазами возник чёрно-белый снимок Синицкой и палец безопасника, настойчиво постукивающий по глянцевой поверхности: «мне нужен результат»!

Только не она – нет… Нет-нет. Гнать эти мысли прочь! Не задумываться, не анализировать. Как там гласит народная мудрость: Бог троицу любит? Вот когда третий раз случится, тогда и стану переживать. А пока рано.

Я загнал не вовремя вылезшую занозу поглубже и направился к выходу. Переступил порог и…

…жизнь увлекла - закружила в бешеном водовороте событий. Что может быть «веселее» для студента, чем зачётная неделя? Разумеется, веселее в жирнейших кавычках. Бегать в поисках преподавателей, занимать очередь у дверей, переписывать курсовые на подоконнике и умудряться учить, иногда сидя на корточках в коридоре, заткнув уши, чтобы не мешал шум, производимый вечно галдящими студиозусами.

- Нам ещё повезло, - наставительным тоном заметил Анатоль, умудрившийся поймать меня в одном из многочисленных переходов. Я ошалело уставился на него, а он как ни в чём не бывало продолжил: - Московский университет Ломоносова насчитывает двенадцать корпусов. И все двенадцать раскиданы по разным частям города. Представляешь, как тамошним студентам тяжело приходится?

Времени на представление чего-то другого, кроме определителя матриц четвёртого порядка, у меня не было. Поэтому хлопнув сокурсника по плечу, я побежал дальше.

Не все пребывали в столь благодушном настроении, как Анатоль. Скорее это Анатоль был исключением из общих правил: никуда не спешащим, не пьющим в огромных количествах пузырьков с настойкой валерианы или пустырника. Пирожки что ли ему помогают?

Особенно радостно было наблюдать за снобами-аристократами. Трескались их фарфоровые личины, обнажая человеческую сущность. Надо сказать, не всегда приглядную. Как случилось с Мережковским, устроившим натуральную истерику из-за забракованной курсовой.

- Сегодня последний день, когда я сдать успею? - визжал он, будто бабка-торговка на рыночной площади, у которой спёрли кошель. И даже топал ногами, но делу это не помогло. Преподаватели в Академии обладали защитой от гнева самых высокопоставленных персон и потому славились своей непреклонностью. Ну ещё бы: сам государь-император в покровителях.

Правда, злые языки поговаривали, что работает это не всегда и не со всеми. Тот же истеричка Мережковский чудесным образом получил допуск, и уже на следующий день сдавал экзамены вместе с остальными.

Мне тоже повезло. Не так как Мережковскому - свой допуск я заработал по́том и кровью. Все хвосты подчистил, всё что требуется сдал и необходимые отметки в матрикул проставил. Осталось дело за малым - сдать сами экзамены.

И вот тут-то и начались мои мытарства.

Профессор Крапивин нашу с ним перепалку не забыл. Не забыл и про данное после обещание, поэтому вместо билета на экзамене спросил:

- Студент Чижов, если не ошибаюсь. Зачем вам билет? Давайте, садитесь… да-да прям на этот стул.

Посмотрел на меня поверх очков, а после продолжил:

- Ну-с, а теперь поведайте нам о догматическом содержании таинства Евхаристии.

Я, признаться, в душе не чаял, что это за зверь такой – ефхор… ефхар. Готовился к алгебре и вдруг такое.

- Что же это вы, молодой человек, на экзамен неподготовленным пришли? - не без удовлетворения в голосе спросил профессор. Вывел на листке отметку «неуд», после чего с доброжелательной улыбкой сообщил: - жду вас на пересдаче.

И что делать? Пришлось идти за новым материалом. Благо, в библиотеке при Академии имелся целый отдел, посвящённый мировым религиям.

Через пару дней вернулся на пересдачу, готовый рассказать о потреблении хлеба и вина верующими во оставление грехов. Однако профессор Крапивин и здесь оказался не промах: задал очередной вопрос про структурные элементы проскомидия.

- На лекции соловьём заливались, а сейчас сидите – молчите. Вот он шанс проявить себя – так используйте! Продемонстрируйте знания, если уж взялись спорить о природе божественного.

Сказал, а у самого лицо довольное-предовольное - упивается, стало быть, собственной властью. Ещё ассистентка его - старшекурсница - взялась угодливо подхихикивать каждому слову.

- Вы рассказывайте, молодой человек. Мы вас внимательно слушаем.

Я, может быть, и рассказал, если бы вопросы были известны заранее, а не брались в сию секунду из головы. Таким образом любого завалить можно. Особенно когда готовился к логарифмам, а гоняют по литургии.

Вышел из кабинета – злой, что дворовый пёс. На подлетевшую с расспросами Милку только что не загавкал. Понятно, что в сложившейся ситуации девчонка не виновата, вот только легче от этого не становилось. Едва сдержался, чтобы не нахамить. Пошёл по коридору - она следом. Шагу прибавил - она бежит, не отстаёт. Чего пристала, спрашивается? Или посмеяться захотелось над незадачливым Лёшкой-картошкой? Как он в очередной раз впросак попал.

Шёл злой, не разбирая дороги. Завернул за угол и с разбегу налетел на… Гриньку! Того самого, о котором думать забыл. Много всего в жизни успело случиться за последнее время - померк в памяти образ старинного дружка-предателя. И вдруг вот он – стоит во плоти: вымахавший на две головы, округлившийся по бокам, обзавёдшийся модной чёлкой, длинной до самых глаз. Он это - он, несмотря на все различия с прежним Гринькой. Глаза выпучил со страху – узнал, стало быть.

И как раньше не сообразил, что бывший приятель в этих стенах обитать должен. Он же одарённый, а одарённым у нас известно куда дорога. Других дорог в Алтополисе нет. Вот, значица, и пересеклись, вот, значица, и встретились.

- Всё, Гриня… ку-ку, - произнёс я, стискивая кулаки. И без того клокотавшая внутри злоба удесятерилась – ударила в голову. Из-за застлавшей глаза алой пелены я уже не видел, куда буду бить. Да это и не важно, главное – направление. Не попаду с первого раза – значит, со второго; не со второго - так с третьего. Буду лупцевать этого козла, пока хватит сил. Пущу кровь из дрожащей от страха губы, расквашу и без того плоский нос. Миг и…

…ледяная волна спокойствия окатила с головой. Картинка перед глазами обрела привычные цвета, а в мир вернулись звуки: больше никакой пелены, никакой ненависти. Это было столь неожиданно, что я от растерянности захлопал глазами. Посмотрел на перекошенную от ужаса физиономию Гриньки, на отведённую для удара руку. И понял, что ничего не хочу: ни бить, ни тем более что-то доказывать… Стало вдруг всё равно, как тогда в аудитории, когда Вадбольский пытался вывести из себя. Ещё был Евгений и была Милка.

Девчонка стояла рядом, вцепившись пальцами в моё запястье. Слишком ледяными, невозможными для обыкновенного человека. Всё как тогда…

«Говоришь, Бог троицу любит?» - произнёс внутренний голос. – «Вот тебе, Фома, и третий раз».

Он должен был звучать насмешливо, может быть, с горькой иронией. Но поскольку его обладателю было всё равно, то и сам голос оказался крайне скуп на эмоции. Просто констатировал факт и умолк.

Я посмотрел на тонкие девичьи пальцы, вцепившиеся в мою руку, потом на их обладательницу. Совершенно спокойно, без всякого намёка на осуждение, потому как для последнего нужны были чувства - любой огонёк, худо-бедно теплящийся в груди. У меня же всё замёрзло, застыло сплошной недвижной массой.

Глаза Милки увеличились в размерах. Они и без того были у неё большими, а тут просто в два блюдца превратились. Разжав пальцы, девушка поспешила скрыться в потоке студентов. Гринька тоже сбежал, воспользовавшись возникшей заминкой. Впрочем, до него мне не было никакого дела. Теперь уже нет…

Из толпы студентов вынырнула молоденькая аспирантка. Привлечённая шумом, она принялась выяснять, что же здесь произошло. Какой-то «доброхот» из числа зевак выкрикнул про драку. Аспирантка тут же изменилась в лице: сурово нахмурилась и даже собиралась отвести меня в деканат до выяснения обстоятельств.

К счастью, нашлись среди присутствующих честные люди – пояснили девушке, что ничего страшного не случилось. Обычное дело: налетели друг на друга в коридоре. Студенты зелёные, по сторонам не смотрят – несутся на всех парах. Один упал, но уже поднялся и, вроде как, убежал.

- Будьте внимательны, молодой человек, - посоветовала на прощанье девушка. Мне же подумалось о другом: что случилось бы, не окажись Милка рядом? Избей я Гриньку до кровавых соплей и где бы сейчас был? В деканате? Советом от молоденькой аспирантки уж точно бы не отделался. Исключили и вышвырнули за пределы Академии одним днём.

Милка как сердцем чуяла. Бежала всё это время следом, чтобы предотвратить беду. И успела в последнюю секунду…

На выходе из Академии меня перехватил Анатоль.

- Я ему кричу-кричу, а он не слышит, - не преминул он высказаться, с трудом переводя дыхание.

- Кому ему? – не понял я. Остатки ледяного айсберга всё ещё плавали внутри, влияя на восприятие реальности.

- Да тебе же – балда. Чего с Крапивиным? Алгебру пересдал?

- Пересдал.

- И?

- На двойку.

Анатоль всплеснул руками.

- Ну дела, ну дела… Неужели снова по церковным делам гонял?

- Вроде того, - не стал я уточнять детали.

- Ну дела, - снова повторил Анатоль. Задумался на мгновенье, а после затараторил: - слушай, может, тебе на приём к декану записаться или патрону всё рассказать. Кто у тебя в попечителях состоит, сам великий князь?

- Алексей Иванович… И он не великий.

- Не важно. Алексей Иванович не последний человек в роду Романовых. Неужели управы на профессора не найдёт?

- Может, и найдёт, только я жаловаться не собираюсь.

- Дурак, - констатировал Анатолий. – Никакая это не жалоба, а всего лишь требование о соблюдении прав учащихся. Вот ты мне скажи, почему на экзаменах требуют знания к предмету не относящиеся?

- Сам знаешь.

- Знаю чего? Что на тебя Крапивин взъелся? Да ежели каждый профессор неудобного студента возьмётся валить, да ещё и подобным образом… Понимаешь, что это беспредел?! Он же не имеет никакого права!

Я мало что смыслил в правах. У нас в Красильницком другому учили: глаз подбили – ответь, не можешь - сопли утри и иди дальше, а ежели мамке нажаловался – подобьют и второй, причём свои же. Стукачей и жалобщиков в трущобах не любили. Мелких били, со взрослыми по-другому поступали, могли и покалечить, или того хуже – убить. Тут в зависимости от обстоятельств: глядя кому и на кого жалобу накатать. Учили той науке крепко, потому и ответил:

- Свою проблему решу сам.

Анатоль на это лишь покачал головой.

- Крайний срок – пятнадцатое, потом списки об успеваемости в деканат уйдут.

Сквозь ледяной панцирь, сковывавший мои эмоции, пробежала тревожная трещина. Захрустела, затрещала, проламывая путь.

Я стиснул зубы и как можно более с равнодушным видом ответил:

- До пятнадцатого числа время есть. Пересдам арифметику, куда денусь.

Увы, арифметику я не пересдал: ни через три дня, ни на следующей неделе. Рассчитывал, что профессор со временем успокоится, перестанет вопросами для семинаристов грузить. Но Крапивин удила закусил крепко. Встречал меня внимательным взглядом поверх очков, вежливо улыбался, а после спрашивал:

- Чижов, если не ошибаюсь?

Как будто мог позабыть с прошлого раза, старый козёл …

Как же он меня раздражал. Как раздражали и попадавшиеся навстречу однокурсники с неизменным вопросом: «ну что, сдал?». Будто я от нечего делать крутился на кафедре точных наук. Единственный с потока, оставшийся без удовлетворительной отметки. Известный прогульщик Костецкий и тот сдал, хотя учебный материал знал хуже.

Анатоль с советами больше не приставал, лишь пыхтел, бросая сочувственные взгляды. Евгений, в отличии от сокурсника, даже взглядом не удостаивал. Может, на что обиделся, а может, собственные проблемы решал – кто этих дворян разберёт. У них на всякий случай жизни одно выражение лица припасено – постное.

А вот Милка всякий раз ждала. Когда выходил из аудитории, первым что видел – был силуэт девчонки, сидящей на подоконнике. Для приличных барышень подобное поведение считалось недопустимым, но где те барышни, а где Милка. Она колготки могла начать поправлять посреди коридора, нисколько не заботясь о чужих взглядах. А озаботиться стоило…

За учебный год девушка заметно вытянулась, и теперь из-под юбки выглядывали не две тощие палки с мосластыми коленками, а вполне себе стройные ноги. Избавилась Милка и от по-детски пухлых щёк, округлилась в положенных барышням местах. Ещё бы ума добавилось… Теперь называть её мелкой язык не поворачивался. Однако я продолжал это делать из-за одного лишь упрямства; она же Лёшкой-картошкой меня дразнила.

Милка всегда первой спрыгивала с подоконника, едва завидев меня, бежала навстречу. Но после того случая с Гринькой словно что-то сломалось в наших отношениях. Теперь она настороженным взглядом провожала меня, я же проходил мимо как ни в чём не бывало. Точнее, пытался делать вид, а у самого внутри кошки скребли.

Товарищ Ромеро каждое посещение интересовался результатами: сблизился ли с Объектом, узнал ли что-то новое? По имени почти никогда не называл, будто речь шла о предмете, а не о живом человеке.

Не знаю, о чём думала Милка, провожая меня взглядом. Я же думал именно об этом, а ещё о том, как бы не проколоться при очередной беседе с товарищем Ромеро. Благо, тот укатил вместе с князем в Европу, но обещал вскоре вернуться. Заявив, что ждёт подвижек по заданию…

От навалившихся проблем пухла голова. А тут ещё экзамены.

На очередную – последнюю по срокам пересдачу пришёл с сознанием чистым как белый лист. Кажется, спроси сейчас профессор, как меня зовут, и я бы не смог ответить. До такой степени загнал себя… В ситуацию, из которой не видел выхода.

Сел перед экзаменационным столом – согнулся на неудобном стуле.

- Чего ждём? – голос профессора отвлёк от созерцания скатерти. Подняв голову, я в недоумении уставился на Крапивина.

- Билет берём, - произнес тот сухим голосом, - или первый раз на экзаменах?

Я послушно протянул руку. Взял карточку, но не смог разобрать ни слова: строчки плясали и прыгали перед глазами.

Крапивин нетерпеливо постучал кончиком ручки по столу.

- Готовы отвечать или потребуется время на подготовку?

- Время, - просипел я. Встал и послушно направился к ближайшей парте. Достал ручку, листок, некоторое время пялился на билет, пытаясь вникнуть в смысл напечатанного текста. Мысли блуждали, путались в беспорядке, и я, может быть, так и сидел, если бы в памяти не всплыл невесть откуда взявшийся образ Милки: как она стояла рядом, держась за руку.

Образ получился настолько ярким и достоверным, что я даже ощутил хватку ледяных пальцев на запястье. По телу разлился отрезвляющий холод – не тот, что возникал от реального прикосновения Милки, скорее бледная копия. Но и её хватило, чтобы привести мысли в порядок.

Я взялся за ручку и на листке один за другим стали появляться стройные ряды чисел. Время шло, а я всё писал и писал. Написал даже больше, чем того требовалось.

Профессор Крапивин с кислой физиономией выслушал мой ответ. Задал для приличия пару вопросов, после чего вывел на сером листке оценку «хор». Подвинул матрикул на край стола, не желая передавать его лично в руки. Ну да мы люди не гордые.

Я взял студенческую книжку и с плеч словно камень свалился. Последний экзамен сдан, а значит первый год обучения можно считать официально закрытым. Неужели смог, неужели отмучился?

Засунув книжку в карман, поспешил к выходу, а ну как профессор передумает и ещё какую-нибудь гадость учинит. Шёл быстро, но всё же заметил за дальним столом фигуру одиноко сидящего мужчины. Отчего-то она показалась смутно знакомой. Пригляделся - и точно, это же Афанасий Петрович! Он-то чего здесь что забыл? Сроду экзаменами не интересовался и вдруг решил лично посетить.

Дверь за спиной закрылась. Я вышел в коридор и увидел уже ставшую привычной картину - сидящую на подоконнике Милку. Та болтала ногами, нисколько не заботясь о задравшейся выше колен юбке. Вертела головой в разные стороны, но завидев меня замерла.

Думал не решится, не подойдет, но нет – Милка всё же спрыгнула с подоконника. И быстрым, больше похожим на бег шагом, подлетела ко мне. Дёргать за полу пиджака, как прежде, не стала, вместо этого уставилась вопросительным взглядом.

- Сдал, - не стал я тянуть с ответом и продемонстрировал четыре оттопыренных пальца.

Милка, недовольно поджав губы, заявила:

- Мог бы и на пять.

- Ну знаешь, - не выдержал я. – Тут и тройки рад будешь.

- Ой ли.

- Не ой ли, - передразнил я. – Или не в курсах, в какую историю влип.

- Влип по собственной глупости. Кто тебя за язык тянул? Кто просил с профессором спорить? – принялась наседать девчонка. – Ведёшь себя как вздорный мальчишка. Жаль, нет ремня, а то бы отходила по попе за милую душу…

Я уже открыл рот для ответной тирады, как вдруг дверь за спиной скрипнула и в коридоре появился Афанасий Петрович, выглядевший весьма довольным собой.

- О, сколь приятная глазу картина, - произнес он нараспев, – неужели мои любимые подопечные? Могу вас поздравить с закрытием сессии.

- А я ещё на прошлой неделе сдала, - Милка не была бы Милкой, если бы не попыталась выпендриться.

Я же промолчал, переваривая сказанное. С каких это пор Лёшку Чижика в любимчики записали? Ладно бы добился успехов на ниве таланта. Но их же вообще никаких не было: ни больших, ни малых. Да и откуда им взяться, коли таланту нема. Может, он просто для красного словца ввернул?

- Ребята, вы большие молодцы, - похвалил Афанасий Петрович и тут же сделался строгим. - Для одарённых студентов каникулы продлятся неделю, надеюсь, вы помните об этом? Вот и хорошо. Жду в следующую среду свежими и полными сил. И чур не опаздывать. Впереди нас ждут новые свершения.

Сказав это, Афанасий Петрович направился дальше по своим делам – такой довольный, только что не напевал. Я же уставился на Милку.

- Чего? – смутилась та.

- Это ты наябедничала Афанасию Петровичу на профессора? Что он меня вместо математики по всякой ерунде гоняет?

Думал, Милка смутится, станет всё отрицать, но та лишь хитро улыбнулась.

- Помогло же.

- Знаешь, что?!

- Что?

- Стукачество это – вот что!

- А хоть бы и оно? Кто мне за это предъявит - ты, а может, профессор Крапивин или Анатоль?

Стоявший неподалёку толстяк улыбнулся, услыхав собственное имя. Помахал нам рукой.

- Так дела не делаются - это не по правилам!

- По чьим правилам, по твоим? Так я по своим собственным живу, и знаешь, что в них говорится? – Милка ткнула указательным пальцем в мою грудь - За своих стой горой!

Я лишь хмыкнул в ответ.

- Чего усмехаешься, или сам по другим принципам живёшь? Ради чего с Крапивиным склоку затеял. От скуки? А может, потому что решил отстоять то, что для тебя важно? Вот и я решилась…

Хотел сказать, где Господь Бог, а где Лёшка Чижиков, но не сумел. В горле будто ком встал. Так и смотрел на Милку, не отрывая глаз. Щёки её запунцовели, залились алым цветом. Девчонка не выдержала и вновь убежала.

А я вдруг понял для себя простую истину: что ни при каких условиях не сдам Милку: ни товарищу Ромеро, ни князю, ни даже самому царю. Никогда, и не за какие коврижки…

Глава 7. О мирах, что не пересекаются.

По поводу окончания первого курса состоялось общее собрание. Весь наш поток в полном составе присутствовал в актовом зале — все, кроме Костецкого. Последнего‑таки исключили за неудовлетворительные результаты на экзаменах и систематические прогулы — до кучи. Что уж говорить, наплевал парень на учёбу: не видел в ней смысла. Так и говорил: мол, нафига напрягаться, ежели мой папенька — купец первой гильдии, суда с зерном до самого Лиссабона гоняет.

Прав был Костецкий… Я только одного не понял: зачем его в принципе послали учиться? Ладно, Юсуповы – те люди служивые, целиком и полностью зависящие от государевой воли. Батюшка‑император может и за кудыкину гору отправить служить: дворян-то много, а столица одна‑единственная, тёплых местечек на всех не хватит.

Евгений, будучи третьим сыном родного батюшки, мог оказаться на Кавказе, на Дальнем Востоке или - того хуже - в Средней Азии, который год раздираемой междоусобными войнами. Но повезло: выпал по жизни счастливый билет со словом «талант».

Про детей мелких чинуш, рабочих и крестьян даже говорить не стоит. Для них наличие маркера в крови - прямая путёвка в жизнь. Костецкий же, будучи единственным наследником, в счастливом билете не нуждался. Он с ним родился. Что есть талант, что его нету - один хрен: по папенькиным следам пойдёт. И чего, спрашивается, в Академии забыл?

Пока я размышлял о перипетиях судьбы, на кафедру вышел ректор. На редкость скучный дядька - от одного только вида которого хотелось зевать. А уж как начнёт говорить. И вроде каждое слово по отдельности звучит красиво, а начнёшь их соединять, вникать в суть - сплошное пустословие. Тоже своего рода талант…

В этот раз ректор ограничился десятью минутами. Произнёс духоподъёмную речь о том, какие все молодцы, и как замечательно справились с экзаменационным испытанием, а после напомнил о банкете.

Вот тут народ оживился. Особенно когда речь зашла о месте проведения мероприятия - известной на весь город «Красной Мельнице». Стало быть, «Мулен Руж» - на французский манер. Только в отличие от французского собрата, отечественное заведение было нечто большим, чем обыкновенное кабаре. Нет, кабаре там тоже имелось - как и рестораны, кинотеатры, танцевальные залы, казино, и даже аквариумы с пёстрыми рыбками. Всё это великолепие, собранное под одной крышей, являлось огромным увеселительным центром, аналогов которому не было в целом мире. Так, по крайней мере, писалось в рекламных буклетах.

У нас в Красильницком столько всякой небывальщины о Мельнице рассказывали: и что де в местных фонтанах заместо воды дорогое шампанское плещется, и посуда там - из чистого золота, и фруктов со всего мира не счесть: хошь - бананы, хошь - хурьма, хошь - ананасы с мангою. Брехали, оно и понятно. Иначе откуда поселковой пацанве знать о порядках, заведённых в одном из самых дорогих развлекательных комплексов города.

Я уже представлял, как вытянется рожа Тоши от этой новости. Ну ещё бы - Чижик и в «Красной Мельнице»! Пару лет назад подобное представить было сложно, не то что мечтать.

Не успел я толком порадоваться, как ректор взял и огорошил заявлением. Оказывается, Академия покроет лишь часть расходов на аренду помещения, остальное должны выплатить студенты – точнее, их покровители. И озвучил сумму в размере двухсот рублей.

Я за всю жизнь стольких денег в руках не держал, а тут спустить всё за один вечер. Мыслимо ли? И ладно бы своих. Придётся идти на поклон к князю, обещавшему ни копейки не выделить больше положенного на учёбу. Может, смилостивится в честь такого-то события?

Народ кругом радовался - гомонил в предвкушении. Я же безвольной амёбой расплылся по спинке кресла – всё думал, как умаслить князя, с какого бока к нему лучше подойти. И за думами этими не заметил, как меня дёргают за рукав. Конечно же, это была неугомонная Милка.

- Лёшка-картошка, пойдешь в театр?

- Зачем?

- Яблоки рвать.

- Какие яблоки? – удивился я.

- Какие-какие – красные! – Милка вздохнула и принялась терпеливо объяснять: - спектакль смотреть, конечно же. Иначе зачем люди в театр ходят? В город труппа Эрмитажного прибыла, сама Снежинская играть будет, и Лазинский и Аида Митреску. В новой постановке «Лампы Алладина», неужели не слыхал?

Вот уж чем я не интересовался, так это спектаклями. Последний год не до них было, да и до этого, признаться, по театрам не ходил. Не было их в Красильницком. Зато подпольных кинотеатров - не счесть. Лично я два десятка знал и это только в Сермяжке. Дело-то не хитрое: главное – раздобыть кинопроигрыватель. Поставить телевизор на возвышение, перед ним скамейки - и запускай народ за деньгу. У нас так на районе новинки смотрели. Качества, правда, неважного, зато дёшево.

Может поэтому к кинематографу было столь пренебрежительное отношение среди дворян. Дескать, развлечение для черни. Другое дело - театры. Надо сильно постараться, чтобы в Петербурге на известный спектакль попасть. Билеты загодя раскупались за суммы столь значительные, что простому народу и не снилось.

Бывало, ценник за пятьсот переваливал: не копеек – рублей. Для меня удивительно было: неужели сценки на фоне картонных декораций интереснее, чем какой-нибудь приключенческий фильм? Разве можно такое сравнивать, а тем более платить такие деньжища?

Спросил у Анатоля, и тот объяснил, что театр давно перестал быть театром, превратившись в элитарный клуб, где выходцы из высшего света знакомились, общались и заключали сделки. Многие зрители после окончания спектакля оставались в ресторанах, обыкновенно располагавшихся в том же здании.

Не хочется кушать? Милости просим джентльменов в fumoir (фр. - название курительного салона), а дам в salle de détente (фр. - зал для расслабления) с выходом в сад. Вот господин судья соизволил пожаловать с младшим отпрыском, а вот владелец сети прачечных - с супругою и дочкой на выданье. Люди серьёзные, по статусу соответствующие. Что им пара лишних купюр… Для одних - бумажки, для других - непреодолимый барьер.

Стать своим среди чужих мне не мечталось. Хотелось лишь глянуть одним глазком на элитарное зрелище. И я бы непременно согласился на предложение Милки, но деньги… снова деньги. Театры в Алтополисе хоть и были попроще, но цены ломили по меркам столичным. Даже страшно представить, сколько за приезд знаменитой труппы возьмут.

Я сделал лицо кирпичом, и как можно более равнодушно ответил:

- Чё-то не хочется.

- Я тогда с Евгением пойду, - сказала Милка, а сама глазами так и сверлит.

Пришлось пожать плечами.

- Между прочим, это он меня пригласил.

Я вновь пожал плечами, а у самого внутри неприятно ёкнуло.

- Подумала, может, ты тоже захочешь… Ну раз нет, значит, мы вдвоём пойдем.

Девчонка скрылась в толпе, а я остался сидеть в кресле, раздавленный и опустошенный. И чего, спрашивается, расстроился… Из-за денег или из-за того, что она вместе с Юсуповым на спектакль идёт? И пускай, мне-то чего… На театр у князя монету точно не выбью, а вот на «Красную Мельницу» попробовать стоит. Официальное мероприятие как-никак.

Попробовал я тем же вечером… Товарищ Ромеро внимательно выслушал мою просьбу, после чего спросил:

- Помнишь про пятьдесят тысяч, что князь передал по твоей просьбе госпоже… госпоже…, как бишь её звали? Ну да не важно. Деньги отдали – договор заключили, а в договоре отдельным пунктом прописали условие: никаких дополнительных выплат сверх того, что положено на учёбу. Было такое?

- Вам что, денег жалко? В «Мельнице» весь поток соберётся, один я как отщепенец… Каждый подходит и спрашивает: Чижов ты идешь? А я даже не знаю, чего ответить.

- От меня-то что хочешь? - поинтересовался Ромеро.

- Да уже ничего, - скорчив обиженную гримасу, я встал со стула, но далеко не ушёл.

- Куда собрался?

- В комнату.

- Я тебя не отпускал.

Пришлось возвращаться и садиться за стол напротив безопасника. Тот снова пил чай: делал это нехотя, словно бы через силу. Запивал сладкий пряник, купленный по случаю.

- Как обстоят дела с Объектом?

- Обстояли бы куда лучше, если бы дали добро на «Красную Мельницу». Я бы её на танец сводил, шампанского подлил для разговорчивости.

- Несовершеннолетним уже алкоголь дозволяется? – удивился Ромеро.

- Да ладно вам, какой алкоголь… Там этого вина с гулькин нос будет. Один раз фужер поднять за сдачу экзаменов.

- Один фужер…, - безопасник сделал вид, что задумался. - И как же ты Объект споить собрался с таким количеством шампанского?

Вот же ж прицепился репей… Всё время забываю, что в беседе с Ромеро за языком следить нужно не меньше, чем в подворотнях Сермяжки. За обронённое невпопад словцо запросто может предъявить или на логической несостыковке поймать.

Делать нечего, пришлось выкручиваться.

- Я бы нашёл варианты.

- Вот и ищи. Ты у нас парень ловкий, придумаешь, как сблизиться с Объектом.

- Значит, Мельница отпадает, - вздохнул я. Подумал-подумал и всё же решил рискнуть спросить: - а если я её в театр приглашу?

- Неужели? – удивился Ромеро. – Вот уж не думал, что ты у нас театрал. Может и какой спектакль имеется на примете?

- «Лампа Алладина»! – выпалил я.

Ромеро удивился ещё больше.

- Подожди, я про что-то такое слышал… Это случаем не постановка Эрмитажного театра со Снежинской в роли принцессы?

Я кивнул.

- Хороший выбор, - одобрил Ромеро, - товарищ Ортега на днях смотрел, очень хвалил. С его слов, одна из лучших постановок в этом году. А он в этом деле разбирается.

- Значит, одобряете?

- Дерзай! Сразу двух зайцев одним махом: и с Объектом сблизишься, и великолепный спектакль посмотришь. Будет что после обсудить с князем, да и любезному Аполлинарию Андреевичу театральный дух не чужд… Что-то ещё?

- Мне бы денег на билет, - пробормотал я, уже понимая, что меня развели. Обыкновенно товарищ Ромеро был скуп на слова, любил говорить чётко и по делу. Но порою на него находило… И вот когда находило, играл он со мной, словно кот с мышью.

- Мне бы тоже денег, - вздохнул безопасник, - да только кто бы их дал.

- Очень смешно, прямо обхохочешься, - не выдержал я. - Вы сами любые идеи на корню рубите, а опосля спрашиваете, где результат? Почему не выполнена задача?! А как я её выполню, ежели материальной базой не обеспечен.

- Каков наглец! - восхитился Ромеро. – Только князю не вздумай жаловаться на обеспечение, а то он тебя быстро на перловку с хлебом переведёт.

- Что я, дурной что ли.

- В том-то и дело, что нет. Но иногда такое ляпнешь, - Ромеро отставил чашку в сторону и уже серьёзно посмотрел на меня. – У всего в этой жизни есть последствия. Ты подарил пятьдесят тысяч той, которая сбежала и даже спасибо не сказала. Заметь, свои пятьдесят тысяч, не князя. Тебя предупреждали, но ты решил поступить по-своему. Сделал выбор и подписался под ним. Теперь будь добр выполнять задачу исходя из имеющихся возможностей. Что зыркаешь? Да, таковые имеются... К примеру, почему бы Объект на прогулку в парк не пригласить? Или она из тех барышень, что непременно по дорогим местам ходит?

Я собирался отделаться шуткой, как вдруг в голову пришла идея. Настолько неожиданная, что аж дух захватило. Действительно, а почему бы не предложить. Толком ничего не теряю, зато если выгорит.

- Можно её к себе позвать?

- В смысле, к себе? Сюда, на квартиру? А это не слишком, - Ромеро покрутил пальцем в воздухе, - фривольно?

- Так я же её не одну приглашу, а в компании одногруппников. Коллектив получится небольшой, человек пять-шесть - максимум. Никаких лишних трат… Еды полно - целый холодильник, а ежели чего дополнительно захотят, пускай сами закупаются. Хата-то с меня.

Ромеро с подозрением уставился на меня, после чего принялся перечислять:

- Алкоголь, наркотики, беспорядочные половые связи?

- Слово даю, всё пройдёт чинно. Я же не отребье какое позову – людей благородных, вроде того же Юсупова.

Безопасник поморщился:

- Слыхал я про столичные кутежи его батюшки. Да и родные братья недалеко ушли… Ладно, переговорю с князем.

А потом случилось чудо – князь дал добро. Уж не знаю, сам он принял решение или товарищу Ромеро пришлось уговаривать. Но факт есть факт – вечеринке быть.

Со мною провели строгую беседу, названную инструктажем. Озвучили ряд ограничений, ничего необычного, всё как и положено для подобного рода мероприятий: мебель не ломать, алкоголь не употреблять, соседей не беспокоить. Даже дали ряд рекомендации для переговоров с Объектом. Эх, знали бы они, что никакого объекта на вечеринке не будет.

Нет, чисто формально приглашение состоялось. Но именно, что формальное. Однажды после «шашуги» отозвал Милку в сторону и рассказал про запланированное мероприятие.

- Ты же знаешь, что я в субботу на спектакль иду? – возмутилась та.

Разумеется, я знал, но сделал вид, что запамятовал. Состряпал покаянное выражение лица, и на всякий случай уточнил:

- Значит, не придёшь?

- Значит, не приду!

- Жалко.

На том и разошлись: раздражённая Милка и я, едва сдерживающий улыбку. Что же, формальное приглашение состоялось… А теперь можно позвать настоящих гостей.

Пацаны лишнему поводу гульнуть только обрадовались. В особенности вдохновились вариантом с халявной жрачкой. Оно и понятно: свободной хатой нынче не удивишь, у самих имелся бар с бильярдом. А вот наесться до отвала, не потратив ни копейки – задачка из непростых, что здесь, в городе, что в Красильницком.

Единственное, что пацаны пообещали принести с собой – это выпивку.

- Эй, алкоголь вообще-то под запретом, - попытался возмутиться я.

- Не дрейфь, Чижик, всё будет чики-пики, - пообещал Тоша.

- Комар носу не подточит, - подтвердил Малюта.

- А если Ромеро запалит?

- Сам подумай, как он запалит, ежели мы тебе не нальем, - пробасил здоровяк. – Мал ты ещё для крепких напитков, а мы накатим. А чего не выпьем – обратно унесём, и даже следов не останется.

В том, что унесут, я не сомневался, как и не сомневался в том, что обчистят холодильник до донышка. Если всё не съедят, то точно распихают по пакетам, да заберут с собой. Жрали пацаны как не в себя.

Чем ближе была суббота, тем больше я сомневался в разумности затеи. Понятно, что хотелось праздника заместо украденного. Что я, рыжий, что ли – один дома сидеть, пока все по «Мельницам» ходят, да по театрам? Но отмечать с пацанвой из Красильницкого… как пить дать набедокурят. Они же на трезвую голову горазды учудить, а что может случиться на пьяную – даже страшно представить.

Мои сомнения попытался развеять Малюта:

- Не ссы, Чижик, нешто мы не понимаем. Поможем на хате прибраться, от лишнего мусора избавим, а запах спиртного к утру выветрится. Нормально всё будет, ты же нас знаешь, не кипишуй.

Я пацанов знал и именно поэтому волновался всё больше и больше. А ну как запалят? Потом объясняй Ромеро, откуда в квартире взялась шантрапа заместо обещанного Юсупова с барышней.

Самой серьёзной проблемой виделся консьерж. Дядька хоть и старый, подслеповатый, но при этом въедливый до одури. Может не признать в пацанах студентов престижной Академии, тем более что они на оных нисколечко не походили. Начнёт сомневаться или, хуже того, – позвонит Ромеро.

Я уже всерьёз намеревался пустить Малюту через чёрный ход, которым сам частенько пользовался: по пожарной лестнице да в окно. С его-то рожей только перед бдительным консьержем и светить. На ней не только академического образования не видно, но даже малейшего проблеска церковно-приходской школы не разглядеть. Здоровяк на подобное замечание обиделся, и наотрез отказался идти иначе, чем через парадную. Никакого чёрного хода – и точка! Особенно Малюте не понравились подробности про мост, перекинутый меж домами. Тоша тоже «молодец»: постарался, расписал, словно это была не обычная доска, а дорога смерти.

Ох, мамочки… Чую, запалимся.

Время показало, что волновался я зря. Пацаны умудрились разойтись с консьержем миром.

- Это всё Тоша, - кивнул здоровяк на зашедшего следом в квартиру приятеля. – Ты же его знаешь: язык подвешен - будь здоров, уболтал старого.

- Ага, уболтал, - проворчал из-за спин пацанов Гамахен. – Только ещё большой вопрос кто кого. Пришлось добрых полчаса выслушивать байки из жизни мичмана. Кстати, ты в курсе, что ваш консьерж служил на корвете «Язон» Черноморской флотилии? И даже лично видел покойного государя-императора?

Я покачал головой.

- Считай, повезло. У старика дюжина баек припасена на любой случай.

- Мне понравилось про то, как он молоденькую сестру императрицы из гальюна выручил, пробасил Малюта, позвякивая принесённой тарой в пакете. – И про то, как адмирал серебряную чарку водки преподнёс на лезвии турецкой сабли, так сказать, за спасение, а он возьми и всё одним махом выпей, а саблей занюхай. И до того ловко у него это вышло, что адмирал золотой червонец пожаловал.

- А ты поверил? – накинулся на здоровяка Гамахен.

- Нет, ну, может, он и приврал малясь, - признал Малюта, - за флотскими такое водится.

- Малясь? Да в его рассказах ни слова правды не было. Где это видано, чтобы родная сестра императора без сопровождения по кораблю шлялась? Это же одна из самых охраняемых персон государства. И вдруг оказывается в окружении матросни, полгода баб не видевшей. Я уже не говорю про обосанный гальюн, куда не каждый офицер решится зайти, а тут особа императорской крови, с детства к комфорту привыкшая.

Гамаш разошёлся не на шутку - не говорил, а кричал. В конце хлопнул ладонью по тощей ляжке и вынес вердикт:

- Не удивлюсь, если этот старый брехун не мичман ни разу.

- Да ладно тебе, Гамаш, на старика наговаривать, - вступился за консьержа Тоша. – Десять минут потратили, зато внизу свой человек сидит.

Гамахен зло сверкнул глазами, но спорить не стал. Вместо этого принялся стягивать ботинки. Сделать это оказалось непросто, а всё потому, что на узеньком пятачке прихожей собралось сразу несколько человек, одним из которых оказался Малюта. Здоровяк всё никак не мог решить, что ему сделать в первую очередь: поставить пакет и снять обувь или наоборот. Так и стоял столбом, мешая остальным.

- А ты, Чижик, переживал, - пропыхтел Тоша откуда-то из-под мышки Малюты. – Разошлись мы со стариком миром.

- Чудеса! - признал я, вспомнив зловредного консьержа, который даже с собственной тенью умудрялся собачиться.

- Скажешь тоже… Никаких чудес в том нет. Лучше вспомни стариков из Красильницкого. Им только и требовалось, что оказать внимание, уважить, выслушать. Вот и мичман твой - простой дед, соскучившийся по нормальному общению. Сидит целыми днями в коморке, как в одиночной камере.

- Ему за это платят.

- И что теперь, с человеком не разговаривать? Он, между прочим, общественно полезным трудом занят - вход в подъезд охраняет.

«А ещё Ромеро стучит», - хотел я добавить, но не стал.

- Чижик, ты лучше скажи, когда последний раз его делами интересовался?

Я не то, что делами, даже здороваться со зловредным консьержем «забывал». Пролетал мимо его каморки как ветер, о чём и сообщил.

- Вот, - наставительно заметил Тоша, - а у человека потребности.

- В пиве у него потребности, - добавил Гамаш.

- В каком пиве? – не понял я. Посмотрел на Тошу, но тот лишь недовольно скривился. Зато довольный Малюта зашёлся в хохоте. Аж за бок схватился, до того ему весело было. А когда успокоился, сообщил:

- Чудеса-чудеса… Хрень всё это, меньше Тошича слушай. Он бывшему мичману бутылку пива проставил, вот старый и разомлел.

- Я же не просто так - ради дела.

- Кто же возражает, коли бутылка твоя… Ну, хватит у порога трепаться. Чижик, давай показывай свои хоромы, - не дожидаясь приглашения, Малюта скинул огромного размера ботинки, расправил плечи и первым вошёл в гостиную. Через пару секунд оттуда донеслось: богато-богато… Глянь-ка, тут и кровать есть, и телевизор имеется. Мелкий, а ты неплохо устроился.

- Что же мне теперь на полу спать?

- Почему на полу… Мы на тюфяках спим.

- Так мы и не в Академиях учимся, - заметил Гамаш, но здоровяк его словно и не услышал. Подошел к окну, восторженно заявив:

- Гляньте – окно! А вид-то каков… каков вид, пацанва! - высунулся по пояс и уже с улицы проорал, - отсюда машины видно!

- Дикий он у вас что ли? – не выдержал я.

- Проживи год в подвале, не такому обрадуешься - пробормотал Тоша.

Хотел я сказать, что подвал – это ещё ничего, крыша под чистым небом – вот где беда. Хотел, но передумал. Глупо нищетой меряться. Она у каждого своя, и у каждого хуже не придумаешь. В Красильницком у пацанов было всё: дом, еда в достатке, работа, о которой в посёлке можно только мечтать. А теперь что? Грёбаное чувство вины начинало грызть всякий раз, стоило только вспомнить. Из-за меня ведь всё приключилось, не свяжись они с Чижиком…

Вдоволь налюбовавшись видами из окна, Малюта двинулся в спальню. Та оказалась слишком маленькой для здоровяка. Бедолага постоянно постоянно бился: то об шкаф, то об спинку кровати, то просто об стену. Опустился на пол и, к полному своему восторгу, обнаружил «Нагато» - тот самый линкор из страны восходящего солнца, что я склеил вместе с Иван Дормидонтовичем, а после вынужден был спрятать под кровать, подальше от гневного взгляда князя.

- Красота! – высказал здоровяк общее мнение. – Столько мелких деталей: башни, пушки, какие-то палочки торчат. А это чегой? – Малюта провел пальцем по палубе, после чего недовольно уставился на меня: - запустил кораблик. На нём пыли больше, чем у нас в подсобке.

- Ну и что? – удивился я, услыхав подобную предъяву. - Один фиг под кроватью лежит, кто его там видит?

- А под кроватью он у тебя что делает?

Пришлось рассказать историю злополучного линкора, угодившего под княжью немилость.

- Жалко, - вздохнул здоровяк, – этакую красоту от людских глаз прятать.

- Так забирай – дарю.

- Благодарствую.

Малюта поднялся с пола, деловито взял модель под мышку и уже собирался выйти, но проход загородил Тоша.

- Что значит «дарю»? Кому конкретно?

- Всем троим.

- Э-э нет, так не пойдёт. У вещи один хозяин быть должен.

- Так один и будет, чего тут… Кто первый спросил, того и подарок, - рассудил Малюта,

Тоша от таких слов буквально закипел:

- Кто на прошлой неделе у Тимофея просрочку выпросил? Я! Целую вязанку колбасы втроём трескали, а мог бы один… И кто бы мне потом за это жлобство предъявил?

- Так то колбаса.

- Не вижу разницы.

Пока Малюта силился найти достойный аргумент, на сторону Тоши встал Гамаш.

- Давай не крысятничай, здоровяк. Тут дело не в колбасе, а в принципах: живём под одной крышей.

Малюта понял, что двоих ему не переспорить. С грустью взглянул на линкор, казавшийся в совсем уж игрушечным в его больших руках, после чего спросил:

- И как делить будем?

- Придумаем что-нибудь.

- Хрен с вами, но обратно я его понесу, - Малюта подвинул Тошу плечом и вышел в гостиную. Спустя секунду оттуда раздалось громогласное: - жрать-то сегодня будем или как!?

Пока накрывали на стол, часть припасов успели подъесть, однако и того, что осталось, хватило с лихвой. Так что даже откинувшийся на спинку стула Тоша взмолился:

- Всё, не могу больше!

- А ты встань – походи, оно и уляжется, - посоветовал Малюта. Сам он следовать совету не собирался, укладывал шпроты аккуратненько - рядком на кусок ржаного хлеба. От шпрот же и пострадал: вскрывая очередную консервную банку, умудрился порезать палец. Кровь полилась тонкими ручейками в подставленную тарелку.

- Зараза! – выругался здоровяк. – Чижик, у тебя тряпки найдутся?

- Лейкопластырь в ванной есть.

- Ишь ты, – подивился Гамахен, - лейкопластырь… Живут буржуи.

Малюта же ничему удивляться не стал. Сперва доел бутерброд со шпротами. И, несмотря на капающую кровь, взялся верстать следующий с копчёной колбасой и уложенным поверх сыром.

- Иди уже, - не выдержал Тоша. Подтолкнул здоровяка, но тот даже не покачнулся. Одним махом отправил очередное кулинарное творение в рот. Не успев толком прожевать, схватился за овсяное печенье.

- Чижик, может заберёшь линкор обратно? – с надеждой вопросил Тоша.

- Хфен фам…

- Чего-чего?

- Тафеное не фапивают, - огрызнулся здоровяк. Из набитого рта вылетела щедрая шрапнель крошек. Убить никого не убила, только окончательно вывела из равновесия Тошу. Тот разродился целой тирадой, состоящей сплошь из ругательств. В конце же пообещал сломать линкор, точнее принадлежавшую ему одну треть.

Угроза подействовала. И Малюта был вынужден отправиться в ванну, оставив на полу дорожку из красных капель.

- Он и раньше-то умом не блистал, а теперь и того хуже, - вздохнул Тоша, - я сам уже начинаю тупеть от такой жизни. Целый день драишь, таскаешь кеги, ящики. Жратвы вечно не хватает, денег толком не платят, короче, дело дрянь. Но хуже всего - это подвал: живём, как крысы в коробке.

- Не понимаю, чего вы за этот бар держитесь? Подались бы в город на заработки, - предложил я.

- А положенные бумаги нам кто выправит – ты или может твой князь? – поинтересовался Гамахен с ехидной улыбочкой.

- Так они у вас же были.

- Были да сплыли. Разрешение на пребывание в Алтополисе выдаётся сроком на полгода. Для его продления необходимо уплатить пошлину в двойном размере и предоставить бумаги от работодателя о том, что не бездельничаешь, а официально трудишься.

- Так в чём проблемы? – не понял я. – Попросите Тимофея, он вас оформит.

- Чижик, ты совсем дурак? Не понимаешь, что официальное трудоустройство – это совсем другая статья расходов? Зачем Лукичу париться, когда имеющийся расклад его полностью устраивает: налогов не платит, с профсоюзами и страховыми компаниями дел не имеет, рабочая сила, считай, задарма.

- Он так и сказал: если чего не нравится – валите в город, - подтвердил Тоша. – А кто нас без бумажки на работу возьмёт? Мы же здесь числимся на уровне нелегалов. Если поймают, отправят обратно в Красильницкое. А нам туда возвращаться никак нельзя, сам знаешь…

Да, я знал… Рассчитывать на короткую память Диего Косты не приходилось. Уж если генерал из Фавел закусил удила, то не отпустит - будет грызть до самого конца. И Лукич тоже хорош: вроде как пацанов облагодетельствовал - помог сбежать от бразил, жильём обеспечил, работой, а дальше… А дальше угодили пацаны в настоящую кабалу. Сначала отрабатывали потраченные на них средства, а когда отработали – бежать стало некуда: срок разрешения на пребывание в Алтополисе истёк. Превратились пацаны в бесправную рабсилу, вынужденную вечно оглядываться, как бы не нарваться на жандармский патруль.

Тоша некоторое время бездумно гонял маринованный огурец по тарелке. Наконец собрался с мыслями, и продолжил:

- Получается, Чижик, что жизнь наша - полный швах. Неделями из бара не выходишь, кроме швабры и стен ничего не видишь. Унылое существование изо дня в день и, что хуже всего, впереди никакого просвета - огромная чёрная дыра… Начинаешь натурально сходить с ума. Может книги начать читать, а? Гамаш, чего скажешь? Не зря же Чижик тебе учебники таскает?

- Толку будет с этих учебников, - огрызнулся тот, - ты же ни черта не поймешь.

- А чего это? Думаешь, глупее прочих? – обиделся Тоша.

- Да я сам порою разобраться не могу в написанном. Там базу нужно иметь - классов шесть минимум, а у тебя сколько? Трёхлетка в церковно-приходской? Вот и я о том же. Забудь про учёбу, лучше за развлекаловку возьмись: «Приключения капитана Нестерова» или «Робинзон Крузо» на худой конец. Чижик, ты же много читаешь, может подскажешь чего-нибудь?

- Только давай поинтереснее, - добавил Тоша.

- Ну и задали задачку, - покачал я головой. – Кому-то нравятся истории про пиратов, кому-то про рыцарей Круглого стола. Интересы у каждого разные. Я вот, к примеру, люблю истории про разведчиков… точнее, раньше любил. Теперь зачитываюсь фантастикой про путешествия во времени… А тебе про что интересно?

Тоша помялся в нерешительности, но всё же спросил:

- Про баб есть что-нибудь?

- Романтические произведения? – уточнил я.

На что Гамаш откровенно заржал:

- Чижик, ты совсем с дуба рухнул? Где Тошич, а где романтика… Ты ему про сиськи-письки подавай со всеми подробностями, а лучше с картинками.

- Такого нет, - был вынужден признать я, - и где достать, не знаю. В библиотеке подобной литературы не держат, да и в магазинах в открытой продаже нет. Можно, конечно, поспрашивать…

- Обойдётся, - резко перебил меня Гамахен. – Он и без этих книжек вечно перевозбуждённым ходит. Всё пытается с посетительницами бара шашни крутить, из-за чего у нас сплошные проблемы… Пускай лучше про Робинзона читает.

Тоша хотел было возразить, но вдруг замер с поднятым пальцем.

- Ты чего? – удивился я.

- Тихо… Слышите?

Я прислушался и действительно, услышал шум воды.

- Журчит вроде, - подтвердил мои подозрения Гамахен. – А где Малюта?

И тут из ванны донеслось раскатистое:

А в босяцком переулке чернобровая живет.

К чернобровой той под юбку – эх, дороженька ведёт.

Та дорожка непростая, сплошь колючками идёт

Душу сушит, сердце ранит, ох - с ума меня сведёт.

Пел Малюта на удивление хорошо. Мало того, что выдерживал непростой ритм босяцкой песни, так ещё и в ноты умудрялся попадать.

Открыв дверь, я выпустил клубы пара наружу и только потом обнаружили разомлевшего здоровяка. Тот с трудом поместился в ванной, подогнув одну ногу на манер йога под зад, другую свесив через бортик, так что та болталась, касаясь пальцами плитки. Вода доходила здоровяку едва до середины волосатой груди, но тот не унывал. Зачерпывал её огромной ладонью-ковшом и плескал на себя. Лил на голову, на стенку, на пол - щедро орошая брызгами мир вокруг. Хорошо, что для таких случаев был предусмотрен слив, иначе бы точно потоп устроил.

- К чернобровой дьяволице на закате я пойду, - выводил Малюта рулады, помахивая белым от лейкопластыря пальцем на манер дирижёрской палочки. – И колючую ворсянку на обочине сорву. Поднесу букет подсохший…, - заметив нас, здоровяк прервал пение и с неудовольствием заметил: - чего дверь расхлебенили, олухи? Весь пар выпустите!

- Сами с ним разговаривайте, - сказал Гамаш и ушёл.

Тоша тоже ушёл… молча.

Я же повесил новое полотенце и, несколько посомневавшись, спрятал махровый халат. С Малюты станется попытаться его надеть и порвать, потому как на такие плечи ни один мой халат точно не налезет.

Здоровяка отсутствие оного нисколько не смутило. Вышел он в залу в одних трусах, раскрасневшийся до состояния варёного рака. Шлёпнул влажной пятёрней по груди, с удовольствием заметив:

- Давненько я так не парился, почитай целый год. Прям от души… Теперича можно и вдарить по хлебному.

Пивные бутылки Малюта откупоривал голыми руками. Никаких ножей, зубов и прочих приспособлений для этого не требовалось. Он просто брал двумя пальцами за горлышко и - чпок, погнутая пробка уже скачет по столешнице. Я этот фокус видел неоднократно ещё в Красильницком, потому и не удивился, а пацаны тем более.

Утолив жажду парой бутылок, Малюта окинул нас слегка осоловелым взглядом – нахмурился.

- Чего сидите с рожами постными: сходите – искупнитесь. Или соскучились по лейке в подвальчике?

- Что за лейка? – заинтересовался я, но Тоша на корню обрубил дальнейшие расспросы.

- Даже не начинай.

- И то верно, - поддержал друга Малюта, - чего о грустном? Ты лучше про своё житьё-бытьё расскажи, Чижик. Чему в энтих академиях учат? Чем кормят, чем поят, а лучше всего…, - тут здоровяк нагнулся через стол и прошептал, - про маркированных. Чудеса видел? Чтобы там огонь из пальца добыли или табуретку заставили летать.

Видел ли я чудеса? В голове сам собой возник образ Милки – настолько реальный, что в груди неприятно заныло. Пришлось тряхнуть головой, только бы избавиться от наваждения.

- А ещё я слыхал, что некоторые способны монеты из оловянного кругляша делать. И не абы какие, а в полтину чистого серебра времён Александра Освободителя, - продолжил шептать Малюта.

- Дурак ты, - не выдержал Тоша, – это же обыкновенные фокусы. Тебе любой цыган за копейку и не такое покажет.

- То цыган, а тут целая академия, понимать разницу должен, - наставительно заметил здоровяк. На что Тоша лишь вздохнул.

- Не было никаких чудес, - честно сказал я и, увидев разочарованные лица приятелей, решил пояснить: - нас же отдельно тренируют, каждого по своей программе - в разное время, в разных лабораториях, поэтому мы редко пересекаемся.

- И что, даже с друг другом успехами не делитесь? – удивился Гамаш.

- Народ у нас учится разный, - уклончиво ответил я, – у каждого своя компания, свой круг общения. Бывает, слухи доходят, но и только – ничего конкретного.

- Понятно, дворяне дружат с дворянами, купцы с купцами, а до оборванцев никто не снисходит.

- Что-то вроде того. В Академии в принципе не принято болтать на эту тему, а с посторонними и вовсе запрещено.

- Значит, боишься, - разочарованно протянул Малюта. Взялся за новую бутылку пива, одним движением сорвав пробку. Из горлышка пошла густая пена.

- Почему боюсь? Просто рассказывать особо нечего. Ходишь туда как на работу: то конструкторы собираешь, то…

Договорить мне не дал стук в дверь – громкий и настойчивый. Мы переглянулись с пацанами, и Тоша спросил:

- Ты кого-то ждешь?

- Нет.

- Похоже, соседи пожаловались консьержу, - предположил Гамахен, - этот же у нас тихо сидеть не может.

- Ты напраслину не возводи, - возмутился здоровяк, - все вместе сидели.

- Но песни в ванной один ты орал?

В дверь вновь требовательно застучали.

«Ох, как бы не Ромеро с проверкой нагрянул посмотреть, что за студенты в гости пожаловали», - промелькнула неприятная мысль, но тут же забылась. Безопасник всегда без стука входил, у него даже дубликат ключей имелся для такого случая. Не он это, а значит кто-то другой в гости пожаловал.

Протерев жирные после рыбы руки, я встал. Жестом показал пацанам, чтобы спрятали бутылки из-под пива и только после этого направился в прихожую. Щёлкнул замком, толкнул дверь и с некоторым обалдением уставился на вновь прибывшую.

Это была Милка - хотя нет, правильнее будет сказать: Милослава Синицкая. Только так и никак иначе. Никакие сокращения, прозвища или дразнилки не подходили для девушки в элегантном вечернем платье.

Тёмно-синяя ткань струилась потоками воды по ладной фигурке, - переливалась, играла блёстками от малейшего движения. Открытыми оставались лишь худенькие плечи и лодыжки, перетянутые ремешками остроносых туфелек на высоком каблуке. То-то она сравнялась со мной ростом, а с учётом причёски и вовсе переросла. Волосы Милки словно взбили миксером, но не просто так, без разбору, на манер вороньего гнезда, а уложив в причудливо-красивую форму с голубыми ленточками и заколкой в виде стрекозы.

На руках девушки всеми цветами радуги переливался браслет – слишком большой и массивный для худенького запястья, того и гляди спадёт. Тонкие пальцы сжимали клатч – сумочку, настолько маленькую, что вряд ли внутрь поместится предмет больше губнушки. А губнушка точно была, вона какие красные губы. И глаза подведены, и по бровям прошлись чёрной тушью. Привычное лицо девушки приобрело кукольные черты: став более мягким, округлым, но оттого лишившись привычной живости. Словно передо мною не человек стоял, а манекен, созданный по образу и подобию. От того сильно удивился, когда губы куклы вдруг зашевелились и знакомым голосом произнесли:

- Господин Чижов, ваше приглашение всё ещё в силе?

Я был настолько ошарашен увиденным, что только и сумел произнести:

- Какое приглашение… ты же в театре должна быть.

- Была, - уточнила Милка, - но спектакль закончился и Евгений любезно согласился сопроводить меня.

Я перевёл взгляд за спину гостье. Конечно же, Юсупов был здесь - маячил тенью отца Гамлета в сумраке коридора. В дорогом костюме (других Евгений не носил), прилизанный больше обычного, – это всё, что удалось разглядеть по причине скудности освещения.

Лампочка над головой едва горела. То проблема известная: не любили хозяева доходных домов тратиться на места общественного пользования - не видели в том смысла. Вот и передвигались жильцы, кто по памяти, кто на ощупь. Неуютное местечко, что и говорить, в особенности после театра. Уверен, там одно фойе потребляет электричества больше, чем весь этот дом.

Девушка поёжилась, словно прочитав мои мысли.

- Ты нас пропустишь?

- Да-да, конечно, - я отступил в сторону, освобождая проход.

Первой это сделала Милка – вошла, наполнив прихожую ароматами цветов. Следом возникла фигура Юсупова, необычайно собранного и напряжённого. Он кивнул мне в знак приветствия, а дальше случилось неожиданное.

- Ёба…ый в рот!!! - комнату наполнил зычный рёв Малюты.

Появление девушки произвело на здоровяка неизгладимый эффект: он заметался по гостиной в поисках одежды, на ходу роняя стулья и пиная пустые бутылки. Трудно сохранять душевное равновесие, когда в гости пожаловала дама, а на тебе окромя трусов ничего нет. И ладно ещё знакомая или шаболда какая из поселковых (что в случае с Малютой считалось за одно и то же). При тех можно было, не стесняясь, высморкаться, смачно харкнуть и почесаться в причинных местах. Здесь же сразу видно – барышня приличная. А мы? Нешто свиньи, культуры не понимающие?

Малюта всё же сообразил, где оставил одежду: скрылся в ванной, не забыв закрыть дверь. Тоша с Гамашом тоже засуетились: принялись убирать грязную посуду, объедки и заново накрывать на стол.

Милка в нерешительности замерла посреди гостиной. Ставший по правую руку Юсупов, склонился над самым ухом девушки и тихо произнёс:

- Полагаю, нам лучше удалиться.

- Отчего же?

- От того, что нас здесь не ждали.

- Что вы такое говорите, Евгений? Алексей сделал официальное приглашение. Другой вопрос, что мы несколько не угадали с форматом вечеринки, - девушка повернулась в мою сторону. - Вы же нас не прогоните?

Хорош бы я был, если бы отправил эту парочку за порог. Хотя, чего греха таить, хотелось… С Принцем Датским в гостях ещё куда ни шло, но вот Милка… В глаза девушки промелькнули первые язычки пламени, которые про себя имел обыкновение называть бесовскими. Только бы не взялась дразнить перед пацанами. Я лучше сквозь землю провалюсь, чем хоть раз услышу Лёшка-картошка.

Хвала небесам, Милка ничего такого не сказала, вместо этого предложив:

- Давайте знакомиться.

Так хорошо начинавшийся вечер, едва не превратился в катастрофу. Два мира, две абсолютно разных вселенных, которые никогда не должны были пересекаться, вдруг встретились в моей гостиной. Я с ужасом представлял, чем это должно закончиться, но не случилось.

Трудно сказать, что послужило тому причиной. Может, на редкость адекватное поведение пацанов. Вдруг оказалось, что Тоша может легко обойтись без пошлых рассказов, Гамаш без своих язвительных шуточек, а Малюта стать кем-то другим, кроме уже хорошо известного Малюты. Образ учтивого джентльмена ему не подходил, но здоровяк старался, и тем самым немало веселил Милку. Юсупову вся эта компания была не по душе, но он терпел - молчал, и я был за это ему благодарен.

В любом застолье всегда должен быть ведущий, или, как говорят на Кавказе, – тамада. Роль почётная и одновременно сложная, особенно когда за столом собирается столь разношёрстная компания. Я на правах хозяина попытался и не смог. Просто в голове не укладывалось, как правильно суметь сбалансировать столь разные миры. Они же в одном месте не существуют. А если и существуют, то точно не за одним столом, да ещё и на правах равных. Это же нонсенс!

Я пару раз чего-то брякнул, предложил добавить салата, и на этом порыв моей фантазии иссяк. В голове случился полный ступор.

Спасибо Милке - вовремя подхватившей упавшие бразды. Сделала она это мастерски: умело поддерживала разговор, заведомо гася взрывоопасные темы. Я бы понял, если бы речь шла о студентах, но перед ней сидели большаки - взрослые пацаны из поселка, у которых бабу слушать считалось не то, что западло… Неприлично как-то. А тут вполне себе. Малюта даже чай разлил, изображая галантные попытки ухаживания за дамой. Не в чашки разлил – на пол. Засмущался, но Милка сумела перевести случившуюся неприятность в шутку, нашла пару добрых слов для недотёпы-кавалера. Здоровяк от подобного обращения только что не растаял.

Я и раньше замечал за ней определённые таланты. Спорить в коридорах академии с зазнавшимися аристократами вроде того же Вадбольского - уметь надо: тут одной наглостью не возьмёшь. Помимо прочего, ещё и острый ум нужен, и хорошо подвешенный язык.

Не тушевалась Милка перед куда более взрослыми однокурсниками и с преподавателями умела свою точку зрения отстоять - не то что я с профессором Крапивиным. А персонал лаборатории от неё и вовсе был без ума: не важно - медсёстры или врачи - всегда улыбались, когда видели. Умела Милка очаровать, что и говорить.

Студенты, преподаватели, медики - то всё люди одного круга, выросшего в мире без нужды. А вот так, с ходу, взять и найти общий язык с пацанвой из Красильницкого – задачка из нетривиальных. Может на мне натренировалась? Наше общение точно нельзя было назвать гладким. Особенно в прошлом году, когда только познакомились. Сколько раз я жалел, что она не пацан, в тайне мечтая набить рожу. Теперь же сижу - восхищаюсь.

Впрочем, без проколов не обошлось. Первый из них случился, когда речь зашла о необычных дисциплинах, преподаваемых в школах. Их было много, но, по общему мнению, самой странной среди них оказалась генеалогия. Историю предков знать нужно, спора нет, но зачем чужих стариков учить до седьмого колена? Во время дискуссии всплыла фамилия Евгения, и тут натурально открылись врата в бездну. Когда ещё доведётся пообщаться с настоящим потомком Юсуповых? Ну пацаны и воспользовались случаем, принялись сыпать вопросами один за другим:

- правда ли, что пра- в n-ой степени дедушка лично завалил Распутина,

- правда ли, что последний был бесом, антихристом, дальним родственником сибирского колдуна,

- правда ли, что Гришку застрелили, утопили, расчленили, повесили,

- правда ли, что последний наложил посмертное проклятие на царский род, отчего с последними России-матушке не везло полста лет (да и потом, если честно, не очень).

Но то ещё ладно… Малюта, не отличавшийся великими познаниями в истории вдруг возьми и ляпни, что Феликс Юсупов был содомит. Дескать, любил наряжаться в женское платье, а однажды устроился работать в кабаре француженкой. Да-да, не певицей, не танцовщицей, а именно француженкой, что подразумевало некую фривольность в толкованиях. Малюта мог высказаться куда прямее, но, видимо, общая атмосфера за столом повлияла - оттого здоровяк и проявил не свойственную ему «тактичность».

В гостевой комнате повисла тишина - настолько тягучая, что, кажется, проведи пальцем, и воздух задрожит, разойдется слоями, словно густой кисель.

Малюта было решил, что его неправильно поняли. Подобные казусы со здоровяком периодически случались, а потому решил уточнить:

- Ну содомит… Мужеложец я имею в виду …

Хорошо, что от дальнейших уточнений Малюта решил отказаться.

Евгений побледнел как полотно. И без того тонкие губы аристократа сжались совсем уж в узкую полоску. Запах витающего в воздухе озона почувствовали все, кроме лыбящегося здоровяка.

Те, кто давно общались с Малютой, знали: за этой улыбкой не таилось ничего, что можно было бы принять за насмешку или издёвку. Не было в том двойного дна, как не было двойного дна и в простодушном Малюте. Но Евгений-то об этом не знал.

Ситуацию спасла Милка. Положив свою ладонь поверх ладони Юсупова, она принялась болтать о чём-то отвлеченном, вроде прошедшего спектакля. Я в сказанное не вникал, вместо этого не сводил глаз с тонких девичьих пальцев, поглаживающих мужское запястье.

Вверх-вниз, вверх-вниз… и словно в такт им, лезвие невидимого ножа полосовало моё сердце. Было очень больно, даже когда она убрала руку - внутри продолжало всё ныть и стонать. До чего же поганое ощущение... Я пытался убедить себя, что за этим жестом нет ничего лично, что она просто успокаивала парня. Он и вправду обмяк, перестав жечь Малюту ненавидящим взглядом. Разумом понимал, но чувства всё равно не отпускали.

Второй неприятный эпизод случился, когда пришло время десерта. Тоша извлёк из холодильника сливочные рулеты, Гамаш заварил свежего чаю, а Милка решила расспросить пацанов про Красильницкое. Сам посёлок интересовал её постольку-поскольку, девушке куда любопытнее было узнать о прошлом Лёшки Чижова: где жил, чем занимался.

Я рассчитывал на пацанов, но то ли выпитое ранее пиво ударило им в голову, то ли чай с бергамотом.

- Чижик - бродяга известный: спозаранку идёшь, а он уже на рынке работает, - вещал Тоша.

- Такой маленький и уже трудился, - ахнула Милка.

- Ага, - подтвердил Гамахен, - то пряник у зазевавшейся торговки одолжит, то пирожок с лотка позаимствует.

Девушка нахмурилась.

- Что значит «одолжит»? Чижов, ты воровал!? Как не стыдно!

Пацанам тут бы сообразить, что к чему, и остановится - но увы… Теорию про два мира, которые не должны пересекаться, они не знали, поскольку всю свою жизнь прожили в одном единственном.

Первым, кто принялся просвещать гостей, оказался Тоша:

- По поселковым понятием это называется плохо лежит.

- Чижик на это был мастак, - добавил огоньку Малюта, - а уж какие сигары однажды смог достать… Настоящие доминиканские – «Артуро дон Фуэнто» называются.

- Я слышал про такие, - неожиданно вмешался в разговор Евгений, - это известный бренд и весьма дорогой.

- А то! Я их даже курил, - Тоша мечтательно закатил глаза. – Аромат у них, я вам скажу, навевает… Набегающие на прибрежный песок волны… Лазурный океан, раскинувшийся до горизонта, а на его фоне танцующие мулатки с ожерельями вместо ракушек.

Дурак, нашёл чем похвастаться. На поселковую девицу это, может, и произвело бы впечатление, но точно не на Милку. Она аж кулачки стиснула от негодования.

- Ну знаете… это просто… просто отвратительно, брать чужое! А ты, - повернулась она в мою сторону, - прежде чем спорить с профессором о природе божественного, лучше бы выучил десять заповедей и хорошенечко запомнил, что сказано в одной из них: не кради!

До пацанов с опозданием начало доходить. Они мигом притихли, но было уже поздно. Разошедшаяся Милка расчихвостила меня и в хвост и в гриву, в самом конце заявив:

- Будь я твоей сестрой, непременно бы надрала уши.

- У него нет сестры, - решился возразить Малюта.

Милка, раздраженная тем, что её перебили, уставилась на здоровяка:

- И что?! Если не сестрой, тогда мамкой… Непременно бы выпорола, чтобы не повадно было воровать.

- Так у него и мамки нет.

- Как нет? – растерялась до того бойкая девчонка. – У всех должны быть матери.

- Иногда они умирают, - будничным тоном сообщил Тоша.

- А отец?

- А отцы сбегают.

- А…

- … а ближайших родственников, готовых кормить лишний рот не нашлось… Сирота он.

Второй раз за вечер повисла неловкая пауза. Растерянная Милка старалась не смотреть в мою сторону: комкала бумажную салфетку, пыталась сообразить, как такое могло случится. Старалась уложить в голове теорему, столь хорошо известную мне: параллельные миры не должны пересекаться - никогда… Иначе произойдёт коллапс, как сейчас в мыслях Милки.

- Но я не понимаю, как такое возможно? Он же… он же был маленький.

- Лет одиннадцать… может двенадцать. Да, Чижик?

Я поморщился вместо ответа. Желание продолжать беседу напрочь отсутствовало, однако у Милки было иное мнение по данному поводу.

- Чем же он питался? Кто его кормил?

Странно, что обращалась она не ко мне напрямую, а через посредника, то бишь через Тошу, будто тот мог знать больше о моей жизни.

- Барышня, скажете тоже… Кто же его кормить будет? Он сам брал.

- А дом? Где он ночевал? Он же должен был где-то спать?

- На улице.

- И зимой?

На это Тоша лишь философски развёл руками:

- Такова жизнь.

- Какова-такова!? - возмутилась Милка. - Ничего не понимаю, просто в голове не укладывается. Зимою же холодно, особенно в февральские морозы. Собаки и те мёрзнут на улицах.

- Так Чижик умнее собаки, - пошутил Малюта, но шутку никто не оценил. Тогда здоровяк решил уточнить: - имелась у Чижика лежанка на крыше пекарни. Возле трубы, поэтому всегда тёплая. Ежели грамотно организовать место: там картонку с тряпками подстелить, навес из брезента, куртёху потеплее надеть, под неё свитер – лучше два, одеялом тёплым укутаться. Таким макаром можно и тридцатиградусный мороз пережить. А ежели ещё брюхо жрачкой набить… Ни одна собака до такого не додумается, - решил Малюта добить новой шуткой. И добил…

Я никогда не видел Милку такой рассерженной. Обыкновенно эмоциональная и подвижная, она замерла мраморной статуей. Только гневный взгляд метался от одного лица к другому. На меня она по-прежнему не смотрела, а вот троицу гостей из Красильницкого готова была спалить, имейся такой талант или возможности.

- То есть вы всё это время знали и позволяли ему ночевать на улице? Своему другу?

Пацаны не были бы пацанами, если бы их так легко можно было смутить.

- Пардонте, мадам, о какой дружбе идёт речь? – высказался за всех Гамахен. – У нас имелись общие дела, ничего более.

- Даже если и так… Как можно быть таким бессердечным? Он же сирота.

- И что?

Милка впервые не нашлась, что ответить. Выпустила из рук скомканную салфетку, и та укатилась куда-то под стол.

- Знаете сколько у нас таких сирот по улицам бегает? Приезжайте, поглядите, - предложил Тоша.

Излишне зло у него это получилось - тоном, похожем скорее на угрозу, чем на предложение. Оно и понятно: кому понравится выслушивать предъявы на ровном месте, да ещё и от человека, в теме не разбирающегося.

- Вы, барышня, не кривитесь. Я вас лично на местный рынок сопровожу, устрою экскурсию. Полюбуетесь на беспризорников… Они там толпами побираются - и не все из них сироты. Некоторые при живых родителях на улице оказались, которые хуже, чем мёртвые.

Разговор явно свернул не в ту степь. И чем дальше, тем ужаснее эта степь становилась. Ситуацию исправил Юсупов, сумевший не просто предложить новую тему, но и увлечь ею остальных. И снова разговор зашёл обо мне.

- А вы знаете, что по итогам учебного года Алексей оказался одним из худших учеников на потоке?

Разумеется, ни о чём подобном пацаны не слыхали, о чём и заявили в один голос. Я же готов был от стыда сквозь землю провалиться. Не то это достижение, которым стоило гордиться. Ждал насмешек, но Евгений вдруг взял и вывернул разговор в другую сторону.

- Я удивился, когда после оглашения результатов увидел улыбку на лице Алексея. Тут впору было заплакать, а он, напротив, светился от радости. Кажется, теперь понимаю, почему. Умудриться закончить первый курс Академии, не имея ни образования, ни семьи. Это больше похоже на чудо.

- У меня были репетиторы, - возразил я.

- И сколько лет они тебя учили: пять-шесть?

Пришлось признаться, что неполный год.

- И за год ты умудрился изучить то, на что другие тратят восемь лет?

Я мог бы рассказать про бабушку Лизавету, что обучила меня грамотности, и про учебники на чердаке, которые листал вместо сказок, и про то, что учебная программа для носителей маркера, это не то же самое, что для обычных студентов: и предметов меньше, и послаблений больше. Хрен бы Лёшка Чижов смог учиться на общих основаниях. Мог бы многое рассказать, но не стал. Зачем противиться, когда тебя хвалят?

Малюта тут же вспомнил про своего дядю, который, будучи старшим матросом, командовал орудийным расчётом. Наводил ствол с помощью хитрых инструментов, при этом абсолютно не разбираясь в математике. Врал, поди…

Знал я его дядьёв: один плотничал, другой барыжил краденым на углу Савельевского – и никто из них не покидал пределы Красильницкого. Нет, ну, может, был какой‑то третий, о котором я ничего не слыхал. Пацаны же молчали, давая простору Малютиной фантазии.

Течение вечера успокоилось, свернув в мирное русло. Компания разбилась на парочки, и, что характерно, не все из них оказались сформированы в добровольном порядке. Если Гамаш с Милкой нашли общие интересы в сфере литературы, то Евгений явно тяготился обществом Малюты. Последнего всё не отпускала флотская тематика. Он даже извлёк из‑под стола линкор «Нагато», водрузив тяжеленную модель на колени аристократа - наверное, чтобы тот не сбежал от бесконечных историй про дядю, служившего на корвете «Язон» и даже лично видевшего покойного государя-императора Николая Третьего.

Тоша тоже мучился - хотел курить. Пристроился было возле открытого окна, но я вовремя заметил и выгнал любителя посмолить за порог. Нечего тут… Ещё надымит, а мне завтра влетит от Ромеро.

Время шло, а Тоша не возвращался. Я вышел в подъезд, но приятеля на подъездной площадке не обнаружил. Спустился вниз, постучал в окошко консьержу.

- Не было твоего дружка, - проворчал тот. – Заходить заходили, а на выход никого.

Оставался единственный путь наверх.

Я поднялся на лифте на шестнадцатый этаж. Преодолел пролёт и оказался перед тяжеленной дверью, покрытой пятнами ржавчины за давностью лет. Раньше на ней висел замок от любопытствующих граждан, чтобы не шлындали где попало. Но теперь замка нет, а всё, что от него осталось, – это обрывок цепи, обмотанный вокруг ручки. За неё и потянул.

Дверь, жалобно скрипнув, подалась. Зазвенели тяжёлые звенья, и лицо обдало июльским воздухом, казавшимся особенно жарким здесь, на крыше, - пропитанным запахами гудрона и сигарет. Тоша точно должен был быть здесь.

Я переступил порог. Сделал пару шагов и едва не ударился о перекладину, оказавшуюся частью неведомой конструкции, скрытой в ночи. Кругом вились змейки проводов, торчали рожки антенн, норовящие выбить глаз. Пришлось бы совсем тяжко, если бы не лившийся с улицы свет. Он и помог добраться до края крыши, освещая тёмные силуэты препятствий.

Фух… Наконец я опёрся руками о бортик и глянул вниз – голова мигом закружилась, кишки наполнились липким страхом, а пальцы сами собою вцепились в перила. Казалось, ещё одно неверное движение - и Лёшка Чижов полетит камнем вниз, упадёт прямёхонько на освещённую мостовую. Мамочки мои, до чего же высоко! И вроде должен был привыкнуть - сколько раз доводилось ходить туда-сюда над пропастью, а вот поди ж ты.

Потребовалось пару минут, чтобы первобытный страх отступил, и на его место пришло восхищение. Такое возможно, если не пялиться постоянно вниз, а приподнять голову и осмотреться вокруг. Это тебе не вид из окна на кирпичную стену, где в лучшем случае удастся разглядеть кусок соседней улицы, и то если высунешься по пояс.

И почему я раньше сюда не ходил? Красота же кругом… Горящие огни окон, перемигивающиеся лампочками фасады магазинов, разноцветные рекламные щиты и как вишенка на торте - величественные башни-великаны. Сколько раз я наблюдал за ними с крыши пекарни. Сколь раз мечтал о другой жизни, жизни куда лучшей чем та, что могли предложить трущобы.

Отсюда небоскребы выглядели иначе. Они больше не походили на безликие столпы света, устремлённые в небеса. Изменилась перспектива, сократилось расстояние и вот перед тобою уже испещрённые этажами-прожилками колонны, возведенные неведомой цивилизацией гигантов. Казалось, напряги глаза - и сможешь разглядеть мелькавшие в окнах силуэты людей, задержавшихся в столь поздний час на работе. А может, там и живущих - не все же небоскрёбы были офисными. Имелись среди них и с апартаментами.

Я попытался разглядеть среди них уже ставшую знакомой башню «Кандигир», но какой там. Было бы их несколько на весь город, ещё можно было попытаться, но когда счёт шёл на сотни... Их и днём-то не всегда отличишь одну от другой, ночью же смысл и вовсе терялся.

Князь жил в одной из таких высоток, о чём однажды рассказал. Пожаловался, что окон не открыть - вечно ветра дуют. Ещё и высказался в том духе, что де Алтополис - город проклятый. И что ни одному разумному существу не придёт в голову построить мегаполис подобного масштаба посреди степи. На что Аполлинарий Андреевич вспомнил Петра Великого, заложившего град на болотах. По разумению доктора, решение это было нисколько не лучше того, что пришло в голову Константину Первому «Осмомыслу». Ладно арабы - у них другой возможности не было, кроме как возводить города посреди пустыни. Но русские-то чего? Жители самой большой страны в мире? От выбора земли кружится голова, но нет - надо непременно строить на болотах, в степи или в таких дебрях Сибири, что пятый десяток лет не могут протянуть железную дорогу.

Интересный у них тогда вышел спор. Аполлинарий Андреевич упрекал государей Российской империи в недальновидности в вопросах заселения восточных земель. Впрочем, делал он это мягко, ни на секунду не забывая, кто перед ним сидит. Князь же во всём видел руку британцев. Они, подлые, разрушили замысел великого торгового пути на юг, из-за чего множество городов пришло в запустении, Средняя Азия погрузилась в хаос междоусобных войн, а Алтополис оказался один одинёшенек посреди степи. Они гады во всём виноваты - они и только они.

Я настолько глубоко погрузился в воспоминания, что не заметил, как ко мне подкрались. Вздрогнул только, когда прошептали над самым ухо:

- Что делаешь?

Милка стояла и улыбалась, наслаждаясь моей реакцией.

- Да ну тебя… Так и дурачком стать недолго, - проворчал я.

- Ой, Чижов, тебе это не грозит.

- Очень смешно… А если бы со страху сиганул с крыши.

- Так не сиганул же, - парировала девчонка.

Мы некоторое время простояли в тишине. Я делал вид, что сильно раздражён: усиленно пыхтел и смотрел куда угодно, только не в сторону Милки. Она же была на удивление тихой - не дразнилась, не задавала глупых вопросов, даже не шуршала платьем. И только лёгкий аромат духов напоминал о её присутствии.

- Алексей, у меня к тебе серьёзный разговор, - наконец решилась она.

Ох как мне это не понравилось. И обращение «Алексей» вместо привычного Лёшка-картошка. И упоминание столь не характерного для неё слова «серьёзный». Не к добру это… не к добру.

- Наши отношения изменились после «того случая». Ты же понимаешь, о чём я? В аудитории с Вадбольским, и тогда в коридоре, когда ты едва не набросился на парня с кулаками. Я никогда не видела таким тебя прежде… Я испугалась, я думала, ты покалечишь его или того хуже. И сделала то, чего не должна была делать. Афанасий Петрович строго-настрого запретил даже говорить об этом, не то что вмешиваться, но я ни о чём не жалею. Тебя бы точно исключили за драку. Такое не прощается.

- Замолчи, - попытался я остановить девушку, но какой там. Милка затараторила ещё быстрее:

- Не перебивай, я обязательно должна сказать. Иначе будешь продолжать избегать меня… Я понимаю, это вызывает страх, как всё необъяснимое или сверхъестественное. Но в этом нет ничего такого, поверь! Никакого контроля или управления чужими мыслями. Да, даже если такое было бы возможно, я бы никогда, ни за что в жизни не причинила тебе вред.

- Остановись!

- Нет, если я расскажу, ты обязательно всё поймёшь. Афанасий Петрович называет это mentis frigus, что в переводе с латыни означает…

- Да замолчи же! – я схватил девушку за руку, ощутив сквозь ткань, какой горячей была её кожа. Заглянул в блестевшие от возбуждения глаза. Сделать это было несложно, за прошедший год Милка заметно подросла. Догнать не догнала, однако туфли на шпильках нивелировали оставшуюся разницу. В общем мы с ней оказались на одном уровне.

- Ты должен знать, - дрогнувшим голосом прошептала она.

- Нет, не должен.

- Ты не сможешь доверять мне, если не будешь знать всей правды. Это разрушит всё, понимаешь? Наши с тобой отношения, - тут Милка осеклась, смущенно отвела взгляд в сторону. Кажется, она только сейчас поняла, что я держу её в своих руках, но вырваться не попыталась. Лишь едва заметно вздрогнула, словно по телу пропустили лёгкий разряд тока.

Я сам разжал пальцы. Сделал это излишне поспешно, отступив на шаг.

- Ну вот, я же говорила, - горько усмехнулась девушка, - ты боишься.

Да, я испугался, но не того, о чём подумалось Милке. Прежде неведомое новое чувство захватило с головой, едва не заставив потерять самообладание. Захотелось прикоснуться к стоящей напротив девушке – нет, не так как делал прежде, в попытке встряхнуть или остановить. Совсем по-другому.

Захотелось вдруг ощутить живое тепло закованного в платье тела, провести пальцами по волосам, наклониться к её лицу совсем близко, вдохнуть пьянящий аромат духов и может быть… поцеловать?

Именно это чувство напугало меня, а не то, что вообразила себе Милка. А вообразила она будь здоров - это стало понятно по вмиг заблестевшим глазам.

Другой бы человек на моем месте обязательно нашелся с ответом: сумел сгладить углы, подобрал бы нужные слова. Увы, но мой опыт общения с барышнями ограничивался кварталом Жёлтых Фонарей. Потому стоял и молчал как дуб.

Милка резко развернулась и поспешила в темноту. В ту в сторону, где должен был находиться выход с крыши.

«Осторожно», - хотел я крикнуть вслед, но не успел. Непривычная к каблукам девушка едва не упала, в последний момент успев ухватиться за натянутый над головой кабель антенны. Железная конструкция выдержала, огласив округу протяжным скрипом.

Девушка гордо выпрямилась и, как ни в чём не бывало, зашагала прочь.

Сбежала, получается… А ведь она никогда и никому не уступала, не давала слабину - ни перед учителями, ни перед одногруппниками. Могла сцепиться в словесной перепалке сразу с несколькими из них. Я много раз пытался нащупать болевые точки этой дерзкой на язык девчонки, каких только обидных эпитетов в ответ не придумывал - всё мимо. А тут, даже не прилагая особых усилий, довёл Милку до слёз.

Странно всё это было… А что ещё страннее - никаких положительных эмоций по данному поводу я не испытывал. Скорее наоборот: чувствовал себя очень паршиво.

Время шло, а я продолжал стоять, вдыхая тёплый июльский воздух. Думать не хотелось. Возвращаться обратно к гостям, что-то говорить, делать вид, что интересно, улыбаться в ответ – ничего не хотелось. Я даже забыл, зачем поднялся на крышу. Пробирался в потёмках, пытаясь не запутаться в хитросплетении проводов. Если бы не защекотавший ноздри запах сигаретного дыма… Тоша! Точно, я же за ним сюда пришёл.

Не успел я об этом подумать, как тьма колыхнулась, выпустив наружу высокую фигуру Юсупова. Евгений выглядел привычно собранным и опрятным: галстук-бабочка и тот сидел на нём идеально ровно - не говоря уже про всё остальное. И это после блуждания по крыше в темноте.

Увидев меня, аристократ нисколько не удивился, словно именно этого результата и ожидал. Подошёл, аккуратно переступив через валяющийся под ногами кабель, холодно поинтересовался:

- Не помешаю?

- Нисколько.

Некоторое время мы простояли в тишине. Я уже догадался, что Юсупов пожаловал сюда неспроста. Не тот это человек, чтобы разгуливать ночью по крышам, где проще споткнуться и шею свернуть, чем добраться до края. Но Евгений всё же пришел. Я уже начал догадываться, с какой целью… Ну давай же – рожай!

И Евгений решился.

- Что случилось с Милославой?

- А с ней что-то случилось?

- Она была здесь на крыше с тобой, я это знаю… Как знаю и то, что между вами двумя состоялся разговор, после которого девушка вернулась в расстроенных чувствах, тут же потребовав вызвать такси.

Странно было услышать подобное. То, что Юсуповы могут требовать – это понятно, они дворяне, им по статусу положено. Но чтобы требовали от них… Видать крепко Милка держала Принца Датского за узды, раз тот позволил собой командовать.

- И почему ты здесь, а не вызываешь такси? – не смог удержаться я от шпильки.

- Такси будет через полчаса, - ответил Юсупов. – Трудно оформить заказ в эту часть города, да ещё и в тёмное время суток… Так что между вами произошло?

- Ничего необычного: постояли, полюбовались видами.

Лицо Евгения продолжало оставаться бесстрастным, но я буквально кожей почувствовал, как напряглись его нервы.

- Алексей, предлагаю не играть в глупые игры. Я слишком устал за сегодняшний вечер. Да и тебе, полагаю, привычнее говорить прямо - без всех этих экивоков.

- Давай, - легко согласился я, - но тогда без обид… князь. А то знаю я вашего брата, ежели что не так – сразу перчатку в рожу и дуэль.

- Дуэль возможна лишь между равными по статусу, - холодно констатировал Юсупов.

- Это радует, - я изобразил полушутливое облегчение на лице. И уже куда серьёзнее добавил: - что желаете знать, князь? Подробности состоявшегося разговора? Увы, но в том месте, где я вырос, принято говорить: «Любопытной Варваре нос на базаре оторвали», - что в переводе с простецкого на благородный означает: «Есть вещи, касающиеся исключительно двух людей, и посторонним о том знать не обязательно».

- Данное утверждение могло бы считаться верным, если бы не обстоятельства, побудившие меня прийти сюда.

- Какого рода обстоятельства? – не понял я.

Евгений на некоторое время замялся, но всё же решился, и как-то уж слишком резко произнёс:

- У меня далеко идущие планы на Милославу Синицкую.

- Чего? – снова не понял я.

- В наших кругах это означает официальное ухаживание с помолвкой и всеми вытекающими отсюда последствиями.

- То есть вы пара?

Евгений на миг заколебался.

- Нет… Пока нет, но я собираюсь исправить ситуацию в самое ближайшее время.

Сказать, что я охренел, это не сказать ничего. Будто невидимый кулак врезался под дых, выбив остатки воздуха из лёгких. Всякое ожидал услышать, но только не про намечающуюся свадьбу. Представить Милку в качестве невесты… Она же мелкая? Точнее, была мелкой. За последний год девчонка заметно подросла. А пока суд да дело, барышня достигнет шестнадцати лет, то бишь возраста совершеннолетия и…

Нет, всё равно не могу представить эту козу в подвенечном платье рядом с Юсуповым. Дело тут даже не в возрасте - в чём-то другом. Настолько болезненном, что от одной только мысли сердце сжималось.

Своды храма наполнены льющимися потоками света, блики солнца играют на позолоченной ризе Богородицы. Бас священника – особенно торжественный, гулким эхом отражается от белоснежных стен. По центру стоит молодая пара: худой парень, похожий на Принца Датского и девушка в подвенечном платье. Под скрывающей лицо фатой угадываются знакомые черты…

- Погоди, - потёр я лоб, отгоняя дурное наваждение, - а то, что избранница из простолюдинок, разве не является препятствием к браку?

- Это не имеет значения.

- Неужели? - усмехнулся я. – Помнится, пару лет назад приключился случай с купцом Щукиным - тем самым, что возглавляет торговый дом «Щукин и сыновья». Один из его отпрысков решил связать судьбу с обыкновенной мещанкой - в пику отцу, за что лишился родительского благословения и, как водится, наследства. Злые языки поговаривали, что бедолагу выгнали на улицу в одних портках без единой копейки в карманах. Настолько силён был гнев главы семьи. Так то купец – торгаш, не чета древнему роду Юсуповых. Или в вашей семье допускаются мезальянсы?

От Евгения только что холодом не повеяло.

- Данная проблема тебя не касается.

- Согласен, - улыбнулся я в ответ, - не касается - ровно в той же степени, как и тебя наш с Милкой разговор. Раз уж выяснилось, что вы не пара… пока не пара. Вот когда обстоятельства изменятся, и она станет твоей невестой, тогда, пожалуйста, обращайтесь.

- Ты обидел её? - спросил Евгений. Это прозвучало столь обезоруживающе прямо, что я не смог не ответить.

- Ни в моих словах, ни в моих поступках не было ничего предосудительного.

Евгений несколько секунд сверлил меня взглядом, после чего кивнул:

- Я услышал.

Молча развернулся и ушёл.

Н-да, ну и вечерок сегодня выдался. Два дурацких разговора подряд…

Я тяжело облокотился на перила и уставился вдаль – туда, где, по моему разумению, должна была находиться степь. Глупо, конечно: в Алтополисе в какую сторону ни посмотри, обязательно она, родимая, будет - если только стены домов не загораживают обзор или, как сейчас, ночная темень.

До чего же не везёт, прямо как в картах… Будто играешь в «дурочка» с самою судьбой. Та поначалу поддаётся: что ни бросит - всё в масть. Отбиваешь карты, радуешься жизни, думаешь, что всё на мази. И когда остаётся последняя шестая, а ты сидишь с мусором на руках, летит на стол козырная дама. Точнее, чёрно-белый снимок Милки.

«Знаешь её?» - звучат в голове слова Ромеро.

Конечно, знаю… Это дурёха только что сама всё не разболтала, готовая прыгнуть в капкан. А я ведь усиленно его прятал… От неё, между прочим, и скрывал, чтобы ненароком не угодила, а она - глаза по рублю - и тараторит, тараторит: «Афанасий Петрович запретил, но я тебе всё равно расскажу»…

Сама дура, и Афанасий Петрович не умнее, если не догадался запереть этот ходячий образец глупости за семью замками. Взрослый человек - учёный, должен же понимать, что будет много охотников на подобные таланты. И я среди прочих… нет, не охотник, скорее их гончая - псина, которой поставлена задача выследить цель.

Что-то такое князь и его люди про Милку подозревают, но на сто процентов не уверены. Иначе бы не стали собирать информацию, да и вообще затевать всю эту операцию с внедрением.

Князь здорово вложился деньгами. Оно и понятно: талант Милки – это не просто забава вроде умения зажигать свечи. Это настоящее оружие. Подложи такую талантливую под министра - и считай, он у тебя в кармане. Или внедри в окружение государя-императора в качестве фрейлины - или того лучше, молоденькой любовницы. Князю это будет сделать проще других: как-никак из числа Романовых, царский родственник. Затея рискованная, но сколь заманчивые перспективы открываются в случае успеха.

Я, конечно, не знал всех подробностей про способности Милки. Каким образом она может влиять на человеческие эмоции, на мысли... Но и того, что прочувствовал на собственной шкуре, хватило сполна.

Как же сильно я ненавидел Гриньку – готов был убить, а Милка своим касанием всё перевернула. В одно мгновение, которое хватило ровно на то, чтобы замахнуться, но не ударить.Это уже не просто талант - настоящий дар. Слишком сильный и потому опасный, чтобы попросту болтать о нём.

- Любуешься видами?

Я вздрогнул от неожиданности. Повернул голову и увидел стоящего рядом Тошу.

- Чижик, ты тут совсем расслабился, - оскалился он. – Раздобрел на княжьих харчах, нюх потерял. В посёлке давно бы карманы обчистили.

- В посёлке мои карманы были пусты.

- Зато сейчас хватило деньжат на целый стол.

- Это его сиятельство соизволил раскошелиться. Я тех денег сроду не видел.

Тоша продолжать тему не стал. Полез в карман за очередной сигареткой и, не обнаружив искомого, досадливо цокнул языком:

- А тот хлыщ, случаем, не курит?

- Ты про Юсупова?

- Но не про барышню же твою.

- С какого перепуга она моя?

- А то я не видел, как вы ворковали – голубки сизокрылые, - растянул губы в улыбке Тоша.

- Подглядывал значит.

- Кто подглядывал? Я?! Да за кого ты меня принимаешь? – приятель попытался состряпать оскорблённую физиономию, но надолго его клоунады не хватило. Спустя пару секунд он тяжко вздохнул и признался: - спецом не подглядывал. Стоял, смолил папироской в небо, и вдруг слышу - голоса по соседству, как будто кто-то спорит. Глядь, а это Чижик со своей пассией.

- Говорю же, она мне никто.

- Да-да, конечно, - закивал Тоша. - Я тебе охотно верю, только есть одно сомненье.

- Какое?

Приятель выдержал паузу для солидности, после чего со значением добавил:

- Взгляды, которыми вы обменивались.

- Чего? - не поверил я. – Обыкновенные взгляды?

- Не-е, у влюбленных они необыкновенные, особенно у втрескавшихся по уши девчонок. Глаза становятся такие мечтательные, с поволокой, ровно у разнежившийся под солнцем кошки.

Я неоднократно видел дремлющих кошек, как те жмурились спросонья. Припомнил недавний взгляд Милки. Сравнил, а после заключил:

- Хорош трепаться.

На что Тоша снисходительно улыбнулся:

- Это всё потому, Чижик, что ты сопля зелёная, никакого опыта в общении с женским полом не имеющая.

- Зато ты у нас ходок великий. Давно ли перешёл от изучения фотографий к натуральным формам, чтобы не только на картинке поглядеть, но и вживую пощупать?

- А вот щас обидно было, - Тоша снова полез в карман в надежде на чудо, но, увы, сигаретка из воздуха не возникла. – Не было напасти, - проворчал он недовольно, после снова уставился на меня: – не видишь ты своего счастья, Чижик. И того не знаешь, что ежели девушка к тебе домой пришла – это что-то да значит. Поужинать она и в ресторане могла, уж наверняка этот хлыщ её туда зазывал.

- Может, просто любопытно было глянуть на моё жилище.

- И тащиться ради этого поздним вечером на окраину города? Говорю же, втрескалась она в тебя. Даже на крышу прибежала поговорить, а ты заладил попугаем: замолчи, да замолчи. Чего ты ей рот затыкал?

- Не твоё дело.

- Не моё, - легко согласился Тоша, - вот только его сиятельство князь Юсупов иного мнения. Он-то со своим делом уже давно определился и дальше ждать не намеревается. Гляди, уведёт барышню из-под носа.

- Ну и пускай.

- Ой дурак, - выдохнул Тоша.

- Чего это я дурак?

- А того… Барышня красивая, умная – видал, как пацанов очаровала? Фигурка ладная, через пару лет расцветёт - совсем загляденье будет. Так чего тебе ещё надо, чертяка? Или королевишну подавай?

- Обойдусь как-нибудь.

- Может проблемы по этой части? – Тоша характерным жестом поправил район ширинки.

- Ерунду не мели.

- Тогда не понимаю, чего ты телишься? Начал же за здравие: проявил напор, взял барышню за плечи, только дальше нужно было не шарахаться, а наклониться и в уста сахарные засосать. Да так крепко, чтобы ни о каких Юсуповых думать не смела.

Где-то внизу сработала автомобильная сигнализация: запиликала, завыла, предупреждая хозяина об угрозе. Мы с Тошей, не сговариваясь, перегнулись через перила, но так ничего и не увидели. Похоже, что потревоженный автомобиль находился за углом здания.

Забавно, насколько по-разному реагировали городские и поселковые на звуки сигнализации. Может, потому что в Красильницком подобное средство защиты считалось за редкость. Не было в нём нужды. Это из Алтополиса автомобили угоняли в трущобы с целью дальнейшей перепродажи, ну или разбора на запчасти, тут как повезёт. А из трущоб куда украдёшь? В город, в который чтобы попасть, семь доку́ментов сдать нужно? И то не факт, что получится. Или в голую степь?

Ради справедливости, в последнюю, бывало и угоняли. Ежели кто по пьяни покуролесить решит. Угоняли, но редко, потому как кругом свои, и каждый друг друга знает.

Завывания сирены вскоре прекратились, и мир вернулся к привычному городскому шуму. Прерванный разговор продолжать не хотелось. Мне затронутая тема изначально была в тягость, Тоша же маялся без курева. Наверняка, хотел скорее вернуться и стрельнуть сигаретку-другую у Юсупова, пока тот не укатил на такси.

Я друга разочаровывать не стал, махнув в сторону выхода:

- Пошли уже.

- И то верно.

Не по-летнему холодный ветер задул в спины. Зашумел среди раскидистых лап телевизионных антенн, закачал над головой нити кабелей.

- А бывает такое, чтобы гончая отказалась загнать дичь? – поинтересовался я, когда мы проходили под очередным сплетением проводов.

- Чего это ты вдруг спросил? – удивился Тоша. – Никак на охоту собрался?

- Да так, просто… Может собака пожалеть крольчиху? Почуять, что у той скоро будет приплод. Ну или отбившегося от мамы оленёнка, потому как ещё маленький.

Тоша хмыкнул из темноты.

- Чижик, ты вроде пацан прошаренный, но иногда такое ляпнешь. Какая жалость? Это же псина - её специально для таких дел натаскивают. Да и где ты видел, чтобы гончая одна была? На серьёзной охоте их целая стая, и если вдруг одной вздумается заблажить, другие найдутся, кто догонит и загонит.

Больше на тему охоты мы не общались.

Глава 8. Ну что за кони мне достались.

На следующий день у меня состоялся разговор с товарищем Ромеро. Из числа пренеприятнейших, поскольку никакого результата я добиться не сумел. Точнее, результат был - строго отрицательный, что никак не могло удовлетворить безопасника.

- Начинаю сомневаться в твоих способностях, - бросил он раздражённо, – может, лучше было нанять Юсупова? Судя по всему, он смог добиться некоторого прогресса.

- А может, лучше дать денег, чтобы я, как Юсупов, смог сводить барышню в театр?

- Толку от театра, если уж на квартире не смог, - Ромеро постучал пальцами по столу. – Значит слушай сюда, Алексей. Подготовишь полную раскладку по прошедшему вечеру: кто был, о чём говорили, как себя вели. Особое внимание заостришь на Объекте, изложишь всё в мельчайших подробностях: что ела, что пила, над чем смеялась.

- Сколько раз ходила в туалет.

- И это тоже, - оценил моё предложение Ромеро. – Если я говорю в мельчайших подробностях, значит опишешь каждую деталь. Отчёт должен лежать на столе ко вторнику.

Я бросил взгляд на календарь, висящий на стене напротив.

- Интересно у вас получается - до вторника два дня, когда же я успею?

- Успеешь, - утешил безопасник, - тем более что отвлекаться на учебу тебе больше не нужно – каникулы на дворе.

- А шашуга?

- Что за дурацкое слово, - поморщился Ромеро, - звучит, будто на фене.

- Это студенты придумали, - уточнил я на всякий случай, - означает тренировки для развития таланта. И они не просто так тренировками называются. Знаете, как там гоняют?

- Знаю… Шашуга твоя длится не больше трёх часов в день, поэтому садись за бумаги и пиши, студент. Жду отчёт ко вторнику.

Делать нечего, пришлось писать сочинение на заданную тему, переплетая правду с вымыслом. Так вместо пацанов из Красильницкого появились студенты: Олег Рогов, Семён Лукицкий и Анатолий Харитонов, он же Анатоль. Темы разговоров тоже подверглись корректировки. А все потому, что некоторые вопросы звучали уж слишком странно из уст учащихся Академии. Особенно за авторством Малюты, скрывающегося под маской Харитонова.

Пять часов кропотливой работы и отчёт готов. Был ли я уверен, что обман не вскроется? Да, хотя в кишках от страха крутило, когда передавал бумаги. За неполный год я успел изучить главу службы безопасности, и уже понимал, когда для него что-то важно и имеет значение, а когда соблюдается приличествующая случаю формальность. Как раз с отчётом имел место второй вариант. Он даже не потрудился прийти лично, прислав вместо себя помощника. Ему бумаги и вручил. На этом всё…

Если Ромеро из состоявшегося вечера не вынес для себя ничего полезного, то у меня мыслей было выше крыши. Точнее, одна, но до чего болезненная. От того и думалось про неё постоянно. Я был бы рад забыть, но вот беда – первопричина постоянно мелькала перед глазами.

Милка… После того злополучного вечера мы с ней толком не общались. Она делала вид, что меня не замечает, а сам я не стремился завязать разговор. Да и о чём говорить? В воздухе подвисла тема столь щекотливая, что обойти не получится, а затрагивать её категорически не хотелось.

Нельзя мне было знать про секрет Милки, потому как если Ромеро хоть капельку заподозрит об этом знании - шкуру живьём спустит. Станет пытать и мучить, пока своего не добьётся. Откуда такая уверенность? Я таких, как этот безопасник, за километр чуял. Особая порода зверья, способная на многое ради достижения поставленных целей. Хладнокровная и рассудительная, и потому крайне опасная. Тот же Лукич, только годков поменьше и внешнего лоска побольше.

Такой за десять минут нужный ключик подберёт, а может, и раньше. Я не святой, долго терпеть боль не смогу. Всё расскажу и тогда Милке останется лишь посочувствовать, как можно сочувствовать любой живой игрушке, попавшей в руки сильных мира сего. Не зря Афанасий Петрович велел ей молчать. Ох, не зря… Талант-то барышни будет посильнее, чем любая авиабомба в мире. Наверное…

Это «наверное» меня успокаивало. Как говорится, догадки к делу не подошьёшь, и пока нет фактов, Милку можно считать в безопасности. В условной, понятное дело. Охоту-то никто не отменял.

От пятничной шашуги я не ждал никаких сюрпризов.

Было обычное утро, мало чем отличающееся от любого другого. Над головой светило яркое солнце, обещавшее жаркий денёк. В спину дул робкий ветер, то и дело теряющийся среди редких деревьев. Пахло зеленью и краской от ставших белоснежными за ночь бордюров. Но ещё не до конца… Группа рабочих с пульверизаторами трудилась на противоположном краю парковки.

Медицинский центр приветливо распахнул двери. Я поздоровался с медсестрой за стойкой регистратуры. Привычным маршрутом проследовал до административного крыла. Зашёл в кабинет заместителя по научной работе Глафиры Петровны, женщины немногословной и сухой, что заплесневелая сушка. Та выдала направление в тридцать седьмой кабинет.

Мне уже приходилось бывать там раньше, поэтому, нисколечко не удивившись, взял квиток и направился в фойе. Возле лифте столкнулся с сонным Анатолем.

- Почему все студенты как студенты – летом отдыхают, а нас гоняют? - пожаловался он.

- Может потому, что мы особенные?

Анатоля мой ответ не удовлетворил. Парень запыхтел, смешно раздувая ноздри. Видимо, ожидал, что буду вместе с ним стенать и плакаться о горькой судьбе, лишившей несчастных студиозусов каникул. А я вот не стану. У меня в отличие от Анатоля планов на лето не имелось, как не имелось и бабушки, обожающей закармливать любимого внучка пирожками. Не было и поместья с видом на озеро. Всё что ждало Алексея Чижова - это четыре стены с видом на пятую и репетиторы. Так что лично я ничего не потерял, поэтому какой смысл жаловаться?

Створки лифта распахнулись, выпуская нас на нужном этаже. Я повернул направо, а Анатоль, погружённый в грустные размышления, – налево.

В коридорах медицинского центра стояла необычная тишина, резко контрастирующая с атмосферой учебных корпусов, где даже в каникулы слонялись толпы народа.

Я остановился, прислушался – ничего. Казалось, мир вокруг замер: люди, насекомые, деревья – всё, что было способно производить хоть какие-то звуки. Остался только Лёшка Чижов, напряжённо гоняющий воздух сквозь ноздри. Даже как-то не по себе стало.

Где-то вдалеке хлопнула дверь. Послышались звуки шагов, разносящихся гулким эхом по пустующему коридору. Миг - и снова всё стихло.

Помнится, в одной из прочитанных книг говорилось, что слушать тишину можно часами. Я тогда удивился, а теперь понимаю – это автор преувеличил для красного словца. Со склонными к романтизму людьми такое случается. Лично меня больше чем на минуту не хватило. Скучно это и неинтересно – стоять просто так. А ещё чревато… Особенно когда спешить нужно, иначе внесут в протокол испытания запись об опоздании, и отрабатывай потом шесть часов в качестве подсобного рабочего.

Перед глазами замелькала череда безликих дверей с табличками. Только по ним здесь и можно было ориентироваться, а ещё по цветным линиям на полу. Синие вели к лифтам, зелёные - к местам общего пользования, красные - к пожарным кранам и пунктам охраны. А были ещё оранжевые, чёрные и голубые: сплошные, с пунктирами или с пунктирами и точками. Большая часть из них предназначалась для персонала, неся только им одним понятную информацию. Со студентов же было достаточно простых табличек.

Я остановился перед дверью с цифрой «тридцать семь», засунул квиток направления в спецприёмник. Тот зажужжал, считывая необходимую информацию, задумался на пару секунд, после чего подмигнул зелёным огоньком, приглашая войти.

Внутри меня уже ждали: Афанасий Петрович, что было удивительно. И что ещё более удивительно – Милка. Обыкновенно тесты проходили в одиночестве, в редких случаях в качестве помощников выступали сотрудники лаборатории, но никогда другие студенты.

- Здравствуйте, - произнёс я жизнерадостным голосом, стараясь не смотреть в сторону девчонки.

- А вот и наш друг, - обрадовался Афанасий Петрович. – Ну, здравствуй-здравствуй, Алексей.

Встал с места, освобождая стул.

- Прошу.

Свободных стульев, кроме предложенного доктором, не имелось. Скудноватая на обстановку комната. Был ещё стол и длинное зеркало во всю стену, являвшееся таковым лишь по одну сторону; по другую сидели наблюдатели. Именно они и контролировали весь процесс: говорили, что делать, записывали результаты. Поэтому я сильно удивился, когда Афанасий Петрович решил остаться вместе с нами.

Доктор лично помог мне закрепить манжету с датчиками: одну на руке, другая тонким обручем сдавила голову. Перебрал паутинку проводов, проверил соединение, после чего громко скомандовал:

- Тестовый запуск!

Обычное дело для подобного рода испытаний. Сколько их было, но всё равно каждый раз волнуюсь. Особенно когда слышу короткий сигнал, больше похожий на крик неизвестного животного.

Я внутренне напрягся, но ничего не почувствовал. Разве что лёгкий запах антисептика, исходящий от Афанасия Петровича.

- Ну-с, мои любимые студенты, как ваше настроение? – поинтересовался он.

Я посмотрел на сидящую напротив Милку. Та была удивлена происходящим не меньше моего. Выглядела растерянной, может, поэтому не отреагировала на заданный вопрос.

Пришлось отдуваться за нас двоих.

- Настроение хорошое, Афанасий Петрович, – каникулы же.

- Ой ли? –засмеялся доктор. – Ты случаем не лукавишь, Алексей? На каникулах положено отдыхать, а вы здесь со мной - заняты делом.

- Отдохнём ещё, какие наши годы.

- Всем бы иметь такой подход, - похвалил Афанасий Петрович. – А то некоторые из числа недобросовестных студентов написали заявление на имя ректора с просьбой освободить их от тренировочных занятий до начала учебного года.

Кажется, я даже знал одного из них. Того самого, с которым ехал с утра в лифте.

- Уважаемые коллеги, позитивный настрой важен в любом начинании, да и в целом полезен для здоровья. Доказанный факт - настроение человека напрямую влияет на иммунитет. Первые данные о роли нейромедиаторных систем в психонейроиммуномодуляции были получены ещё в конце двадцатого века профессором Лобковицем, заложившим фундамент…

Афанасий Петрович продолжал вещать, но я не слушал, сосредоточив всё внимание на сидящей напротив девушке. Получилось это против воли. Я уже и в стол пытался смотреть, и на стену, и в зеркало - ровно до тех пор, пока не обнаружил там отражение Милки. Она сидела неестественно прямо, будто заместо позвоночника ей вставили металлический штырь. Голова опущена вниз, длинная челка, выбившаяся из-под обруча с датчиками, закрывала глаза.

Девушка тоже была сконфужена, но в отличие от меня скрыть своего смущения не смогла. Милка никогда не умела хитрить по-настоящему. Обмануть в мелочах, к примеру, подсунуть Анатолю пирожок с нелюбимой для того начинкой из моркови – это всегда пожалуйста, а вот в чём-то серьёзном… Милка сразу начинала сыпаться, словно нерадивый ученик на экзаменах.

Афанасий Петрович наконец заметил царившее в комнате напряжение, а потому остановил свой монолог и поинтересовался:

- Коллеги, у нас всё хорошо?

- Всё отлично, - заверил я его. Милка же промолчала.

- Ну-с, тогда продолжим. Суть сегодняшнего теста проста: на столе перед вами лежат два набора из двадцати карт, по одному на каждого. Колоды совершенно идентичные, разве что карты лежат в случайном порядке. Милослава – это твои, а это твои – Алексей… На оборотной стороне каждой изображён некий геометрический символ. Задача Милославы - выбрать одну из понравившихся карт и запомнить рисунок. Прошу обратить внимание, что никто, кроме тебя, данный символ видеть не должен: ни Алексей, ни я, ни сидящие по ту сторону коллеги. Задача Алексея - выбрать из разложенной перед ним колоды ту же самую карту. Цель ясна?

- А как понять, что карта та же самая? – задался я вполне логичным вопросом.

На что Афанасий Петрович мягко улыбнулся:

- А ты попробуй.

- Ярмарочные фокусы, - пробормотал я, но продолжать спорить не стал. И не такой глупостью приходилось маяться на тренировках. Ежели доктор желает фокусов, он их получит.

Я опёрся ладонями о край стола и внимательно посмотрел на разложенную передо мною колоду. В отличие от Милкиной мои карты лежали рубашкой вниз, позволяя увидеть рисунок на каждой. Это мог быть двойной треугольник, квадрат над ромбом, шестиугольник с вписанным внутрь тетраэдром. Фигуры наползали, громоздились друг на друге, сплетались между собой и при этом ни разу не повторялись. Каждая комбинация была уникальной.

Шансы угадать - один к двадцати. Вот только сильно сомневаюсь, что главной целью эксперимента была проверка теории вероятности. Имелось здесь что-то другое - неизвестное, но оттого не менее важное.

Трель звонка известила о начале эксперимента. Ну, понеслась…

Милка взяла первую карту – вернула, вторую – посомневалась, но всё же вернула на место. На третьей решила остановиться, положив перед собой.

Теперь настала моя очередь угадывать. Именно что угадывать, потому как никакого другого способа узнать, что выбрала Милка, не существовало. Кроме как в воспалённом сознании Афанасия Петровича.

Я поводил раскрытой ладонью над картами. Никакого особого смысла в этом не было, просто довелось однажды увидеть, как это делал липовый ясновидящий на рынке. Вверх-вниз, вправо-влево. Ткнул наугад, взял карту с двумя треугольниками и, как и ожидалось, не угадал.

А чего они хотели – чуда? Так не будет его, нету в Чижике положенных маркеров. Может, будь на моём месте настоящие носители таланта, что-то да получилось бы. А так - шиш с маслом.

Афанасий Петрович не унывал, после десяти провальных попыток предложив сменить тактику. На этот раз выбранная карта должна была остаться в руках Милки. Смешные они, честное слово. Ровно те самые разводилы на рынке… Что дальше предложат: поменяться местами или надеть на голову шутовской колпак?

И вновь раздалась трель звонка. На этот раз Милка не стала выбирать, взяла первую попавшуюся карту, с ней и осталась. Мне это напомнило игру в дурака. Главное, и карта была подходящего размера, и Милка держала её так, словно была уверена, что отобьётся. Козырная, поди, не меньше валета…

Улыбнувшись собственным мыслям, я протянул ладонь и замер от неожиданности - кожу едва ощутимо покалывало. Что за фигня происходит… Может, рука затекла? Я пошевелил пальцами, сдвинул ладонь чуть левее – покалывание усилилось; ещё дальше – и будто сотни иголок впились в кожу. Эффект был настолько явственным, что я помедлил, прежде чем опустить руку. А вдруг и вправду насажу ладонь на невидимые шипы?

Хвала небесам, ничего подобного не случилось. Стоило взять карту, и покалывание исчезло само собой. Оставалось лишь продемонстрировать изображённый на ней треугольник в квадрате. По округлившимся глазам Милки понял, что угадал. Афанасий же Петрович остался невозмутимым.

И невозмутимость эта длилась до третьей удачной попытки подряд. После чего движения доктора утратили былую размеренность, а в голосе появился азарт. Больше всего он сейчас походил на игрока в покер, требующего на раздаче: «Ещё! Давай ещё!». Да чего греха таить, у меня самого словно крылья за спиной выросли. Абсолютно безнадёжный Чижик без единого маркера в крови оказался не таким уж и бесталанным. Как говорится, попёрло так попёрло.

Седьмая попытка и снова угадал. Нет, не так: я точно знал, где лежит верная карта. Покалывание иголками вело меня к цели, словно стрелка магнитного компаса.

Одиннадцатая попытка и вновь нужная карта в моих руках. Вот он – миг торжества Алексея Чижова! До чего же приятное чувство. И что особенно радостно, свидетельницей успеха является Милка! Я бросил взгляд в сторону девушки, мол, полюбуйся - или думаешь, Лёшка-Картошка только щи лаптем хлебать горазд?

Странно, но Милка не разделяла всеобщей радости. Напротив, ссутулилась ещё больше и будто бы сжалась, уменьшившись в размерах. Эмоций и вовсе было невозможно разглядеть из-за длинных волос, скрывавших большую часть лица. Чего это она? Завидует моему успеху?

- Ну-с, дамы и господа, продолжим, - провозгласил довольный Афанасий Петрович. Подмигнул мне, я улыбнулся в ответ, а у самого кошки на душе заскреблись. Нет, что-то здесь не складывается. У Милки хватало отрицательных качеств, но чего среди них точно не было – так это мелочности. Не любила девчонка завидовать или просто не умела. Как не умела скрывать сильные эмоции. В такие моменты её можно было читать, как открытую книгу. Вон, даже поддавшийся азарту доктор заметил.

- Милослава, с тобой всё в порядке? Может, сделаем паузу?

- Спасибо, Афанасий Петрович, я не устала.

Сказала так, что Афанасий Петрович был вынужден объявить десятиминутный перерыв.

Ассистенты принесли два стакана энергетического напитка, на деле являющегося какао на молоке. Обычное дело на тренировках, как и шоколадные батончики с орехами, и фруктовая пастила. Пока пил, всё думал над сложившейся ситуацией. И чем дольше размышлял, тем к более неприятным выводам приходил.

Вот уж действительно Лёшка-картошка - настоящий болван. Обрадовался... Прожил целый год, втайне надеясь на чудо, что де окажется у меня настоящий дар. Как бывало в сказках, когда герой вдруг получал могучую силу - просто так, по воле случая. Досталась же Емеле говорящая щука? Сам-то он из себя ничего не представлял – обыкновенный увалень, сваливший всю работу на волшебную рыбу. Замечательный дуэт получился, прямо как у меня с Милкой. И что самое обидное, роль Емели отводилась мне.

Это Милка угадывала карты за нас двоих. Сиди на её месте другой студент, и хрен бы что я почувствовал. Это её ментальный дар воздействовал на меня, вызывая покалывание над нужным символом. Всех тонкостей эксперимента я, разумеется, не знал, как и не знал, почему в напарники к Милке выбрали именно меня, а не того же Анатоля. Да и неважно это теперь. Тут из-за другого переживать стоит.

Если сегодняшний эксперимент закончится успехом, то Афанасий Петрович на этом не остановится. А это значит - ещё больше совместного времяпрепровождения с Милкой и, как следствие, больше проблем для меня.

Согласно договору, Академия обязана извещать попечителей о результатах их подопечных. В общих чертах, разумеется. Но этого будет вполне достаточно, чтобы глаза товарища Ромеро полезли на лоб. Он-то знает, что никакого таланта у Алексея Чижова нет, и вдруг такие успехи. Ну-ка, ну-ка, и что тому послужило, Афанасий Петрович? Говорите, совместные тренинги с некой Синицкой? Вежливая улыбка в ответ, а меня хвать за шкирку и пытать. Что же ты, гнида, скрывал всё это время?! И сдам я с потрохами бедную Милку. Буду, что та гончая, выследившая дичь.

Звуковой сигнал известил об окончании перерыва.

- С новыми силами к новым свершениям? – провозгласил воодушевлённый Афанасий Петрович. Хлопнул в ладоши, и эксперимент продолжился.

В этот раз я решил игнорировать покалывание в ладони, заведомо выбирая ложную цель: проваливая попытку за попытку, раз за разом.

Пятнадцатый заход, двадцатый… Афанасий Петрович хмурился, но ничего не говорил. Милка то и дело поднимала голову, награждая меня удивлённым – нет, скорее озадаченным взглядом. Одни лишь небеса знали, что у неё творилось в голове.

На тридцать второй попытке Афанасий Петрович решил сдаться.

- Закончим на сегодня, - произнёс он усталым голосом, - можете идти.

Я было обрадовался, но тут ожили динамики над потолком и прохрипели голосом одного из ассистентов:

- Афанасий Петрович, можно вас?

- Секундочку, - доктор скрылся за дверью, оставив нас с Милкой наедине.

Время шло. Я стучал пальцами по столешнице, выбивая ритм столь любимой Малютой песенки «А в босяцком переулке чернобровая живёт». До ужаса похабной, но чему удивляться, коли сам Малюта других не знал. Пальцы тарабанили по гладкой поверхности, Милка наматывала кончики волос на палец, распускала и снова наматывала. В мою сторону, как и прежде, старалась не смотреть.

«К чернобровой той под юбку – эх, дороженька ведёт», - отбили пальцы очередную строку. Раз в десятый, а может, и в двадцатый – не знаю. Я уже давно сбился со счёта, но стучать не переставал.

Наконец дверь пиликнула, и в комнате появился озадаченный Афанасий Петрович.

- Милослава, на сегодня свободна, - обратился он к девушке.

Милка посмотрела на доктора, потом бросила быстрый взгляд в мою сторону и осталась сидеть.

- Милослава, можешь идти, - куда более твердым голосом повторил доктор, - нам с Алексеем необходимо поговорить… наедине.

Пальцы сбились с ритма. Я продолжал сидеть в расслабленной позе, но внутри словно жилы-канаты натянулись, до того крепко, что только не заскрипели в ушах.

Афанасий Петрович дождался, когда за Милкой закроется дверь. После чего подошёл к столу и уселся напротив. Ровно на то же самое место, где до этого сидела Милка. Вздохнул, сцепил пальцы в замок... Снова вздохнул, посмотрел на меня.

- Алексей, что происходит?

- Вы о чём? – изобразил я недоумение.

- О результатах прошедшего теста, которые ты по неизвестным мне причинам решил исказить.

Я молча ждал, и доктор продолжил:

- Видишь ли, Алексей, с помощью прикреплённых к телу датчиков мы не только считываем показатели тела, но и определяем, когда испытуемый пытается ввести нас в заблуждение. Первые попытки ты был честен, а потом случился десятиминутный перерыв - и началось представление. Каждый раз ты находил верную карту, о чём свидетельствовала частота пульса, учащённое дыхание, сокращение мышц – пускай микроскопическое, но оно было. Ровно в тот самый момент, когда твоя ладонь замирала над нужной картой. Людей обмануть легко, технику практически невозможно. Поэтому повторю вопрос: что это было?

Я умел врать легко и непринуждённо, но, как назло, именно сейчас на ум ничего не приходило, кроме мотива дурацкой песенки, заезженной пластинкой звучавшей в голове: «Душу сушит, сердце ранит, ох - с ума меня сведёт».

- Алексей, я могу дать делу официальный ход, расценив твой поступок как саботаж. В этом случае объясняться придётся уже перед опекуном – князем Александром Михайловичем.

- Не надо князя, - просипел я севшим голосом.

- Я бы тоже не хотел впутывать в это дело его сиятельство, - кивнул доктор, - поэтому предлагаю решить возникший вопрос в пределах данной комнаты. Камеры отключены, в соседнем помещении никого нет… Я тебя слушаю очень внимательно, Алексей.

- Это… это личное.

- Даже так… А это личное случаем не носит имя Милослава? - Афанасий Петрович улыбнулся, впервые за всё время непростого разговора. – Ох, Алексей-Алексей… тема любви стара, как сам мир, и нет в ней ничего нового. Одни и те же сюжеты, повторяющиеся из поколения в поколение: Парис и Елена, Ланселот и Гвиневра, Ромео и Джульетта. Сменяются лишь декорации и эпохи... Помнится, мне было столько же лет, сколько и тебе сейчас. Нескладный лопоухий мальчишка, влюбившийся в дочку местного аптекаря, - Афанасий Петрович на миг задумался, устремив взор в одному ему видимые дали. – Эти рыжие кудряшки, эти милые сердцу конопушки. Она была гораздо старше, но это не помешало мне бегать в аптеку, каждый раз сочиняя совершенно дурацкие поводы для визита. Болтал всякие глупости, пытался впечатлить барышню выдуманными историями, а она рассказывала о лекарствах, о симптомах болезни. Может, потому я и стал доктором. Что думаешь по этому поводу, Алексей? – Афанасий Петрович весело подмигнул мне.

А я взял и выпалил на одном дыхании:

- Милка с Юсуповым в театр ходили.

- Да, я в курсе, - кивнул доктор. – И пусть тебя это не удивляет. Мы знакомы с Милославой очень давно. Она всегда была талантливой девочкой или, правильнее будет сказать, девушкой… Как быстро растут дети. Кажется, совсем недавно ходила пешком под стол, и вот уже два ухажёра. М-да уж… Я знаю про театр и про то, что на обратном пути она планировала заехать к тебе в гости, но я и представить не мог, что это приведёт к любовному треугольнику и скажется на тренировках. Давай договоримся так, - Афанасий Петрович выдержал театральную паузу, после чего продолжил: - меня мало волнует, что происходит в большом мире: любовь между вами, дружба или обыкновенная ссора. Любые проблемы остаются за дверью лаборатории, а здесь, внутри, - работа, исключительно работа и только она одна. Все мысли и действия должны быть нацелены на достижение результата. Повторюсь, все без остатка. В противном случае я буду вынужден известить о проблеме твоего опекуна. Ты же этого не хочешь, правда? Вот и я не желаю. Не имею такой привычки – жаловаться посторонним, тем самым позволяя им вмешиваться в рабочий процесс. Это последнее, чего я бы хотел, но если ты не оставишь мне выбора…

- Я понял, Афанасий Петрович.

- Молодец! Это именно то, что я ожидал услышать, - доктор благосклонно кивнул. – И вот ещё что, Алексей, - помирись с Милославой. У вас двоих впереди много работы.

На том и расстались. Доктор остался в кабинете, а я вышел на волю, полный противоречивых чувств. С одной стороны – да, нелепо попался, с другой же – смог пропетлять. Хорошо, что взрослыми легко манипулировать. Уж они-то всяко считают себя умнее и опытнее. Может, так оно и есть, да только мы хитрее. Пускай доктор думает, что здесь замешана великая любовь в духе Ромео и Джульетты. Пускай верит в любовный треугольник и вскипевшую в крови ревность. Пускай… Лишь бы князя и его людей держал подальше.

Другой бы порадовался столь удачному разрешению дела, но только не я. Уж слишком много вопросов возникло после сегодняшней «шашуги». Один другого не легче…

К примеру, как Милка умудрилась провернуть фокус с картами? Эти покалывания в ладони – они же мне не почудились? Прямо не рука, а металлоискатель, настроенный на нужную частоту. И что самое пугающее, помимо моей воли.

Допустим, случившееся - закономерность. Допустим… Тогда на что ещё она способна? Может приказать взять нож и нашинковать капусту? Или это слишком сложное действие для неё?

Милка ещё подросток, не вошла в полную силу. Любой талант требуется развивать, вот она и тренируется на «котятах». Понять бы только, почему в качестве подопытного Афанасий Петрович выбрал меня, а не того же Юсупова или Анатоля. Сироту с улицы не жалко? Или имелись иные причины, ускользающие от моего внимания?

Звуки шагов звонким эхом разносились по пустующему коридору. За толстыми окнами шевелились деревья, отбрасывая тени на гладкую поверхность пола. Я не смог удержаться, принявшись перепрыгивать через них, словно это были какие-то пятнашки. Глупо, конечно… Но с некоторыми привычками трудно совладать, особенно когда тебя никто не видит, а тени столь заманчиво расчертили пол.

Пухлую фигуру Анатоля я приметил издалека: тот нервно прохаживался возле лифта, то и дело нажимая на кнопку вызова.

- Не работает, - пожаловался он.

- Тогда может пешком? – предложил я. – Всего-то третий этаж.

- Не-а… Это пока до лестницы дойдёшь, пока спустишься, а потом ещё до выхода топать.

- Ленивый ты человек, Анатоль, - не смог удержаться я от замечания, – и от лени своей неправильно приоритеты расставляешь. Сам посуди, сколько ты уже возле сломанного лифта торчишь? Минут десять? За это время давно бы спустился и домой уехал.

- Видишь, кнопки горят, - попытался оправдаться парень. – А это значит, лифт работает, просто завис. С ним иногда такое случается. Нужно просто подождать.

- И сколько ты ждать собираешься?

- Не знаю… Но обидно будет, если сейчас уйду, а он возьмёт и заработает. Получается, зря стоял.

- То есть сейчас ты не зря стоишь?

- А если лифт заработает…

- А если не заработает? А если заработает, но через двадцать минут? И всё это время ты будешь здесь торчать? Странная логика, - заключил я.

- Но если…

- Пошли уже, - не дожидаясь ответа, я первым зашагал по направлению к лестнице. Был уверен, что Анатоль пойдёт следом, и не ошибся. Уже спустя пять секунд за спиной раздалось недовольное сопение парня.

Коридоры в клинике были длинными – но лишь на первый взгляд. Их метраж не шёл ни в какое сравнение с той дистанцией, что наматывали бедные студенты, вынужденные ежедневно бегать из одного корпуса в другой. Там могло и пять километров выйти, и десять. Здесь же всё ограничивалось пятью минутами неспешной ходьбы. Я намеренно сбавил шаг, давая Анатолю возможность догнать меня и пойти рядом.

Сначала парень просто пыхтел. Смотрел под ноги, наступая на каждую тень. Я же их тщательно перешагивал. Сам не знаю почему, просто перешагивал и всё тут.

Потом вдруг сопение прекратилось, и Анатоль заявил:

- Обидно будет, если лифты сейчас запустят.

- Ну так возвращайся! - не выдержал я.

- Нету смысла, - вздохнул Анатоль, - лестница уже близко.

- Если лестница близко, тогда какой смысл об этом говорить?

- Так просто…

Анатоль был похож на старую бабку, готовую причитать по любому поводу. Ему был важен сам процесс, а не смысл сказанного. Будто мантру читал, набираясь сил из обыкновенного сотрясания воздуха, или из раздражения моей нервной системы.

- Пока спустимся… потом ещё обратно идти - метров триста до главного входа.

Я старался не слушать спутника. Быстрым шагом миновал оставшееся расстояние до лестничной площадки. Взялся рукой за гладкие перила, одним своим видом говорившие: «Ну скатись! Ну скатись по нам, Алексей».

Вот уж дудки! Один раз за это дело нагоняй получил, будучи пойманным с поличным. Медсестра заметила - доложила, а Афанасий Петрович лично отчитал. Дескать, невместно студенту Академии детскими шалостями заниматься. Или всё же рискнуть? Эх, сейчас бы вниз, да по такой удобной периле, пронестись с ветерком! Пока никого нет… Понятно, что разворчавшийся, словно старая бабка, Анатоль не в счёт.

Я быстро оглянулся и никого не увидел по обе стороны коридора. Тогда перегнулся через перила и в промежутке между лестницами заметил человеческую руку. Кто-то поднимался наверх – медленно и неторопливо. Вот зараза! Такой аттракцион обломали.

Некоторое время я стоял и наблюдал за неизвестным. Странное в нём что-то было, нездешнее. Самого его видеть не мог по вполне понятным причинам - мешала лестница. Зато прекрасно мог различить два кольца на пальцах. И это в месте, где украшения находились под строгим запретом, из-за возможного влияния на аппаратуру, используемую во время тестов. Медицинский персонал оставлял всё лишнее в шкафчиках на первом этаже, как и испытуемые вроде меня с Анатолем, как и гости, получившие добро на посещение центра. Строгое правило распространялось на всех, кроме одного неизвестного, медленно поднимающегося по лестнице.

Чувство опасности взвыло внутри. Настолько резко и неожиданно, что аж мурашки забегали по коже. Давненько со мной такого не случалось. Как в город перебрался, так и забылось по причине сытой жизни.

В посёлке же интуиция работала безошибочно. Натренированная годами, когда каждая ошибка обходилась тумаками и ноющим от голода желудком. Она, родимая, подсказывала, когда нужно давать по тапкам. Нашёптывала, что по этой улице сегодня лучше не ходить, а у этого торговца с лотка еду не тягать, пускай тот и выглядел сельским увальнем.

И вот сейчас эта чуйка буквально вопила: «Беги, Чижик! Беги что есть мочи!» Побелевшие пальцы разжались, с трудом отпустив перила. Я растерянно уставился на подошедшего Анатоля.

- Ты чего? – спросил тот растерянно.

- Нам надо назад.

- К лифтам? – удивился Анатоль, у которого, похоже, кроме этих самых лифтов в голове ничего и не было. – Не-е, не пойду… Сколько можно, я только пришёл.

- Толик! – повысил я голос. Открыл снова рот, но ничего разумного извлечь не смог. Не объяснять же, в самом деле, про кольца на пальцах незнакомца и про забытую чуйку. Это в моей голове всё вышеперечисленное укладывалось в целостную картину, а в голове Толика, привыкшего к безопасности и потому никакой другой жизни не знающего, подобная информация вызвала бы бардак. В лучшем случае…

- Не пойду и всё тут, - голосом капризного ребёнка заявил парень.

Мне бы бросить его и бежать самому, но уж больно привык к этому тюфяку из Симбирска. К его вкусным рассказам о расстегаях и деревенских пирогах. О жизни в усадьбе на краю леса, где был пруд и плавали утки. О ласковых бурёнках, пасущихся на заливных лугах и подставляющих голову, чтобы почесали между рогами. О котах, каждый божий день жрущих натуральные и потому густые сливки. И о доброй, заботливой бабушке, каждое лето ждущей приезда внука.

Я толкнул стоящего перед мной Анатоля со всей силы. Не знаю, на что рассчитывал. Тот был выше меня и гораздо шире в плечах… в поясе, в общем, везде. Парень из Симбирска был совсем не худенький, поэтому лишь покачнулся от толчка. Округлив глаза от удивления, открыл было рот, но сказать ничего не успел…

На лестничной площадке пролётом ниже показался незнакомец. Молодой парень лет двадцати, обыкновенной, ничем не примечательной наружности. В тёмных безразмерных штанах, в тёмном же свитере поверх футболки. Встретишь такого в любой другой день, и решишь, что перед тобой студент-старшекурсник, позволивший некоторые вольности в одежде, ну или аспирант. Вот только те не носили винтовку на плече.

«Нашли», - пронеслась в голове заполошная мысль. – «Прилетел привет из Фавел… Сикариос, не иначе».

Других мыслей не было… Сработал старый инстинкт, и я решительно вдарил по тапкам. Сколько раз доводилось драпать в Красильницком, даже не сосчитать: от продавцов, от бродячих псов, да и просто мутных типов. Разве что не приходилось никого тащить на себе. Фигурально выражаясь, потому как унести такого слоника, как Анатоль, я бы не смог при всём желании. А вот, схватив за руку, волочь следом – вполне. Благо сопротивлялся парень недолго и уже спустя пару секунд начал перебирать ногами.

Впереди шёл прямой коридор – шагов тридцать, дальше будет развилка: налево - тупик с санузлом, прямо - длинная кишка с бесконечной чередою окон по обе стороны, так что от выстрелов не укрыться; направо – рабочая зона с лабораториями. Наш единственный шанс, но до неё ещё пойди доберись.

Вдруг где-то вдалеке грохнуло: раз, другой, третий - этажом выше. Словно раскаты грома пронеслись по пустующим коридорам. Послышались далёкие крики и снова раскатистый грохот.

- Чего это? – раздался из-за спины испуганный голос Анатоля.

- Чего-чего, бежать надо – проорал я, мёртвой хваткой вцепившись в потную ладонь парня. Ох, до чего же медленно тот перебирал ногами. Будь моя воля, давно бы дал пинка для ускорения. Но для этого нужно было остановиться, пропустить пыхтящего Толика и только после этого прописать подсрачник. Рискованная операция, учитывая идущего следом стрелка. Мелькнула мысль, что ежели неизвестный пальнёт, то непременно попадёт в плетущегося следом Анатоля. Подленькая такая мыслишка, поганая, но до чего же успокоительная. Может, потому и продолжал тащить за собой обузу.

Долгожданная развилка была всё ближе, оставалось каких-то пять шагов. Я даже успел выдохнуть от облегчения, когда грохнул выстрел. На этот раз куда ближе – прямо за спиной. От шума в голове на миг помутилось. Перед глазами - белая пелена. Сам не понял, как умудрился завернуть за спасительный угол. Ещё и Анатоля за руку приволок. Надо отдать должное, тот дурацких вопросов не задавал. Лишь тяжело дышал да таращился широко распахнутыми от ужаса глазами.

- Живой? – спросил я и, не дожидаясь ответа, потащил дальше. Если бежится, значит, живой.

Перед глазами замелькала череда дверей. Эх, открыть бы одну из них, да забаррикадироваться изнутри. Подпереть тяжеленным шкафом и ждать, когда подоспеет подмога. Вариант хороший, спору нет, вот только просто открыть не получится. Здесь тебе не учебный корпус академии, где из-за постоянных занятий двери порою не закрывались вовсе. Здесь режимный объект: экспериментальный медицинский центр с электронными замками. Он и защищён не в пример лучше. Точнее, должен был...

Каждая панель, попадавшаяся на глаза, горела издевательским красным светом: в доступе отказано. Ну может хоть кто-нибудь проявит любопытство, выглянет наружу, среагировав на выстрелы? Увы…

Звук шагов громким эхом разносился по коридору, длинному до безнадёжности. Я всё ждал, когда преследователь выйдет из-за угла и снова пальнёт. Кишки скрутило от напряжения. Всё тело, каждый мускул казался напряжён, ожидая огненного удара. Я был внутренне готов, поэтому не удивился, когда громыхнуло в очередной раз. Да так сильно, что меня подкинуло, бросило вперёд и поволокло по поверхности пола. Мир закрутился в бешеной чехарде образов – серых, расплывающихся клякс.

«Бежать, бежать», - колотилась заполошная мысль внутри черепушки. Перед глазами всё мелькало и кружилось, но я понимал: останавливаться нельзя. Попытался подняться – горизонт тут же поплыл и меня уронило обратно. Боли не чувствовалось, лишь накатывающая волнами дурнота.

Сглотнув подступивший к горлу комок, выдохнул. Подтянул ноги к животу, опёрся ладонями о пол и с превеликим трудом поднялся на четвереньки. Снова вдохнул-выдохнул, сделал паузу, пополз вперёд. И полз до тех самых пор, пока не упёрся головой в стену. Только тогда поднял глаза - увидел копошащуюся неподалеку груду. Какое-то нагромождение бесформенных пятен. Сфокусировался… Это оказался Анатоль – нелепо барахтающийся, словно опрокинутая на спину гигантская черепаха.

«Ты чего творишь, олух?», - захотел я крикнуть ему, но вместо этого зашёлся в надсадном кашле. Весь коридор заволокло белёсым туманом - клубами мелкого мусора, кружащегося в воздухе. Это был не выстрел, точно не он… Тут бабахнуло чем-то куда более серьёзным. Задрав голову, я обнаружил дыру в потолке – чёрный зев с рваными краями. По краям выпирала арматурина с кусками бетона, свисающими вниз, что спелые гроздья винограда. Та часть конструкции, что обрушилась вниз, образовала завал, разделив коридор на две части: по одну сторону находились мы с Анатолем, по другую неизвестный преследователь.

Конечно, можно было надеяться на то, что стрелок отступил, напуганный взрывом, или угодил под завал - прямо под груду строительного мусора. Надеяться можно было, но накопленный на улицах опыт подсказывал обратное: надо бежать, бежать до тех пор, пока позволяет воздух в лёгких. Как тогда - от покойного Михася. Потому что если преследователь не испугался, не ранен и жив – жди беды. Самой настоящей, ценою в жизнь.

Я подполз к продолжающему барахтаться Анатолю, потянул за рукав – ноль внимания. Толкнул в бок – бесполезно. Ткнул кулаком, ткнул другой раз, ткнул третий - со всей силы. Только тогда парень посмотрел на меня круглыми со страху глазами.

Смысла что-либо говорить не было. Я лишь мотнул головой в сторону пустого коридора, мол, пора двигаться. И, о чудо, меня поняли. По крайней мере, движения Анатоля стали носить более упорядоченный характер. Он перестал барахтаться, поднялся следом за мной, тяжело опираясь на стену. Сделал пару неуверенных шагов… Зашатался, вновь схватился за стену. Я и сам брёл, то и дело скользя ладонью по штукатурке. Местами та осыпалась, обнажая белую поверхность кирпичей. Цеплялась, колола пальцы острыми краями.

Идти… надо идти…

Коридору не было конца. Точнее, его не было видно. Белый туман клубился перед глазами, заставлял слезиться глаза, саднил в горле. Словно наведённый морок, он лишал надежды когда-либо выбраться из этого кошмара - дурного сна, где не было ничего, кроме кружащейся в воздухе пыли и бесконечной череды дверей.

Часть панелей электронных замков продолжала гореть красным светом, другие мигали, третьи и вовсе потухли. А что если?

Я подошёл к двери, выбрав ту самую, что лишилась подсветки. Толкнул - и та легко открылась, пропуская внутрь.

В этой комнате бывать раньше не доводилось. Оно и понятно - это даже не лаборатория, скорее хозяйственное помещение, заставленное кучей коробок. Те были повсюду: на столе, на подоконнике, на стульях. Стена из картона загораживала окно, но всё же недостаточно, чтобы я не смог разглядеть творящегося во дворе хаоса.

На парковке горели машины. Чадили дымом настолько жирным, что заволокло половину неба. В некогда идеально ровном асфальте зияла воронка, расползшаяся в стороны многочисленными трещинами. Рядом находился перевёрнутый внедорожник. Изуродованный и искалеченный, он завалился на бок прямо перед шлагбаумом. И теперь дымил, выпуская огоньки пламени из разорванного бока. Сплошной хаос и разрушения… На их фоне странно смотрелись свежевыкрашенные бордюры, сверкающие белым цветом под лучами яркого солнца.

Несколько человек в форме охраны пересекли площадку. Побежали по направлению к нашему крылу. Один из них был в полном обмундировании, включая шлем и щит на левой руке. Другой, напротив, весь какой-то расхристанный, грязный, с ружьём наперевес.

В окнах напротив замелькали вспышки выстрелов – их было много, целая череда. Кажется, это было правое крыло здания, где располагались архивы и кабинеты администрации. Почему-то подумалось, что начальство должно охраняться не в пример лучше. Уж там-то точно не должны разгуливать вооружённые незнакомцы, палящие в людей, что в мишени в ярмарочном тире.

- Чего дальше?! – проорал вдруг Анатоль над самым ухом.

Я вздрогнул от неожиданности, а Толик всё не успокаивался:

- Дальше, говорю, чего?! Может, откроем окно, позовём на помощь?!

- Давай-ка для начала перестанем кричать.

- А?!

- Эко тебя брат оглушило, - пробормотал я про себя и уже громче для Анатоля повторил: - не ори!

- Шумит в ушах, - пожаловался тот, – себя толком не слышу.

У меня самого звон стоял – будь здоров. Как два года назад, когда асташкинская пацанва спёрла коробку дешёвых вьетнамских шутих. Грохоту было на всё Красильницкое.

- Надо позвать на помощь, - вновь предложил Анатоль. Для наглядности ткнул пальцем в сторону окна.

Я покачал головой, но парня подобный ответ не устроил. Он уставился на меня, требуя объяснений.

- Там опасно – стреляют.

- Кто?

Хороший вопрос… Хотел бы я знать на него ответ. То, что это не Фавелы пожаловали в гости - факт. Не станут генералы устраивать войнушку в Академии: ни ради меня, ни ради кого другого. Они любят зарабатывать деньги, а здесь, с какого бока ни посмотри, – сплошные убытки: финансовые, репутационные и для здоровья. Происходящее будет расценено государем как акт терроризма, а с террористами в нашей стране сюсюкаться не принято. В лучшем случае сошлют на пожизненную каторгу, а в худшем утвердят смертную казнь.

У нас, конечно, не Османская Империя – на кол никто сажать не будут, а вот четвертовать вполне. Подписывали самодержцы подобные приказы. Особенно отметился этим покойный батюшка ныне правящего императора – Николай III, отправивший на казнь две сотни душ. За что и получил прозвище «Рубайла». Да, Россия по-прежнему считалась христианской страной, но прошли те времена, когда великая княгиня Елизавета Фёдоровна прощала убийцу собственного мужа. Канули в небытие, после череды кровавых терактов.

Умные люди на подобное дело точно не подпишутся. Оставались фанатики из числа религиозных или политических. У последних к Академии претензий не было. Сколько народовольцев, черносотенцев, эсеров и прочей нечисти за последние полвека выпустили отечественные университеты - легко сбиться со счета. А если ещё и заграничные к сведению принять… Нет, не политические это... Не станут они будущую паству истреблять – прямо в учебных заведениях, ставших рассадниками вольнодумства. Значит, остаются сектанты.

И тут в памяти всплыли недавние события – заголовки газет и новостных каналов, трубивших о взрыве, устроенном последователями Жарёмы. Вот, значит, для чего они бомбу изготавливали. Не для устранения видного учёного, как утверждала многочисленная пресса. Их задумка оказалась куда более масштабной. Вона как палят – всех валят без разбору. Это уже не теракт, а самая настоящая бойня, устроенная на территории учебного корпуса.

Жарёмовских объявляли в розыск, периодически ловили. Да только пойди сыщи всех на огромных просторах России-матушки. Кого только в сибирских лесах не водилось: и язычников, и староверов, и социалистов, и беглых каторжан. Видать, отсиделись в глухих местах, поднакопили сил и вдарили по «бесовскому гнездилищу». Единственному месту в Империи, где развитие талантов было поставлено на поток. И вроде что-то такое власти предполагали: установили строгую пропускную систему, соорудили по периметру бетонные блокпосты, набрали вооруженной охраны. Обеспокоились безопасностью, но недостаточно.

Жарёмовские это… Как пить дать, они. А это значит, напавшие на Академию не будут слушать ни мольбы, ни слов разума. У них только одна цель – истреблять бесовское отродье, то бишь нас. Мы же для них нелюди.

Кажется, Анатоль пришёл к схожим выводам. Парень сел у стены на корточки и весь как-то съёжился – сдулся, словно забытый воздушный шарик. Затих… Только этого нам и не хватало: смиренно опустить плечи и сдаться на волю судьбе.

Я щёлкнул парня по уху. Сделал это мастерски, благо отработанные годами навыки не забылись. Тот аж ойкнул от боли, поднял голову и уставился на меня. Мол, чего это ты?

- Видишь шкаф? – спросил я.

Анатоль потер набирающее красный цвет ухо и на всякий случай отодвинулся от меня.

- Чего молчишь?

- Как не видеть, если он здесь один.

Действительно, шкаф в комнате имелся в единственном экземпляре: обычный, ничем не примечательный - серый, под цвет стен. Дверца его была распахнута настежь, демонстрируя забитое коробками нутро. На плечиках висела одежда: какие-то грязные халаты, старое пальто. В углу образовался завал из обуви: ботинок, босоножек, тапочек. Всё это оказалось свалено в кучу, перемешано с проводами, кисточками и прочим мусором, покрытым пылью за давностью лет.

- Нужно его освободить.

- Зачем? – Анатоль с удивлением посмотрел на меня.

- Затем, что мы здесь как на ладони. Если жарёмовские начнут ходить по кабинетам…, - договаривать я не стал.

Толик не дурак, понимать должен. У сектантов не было цели напугать или взять в заложники. Они пришли убивать. И они это сделают, не задумываясь, стоит только попасться им на глаза.

И Толик всё понял - кивнул. Поднялся и поковылял к шкафу выгружать коробки. Их там было немного, справится. Я же тем временем решил заняться входной дверью.

Осторожно подошёл, прислушался. Сквозь звон в ушах доносились звуки выстрелов, слишком далёких, чтобы начать всерьёз переживать. А ещё было на фоне странное потрескивание, больше похожее на неисправную проводку. Может, электронный замок сбоит?

Я с сожалением осмотрел поверхность двери: ни тебе ручки, ни отверстия под ключ – сплошное полотно, скользящее по рельсе в специально созданную для этого нишу в стене. Такое не подпереть. Плохо, очень плохо.

В мусоре, что хранился в шкафу, обнаружился набор металлических линеек. Я взял одну из них, попытался загнать в промежуток между дверью и нишей, но ничего не вышло. Уж слишком тонким оказался зазор. Здесь бы гвоздь забить на манер стопора - прямо в дверь возле самой стены. Было бы неплохо, да только где его взять?

Пока я думал, Толик закончил освобождать шкаф. И не только это - парень заранее оборудовал сидячие места в виде двух больших коробок. Накрыл снятой с плечиков одеждой, чтобы, значит, мягче было. Молодец, предусмотрел. Судя по масштабу разворачивающихся событий, сидеть нам здесь ещё долго.

Я одобряюще похлопал Толика по плечу и первым зашёл в шкаф. Пригнулся, чтобы не удариться о висящую над головой перекладину. За неё же и схватился, когда усаживался на подготовленное место. Следом зашёл Анатоль, и мои ноздри сразу ощутили едкий запах пота. Видать, стресс и физические нагрузки сделали своё дело. Амбре стоял такой, что впору было нос затыкать. Ну да не графья, потерпим.

- Готов? – спросил я, когда пыхтящий Анатоль уселся на место, после чего закрыл дверь. Сразу стало темно. Вонь усилилась, и чтобы хоть как-то перебить её, я уткнулся носом в старый халат - единственный, оставшийся висеть на вешалке.

Некоторое время просидели в тишине, прислушиваясь к звукам далёких выстрелов. Один раз неподалёку бабахнуло, так что задрожали стены, а с верхней полки на головы посыпалась труха. Запоздало сработала сирена. Завыла и тут же заткнулась, прохрипев на прощанье из динамиков.

- У меня возникли потребности, - сообщил Анатоль. Фраза эта прозвучала столь неожиданно, что я не сразу сообразил, о чём идёт речь. Решил на всякий случай уточнить:

- Чего?

- Меня мучает большая нужда.

- Посрать что ли захотелось?

Парень смущённо засопел. В темноте было не разглядеть, но он, поди, ещё и покраснел, словно юная девица. Тоже мне, нашёл причину стесняться.

- Толчка здесь нету, сам видишь … Не предусмотрено шкафной конструкцией, - попытался я пошутить, на что Толик тяжко вздохнул.

- Вижу.

- Чё, прям совсем поджало - невмоготу?

- Потерплю… постараюсь.

- Ты уж постарайся, - поддержал я парня.

И снова облокотился на стенку шкафа. Прикрыл глаза, планируя немного подремать, но Анатоля имелись другие планы.

- Спасибо, что помог, - произнёс он тихим голосом и, чуток подумав, добавил: - если бы тогда не схватил меня за руку, не потащил следом…

- Пустяки.

- Не пустяки, - возразил Анатоль, - ты мне жизнь спас. Другой бы на твоем месте давно убежал, а ты остался.

Я любил, когда меня хвалили. Имелся грешок, чего скрывать… Особенно когда расписывали в подробностях, какой Чижик молодец, и сколь многого сумел добиться. Слушал бы и слушал сладкую речь, медовой патокой лившийся мне в уши. В другой раз обязательно, но не сейчас. От слов Анатоля коробило. Может, потому что меньше всего думал о спасении чьей бы то ни было жизни. Не геройскими были мысли, совсем…

- Зря ты так про других. Люди гораздо лучше, чем тебе кажется, - вот и всё, что я смог ответить.

- Или хуже, - Анатоль вдруг решил проявить несвойственную для него твёрдость.

Это было столь неожиданно, что я, не выдержав, рассмеялся.

- Ты чего? - не понял тот.

- Просто странно, что из нас двоих более циничным оказался именно ты.

- А что со мною не так?

- Только не обижайся, Анатоль, но про таких, как ты, принято говорить - домашний мальчик. Само по себе это неплохо, даже наоборот… Я бы не отказался очутиться на твоём месте. Вырасти в тепле и в заботе.

- Вырасти, держась за мамкину юбку?

- А что в этом плохого? – удивился я. – Это же хорошо, когда мать жива.

Возникла неловкая пауза. Я уже думал, что наш разговор на этом иссяк, но Анатоль придерживался иного мнения.

- Мать никогда не интересовалась моим воспитанием, - сказал он. - Отец рано покинул нас, а она была достаточно молода и красива, чтобы устроить личную жизнь, благо вариантов для замужества в столице имелось предостаточно. Только маленький ребенок был помехой, поэтому меня отправили подальше - к бабушке в Симбирск. Отправили и забыли… Но, если честно, я был только рад такому исходу.

- С такой бабушкой… Я тебя понимаю.

- Да, она у меня замечательная.

Внутри шкафа было темно, но я готов был поклясться, что Анатоль улыбнулся. Он всегда улыбался, когда говорил о старушке. Только о ней одной и вспоминал… Теперь начинаю понимать почему.

- Меня тоже бабушка воспитала. Мать умерла рано, её почти и не помню – так, отдельные образы всплывают в голове. Даже не уверен, что это настоящие воспоминания, а не пустые фантазии.

- Прости, я не хотел…

- Да брось ты, - перебил я засмущавшегося Анатоля. – Чай, не кисейная барышня, чтобы извиняться по любому поводу… Лучше расскажи, какие она у тебя печёт пироги. Про расстегаи из волжского осетра с жирами да моло́ками или про кулебяку с сомовьим плёсом.

- Так я же говорил, - удивился Анатоль.

- А ты ещё расскажи, - попросил я. – Уж больно вкусно у тебя получается – с подробностями.

Анатоль не отличался красноречием. Часто сбивался с мысли, особенно когда над ним начинали подшучивать или грубить в ответ. В присутствии женского пола и вовсе терялся, потому предпочитал отмалчиваться. Краснел, пыхтел, жался в угол… Милка оставалась единственной девушкой на потоке, с которой он худо-бедно общался. Тюфяк был Анатоль, чего уж тут…

Но стоило речи зайти о бабушке, о житье-бытье в поместье, как парень тут же преображался: уходила робость, появлялся какой-то невероятно дикий блеск в глазах, и комковатая речь начинала литься, что речной ручей. А уж если речь заходила о готовке…

Никто не умел столь аппетитно рассказывать о еде. Живописать так, что слушатель не только начинал видеть, но и чувствовать вкус во рту. Как хрустит корочкой свежеиспечённый курник… Пахнет зеленью салат из помидоров, огурцов и редиса... Как щекочет ноздри только что извлечённый из погреба квас, малясь перестоявший, но оттого особенно жгучий – ядрёный, до сведённых скул.

Парень начал свой рассказ издалека - о том, как они с Тишкой, сыном местного лесничего, решили пойти удить рыбу. Встали рано поутру, когда вторые петухи своё откукарекали, а третьи ещё продолжали спать. Не по-ночному светлое небо встретило путников россыпью звёзд да плошкой-луной, попытавшейся скрыться за верхушками ближайших деревьев. Было холодно, даже накинутая поверх рубашка не спасала от пробирающей до костей сырости, исходившей то ли от выступившей росы, то ли от самой речки – тихой и задумчивой в столь ранний час. Водная гладь курилась туманом, пыталась укутать ватным одеялом берега, да куда там. Не хватало силёнок… Лоскутным оно выходило, оттого открывались сквозь прорехи виды: то на плакучие ивы, то на брошенную на противоположном берегу лодку.

Настало время рыбачить. Удилища у парней были на зависть - из настоящего бамбука. Не то что у местной детворы: те до сих пор использовали палки, а вместо поплавков - поделки из птичьих перьев. Грузила делали из самоплавного свинца, крепления мастерили из проволоки. Единственное, что не удавалось смастерить собственными силами – это леску. Её выменивали на пойманную рыбу на местном рынке, как и крючки.

Мне про это особенно интересно было послушать, потому как в жизни своей ни разу не рыбалил. Это был мир за пределами степи, настолько далёкий, что казалось, и не существовал никогда, разве что в словах Анатоля или в моей фантазии.

Пойманную рыбу парни складывали в садки, чтобы потом отнести в поместье. А иногда варили уху: прямо тут же на берегу - разводили костёр, вешали котелок на треногу.

Я раз пробовал рыбный суп, было дело – давнишнее, ещё на ярмарке весной. Правда, он мне тогда не понравился – пустой был: рыбный вкус вроде имелся, а самой рыбы ни плавало ни куска. Зато пшена было предостаточно с дольками крупно нарезанной картошки и луком. Прямо не уха, а полевой суп. Из рассказа же Анатоля выходило, что сваренная похлёбка должна быть густой: ложку воткнешь – стоять колом будет, а уж если в холодильнике оставишь, выйдет натуральный холодец.

Глаза сами собой закрылись. Голова упёрлась в стенку… И вот я уже сидел не в тесном шкафу, а на траве… на брошенном под ноги дождевике. Слушал треск горящих сучьев, наблюдал за кипящим варевом в котелке – чёрном, как сами угли. Ароматный дымок вился над булькающими пузырьками, над кусками то и дело всплывающей на поверхности рыбы. Анатоль деловито кашеварил: перемешивал, добавлял соли, пробовал на вкус. И говорил, говорил не переставая.

Мерный бубнёж мягко убаюкивал. Я уже начал было дремать, как Анатоль вдруг резко умолк. Туманный берег исчез, а следом растаял котелок с вкусным варевом и потрескивающим под ним костерком. Я вновь очутился внутри пыльного шкафа. Открыл глаза, уставился в темноту перед собой. Анатоль напряженно молчал.

- Ты чего? – не понял я.

Темнота напротив колыхнулась и, тяжко вздохнув, произнесла:

- Потребности…

- Какое дурацкое слово. Неужели нельзя по-другому сказать?

- Это как?

- Как все нормальные пацаны говорят: посрать там, ну или покакать на худой конец. Потребности… придёт же в голову.

- Я так не могу, - признался Анатоль, - иначе воспитан.

- Ну хорошо, если не нравятся мои варианты, замени на другие – более приличные.

- Какие например?

Я на секунду задумался:

- Ну, к примеру, отложить личинку.

- Фу! – не сдержался Анатоль. – Что же здесь приличного? Да за такую аналогию меня бабуля из-за стола выгонит, а маман и того хуже, по шее съездит.

- Тогда спустить коней.

- В смысле?

- В прямом.

- Где такое говорят?

- У нас в Красильницком.

- Ерунда какая-то, - не поверил Анатоль, – неужели поймут?

- А чего там понимать, чай не шифр египетский. Скажешь, мочи нет, прямо терпежу никакого, так хочется спустить коней, и каждому станет понятно – этот щас в портки навалит.

- А кони здесь причем?

- Без понятия, - признался я. – Кони и кони… Ты же не возмущаешься, когда слышишь выражение «глиста во фраке»? Почему именно она, а не енот или ещё какое животное.

- Всё равно странно, - решил не сдаваться Анатоль. - Кони животные благородные, их к срамному делу приписывать глупо.

- Глупо с людской молвой спорить. Ежели в народе повелось про коней, значит так тому и быть.

Анатоль промолчал, и я решил развить успех.

- Сам посуди: какого животное на Руси самое стремительное? В Африке понятно – гепард, а у нас быстрее коня никто не скачет. Вот как прижмёт, так и побежишь, сверкая копытами, - не удержавшись, я засмеялся от собственной шутки. И правда, смешно получилось. Надо будет пацанам рассказать.

Толик же продолжал напряженно молчать.

- Что, сильно прижало? – посочувствовал я.

- Мочи нету.

- Я в комнате ведро видел, сходи в него.

- Как-то неприлично, - засомневался Анатоль.

- Неприлично будет, если ты прямо сейчас в портки навалишь. Неприлично и неудобно… Поэтому возьми ведро, сядь в углу, сделай своё дело, и прикрой чем-нибудь сверху, чтобы не воняло. Только бумажку взять не забудь - зад подтереть. Её здесь полно должно быть, любую коробку открой.

Интеллигентный Анатоль спорить не стал. Видать и вправду прижало бедолагу. Вона как резво вскочил, едва не пробив башкой верхнюю полку. Вылетел из распахнутой дверцы, аки донской рысак. И поскакал… поскакал по комнате, цепляя коробки, да двигая стулья.

- Ведро накрыть не забудь, - напомнил я вдогонку, - а то нам ещё здесь сидеть.

Любоваться процессом, понятное дело, не стал. Прикрыл дверцу и, облокотившись о стенку шкафа, расслабился. Позабыл на мгновение о неприятных обстоятельствах и о том, где нахожусь. Зря - потому как жизнь подобные вещи не прощает.

Первое, что я услышал, были тяжёлые шаги в коридоре. С испугу открыл рот, но крикнуть ничего не успел – входная дверь с шумом заскользила по полозьям. Сквозь щель я увидел, как в комнату вошёл молодой парень, весь в чёрном – ровно монах. Из-под чёрной же рубахи наружу был выпростан крест – чуть больше обыкновенного латунного, что висел на моей шее. На рукаве красовалась широкая повязка с письменами. Издалека буквы не разобрать, но я был уверен, что надпись сделана на церковнославянском. Жарёмовские другого не носили. Были у них ещё широкие пояса с молитвами и головные повязки с христианскими символами, способными защитить от лютого чародейства, творимого одержимыми, то бишь носителями маркера. Сектанты в это истово верили. Как верили и в то, что смерть любого из нас сделает мир лучше.

Первые последователи Жарёмы, возведённого ими же самими в ранг святого, были вооружены ножами для разделки туш. В Сибири предпочитали орудовать охотничьими вместо мясницких, а на юге были серпы и косы. Использовать же общепринятое холодное оружие строго воспрещалось: ни тебе казачьей шашки, ни турецкой сабли. А всё потому, что сектанты верили в неуязвимость «бесовского отродья» к любому типу оружия. Дескать, заговоренные они противу лезвия, предназначенного людей убивать. Глупости, конечно… Носители маркера по своей физиологии мало отличались от обычного человека, поэтому помирали одинаково: что от серпа, что от казацкой шашки.

После убийства тело «бесноватого» обезглавливали и предавали очистительному огню. Над тем, что не пожрало пламя читали Псалом 90 «Живый в помощи вышняго». Отрубленную же голову заливали святой водой, оставляли в холодном месте на три дня, вновь читали псалмы и молитвы. И только после этого хоронили останки где-нибудь в лесу, в диком месте… В общем мороки с процедурой изгнания хватало. Может потому и решили от неё отказаться в пользу более эффективного метода истребления.

У вошедшего в комнату парня была винтовка. Ни нож, ни серп, а обыкновенный огнестрел. Не знаю, на что рассчитывал сектант, проверяя комнаты. Может, ожидал увидеть перепуганных студентов или замерших от ужаса лаборантов. Вместо этого ему попался Анатоль.

Приятель, что называется, был застигнут в процессе: с расстегнутыми штанами, раскорячившийся над ведром. И нет бы уйти справлять нужду в местечке поукромнее - в уголок там или за нагромождением коробок. Так нет, расположился Анатоль аккурат напротив двери, в трёх шагах от вошедшего. Прямо картина Репина «Не ждали»… Причём оба.

Первым очнулся Толик. Взревев раненым вепрем, он бросился на вошедшего. Тот даже винтовку поднять не успел, как оказался сбитым с ног. Вылетел в коридор вместе с Анатолем.

- Да твою же…, - выругался я. Чуть не сломал дверцу, пока выбирался наружу. Слишком сильно дёрнул второпях - вот ту и заклинило, сорвав с направляющих. Шкаф ходил ходуном, пока я, не переставая чертыхаться, крутил, тряс, давил. Всё это время фантазия рисовала картины одну ужаснее другой. И не было в ней живому Анатолю места. Куда обыкновенному тюфяку противу снаряжённого на убийство сектанта?

На деле же всё оказалось иначе. Выбежав в коридор, я обнаружил распростёртое на полу тело сектанта и Анатоля, лежащего поверх. В отличие от противника парень шевелился и даже предпринимал попытки подняться. Вот только спущенные до колен штаны мешали. Хорошо хоть трусы остались на месте. Иначе бы совсем неприглядным зрелище вышло.

Первым делом я отбросил винтовку в сторону: просто пнул её к стене от греха подальше. Вторым делом попытался поднять приятеля. Получилось неважно. Анатоль, вместо того чтобы помочь, всячески трепыхался, беспорядочно двигал руками и ногами, норовя завалиться набок. Пришлось наорать. Только после этого парень пришёл в чувства, встал и трясущейся рукой указал на лежащее тело.

- Он… он жив?

- Без понятия, - признался я.

- Может, пульс проверить?

- А может, его ещё одеялкой укрыть?

- Человек же…

- Этот человек пытался тебя убить и попытается снова, когда придёт в себя, - я сделал короткую паузу и добавил, - конечно, если не сдох.

Сектант не подавал признаков жизни. Я на всякий случай обошёл тело по широкой дуге - поднял винтовку. Знать бы как с ней обращаться. Вроде ничего хитрого: спусковая скоба имеется, и приклад - всё как у любимого ружья Лукича, только то было двустволкой со специальным рычажком. А здесь…

Покрутил в руках тяжеленное оружие, но не нашёл даже малейшего намёка на рычаг. И как тогда разломить, куда патроны вставить?

На выручку пришёл Анатоль. Взяв у меня оружие, он принялся объяснять:

- Это вариант пехотной винтовки, изготовленной по образцу модели Эванса - смотри, - щелчок, и обойма выскочила из приклада.

Я аж чуть не присвистнул от удивления. То-то она такой тяжёлой показалась - внутри четыре патрона, снаряженных не дробью, как у Лукича, а настоящими пулями: длинными с заострённым навершием.

- У нас такие винтовки не используются из-за ненадёжности конструкции магазина, - продолжил пояснять Анатоль, - а румыны поставили на вооружение.

- Так это румынская? – удивился я ещё больше.

- Точно не скажу, - признался парень, - но похоже на то. Во время турецкой компании наша армия взяла целые склады данного типа вооружения. Охранять трофеи поставили местных бессарабов, а те, как водится, половину разворовали. Столько лет прошло, а винтовки до сих пор на рынке всплывают.

- Ух ты, вот это ца-ца, - невольно восхитился я, - солидная, четырёхзарядная.

- Пяти, - поправил Анатоль, - пятый патрон в стволе. И да, насчёт солидности я бы поспорил. Оружие выглядит красиво, но имеет ряд существенных недостатков. Как я уже говорил, основная проблема возникает с конструкцией магазина – случаются осечки. К тому же качество металла оставляет желать лучшего. После десяти тысяч выстрелов ствол нужно менять.

- Десять тысяч это разве не много?

- Для охотничьего ружья, возможно, а для оружия регулярной армии непозволительная роскошь.

Я аж присвистнул от удивления.

- И откуда ты всё это знаешь?

- У меня дедушка служил в восьмом кавалерийском в турецкую кампанию. И даже был награждён орденом Святого Георгия третьей степени, - не без гордости заметил Анатоль.

- Ты о нём ничего не рассказывал. Всё о бабушке, да о бабушке, о том какие она вкусные пироги печёт, а про боевого деда ни слова.

- Он умер, - пояснил парень. Настолько коротко, что пропало всяческое желание выяснять подробности.

- А с оружием обращаться он тебя научил?

- Да, но конкретно с этой моделью прежде сталкиваться не приходилось, - признался Анатоль. Внимательно осмотрел винтовку, вскинул к плечу, прицелился. И куда только делся тюфяк. Сейчас он совсем не походил на того прежнего Анатоля, которого знал весь поток. Уверенные движения, острый взгляд, даже манера говорить изменилась, став по-военному чёткой и звонкой. Общий молодцеватый вид портили лишь болтающиеся ниже колен штаны. Увлечённый новым занятием парень так и не удосужился их натянуть.

Спустя полминуты он вынес свой вердикт:

- В целом похоже на вариант испанского «Herpestes», он же «Мангуст». У дедушки имелся такой в коллекции. Но есть одна существенная разница. Из-за непривычного расположения магазина центр тяжести смещён ближе к плечу.

- Это плохо? – спросил я.

- Кому как… Лично мне удобнее.

- Вот и ладушки. Значит будешь ответственным за стрельбу.

- Я? – растерялся Анатоль.

- Ну не я же… Пока шмонаю, следишь за клиентом, чтобы тот не вздумал резко ожить. Только дёрнется – сразу стреляй. Наповал, чтобы в следующий раз неповадно было… Ну и по сторонам поглядывать не забывай.

Анатоль в одну секунду растерял уверенность, превратившись в прежнего тюфяка. Как-то весь обрюзг, ссутулился. Открыл рот и принялся лопотать:

- В смысле стрелять? Мы что, больше прятаться не будем? Я один много не навоюю. Я вообще воевать не умею - это дед военный… охотник. Я с ним на охоту ходил: на лисиц, на зайцев, на кабанов, но на людей ни разу… Я имею в виду, чтобы воевать. Нам лучше вернуться в комнату…

- И снова спрятаться в шкафу? – закончил я за парня фразу. – А ты видел, что в том конце коридора творится?

Для верности указал парню за спину. Тот оглянулся, а после растерянно уставился на меня, всем своим видом словно говоря: «ну и чего»?

- Про оружие знаешь, а про пожары значит не в курсе? – заключил я. – Присмотрись повнимательнее… Видишь, как дым стелется?

- Да его там мало, можно сказать и нет совсем.

- Это пока мало, а когда станет много, мы с тобой отсюда хрен выберемся. Пару раз вдохнул горелого и всё - башка поплыла, глаза заслезились, хрен знает куда бежать. В один миг потеряешься.

- Ты горел?

- Господь миловал, но о том, как полыхал посёлок, слышал неоднократно. И науку про пожарную безопасность знаю на зубок. У нас этому с малолетства учат - и старшаки, и взрослые: что ежели костерок в степи разведёшь, то лучше сразу вешайся. Иначе найдут и изобьют до смерти. А то, что отыщут, - не сомневайся. Степь - она большая, дым за многие километры виден.

- Сколько у нас времени? - было заметно, что Анатоль впечатлился.

- Без понятия, - признался я, - может, две минуты, может, пять. А будем продолжать лясы точить, и того не останется.

Парень понятливо кивнул, перехватил винтовку поудобнее.

Нет, всё же дед-молодец, успел кое-чему научить внука. Жаль только, помер, оставив парня на попечение бабки. Был бы живой, может, и не вырос Анатолий тюфяком. Характер-то у парня имелся. Сойдёт в качестве крепкой заготовки, которую ещё ковать и ковать. Не расстегаями да кулебяками, при всём уважении к бабушкиным пирогам, но чем-то куда более серьёзным.

Пока думал об этом, руки сноровисто обыскивали лежащее на полу тело. Сняли с пояса чехол с ножом. Вытащили из кармана корешок билета от городского транспорта, книжку молитвенник – маленькую, на полладони. Обыкновенно такие продавались в церковной лавке вместе с иконками. В сумке, валявшейся рядом с телом, обнаружились патроны к винтовке, два запасных магазина и скрутка ремня. Для чего предназначался последний, я так и не понял, поэтому отложил в сторону.

Передав сумку с боеприпасами приятелю, поднялся с колен. Бросил последний взгляд на распростёртое на полу тело. Из-под ворота чёрной рубахи наружу выбился крестик. Самый обыкновенный - латунный, как я и думал. Вместо цепочки - тонкая верёвка.

Похоже, помер брат во Христе. Хотя какой он мне к бесам брат – просто сектант, взявший на вооружение имя Бога… Не он первый, не он и последний. Как сказано у Матфея: «ибо многие придут под именем Моим, и многие прельстятся».

На всё про всё у нас ушло не более двух минут. За это время Анатоль успел подтянуть штаны и теперь с ружьём наперевес выглядел вполне себе бравым воякой. Даже отдал приказ:

- Пойдёшь за мной.

Я аж опешил от неожиданности.

- Чего так? Я вроде пошустрее буду.

- Тут дело не в шустрости, а в зоне огневого поражения. Иди следом, если не хочешь угодить под пули.

Я спорить не стал. Повесил трофейный чехол с ножом на пояс, и пристроился за спиной Анатоля. Только сейчас заметил, насколько парень был напряжён. Мокрое пятно расползлось по форменной рубашке, достав до поясницы. На шее повисли мелкие бисеринки пота. Да и шлейф от приятеля шёл соответствующий – резкий, кисловатый, перешибаемый разве что запахом гари, заметно усилившимся в последние минуты.

Дым тонкими нитями стелился по полу: цеплялся за ноги, настойчиво полз следом, норовя задержать. Только куда ему бесплотному?

Мы продолжали идти вперёд. Надо отдать должное Анатолю, задававшему темп нашему небольшому отряду. Он не спешил, не гнал вперёд, ступал сторожко, как высказался бы дед Пахом. Всё внимание сосредоточил на происходящем впереди. Я же то и дело оглядывался, наблюдая за тем, как огненный змей постепенно набирает силу. Уже не было видно противоположного края коридора. Клубящийся дым скрыл не только стены, но и брошенное тело сектанта. Нам ещё повезло, что этаж третий. В крайнем случае можно будет рискнуть и прыгнуть. А как быть тем, кто оказался выше? Кто заперт на шестнадцатом и ждёт помощи? Тут выбор остаётся невелик: или сгореть в огне, или помереть от пули сектантов.

Возле первого перекрёстка Анатоль остановился. Облокотившись о стену, аккуратно заглянул за угол, прошептал:

- Никого… Куда дальше?

- Погоди, дай подумать, - принялся я чесать голову.

Как назло, на полу отсутствовали цветные линии, позволяющие ориентироваться на местности. Не особо информативные, но хоть что-то в этом однообразном лабиринте коридоров.

Ситуация была, прямо как с «Витязем на распутье» кисти известного художника. Сидел былинный богатырь на коне да голову ломал, выбирая один из трёх вариантов, высеченных на дорожном камне: прямо поедешь - смерть встретишь, налево – женишься, направо – любимого коня потеряешь. Варианты один хуже другого. Ещё и обстановочка на картине соответствующая: черепа повсюду валяются, вороны кружат.

Повезло витязю, ему были известны конечные результаты. Нам же лишь оставалось уповать на собственные силы.

- Так, налево…, - я принялся усиленно тереть лоб, в попытке активизировать память, - налево… Налево должен быть коридор с двумя лестницами и, кажется, дальше лифт… Да, лифт и переход в другое крыло. За ним должна идти галерея, широкая такая…

- Всё верно – галерея, а ещё зона отдыха и кафе, - подтвердил Анатоль. Кому как не ему было знать об этом. Наипервейшему гурману на потоке, испробовавшему каждое местное блюдо.

- Галерея – это отлично… Пространства много, значит при необходимости будет где спрятаться. Теперь, что касаемо коридора прямо… Если не изменяет память, в той стороне должен находится переход в другой учебный корпус. И ещё был спуск вниз, точно был… Но переход длинный, метров триста, может, больше - голые стены и панорамные окна, при всём желании спрятаться не получится. И будем мы там светиться как медный грош в солнечную погоду. Получается, что прямо - не вариант. Остаётся направо… А направо сплошные лаборатории и вроде тоже спуск имелся, ведущий на парковку.

- Нет, для того чтобы попасть на парковку, нам нужно пройти через соседний коридор, - уточнил Анатоль, – а здесь запасной выход.

Я сразу вспомнил дверь с нарисованным поверх квадратом ярко-красного цвета. Вечно закрытую несмотря на правила. Они здесь все были закрыты, чтобы студенты не бегали и не курили. Ректору пришлось действовать кардинально, поскольку иные меры воспитания (в виде выговоров и штрафов) на нарушителей не действовали.

- Может уже открыли, - предположил парень, - тут как бы пожар.

- Тут как бы стреляют, - передразнил я. – Кому есть дело до соблюдения норм пожарной безопасности, когда по зданию разгуливают вооружённые фанатики.

- Твоя правда, - признал Анатоль, - но если дверь открыта, мы сможем сбежать.

- А если закрыта, мы окажемся в тупике, и придётся возвращаться обратно.

- Значит налево?

- Налево, - подтвердил я.

Анатоль тяжко вздохнул. Первый раз на моей памяти любитель булочек не захотел идти в сторону кафе.

Первые трупы мы увидели, когда стены коридора разошлись, образовав галерею с колоннами. По бокам располагались небольшие ниши, оборудованные под мягкие зоны с круглыми диванчиками. Места знакомые…

Однажды довелось сидеть здесь вместе с Милкой, угощавшей мороженым после очередной шашуги. Едва сумели отыскать свободный столик. Посетителей тогда было навалом. Они и сейчас здесь были - лежали, застигнутые пулями врасплох: кто на диване, кто вверх ногами на столике. Порой застывшие в самых нелепых позах. Я вдруг поймал себя на мысли, что вглядываюсь в их лица, пытаясь отыскать знакомых. Может даже…

- Пошли отсюда, - произнёс я не своим голосом. Обернулся и увидел застывшего на месте Анатоля. Парень стоял возле стойки кафе-мороженного - некогда весёлого, разукрашенного в цвета радуги заведения. Теперь же это место превратилось в бойню. Повсюду была кровь: разлившиеся лужи, брызги и потёки на стенах, на перевёрнутых столах и стульях. Тела валялись сломанными куклами. Их было много, и они были повсюду, куда ни отведи взгляд.

- Больше в это кафе ни ногой, - пробормотал побелевший Анатоль.

Я сделал шаг и услышал хруст под подошвой. С ужасом подумал, что это могут быть чьи-то пальцы, но нет – всего лишь запасной магазин от ранее виденной румынской винтовки. Той самой, что сейчас сжимал в руках Анатоль.

- Больше сюда ни ногой, - повторил он снова.

- Нам пора.

На этот раз парень меня услышал. Молча кивнул и пошёл вперёд, мимо изрешечённой пулями стены. Я пристроился за массивной фигурой сокурсника, и вновь поймал себя на мысли, что, ежели нарвёмся и начнут стрелять, первого, кого завалят, будет Анатоль. Подленькая такая мыслишка, но до чего настойчивая. Как ни гони, всё равно в голову лезет.

- Знаешь, чего бы я сейчас хотел? Снова спрятаться в шкафу, - неожиданно признался Анатоль.

- Прошлый раз в шкафу тебе не сиделось, - пошутил я в ответ.

- Да, знаю… В туалет так и не сходил – не успел. Тогда хотел, терпеть мочи не было, а сейчас словно отрезало.

- Бывает, - заметил я. – Организм у каждого по-разному работает. У кого-то со страху трусы пачкает, а у кого-то наоборот – крепит. Да так, что потом трое суток в туалет сходить не можешь.

- Трое суток я бы не хотел, больно много.

- Ну в таком деле предугадать нельзя. Человек он ведь собственной кишке не хозяин. Как та сработает, так и будет.

На этом наш диалог закончился. Анатолю не нравилась выбранная тема, я же изначально не был настроен на беседу. Тут бы подступивший к горлу ком сдержать. Не смотреть, только бы не смотреть на лица. На бледные маски смерти. И ладно бы те были как у покойников, что неоднократно доводилось видеть в гробу, во время прощания с усопшим. Для родных - горе, а для босяков Красильницкого лишняя возможность получить горсть конфет. Как шутила пацанва, в урожайные дни до мешка сладостей можно набрать. И я, чего греха таить, тоже набивал карманы.

На подобных мероприятиях всё выглядело чинно и благородно. Мертвецы лежали ухоженными, с умиротворённым выражением лица. Здесь же - глаза выпученные, рты перекошенные, руки-ноги, сведённые судорогой. У одного лаборанта и вовсе заместо лица - кровавое месиво с торчащими по центру зубами. Не смотреть, только бы не смотреть…

В конце концов мы миновали эту треклятую галерею и, повернув за угол, оказались в очередном коридоре. Не таком длинном как прошлый, что не могло не радовать. А ещё на полу появилась синяя линия, информирующая о наличии впереди лифта. Понятно, что тот вряд ли будет работать, но где лифты, там и лестница, там и спуск на первый этаж.

Вдохновлённый Анатоль заметно прибавил шагу. Принялся во всю пыхтеть и топать, позабыв о том, в какой ситуации мы оказались. Ну и, как следствие, нарвались.

Я первым заметил силуэт фигуры, замаячивший в дальнем конце. Это не был лаборант из числа местных, те не ходят в чёрных одеждах. Как и преподаватели, вынуждены носить белые халаты на территории клиники. И точно не студент, последних легко было отличить по форменным тёмно-синим цветам. А значит…

Внутри так всё и обмерло. Ровно на секунду, спустя которую я ожил, поспешив ткнуть кулаком идущего впереди Анатоля.

- Стреляй! - вырвалось из моего рта вместе с воздухом. Почти шёпотом, но парень услышал - застыл каменным изваянием посреди коридора. Винтовка в его руках качнулась, но вместо того, чтобы изготовиться к стрельбе, напротив, опустилась дулом вниз.

- Стреляй же! - не выдержал я.

Захотелось снова ткнуть Анатоля в спину. Я сжал пальцы в кулак, но тут до ушей донеслось: «не мешай». Удивительно твёрдое от обыкновенно мягкого и покладистого тюфяка.

Фигура в конце коридора тем временем продолжала идти. И шла она прямо на нас, спокойно и уверенно, нисколечко не сбавляя шага. Расстояния между нами оставалось ещё предостаточно, поэтому лица было не разглядеть, как и подробностей в одежде. Зато оружие в его руках я видел отчётливо: длинный ствол, широкий приклад. Всё та же треклятая румынская винтовка.

Нога сама собой сделала шаг в сторону, и незнакомец оказался закрыт широкой спиной Анатоля. Точнее это я от него спрятался. Да, испугался… а кто бы не испугался на моём месте? У кого бы сердце не ушло в пятки при виде идущего на него вооруженного человека. Не просто залётного чувачка, а фанатика, готового убивать и готового умирать во имя идеи. У такого пощады не вымолишь.

Первой мыслью, пришедшей в голову, была мысль о бегстве. Среди поселковой шантрапы подобное не считалось чем-то зазорным. Играть в благородство – удел богатых аристократов и выдуманных героев. У пацанвы же с этими понятиями было куда проще: на многое закрывались глаза, особенно когда на кону стояла жизнь.

Разумеется, существовали определенные обязательства для тех, кто состоял в банде у малажцев или стригунов. Но это если состоял, а когда одиночка - идут они все лесом.

Я Анатолю точно ничего не должен. Он мне ни сват, ни брат, вообще никто. Согласился винтовку таскать, вот пускай и стреляет. Я ему здесь чем помогу?

Желание задать стрекоча было велико. Настолько, что аж в подошвах зазудело… Но я не свалил. Вместо этого вытащил из чехла трофейный нож: посмотрел на блеск стали, покрутил пальцами – вроде немножечко полегчало. Выглянул из-за спины Анатоля. Если раньше и были какие-то сомнения, что перед нами сектант, то теперь они полностью отпали. Та же самая чёрная рубаха, широкая повязка с письменами на рукаве. И винтовка…

Идущий неожиданно вскинул её и грохнул выстрел: один… второй. Да так, что в ушах зазвенело. Одна из пуль угодила в стену неподалеку, оставив след из тёмной борозды. Другая… Не знаю, наверное, улетела куда-то. У меня и до этого не особо много мыслей было в голове, а после того, как бабахнуло, и вовсе не стало. Каждый волосок на коже, каждая клеточка организма – всё превратилось в ожидание третьего выстрела. Я внутренне сжался и даже закрыл глаза. Хотел присесть, но куда там – ноги со страху отказывались слушаться.

Господи, помоги… Господи, помоги.

Похоже всё… это конец.

Прикрывавшая от выстрелов спина вдруг колыхнулась, и до ушей долетело бормотание Анатоля:

- На изготовку… И раз-з.

Парень сделал шаг вперёд. Теперь он стоял передо мной не сплошной стеной, как было прежде, а боком - левая нога впереди.

- И два.

Винтовка поднялась, указывая дулом прямёхонько на сектанта. А тот был занят собственными делами, не обращая на нас никакого внимания. Бросил под ноги пустой магазин и принялся рыться в наплечной сумке.

- И три.

Анатоль отвёл локоть, уперев громоздкий приклад в плечо. Я видел, как дрожали его руки, как ходил ходуном ствол. Слышал громкое сопение, больше похожее на собачье. Ждал, когда тот скажет «четыре», отдаст одну ему понятную команду, но парень отчего-то медлил. Словно выжидал, когда противник отыщет в недрах сумки запасной магазин, чтобы провести дуэль по-честному. Дурацкая мысль… Понятно, что ни о чём таком Анатоль и не думал. Но почему тогда медлит, почему не бормочет следующую цифру? И сколько их ещё требуется назвать, чтобы в конце концов прозвучал выстрел.

Анатоль вдруг перестал сопеть. Застыл, превратившись в каменное изваяние. Даже винтовочный ствол перестал трястись. Секунду назад мандражировал, словно лист на холодном ветру, а тут…

Не успел я додумать, как грохнувший выстрел ударил тяжёлым молотом по перепонкам. Вспышка пламени вырвалась из ствола вместе с пороховыми газами. Фигура в конце коридора неловко покачнулась и завалилась назад. По полу застучали и покатились патроны, высыпавшиеся из распахнутой сумки.

- Четыре, - пробормотал я, ощутив боль в ладони, стиснувшей рукоять ножа.

Анатоль опустил ствол, щёлкнув предохранителем. Засопел, как раскормленный любящей хозяйкой мастиф – тяжело и прерывисто.

- Ну ты, бл…ть, даёшь! - невольно вырвалось у меня. – Видать дедушка твой толковым охотником был, раз сумел обучить. Я не профи, но такого! Чтобы из непристрелянной винтовки да с длинной дистанции угодить прямо в яблочко? Только веер брызг из башки - бамс!

Я изобразил звук, которого в реальности не было. Ещё и руки развёл в стороны, изображая последствия выстрела. Наверное, со стороны это выглядело глупо, только мне было плевать. От всего пережитого распирало. Хотелось говорить и говорить, не умолкая ни на минуту. Я выдал очередную тираду - наиглупейшую про геройский поступок, и про то, что теперь Толика обязательно покажут в новостях. Может медаль вручат – Георгиевскую или чего там ещё полагается за храбрость.

На это Анатоль лишь вздохнул. И чего, спрашивается, печалится? Будто это он сам, а не кто-то другой лежал на полу с прострелянной башкой.

Засунув трясущимися руками нож обратно в чехол, я скомандовал:

- Пошли, герой… Пока толпы поклонников не набежали.

Анатоль не пошевелился.

- Ты чего это? – я с удивлением воззрился на замершего парня.

- Не могу.

- В смысле? Тебя чего, ранило?

Анатоль покачал головой.

- Если хочешь передохнуть, давай обождём с минуту. Тут вроде дыма нет.

Я на всякий случай огляделся. Дыма не было - ни в одном из концов коридора, как и сопутствующего пожару запаха гари. Точнее, запах был, но уж совсем не характерный для процессов горения. Скорее так воняло в тёмных закоулках, куда спешили застигнутые нуждой прохожие.

Я с подозрением уставился на Анатоля, а тот растерянно улыбнулся в ответ:

- Я это… коней приспустил… малясь.

Глава 9. Болезнь хуже чумы.

Все последующие дни общественность стояла на ушах. Газеты буквально пестрели заголовками про устроенный на территории Академии теракт. И не только имперские… В какой-то момент эта новость стала номером один в мире. Спасибо Аполлинарию Андреевичу – расстарался, принёс подборку иностранных газет: британская «Independent» и северо-американская «New York Herald», австро-венгерская «Wiener Zeitung» и индийская «Bombay Samachar».

Князь, увидав стопку таблоидов на столе, лишь покачал головой:

- Мой друг, поймите меня правильно, я ни в коей мере не сомневаюсь в вашей компетенции. Из нас двоих именно вы доктор, но вы точно уверены, что подобное чтиво парню не повредит?

Это он так переживал за мою психику. Когда грозился отвернуть башку из-за японского линкора, почему-то о здоровье моём не беспокоился. А тут выискался, благодетель.

Аполлинарий Андреевич заверил князя, что со мной всё будет в порядке и что такой крепкой психики ещё поискать. Прав был доктор. Не то, чтобы я совсем не переживал и не вспоминал случившееся в тот день. Попробую тут забудь, когда из каждого утюга вещают про теракт. Ему даже название придумали - «Жарёмовский полдень». Журналисты решили не нарушать традицию, поскольку «Жарёмовская Ночь» уже была, так почему бы не случится новому времени суток.

Правда, с самим названием произошла некоторая путаница. Иностранные таблоиды вышли в печать с заголовками про Жарёмовский полдник, чаепитие, и даже перекус. Князь по этому поводу злился, обвиняя во всём проклятых англичан, что даже на чужой трагедии пытались заработать, придумав отсебятину для красного словца. Дескать на инглише полдень звучит не столь внушительно, как на языке оригинала. Всюду англичанка влезет, всюду нагадить норовит. Аполлинарий Андреевич же придерживался иного мнения, настаивая на банальной ошибке в переводе. На том они с князем и поругались - сильно. Казалось бы чепуха, кому какая разница. От правоты той или иной стороны реальность не изменится. Но князю и того было достаточно. Он даже чаю не допил, укатив лечить расшатанную нервную систему в очередное казино. Вот до какой степени распереживался человек.

Аполлинарий Андреевич поступил иначе.

- Ты ещё не ужинал? – спросил он меня. – Вот и прекрасно, тогда одевайся. Нас ждёт прогулка на свежем воздухе.

Над городом сгустились сумерки, слишком ранние для этого часа. Фонари не горели, поэтому витрины и фары проносящихся мимо автомобилей служили единственными источниками света на улочке, огороженной забором из высоких домов. Здешний асфальт если и видал солнце, то лишь в редкие часы зенита. А сегодня и того не было, поскольку облака с раннего утра затянули небо серой пеленой - слишком прозрачной для возможного дождь.

Жаль… хороший ливень сегодня точно не помешал. Он бы прибил к земле удушливый запах бензиновых выхлопов и нагретого асфальта, отдававшего горечью во рту. Тоже мне, прогулка на свежем воздухе. Нет, Афанасию Петровичу, конечно, виднее – из нас двоих именно он дипломированный специалист по медицине. Но тогда пускай не жалуется, что иногда приходиться харкать, чтобы хоть как-то избавиться от неприятного привкуса.

Район был знакомый. Гулял по нему неоднократно и с доктором, и в сопровождении людей Ромеро. Знал уже, что за поворотом будет заведение общепита, нечто среднее между кафе и ресторанчиком мелкого пошиба. Местные называли это закусочной. Звучало забавно, особенно с учётом того, что внутри не наливали. Алкоголя здесь не было совсем, даже лёгкого пива. Зато на выбор предлагали несложные блюда вроде того же омлета или жареной картошки с грибами. А ещё здесь был наивкуснейший десерт – натуральный пломбир с шоколадной крошкой. Пожалуй, лучшего я и не пробовал. Афанасий Петрович – хитрец, об этом конечно же знал. Сколько раз упрашивал сводить меня именно сюда из-за мороженого, вот доктор и сподобился

Мы поднялись по крутым ступенькам крыльца и оказались в полупустой зале. В обед здесь было не протолкнуться от народа. Кого здесь только не встретишь: таксисты, строители, клерки и прочая рабочая публика, забегавшая перекусить в положенный перерыв. Хватало и учеников из располагавшейся по соседству школе - их легко можно было отличить по унылой серой расцветке формы. В общем, было не протолкнуться.

Вечером народу становилось пожиже, да и контингент становился другим. В основном это была молодёжь из числа неработающих – компания подростков, не знающая, чем занять в свободные часы. Если поселковая пацанва обитала на крышах или в массиве заброшенных гаражей, то городские предпочитали проводить время в подобных забегаловках.

Обычно они занимали дальний столик в углу, а если не хватало мест, подтягивали стулья - усаживались и принимались галдеть. По правилам общепита посетители обязаны были заказать как минимум один пункт из меню. Денег у молодых не водилось, поэтому приходилось обходить правила, к примеру, заказать одну чашку чая на всех. И сидеть с ней до позднего вечера. Не придёшься.

В центре города с этим пытались бороться: вводили ограничения на количество людей за одним столом, вешали таблички «тихая зона» или «шуметь запрещено». Не знаю, на сколько это помогало там, но здесь, на окраине, на это смотрели сквозь пальцы: ничего не ломают, не безобразничают - и то ладно…

Я увидел, как поморщился Аполлинарий Андреевич, когда ушей его достиг заливистый гогот. За дальним столиком расположилась как раз одна из таких компаний: три пацана и две девчонки приблизительно моего возраста. Вещь совершенно недопустимая для посёлка. Это голопузая детвора могла гулять, как ей заблагорассудится, на то она и детвора. Но чтобы уважающие себя пацаны взяли в компанию девчонку? Да ни за какие коврижки!

Гулять - одно дело: старшаки сплошь и рядом разбивались с барышнями на любовные парочки – понятно, для каких целей. Но чтобы тусоваться всем вместе? Каждому известно, что бабы по природе своей существа слабые, их в мужские дела посвящать нельзя. Ляпнут языком своим что ни попадя, или специально проболтаются от обиды женской. И всё – амба, потому как дела в Красильницком сплошь непростые и народ кручёный. Прилетит оттуда, откуда не ждёшь.

Нет, эти сразу видать – городские, прилизанные. Из семей небогатых, но вполне обеспеченных, раз могут позволить себе хорошо одеваться. Из-под стола торчали модные кроссовки на толстой подошве. Штанов не было видно, но я почему-то был уверен, что все трое являлись гордыми обладателями «вельветок» - зауженного недоразумения с голой щиколоткой, столь модного этим летом у городских пижонов. А ещё один из них выделялся огненно-рыжей шевелюрой, имеющей явно искусственное происхождение. Крашеный, стало быть.

Девчонки были под стать: яркие губы, густо подведённые глаза. На ушах и на пальцах положенные побрякушки в виде серёжек и колец. На маечке одной из них было выведено ломанными буквами иностранное слово. На французском, поди... Потому как под надписью красовалась выложенная стразами Эйфелева башня.

Детки не обратили на нас никакого внимания, продолжив что-то весело обсуждать. Но и мне, собственно, было плевать на них с высокой колокольни. Только Аполлинарий Андреевич в силу возраста не переносил шум, оттого и морщился. Хотел я предложить ему пойти в другое место – потише, но вспомнив про десерт, передумал. Другого такого пломбира в округе нет.

Мы заняли столик подальше от шумной компании. Подошедшая официантка, вымученно улыбнувшись, протянула меню.

- Не стоит, - отказался Апполинарий Андреевич, - мы у вас не первый раз, поэтому знаем, что заказывать. Мне пожалуйста пирожное буше с кремом шарлот и чашечку чёрного чая, а молодому человеку…

- Пломбир с шоколадной крошкой, - произнёс я согревающую душу фразу.

- И всё, - удивился доктор.

- Две порции, - недолго думая выдал я.

- Может возьмешь что-нибудь посерьёзнее? Одним десертом сыт не будешь.

Ну раз настаивает… Кто я такой, чтобы с доктором спорить? Ох, бедный мой желудок. Вздохнув тяжело, принялся перечислять:

- Картошки жареной с грибами и луком. К нему мяса по-французски, огурчиков свежих и сыру обыкновенного вологодского нарезного, и крылышки куриные во фритюре с соусом… нет, лучше с горчицей, - я вопросительно уставился на Аполлинария Андреевича. Тот ободряюще улыбнулся. – И ещё пломбиру с шоколадной крошкой три штуки.

- Ваш заказ принят.

Ждали мы недолго. Это же забегаловка, не ресторан. Глупо надеяться, что ради тебя станут специально готовить. Жаренную пару часов назад картошку подогрели, выложили на блюдо и вуаля: кушать подано. Была она мягкой, местами склизкой - не хрустела корочкой на зубах, как положено. Но я всё съел. Даже такая картошка всё равно вкусная, в особенности с грибами. И жестковатое мясо умял за обе щеки, предварительно сдобрив горчицей – хорошенечко так, не пожалев, отчего из глаз покатились непрошеные слёзы. Пришлось срочно заедать огурцами.

К крылышкам я подступил с куда меньшей охотой. Хорошо, что порции в этой забегаловке были больше для видимости, чем по существу. Иначе бы точно не осилил.

Аполлинарий Андреевич, всё это время потягивающий чашечку чая, неожиданно произнёс:

- А ты изменился.

Перестав жевать, я вопросительно уставился на него.

- Помнишь, год назад мы сидели с тобой в похожем заведении? Ты даже столовыми приборами толком пользоваться не мог, торопился - глотал, и того гляди норовил скатиться под стол. А сейчас? Спина ровная-прямая, нож в правой руке, вилка в левой, пищу пережёвываешь тщательно. Прямо небо и земля по сравнению с тобою прошлым.

«Так вы же меня и дрючили всё это время. Натаскивали так, что даже уличный пёс научится этикету», - хотел я сказать, но поскольку рот был занят едой, довольствовался взглядом.

Аполлинарий Андреевич не распознал в нём сарказма, поэтому продолжил пространный рассуждения о том, как было и как стало. Наверное, хотел сказать о том, какие хорошие учителя у Алексея Чижова были. Оно и правильно, ежели себя не похвалишь, никто другой не похвалит.

Будь кто другой на его месте, обязательно бы съехидничал в ответ, высказал бы что-нибудь этакое. Но Аполлинарий Андреевич мужик нормальный, хоть и связался с социалистами.

- А что, Алексей, книгами про разведчиков больше не увлекаешься? – спросил он, когда настало время десерта.

- Не-а.

- Неужели разонравились?

Я пожал плечами, мол, понимайте как знаете.

- И что же такого интересного ты сейчас читаешь?

- Фантастику… Про Зарицкого слыхали?

Сидящий напротив доктор задумался на миг.

- Зарицкий-Зарицкий, знакомая фамилия. Кажется, он пишет сагу про завоевание дальнего космоса с кровожадными инопланетянами и отважными землянами с бластерами на перевес.

- Не-е, тот другой, - не смог удержаться я от улыбки. – Михаил Зарицкий пишет про путешественника во времени, по воле случая оказавшегося в прошлом и изменившего ход истории.

- Любопытно. И что же такого учудил главный герой - наступил на бабочку?

- Убил эрцгерцога Фердинанда.

Доктор удивился – настолько, что даже отставил чашку с чаем в сторону.

- Позвольте, эрцгерцога? Это какого? Случаем не будущего императора Австро-Венгрии Франца Фердинанда?

- Его самого… Но в том-то весь и интерес - читать историю про реальных людей, а не про выдуманных персонажей. Как бы они повели себя, поверни мировая история в другую сторону. Тут тебе и Черчилль есть, и Вильгельм II, и даже наш Николай.

- И что же сподвигло этого путешественника на убийство?

Я почесал затылок, толком не зная, что и ответить. Уж больно запутанным вышло повествование, поэтому изложить сюжет вкратце не получится.

- Нелепое стечение обстоятельств. Он никого не хотел убивать.

- Самая распространённая в суде фраза.

- Он и вправду не хотел!

Тут до меня дошло, что Аполлинарий Андреевич шутит. Пришлось изобразить кривую ухмылку:

- Ха-ха, очень смешно… Вот вы всё про убийство интересуетесь, а книга совсем не про это. После смерти эрцгерцога там такой замес начался. Австро-Венгрия ставит жёсткий ультиматум Сербии и тут же следом объявляет войну. Россия вписывается за сербов, а Германия за австрияков. Франция вслед за нами объявляет мобилизацию. Британия тоже на нашей стороне.

- Англичане на нашей? - подивился доктор. – Хорошо, что князь этого не слышит. Его бы точно хватил удар… Ну хоть турки на другой стороне воевали?

- Османы – да, противу нас. В общем, началась глобальная война. Северо-Американские Штаты и те вписались, и даже Китай поучаствовал.

- Действительно, фантастика, - доктор покачал головой, - чтобы весь мир настолько спятил. И кто же в итоге проиграл?

- Германцы… Австро-Венгрия распалась на несколько отдельных государств, а в России случилась революция. Бунтовщики свергли царя и к власти пришли социалисты.

- Позволь, я угадаю, что было дальше, - мягко перебил Аполлинарий Андреевич. –Дорвавшись до власти злые социалисты принялись резать бедных крестьян направо и налево, а их детей приносить в жертву.

- А вот и не угадали! Ничего такого в книге не было. Народу, конечно, поубивали полно, но совсем по другим причинам: между социалистами и монархистами вспыхнула гражданская война. Лихой люд, воспользовавшийся безвластием, сбился в банды. Тут ещё нагрянула засуха, голодающее Поволжье… За десять лет много событий произошло. В конечном итоге сторонников царя изгнали из страны, и к власти пришел Совет Народных Комиссаров.

- Кровавых деспотов и диктаторов.

- И снова не угадали, - не смог удержаться я от улыбки. – Конечно, без крови не обошлось, но они справились. Вдохновив народ идеей социальной справедливости, в короткие сроки построили новые заводы и фабрики, возвели каскады гидроэлектростанций, протянули новые ветки железных дорог, связав Дальний Восток с Европейской частью России, ввели в действие бесплатную медицину и всеобщее образование.

- И что же, реформы возымели эффект?

- Ещё какой. Через двадцать лет в стране удалось победить безграмотность – школы, университеты, профильные училища - и всё благодаря новой власти. В любое заведение можно поступить, не имея гроша в кармане. Более того, тебе ещё и заплатят, если будешь хорошо учиться.

- А что же по медицинской части? Я в некотором роде сопричастный, поэтому интересуюсь.

- И здесь всё хорошо. К примеру, удалось полностью победить эпидемию холеры и сибирской язвы, а ещё оспы…

- Фантастика! Это я не про книгу… хотя и про книгу тоже. И как же, позвольте спросить, социалисты справились с чумой двадцать первого века.

- Всеобщей вакцинацией.

- Ну да, ну да… и как я мог не догадаться. Слишком очевидный ответ для фантастического произведения… Увы, в реальном мире подобное невозможно.

- А все потому, что во многих деревнях нет не то, что больницы, даже обыкновенного фельдшерского пункта.

Аполлинарий Андреевич печально покачал головой.

- Мой друг, не в каждом городке имеется лечебница, а вы про деревни берётесь рассуждать. Довелось в свое время поездить по России…. Крестьяне про артериальное давление и слыхом не слыхивали. При головных болях предпочитают отлёживаться на печи, а если совсем невмоготу станет - идут к местной бабке за травкой и наговором. А знаете, сколько смертей от аппендицита в год? Десятки тысяч случаев и это только официально зарегистрированных. От банального аппендицита!

Данная тема всерьёз взволновала Аполлинария Андреевича. Однако, будучи человек культурным, он достаточно быстро взял себя в руки. Аккуратно промокнул губы салфеткой, после чего поинтересовался:

- Ваша книга… Это официальное печатное издание, или самиздат, распространяемый в тайных студенческих сообществах?

- Обижаете, Аполлинарий Андреевич. Я же обещал ни в чём подобном не участвовать. Если хотите, могу дать почитать. У меня и полное собрание имеется - все девять томов… Ну пока девять, там ещё одна пишется.

Доктор задумчиво посмотрел на чашку с чаем, но пить не стал. Лишь постучал пальцем по фарфоровому блюдцу.

- И всё же имеется здесь какой-то подвох. Чтобы царская цензура, да пропустила в печать хвалебный опус социализму… Ни за что не поверю.

- Там по итогу всё плохо закончилось. Со временем к власти пришли новые элиты. Не те, кто по-настоящему достойны, а свои – из ближнего круга, кто устраивал большинство. Появилась преемственность, когда родственники чиновников получали самые хлебные места. Возникла своего рода прослойка - новая аристократия из числа детей, дядьёв, племянников. Воровали наверху, потому что могли, воровали внизу, потому что тоже могли и потому что общественное – значит ничейное. Экономика в новой стране работала плохо. Не хватало крупным производствам крепкого хозяйственника. При частной собственности понятно: любой хозяин позаботиться о производстве, иначе какой барыш? А при государственной? Какой смысл рвать жилы?

- Хитро-хитро, - кивнул доктор каким-то своим мыслям. - И чем всё закончилось?

- Да ничем хорошим. Продали элиты страну – не стало больше России, развалили гады. Какие-то земли забрали американцы с британцами, другие японцы с европейцами. Остались лишь жалкие ошмётки вроде Уральской республики и Волжской Булгарии. На бумаге независимые, а по факту - обыкновенные колонии наподобие африканских: ничего не производящие и продающие ресурсы за бесценок. Главный герой хотел всё исправить, но тут прилетела команда спасателей из будущего, и он вернулся обратно домой.

- Наворотил дел и сбежал, - подытожил Аполлинарий Андреевич.

- Да, мне тоже развитие сюжета не понравилось. Девятая книга самая слабая из всех, но всё что идёт до неё - читается на одном дыхании: там и про политику, и про людей, и про масштабные сражения. Одно описание битвы при Марне чего стоит.

- Понятно… И какой вывод из всего прочитанного ты сделал?

Я задумался. И вправду, какой? Высоколобые ценители литературы любили выцеживать из книг «особые смыслы» - обсасывать их, разглядывая под микроскопом. Я же просто читал. Если повествование увлекало, значит, книга хорошая; если нет – откладывал в сторону и забывал. А всё эти рассуждения о главной идеи… Зачем?

Пока я думал, как бы половчее ответить доктору, случилось неожиданное. На наш столик прилетел снаряд. Комок из смятой бумаги угодил в Аполлинария Андреевича и, отскочив от груди, шлёпнулся рядом с тарелкой. За спиной послышался гогот.

Я обернулся и увидел доне́льзя довольную физиономию крашенного рыжего. Тот даже не думал скрываться, щерясь во все свои пока ещё целые зубы. Рядом подхихикивали девчонки, лыбились пацаны.

- Алексей, не надо, - раздался встревоженный голос доктора, - успокойся. Это просто детская шалость.

- Я спокоен, Аполлинарий Андреевич, - сказал я чистую правду. – Так на чём мы остановились? Какую идею пытался донести автор до читателя?

- Возможно, я не совсем правильно выразился. Мне интересно, что ты для себя вынес из данного произведения.

- Что если бы в реальности случилась мировая война, кавалерия как род войск давно бы исчезла. Османы, да казачки наши до сих пор по степям скачут - верят, что можно с шашкой наголо противу танка. Можно, потому что тех танков с гулькин нос, больно уж в производстве дорогие. А если бы случилась глобальная война, то и специализированные заводы построили, и танки с броневиками штамповали, как автомобили на конвейере. И самолётостроение начало бы развиваться лет на пятьдесят пораньше. И связь…

- А что касаемо общества? - перебил Аполлинарий Андреевич. Впрочем, сделал он это в своём стиле - вежливо, так что даже самый обидчивый в мире человек не нашёл к чему бы придраться. – Что ты думаешь о смене формы правления и приходе к власти коммунаров?

- Только не коммунаров, а народных комиссаров, - поправил я доктора. – Что про это говорить: власть меняется, а людские пороки остаются. Что там была аристократия, что тута… Только называться она стала иначе. Власть – это же кормушка, возле которой всегда будут организовываться самые наглые и хитрые свиньи. При демократии это, при авторитаризме, при капитализме, при социализме, даже в первобытнообщинном строе, не важно. Всегда будут те, кто будет жиреть, набивая брюхо. А потом пойдут дети власть предержащих, и дети их детей, и так дальше по кругу… Новая прослойка, новая аристократия. Именно они будут жрать самое вкусное, самое жирное, остальные же будут питаться остатками – по очереди, исходя из внутренней иерархии. Сами понимаете, место работяги в этой цепочке в самом конце. Как и его детей, и его внуков.

- И что же, нет такого устройства общества, которое можно счесть справедливым?

- Нет, - признал я. - У человечества нет шансов, покуда ими управляют свиньи. А свиньи будут всегда, поскольку это заложено в человеческой природе. И ладно бы они только жрали, но нет. Дорвавшись до самых лучших, до самых хлебных мест, свиньи мнят себя элитой. Едва ли не богами, способными управлять миром. Им-то невдомёк, что они всего лишь свиньи… Ибо говоришь ты: «я богат, разбогател и ни в чём не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг.

- Откуда цитата? – заинтересовался Аполлинарий Андреевич.

- Откровение Иоанна Богослова… Обречены народы, доверившиеся жадным, и идущие вслед за слепыми… Катастрофой всё закончится - апокалипсисом. Нет у человечества шансов, ни единого.

- Звучит грустно, - задумчиво протянул доктор. - Особенно от подростка, только что отведавшего наивкуснейшего пломбира. Ты жизни радоваться должен, а не о конце мира рассуждать.

- Хотите сказать, я не прав? Или верите в утопию, в возможность построить рай на земле?

- Никогда прежде об этом не задумывался, - признался Аполлинарий Андреевич и немного растерянно улыбнулся, словно бы извиняясь. Мол, чего ещё с меня, старика, взять.

- Неужели совсем не задумывались?

- Как-то в голову не приходило. Может, фантастики в детстве мало читал, а может, в принципе мыслю приземлённо. Вот ты говорил о фельдшерских пунктах в каждом селе. А ведь это моя мечта: изменить систему здравоохранения таким образом, чтобы каждый житель Империи смог воспользоваться её услугами, чтобы даже в самой отдалённой деревушке был свой врач, чтобы перестали лечить аппендицит наговорами и наконец смогли победить оспу. А что будет через тридцать лет… и будет ли - не знаю. Для меня имеет значение лишь то, что могу сделать здесь и сейчас, а отдалённое будущее - забота других: тех, кто придёт следом. Работа для наших потомков.

- Вот поэтому, доктор, вы не у кормушки, - заключил я.

- Стало быть, не свинья, если исходить из твоей квалификации, - улыбнулся тот. – Что же, благодарствую… А князь? Как быть с ним?

- Провокационные вопросы задаёте, Аполлинарий Андреевич. Вам лучше знать, вы же с ним работаете.

- Твоя правда… Тогда приступим к десерту?

Доктор до последнего сомневался, что я осилю три порции мороженого. И зря: там этих порций - пару раз ложечкой зачерпнуть. Зато вкусно.

Когда подвинул последнюю креманку, случился инцидент. Из-за спины прилетел очередной комок салфетки. В этот раз снаряд из бумаги ни в кого не попал: стукнулся об столешницу и рикошетом ушёл в сторону прохода. Даже оглядываться не пришлось, чтобы понять, кто это сделал. Гогот стоял на весь зал.

- Алексей, не реагируй, - напомнил доктор.

А я что? Я ел десерт, достигший к тому времени идеального состояния: когда сверху образовалась похрустывающая мёрзлая корочка, а внизу плавало подтаявшее мороженое. Красота!

Вскоре к нашему столику подошла замученная официантка. Одарив нас дежурной улыбкой, она отдала счёт. Аполлинарий Андреевич расплатился, положив поверх купюр положенные чаевые в виде пары монет.

- Надо будет взять у тебя почитать ту фантастику, - сказал он, – надо же как-то развиваться, а то совсем закис в бытовой суете: сплошные пациенты и отчёты, отчёты, отчёты… Даже не знаю, чего в моей жизни больше: врачебной практики или бумажной волокиты.

- Нет проблем… Только сразу предупреждаю, книжки увесистые. Там только первый том на восемьсот страниц вышел.

- Какой плодовитый автор, - подивился доктор.

Дверной колокольчик звякнул, и мы вышли на крыльцо.

- Аполлинарий Андреевич, вы меня обождите на улице, я скоро вернусь. Надо руки помыть, а то липкие после мороженого.

Доктор подозрительно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Я же, вернувшись, быстро осмотрелся. Кроме сидящей в углу молодежи других посетителей в закусочной не было, если не брать в расчёт пожилую пару. Старичок подслеповато щурился, а сидящая напротив старушка беспрерывно бормотала: то ли сама с собой разговаривала, то ли с супругом - ну или кем он там ей приходится. Официантка и кассирша были заняты: убирали часть товара с прилавка. Видимо, готовились к закрытию.

Ведущая в туалет дверь находилась по коридору направо, но я туда не пошёл. Вместо этого решительным шагом направился к дальнему столику, занятому развесёлой компанией.

Одна из девчонок подняла голову. В глазах, густо обведённых чёрной тушью, мелькнуло что-то похожее на узнавание. Сидящий рядом парень не заметил меня, продолжив о чём-то с упоением рассказывать. Я не стал вслушиваться в его слова, полностью сосредоточившись на рыжем. Тот сидел ко мне спиной, раскинув ноги по-царски – так, что одна вылезла из-под стола, наполовину преградив проход. Короткая штанина задралась, обнажив тощую, лишённую волосяного покрова голень.

Рыжий был занят - обнимал вторую девчонку, этак по-хозяйски притянув к себе и затащив едва ли не на колени.

Я остановился возле самого столика - пустого, если не считать чашки с остатками кофе и салфетницы, такой же пустой. Содержимое последней было израсходовано на импровизированные патроны - на те самые комки салфеток, что летели в нашу сторону. Некоторые даже попадали…

От компании несло ароматами парфюма – смесью настолько дикой и насыщенной, что начинала кружиться голова. Вечно городские все из себя – расфуфыренные, причём не только девчонки. У одного из парней даже серьга в ухе блестела, - непозволительное украшение для того, кто считает себя мужчиной. Ну или смеет называться таковым.

Наконец меня заметили. Пацаны резко умолкли, а одна из соплюшек с вызовом поинтересовалась:

- Чего тебе?

Спросила с претензией, голоском вечно недовольной барышни.

Я молча ждал, когда рыжий соизволит обратить внимание. Когда поднимет голову и посмотрит в глаза. И когда он это сделал, я подарил ему самую радушную из имеющихся в арсенале улыбок. Схватил за затылок, и что было мочи приложил мордой о столешницу. Голову пришлось слегка довернуть, чтобы вышло фасом, а не в профиль.

Подпрыгнувшая чашка жалобно звякнула. Парень с серьгой в ухе вскочил, но скорее от неожиданности, а не для того, чтобы ринуться в драку. У девицы с претензией вдруг прорезался голос, и она дико завизжала, округлив от страха глаза. Скрючившийся рыжий захрипел, дёрнул головой. Из разбитого носа на подставленные ладони закапала густая кровь.

Я развернулся и быстрым шагом направился в сторону выхода: мимо опешившей официантки, мимо пожилой парочки, силившейся сообразить, а собственно, из-за чего разгорелся весь сыр-быр?

Над головой звякнул дверной колокольчик. Я спустился по ступенькам к стоящему неподалеку Аполлинарию Андреевичу. Доктор отыскал место, откуда открывался замечательный вид не только на проезжую часть, но и на горящие ярким светом окна закусочной. За пыльными стёклами была видна суета: бегали люди, размахивали руками.

- Можем идти, - сообщил я.

Аполлинарий Андреевич поправил края шляпы, и мы двинули путь.

Некоторое время шли молча по испещрённой мелкими трещинами мостовой. Забавно, что при свете дня асфальт казался безупречно гладким, но стоило загореться фонарям, и все неровности, все шероховатости вылезали наружу. Может, дело в тенях: они порой слишком сгущали краски – состаривая и добавляя морщин даже новеньким фасадам домов. Искажали действительность в худшую сторону. В Красильницком игра светотени работала ровно наоборот. Сумерки только спасали посёлок, скрывая под фатой уродливое лицо. Ночью же и вовсе царила красота. На улицах, лишённых не только дневного, но и электрического света по причине разбитых фонарей. Тут главное - излишне не залюбоваться, иначе лишишься последних портков.

От воспоминаний меня отвлёк голос Аполлинария Андреевича. Мы уже подходили к дому, когда он решил заговорить:

- Алексей, я сильно заблуждался. Я думал, ты изменился…

- Вы же научили меня пользоваться ложкой и вилкой, - попытался пошутить я в ответ.

- Этикет – это ещё не всё. Человеческое нутро – вот что главное.

- А вы хотели покрыть лапти лаком и обозвать туфлями? Лаптями от этого они быть не перестанут. Такова природа вещей.

- Да, - вздохнув, согласился Аполлинарий Андреевич. И чуть подумав, снова добавил: - да.

Совсем тихо, словно бы про себя.

Следующий день начался с приятных сюрпризов. В гости пожаловал товарищ Ромеро, принеся в свёртке чехол, а внутри – нож: тот самый трофейный, что я снял с пояса сектанта. Красивый, с выгравированной вязью поверх чёрного словно смоль лезвия и ручкой из натуральной кости. Это тебе не дешёвая поделка из Вьетнама, которая затупится, стоит только деревяшку обстругать. За такой на посёлке натурально могут убить, особенно если станешь светить в неподходящих местах.

Когда нас обнаружили жандармы, то всё что имелось на руках изъяли: у Анатоля - винтовку, у меня - этот самый нож. И если тюфяк-сокурсник был только рад избавиться от оружия, то я, напротив, не на шутку расстроился. Потребовал составить опись изъятого и тут же накатал заявление с просьбой изъятое вернуть. Честно говоря, не верил, что так быстро получится. Прошло две недели и вот нож лежит передо мной.

Я протянул руку, но взять не успел – меня опередил товарищ Ромеро:

- Обещай, что ни в Академии, ни на улице ты его носить не будешь.

Я с выдвинутыми условиями легко согласился. И вправду, зачем он мне за студенческой партой. Кого в коридорах Академии впечатлять: профессора Крапивина или отпрыска древнего рода Вадбольских? Да нафиг они мне сдались. Тем более, что эти напыщенные снобы ничего не смыслят в ножах.

Вот пацанва с Красильницкого – другое дело. То-то они удивятся новинке, особенно Гамахен. Он больше других сомневался в рассказах про перестрелку с сектантами. Говорил, что я всё это время в шкафу просидел, а увиденное, дескать, почудилось под воздействием газов, выпущенных из кишечника перепуганного Анатоля. Пацаны ржали, а мне было обидно - и за себя, и за сокурсника, который, может, и сдрейфил поначалу, но потом проявил себя по-геройски. Не как принято в художественных фильмах или книгах, но тоже молодец.

- Никакого ножа в академии! - клятвенно заверил я. – И днём на улицу тоже брать не буду.

Товарищ Ромеро с подозрением уставился на меня. Он чуял какой-то подвох и правильно делал: ночь-то, согласно условиям, в сделку не входила.

Подумал безопасник, поломал голову, но всё же произнес:

- Ладно.

B итоге трофейный нож перекочевал в моё полное распоряжение.

Однако на этом наша беседа не закончилась. За первой новостью последовала вторая, не менее приятная: шашугу отменили! Я не жаловал тренировки по развитию таланта - за неимением оного, а после того, как в напарницы прописали Милку, и вовсе пал духом. И вдруг такой подарок. Конечно, грешно радоваться при данных обстоятельствах – погибла куча народа, но, как пишется в умных книгах: «даже в самые тёмные времена нужно искать лучик света». Вот я и нашёл свой.

- А надолго отменили?

- Пока неизвестно. Ректор озвучил предварительную дату до конца февраля, но всё будет зависеть от сроков ремонта.

- И тех, кто будет платить, - добавил я. – Ежели будет задействована царская казна, то и за два года не управятся.

На что товарищ Ромеро только улыбнулся.

- Тут ты прав. Комиссия из столицы до сих пор не приступила к оценке ущерба. Неделя прошла, а они всё рядятся - выторговывают дополнительные преференции у города, у Академии. А ещё нужно будет прогнать документы по инстанциям, определиться с подрядчиками. Если до конца следующего года управятся – это будет хороший результат.

- Начало занятий тоже перенесут? - спросил я с надеждой в голосе, а то мало ли: раз уж пошла масть… Но безопасник огорошил меня, сообщив, что учебный процесс никто отменять не собирался. И начнётся он по плану - с первого октября.

- Ага, будем сидеть на пепелище, - съязвил я, хотя прекрасно понимал, что никакого пепелища там нет. Основной удар террористов пришёлся на здание медицинского центра. Именно оно и пострадало больше остальных. Особенно досталось левому крылу, где три нижних этажа выгорели дотла.

Согласно официальным источникам, террористы во время атаки руководствовались двумя главными целями: первая - уничтожить как можно большее количество носителей маркеров, вторая - нанести ущерб оборудованию. Понятно, что речь шла не о стоматологических креслах, а о дорогой медицинской технике, большей частью производимой заграницей: разнообразные томографы, спектроанализаторы, барокамеры и прочие приблуды, помогающие в работе с талантами.

И ведь удачное время выбрали, гады. Вновь прибывшую группу абитуриентов поместили на карантин, как и нас в прошлом году. Палаты с будущими первокурсниками находились на восьмом и девятом этажах - туда террористы и направили основную силу удара: сплочённые боевые группы, а не редких одиночек, действовавших внизу. Нам с Анатолем в каком-то роде повезло. Нарвись мы на такой отряд и всё – амба, никакие навыки в стрельбе не помогли бы.

- Правда, что среди нападавших опознали бывших студентов? – задал я давно интересующий меня вопрос.

- А ты откуда узнал? – удивился безопасник.

- По телевизору сказали.

- Ну если по телевизору – тогда правда.

- Я серьёзно.

Ромеро вздохнул.

- Если серьёзно, то расследованием произошедшего занимаются другие люди, как и созданием, и распространением слухов… А я не уполномочен.

- Ну вы же профессионал, работаете в сфере безопасности. Наверняка имеются соображения на сей счёт.

Думал, Ромеро не ответит, как это обыкновенно случалось, когда вопрос выходил за рамки его обязанностей. Но тот удивил… Видать, и вправду животрепещущая тема.

- Это была хорошо подготовленная и спланированная боевая операция, - произнес он. – Прячущиеся по лесам сектанты на такое не способны. Скорее отряды специального назначения, прошедшие соответствующую подготовку. Перед атакой большинство контуров безопасности оказалось обесточено или отключено. Совершить такое извне попросту невозможно.

- Хотите сказать, что террористам помогал кто-то из местных?

- Я ничего не хочу сказать, я лишь предполагаю. Посторонние не могут получить ключи к протоколу безопасности, как и рядовые сотрудники: у них не хватит уровня доступа.

- А если украсть?

Спросил и тут же сообразил, что сморозил глупость. Академия всяко не рынок, и даже не финансовое учреждение. Не у каждого банка встретишь оборудование в виде электронных замков и камер видеонаблюдения, а в клинике таковые имелись. Как и многое другое.

- Но ведь проведение подобного уровня операции требуют соответствующего финансирования, - сказал я и угодил в цель: безопасник едва заметно кивнул. – У кого столько денег? У раскольников? Слыхал, те прилично зарабатывают на руде в Аргентине, и говядиной торгуют по всей Америке. А отмеченных маркером ненавидят не меньше Жарёмовских. Или может иностранная разведка постаралась, взять тех же англичан. Им-то точно не с руки будет, ежели в Российской армии станут служить…

- Достаточно! – резко прервал меня Ромеро. – Хватит растекаться мыслью по древу. Лучше за учебники возьмись.

- Успеется… до занятий ещё целый месяц.

- И что же, ты планируешь ничего не делать этот месяц? Хочешь лежать на диване и Ваньку валять?

Ну всё, понеслась… Взялся безопасник за привычное дело. Любил он размахивать кнутом, воспитывая малолетнего наглеца, а наглец в свою очередь любил подбешивать. Не всегда, правда, получалось. Уж больно крепкими нервами обладал глава службы безопасности, но я старался. Вот и в этот раз сдержаться не смог. Изобразив плаксивую гримасу, принялся канючить:

- Со мной может психическая болезнь приключилась из-за всего случившегося. Как его там… стресс. Вон, Анатоль в бабушкино поместье укатил лечиться, Рогов улетел на Минеральные Воды здоровье восстанавливать, а Вадбольский и того лучше - на Карибы... А мне значица дома сидеть с учебниками? Где справедливость?

- Я смотрю, ты тут совсем обнаглел! Жрёшь от пуза, по кафе-мороженым гуляешь за чужой счёт и ещё имеешь наглости чего-то там требовать? На курорты болезному захотелось? Что в дальнейших планах – дом с бассейном и вишнёвым садом под окнами? Насмотрелся, как другие живут, возомнил о себе невесть что - голодранец без роду без племени, пределом мечтания которого ещё недавно куриная ножка была.

- Что же вы меня теперь этим попрекать будете?

- Я не попрекаю, а лишь напоминаю об условиях сделки, в которых и речи ни шло про Минеральные Воды. Не говоря уже о Карибах.

Я опустил взгляд на столешницу, но Ромеро это не остановило. Уж больно он разгорячился от всего услышанного.

- Мы выполняем каждый пункт договора - слово в слово, в отличие от другой стороны. Сколько тебе потребуется времени, чтобы сблизиться с Объектом? Год, два, а может целая вечность?

- Я работаю над этим.

- Хреново работаешь… товарищ. В любой другой организации такого сотрудника давно бы попёрли. Отправили обратно побираться на паперть или чем ты ещё там занимался в этой дыре…

На этом разговор закончился. Товарищ Ромеро встал из‑за стола и направился к выходу. Но, прежде чем выйти за дверь, предостерёг:

- Не вздумай делится с князем соображениями по поводу случившегося. Особенно про англичан, понял?

- Что я, дурной что ли.

- Вроде нет, - Ромеро на секунду задумался и тихо, будто бы для себя, добавил, - но порою начинаешь в этом сомневаться.

После случившегося разговора прошло два дня и наступила осень - Новый Год. По этому поводу князь расщедрился, накупив целую корзину фруктов с конфетами. Сам, правда, не пришёл, отправив одного из подчиненных с подарками. А вот Аполлинарий Андреевич решил лично наведаться.

Принёс шоколадного торта, целый пакет цитрусовых. Я тут же принялся чистить апельсины, из-за чего по комнате разлился приятный освежающий аромат. Хотел было поставить чайник, но доктор отказался, сославшись на занятость.

- Подарки семье нужно купить. Дотянул до последнего – дождался, когда в магазинах от очередей будет не протолкнуться, - пожаловался он. Взял пару томов из фантастической саги Зарицкого и был таков.

Я же остался один в пустой квартире. Включил телевизор и до самого вечера бездумно пялился в экран: ел и смотрел, смотрел и ел. Не самое худшее времяпрепровождение из возможных. Взять того же Тошу с пацанами - они сейчас батрачили не разгибая спины, потому как новогодние праздники - маная небесная для баров, рюмочных и прочих питейных заведений. Цены задирают в три раза, а народ всё прёт и прёт. Причём идти начинает задолго до праздника, да и после неделю не успокаивается – прогуливает всё то, что до того прогулять не успел.

Занимающийся делами бара Тимофей так и сказал:

- Нечего тебе здесь делать, малой. Новогодние закончатся, тогда и придёшь с отчётом.

За пять минут до полуночи я забрался с ногами на подоконник. Принялся ждать салюта, но небо по-прежнему оставалось тёмным. Заиграла музыка на пару этажей ниже. Неподалеку бахнула хлопушка, а может это вылетела пробка из-под шампанского. Хор нестройных голосов прокричал дружное: «Ура!» Заиграло «Боже, царя храни» и на этом всё закончилось - скукота, одним словом.

То ли дело в прошлом году – бабахало так бабахало. Ракеты прилетали со свистом из разных частей города: плели причудливые нити узоров, взрывались яркими кружевами, опадая на землю каплями белого огня.

Причина столь несвойственной для города экономии пиротехники выяснилась на следующий день. Я-то новости не смотрел, а как включил, так и узнал, что из-за произошедшего теракта праздничные мероприятия в городе были отменены. Жителям настойчиво рекомендовалось отказаться от запуска фейерверков и шутих, а также от уличных гуляний, песнопений и прочих проявлений радости.

У Алтополиса имелся свой телевизионный канал. Я его обыкновенно пролистывал, поскольку не любил азартные игры. Каково же было моё удивление, когда, нажав положенную кнопку, не увидел привычного турнира по покеру или столь популярных у букмекерских контор скачек. Вместо этого в эфире демонстрировались кадры разрушенного пожаром здания.

Холл медицинского центра… Я его сразу узнал, хотя тот и изменился до неузнаваемости. Кругом - чёрные стены с обрывками некогда цветастых плакатов. То тут, то там мелькают обгорелые остовы столов и диванов, на которых так удобно было сидеть. Камера движется - и в кадре появляются закопчённые, местами полопавшиеся стёкла. Пейзажа за ними не разглядеть: лишь серая пелена с тёмными силуэтами. С потолка свисают ошмётки проводов - их было много: толстых и тонких, перекрученных и оборванных, так похожих на кишки неведомого животного. Камера делает разворот и память услужливо подсказывает, что сейчас в объектив должна попасть стойка регистрации. Но её нет… Теперь здесь сплошной чёрный завал.

Фоном играет заунывная музыка. Голос за кадром сообщает, что дежурившие на входе охранники первыми приняли удар террористов. Весь личный состав численностью в двенадцать человек погиб на месте. Как погибли и дежурившие в тот день медсёстры. Показывают фотографии девчонок, самой старшей из которых было двадцать пять лет. Знакомое лицо… Именно её я видел в то злополучное утро за стойкой.

Стрелять в маркированных – это ещё можно понять, исходя из больной логики сектантов, но простые работники в чём виноваты? Они тоже помечены печатью диавола? Или может одержимы бесом? А ведь простых лаборантов погибло больше всего. Об этом писали в газетах, об этом говорит Афанасий Петрович – осунувшийся, небритый с тёмными мешками под глазами.

Интервью с ним показали сразу после череды чёрно-белых кадров, наглядно демонстрирующих разрушительные последствия атаки сектантов. На плашке внизу экрана значилось: Марков А.П. - руководитель проекта «Прометей», хотя большинство его знало, как главного врача медицинского центра. Интересно, что это за проект такой? Раньше подобное название слышать не доводилось.

Афанасий Петрович долго и скучно благодарил меценатов, выделивших средства на восстановление центра. Особенно же отметил поддержку царствующей семьи: Его Императорского Величества – Павла II, а также его супружницы Анны Александровны, пообещавшей оказать помощь семьям пострадавших. Правда, о какой именно помощи шла речь, в интервью не уточнили. Если как после тайфуна, свирепствовавшего на Дальнем Востоке, то оно и «даром не надь», в особенности от императрицы.

Анну Александровну в России не любили. Морщили носы только при одном упоминании, за глаза называя «Хель». Почему так? Официальная пресса утверждала, что причина сего крылась в полученном от родителей имени. Урождённую датчанку до миропомазания звали Хельгой. И действительно похоже: Хельга-Хель... Однако имелась и другая неофициальная версия, связанная с пантеоном скандинавских богов. Была среди них некая Хель - повелительница мёртвых, вот в честь неё и прозвали. Разумеется, не просто так.

Надо было додуматься - послать пострадавшим от разгула стихии открытки. Ни деньги, ни продовольствие, а красиво оформленные картонки со словами поддержки. В первую же зиму куча народа помёрзла: дома-то ураган порушил - каменные кое как ещё устояли, а деревянные избы разметало по брёвнышку. Кто не помер от холода, пострадал от голода, а весной нагрянула новая напасть – эпидемия тифа. Как шутили в народе: только открыточки и спасли – красивые такие, цветастенькие. Глянешь на такую и сразу на душе легче становится.

Скандал постарались замять: газеты про то не писали, в телевизоре не упоминали. Власти надеялись, что на просторах громадной Империи история затеряется, но не вышло. Как не вышло в своё время с Николаем II Кровавым. И пошла гулять народная молва по городам и весям, да по дальним станицам. Не было в трущобах человека, который бы не слыхал про чудачества императрицы. Хотя, где то Красильницкое, а где Дальний Восток. Не забудут иноземной принцессе те открыточки… вовек не простят.

Афанасий Петрович говорил много. Со слов благодарности перешёл к погибшим, озвучив цифру в сто восемьдесят семь человек. Назвал её предварительной, поскольку часть пострадавших находилась в крайне тяжелом состоянии. В основном это были работники клиники и находившиеся на карантине абитуриенты. На экране замелькали кадры знакомых мест. Я сразу же вспомнил больничную палату на двоих, где вынужден был провести целый месяц. Вспомнил и процедуры, через которые был вынужден проходить каждый носитель маркера.

Бедолаг пичкали горстями таблеток, брали бесконечные анализы, измеряли всё, что можно было измерить. Неудивительно, что большинство абитуриентов после подобного обхождения с трудом поднималось на ноги. Чего только стоил блюющий ночами Евгений, которому заботливые медсёстры ставили ведёрко, чтобы далеко не ходить. В те дни Принц Датский напоминал больше тень отца Гамлета, чем самого Гамлета – весь бледный, измученный. И таких теней набиралось - целый этаж. Поэтому среди погибших оказалось так много абитуриентов. Тут в полном здравии, растеряешься, когда в тебя целятся из винтовки, а при отсутствии оного и говорить не стоит.

- Вынужден сообщить, что в этом году не будет первого курса. Впервые за всё время существования Академии. И это большая трагедия для нас, для города… для страны, - заключил Афанасий Петрович.

Дальше пошли имена погибших. Список мелькал быстро, но я всё же умудрялся читать. И сбился лишь единожды, наткнувшись на знакомую фамилию – Артес Паджукович Минасян. Старенький армянин, вылечивший добрую треть моих зубов. Помнится, в кабинете стоматологии была фотография, где он стоял в окружении четырёх дочек. Доктор очень гордился ими. Говорил, что он самый счастливый человек в мире. Наверное, так и было. Иначе почему он так часто улыбался?

На душе стало тоскливо. Оставшийся день я только и делал, что ел, да пялился в окно на стену напротив. На фоне звучало кулинарное шоу: какая-то столичная знаменитость пыталась приготовить мясное рагу. А я стоял и думал о смерти. О маме, о дедушке Пахоме и бабушке Лизавете, а ещё о пожилом армянине-стоматологе.

Вот так живёшь себе, мечтаешь – а потом бац, и ничего не осталось. У дочек Артеса Паджуковича хотя бы фотографии есть, а о моей маме даже воспоминаний толком не сохранилось - одни лишь туманные образы в голове. Как бы много всего могло пойти по-другому, останься она жива. Не было бы в моей жизни ни Михася с малажскими казаками, ни банд из Фавел, ни князя с социалистами. Ходил бы прилежно в церковно-приходскую школу, не прогуливал – глядишь, и поступил бы собственными силами в Академию, а ни как сейчас - с помощью манипуляций и обмана. Учился бы на нормальном отделении, по нормальной программе без шашуг и прочих прелестей для талантов. Учебная программа была бы сложнее? Добавились бы иностранные языки вроде латыни? Да и пускай. Ежели надо, я и ночами учиться смогу без всяких репетиторов. Предоставь Всевышний такой выбор, я бы без раздумий отказался от нынешней жизни и взял новую, где была бы жива мама. Скомкал бы и выбросил в мусорное ведро. Ничего не жалко из прожитого…

В голове замелькали знакомые образы: худенькой черноволосой Арины… интересно, как она сейчас поживает, поди веселится в своём Париже. Троицы пацанов – Тоши, Малюты и Гамахена. Судьба вряд ли бы столкнула нас снова, ну да и к лучшему… для них. Аполлинарий Андреевич – дядька хороший, и вовсе не потому, что водил на халяву поесть мороженого. Просто хороший и всё тут. Свет завсегда в людях виден, как и гнильца. Про Гриньку давно подозревал, что тот подлец, так оно и получилось.

Кто ещё остался из знакомых?

Память словно специально подкидывала этот образ. Я гнал его прочь, старался не думать, но он раз за разом всплывал перед глазами. Вот ведь заноза… как есть …

Милка - что в жизни меня доставала, что в мыслях, крутившихся в голове. И ведь никак от них не отделаться. Чем больше стараешься, тем хуже получается. Неужели и вправду влюбился? Тоша утверждал, что каждый нормальный пацан пройдёт через это. И тут неважно кто ты по жизни и каких принципов придерживаешься, никого не минует чаша сия. Ибо таковы неумолимые законы природы.

Я представил, что Милка сейчас стоит рядом – непривычно тихая и молчаливая. Поворачивает голову в мою сторону – смотрит внимательно, изучающе, как тогда на крыше. Словно пытается что-то решить для себя. Тонкими пальчиками бережно берётся за ладонь, и я ощущаю приятное покалывание. Чувствую, как бешено начинает колотиться сердце в груди и… резко выдыхаю.

Ох, зря я это сделал… Зря нафантазировал. Словно приоткрыл заслонку, сдерживающую напор. Едва повернул вентиль, а оттуда, как рвануло, как хлынуло, ломая преграды. Видать давно сдерживало. Теперь Милка мерещилась повсюду, и все мысли были только о ней.

С досады ударил себя кулаком по лбу: раз, другой, третий. Призрачный образ лишь улыбнулся в ответ. Сомнений не осталось - влип Лёшка Чижик, как распоследний дурак. Ну почему! Почему из всех девчонок на свете угораздило влюбиться именно в неё?! Господи, ПОЧЕМУ?!!!

Оставшийся день я пытался избавиться от образа надоедливой девчонки. Сел смотреть телевизор – не помогло. Взялся за посуду – пока мыл, малясь отпустило, но как только посуда закончилась, накатило с новой силой. Протёр полы, убрался в ванной, навел порядок на кухне, прошёлся тряпкой по подоконникам и по книжным полкам, избавляя квартиру от лишней пыли. Да отстань ты уже - ей-ей заноза. Крепко засела, никак не вытащить.

А ведь после теракта мы не виделись. Я только знал, что с ней всё в порядке: сначала от медиков, что проводили первичный осмотр. Один из санитаров, проверив списки, подтвердил, что фамилии Синицкой среди погибших не значилось. Потом эту информацию подтвердили жандармские. Те не обязаны были отвечать на подобные просьбы, но всё же сподобились - проверили информацию по погибшим и раненым. Затем связались с диспетчером, и тот нашёл Милославу Синицкую среди эвакуированных, живой и здоровой.

Отчего такая забота? Да уж понятно, что не по доброте душевной. Жандармы ничего просто так не делают. Пошли навстречу, потому что хотели расположить перед допросом. Правда, они это назвали иначе, даже пирожное с чаем предложили, но меня-то не проведёшь. Беседа – это когда разговаривают обе стороны, а когда один спрашивает, а другой вынужден отвечать – это самый настоящий допрос.

Вопросы были с подковыркой: на первый взгляд невинные, но слегка оступись, поверни не в ту сторону - и в такую трясину угодишь, что после замаешься отмазываться. Чего и говорить, поджилки тряслись. Но я старался, держал марку, с самым беззаботным видом потягивая чай из кружки.

Спрашивали долго - часа четыре, а то и дольше. Два жандармских сменилось, а потом пришёл третий: ничем не примечательной наружности, тихий, спокойный. Одет был в гражданское платье: недорогое, но и недешёвое, ладно выкроенное по фигуре. Про наши приключения с Анатолем не спрашивал, как не спрашивал и про сектантов. Он даже словом о них не обмолвился. А вот фигура отчисленного по итогам сессии Костецкого его интересовала - очень. Так и кружил возле неё, что муха в жаркую погоду над навозной кучей.

О чём вы разговаривали с господином Костецким возле столовой? Ах, не разговаривали… А другие утверждают, что событие сие имело место быть такого-то числа, такого-то месяца в два часа пополудни. Ах, не помните. Ну так и говорите, не вводите людей в заблуждение, ибо разговор сей носит сверхважный характер и потому фиксируется на плёнку.

Уже позже я узнал, что тело несостоявшегося студента было найдено среди нападавших. Вроде нормальный парень был… Вот и думай, почему за винтовку взялся. Может с самого начала с сектантами был по идейным мотивам, а может примкнул позже, из-за обиды на отчисление. Лично мне оба варианта казались неправдоподобными.

Я знал таких, как Костецкий - пофигистов по жизни. Он при любом удобном случае заявлял, что ему плевать. Пускай другие переживают и батрачат, а у него папенька – купец первой гильдии. Таких, чтобы запрячь, нужно сильно постараться. У преподавателей в Академии не вышло, а у сектантов получилось. Те даже не побрезговали иметь дело с одарённым, то бишь бесноватым по их классификации. Да, не пробудившим свой талант, но наличие маркера в крови сей факт не отменял. В общем с Костецким сплошные загадки. И так вышло, что я был одним из последних, кто с ним общался. Вот и мурыжили.

Гражданский сделал одни ему известные пометки в блокноте и ушёл, а на смену ему пришёл очередной жандармский: толстый, мордатый – в лучших традициях карикатур.

- Ну, сынок, давай рассказывай, как сектантов били на пару с приятелем, - сказал он с самой благодушной улыбкой. Уселся поудобнее и приготовился слушать.

Тут я постарался – расписал парня, как надо. Думал, Анатоля к награде представят, но или как минимум по телевизору покажут. Как-никак двух террористов обезвредил – герой. А то, что обстоятельства были не совсем геройскими, умолчал. Порой люди скрывают и куда более постыдные факты из биографии, а тут подумаешь – обосрался, с кем не бывает.

Я ждал рождения нового героя, но пресса отчего-то решила иначе. Будь это выходец из знатной фамилии, тот же Вадбольский или Юсупов, раструбили бы по всем новостям. А тут сын какого-то провинциального чиновника, ещё и внешности не геройской совсем. Такого в рекламе хлебобулочных изделий снимать нужно, а не в сюжетах про доблесть и смелость. Как начнёт бубнить на камеру (а Анатоль непременно начнёт, я его знаю), так зритель заскучает и переключит - или того хуже, сомневаться начнёт. Кто же поверит, что этот тюфяк с одного выстрела террориста завалил. Я бы тоже не поверил, если бы собственными глазами не увидел. Вот такая судьба у настоящих героев.

Ночью мне снилась Милка. Девушка стояла в конце улицы и ждала. Я решил, что меня, поэтому бросился бежать навстречу. Бежал и бежал, а улица всё не заканчивалась, и Милка отчего-то ближе не становилась. А потом мимо меня проехал чёрный «Понтиак». Замер напротив девушки. Дверца машины открылась, выпустив наружу прямую, как трость, фигуру Евгения. Юсупов галантно поцеловал ручку, помог Милке забраться в салон и сам сел следом. Автомобиль, мигнул фарами на прощание и укатил, а я остался стоять, растерянно хлопая глазами. И такая тоска накатила – дикая, неуёмная, что хоть волком вой. С ней и проснулся.

Думал, выпью воды – отпустит, но какой там… Только хуже стало. Вот значит эта ваша любовь, воспетая в многочисленных романах и поэмах? Да ну её к чёрту такую! Больше на болезнь похоже или на проклятие. Прочитал три раза «Отче наш», перекрестился и пошёл ставить чайник.

С горячей кружкой забрался на подоконник. Задрав голову, уставился на кусок сероватого предрассветного неба. Как же было хорошо и одновременно плохо. Хорошо, потому что представлял, как снова увижу Милку, её обрадованное лицо. Уж она-то наверняка переживала, спрашивала про меня у врачей и у жандармских. Точно переживала… Я ей не безразличен, иначе бы не бегала хвостиком повсюду... И даже в гости пришла… с Юсуповым, сразу после свидания. Тут же поправляю себя - после театра, хотя ухажёр её наверняка считал по-другому.

И сколько у них таких прогулок было, о которых не знаю? Наверняка, одной единственной не обошлось, если уж Принц Датский всерьез вознамерился жениться. И женится… Надо быть полной дурой, чтобы от такой партии отказаться. Да и, собственно, зачем отказываться? Я ей что – намёки делал, по театрам водил? Скорее наоборот, норовил избавиться. Какой же я олух царя небесного…

А если бы пригласил? В первый же день, когда увидимся, возьму и позову на свидание. Интересно, она согласится? Променяет благородного аристократа на пса безродного? Ага, конечно… держи карман шире. И это она ещё не знает про обман. Про то, что всё мое пребывание в Академии построено на лжи, что никакой я не талант, а гончая, затесавшаяся в ряды студиозусов с одной единственной целью - найти и выследить дичь.

В книжках про таких людей обыкновенно писали: гад и мерзавец. Настоящий антагонист - вот кто я. А кто же станет главным героем? Наверняка, Юсупов – он красивый и благородный, идеальный типаж для дамского романа. Ради избранницы готов на всё, даже на брачный союз вопреки воле родителей. Милослава под стать принцу, тоже красивая… Внешнего лоска в ней, конечно, поменьше будет, ну да в высшем свете быстро пообтешется. Она девчонка смышлёная.

Есть главный герой, и есть его любимая, кто остаётся? Злодей - Лёшка Чижик, главное препятствие на пути к счастью. Запудрит бедной девушке голову, уведёт из-под венца, чтобы в самом конце выяснилось, какой он на самом деле подлец – отдал бедняжку в руки злобных социалистов. Погоня, выстрелы, конная жандармерия в поддержку. В конечном итоге Юсупов невесту спасёт - все счастливы, а Чижика вместе с социалистами ссылают на каторгу. Нет, лучше убивают в самом конце, если, конечно, автор не планируют писать продолжение.

«Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно…» (прим. автора: цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова).

Несколько дней прошли в полубредовом состоянии. Я всё ждал, когда любовное настроение отпустит, но становилось только хуже. Меня то швыряло в пучину беспросветного отчаяния, то возносило в небеса на гребне эйфории – и повторялось всё это, иногда по нескольку раз за короткий промежуток времени. Мысли терялись, гуляли вразнобой. Я начинал путаться который сейчас день. То и дело забывал, поел или только собирался. И уже даже не понимал, на каком свете нахожусь: может давно умер и угодил в ад?

Спас ситуацию один из людей Ромеро. Он принес учебники из рекомендованного Академией списка для обучения на втором курсе. Последних было столь много, что охраннику пришлось сделать несколько ходок.

Когда дверь закрылась, я взял верхнюю книгу - ничем не примечательную, в невзрачной синей обложке, где кроме названия не было ничего. Читаю: «Математический анализ для высших учебных заведений» под редакцией И.Ф. Петрова. Открываю первую страницу и погружаюсь в новый, непознанный мир. Все переживания как рукой сняло.

А ведь есть ещё учебники по истории философии, по Римскому праву и социологии общественного устройства. Надолго хватит, чем мозги занять. Нашлось лекарство от любовной хандры или, лучше сказать, чумы. Потому как других цензурных сравнений на ум не приходило.

Первый месяц осени подошёл к концу… Серых дней становилось всё больше, солнце почти не появлялось из-за нависших над городом туч. То и дело накрапывал дождик, отбивая мелкую дробь по подоконнику. В такие дни читалось особенно хорошо. Я забирался с ногами на диван, раскладывал книги, тетрадки с записями и погружался в учёбу. Ох и тяжко давалась математическая наука, особенно поначалу. Пришлось просить товарища Ромеро, чтобы прикупил пару дополнительных учебников по матанализу, иначе никак.

Безопасник требуемое принёс, а через несколько дней меня навестил князь. Ворвался в квартиру, как у него это было принято, не снимая сапог. Уселся за стол, благоухая дорогим парфюмом и провозгласил:

- Господа, полюбуйтесь: перед нами будущий светоч отечественной науки!

Указал перстом в мою сторону, дабы присутствующие не усомнились, о ком именно идёт речь. Получилось наглядно, поскольку я был единственным, кто сидел с учебниками и тетрадкой.

- Каков, а?! – вновь восхитился он.

- Да будет вам, князь, радоваться, - заявил один из его спутников. Тот самый Николай Ильич, что любил рассуждать о генетическом мусоре. Он и сейчас, когда смотрел на меня, морщился, словно имел дело не с человеком, а дурнопахнущей выгребной ямой. - Пустое это всё. Вы же знаете про его отметки – худшие на потоке.

- Худшие? – возмутился князь. – Да вы, верно, сошли с ума! Или позабыли, что ещё пару лет назад сидящий перед нами мальчишка бродяжничал.

Николай Ильич хмыкнул, давая понять, что уж это он никак позабыть не мог.

- Господа, господа, хватит ссориться, - воскликнул неизвестный мне мужчина. Черты лица его расплывались, словно у вставленной под солнце восковой скульптуры. Пухлые щеки, плавно перетекали в студенистый подбородок. Был он тройной, а может даже и четверной. Трудно сказать точно, поскольку желеобразная масса находилась в постоянном движении. Удивительно, что обладатель сего лица не выглядел толстым. Да, круглый живот имелся, но вот руки и ноги выглядели непропорционально худыми – настолько тонкими, что казалось, будто они принадлежали другому человеку. Выбранный неизвестным господином костюм, лишь подчёркивал все несоответствия в фигуре. Выглядело это странно, да и, чего греха таить, неприятно, но, похоже, сам мужчина не испытывал по данному поводу никаких комплексов. Махнув изящно ладонью, он покровительственным тоном произнёс:

- Юноша учиться и бог с ним. Не будем мешать.

Однако князь был иного мнения. Он принялся расхаживать по комнате, перечисляя мои заслуги: некоторые действительно имели место, другие же были слегка преувеличены, третьи… не хочется говорить, что выдуманы – князь всё же. Но вот какие у меня к лешему инженерные задатки? И наброски чертежей, которыми был завален шкаф? Да это же проверить проще простого: подойти и открыть дверцу того самого шкафа. Кроме одежды внизу валялись коробки от моделей кораблей, которые клеили в своё время на пару с Иваном Дормидонтовичем. В них действительно лежали схемы, только не нарисованные, а напечатанные. И понятное дело, что не мной.

Признаться, я удивился, увидев князя в столь необычном образе. Чего это он так распекается перед Аркадием Семёновичем? Именно так звали гостя с желеобразным подбородком. Обычно перед ним все бегают, а не наоборот. Неужели Аркадий Семёнович настолько большая шишка, что родственник самого царя вынужден вести себя подобным образом. Странно…

Чем сильнее воодушевлялся князь - обладал он таким качеством, особенно от произносимых самими собой слов, - тем больше погружался в скуку Аркадий Семёнович. Я же чувствовал себя обезьянкой, выставленной перед посетителями напоказ. Крайне неприятное и неловкое чувство. Единственным, кого забавляла вся эта ситуация, оказался Николай Ильич. Он то и дело вставлял ехидные комментарии, из которых следовало, что никакой я не будущий Михайло Ломоносов, а обыкновенный проходимец из трущоб, сумевший задурить окружающим головы. И чем больше кипятился князь, тем убедительнее становились слова любителя ницшеанства.

Трудно сказать, чем бы по итогу всё закончилось. Князь, после случая с ранением, заимевший привычку ходить с тростью, мог бы этой тростью и отходить зарвавшегося Николая Ильича. Он бы непременно так и сделал, если бы заскучавший Аркадий Петрович не провозгласил:

- Довольно… Едемте господа!

Пожелав на прощание удачи «этому несомненно талантливому юноше», он первым покинул квартиру. Следом вышел довольный собой Николай Ильич. Ничего не сказал и на том спасибо. А вот князь внезапно расщедрился: сняв с галстука зажим, протянул мне – мол, носи на здоровье. Вот только на чём носить, не уточнил. У меня отродясь галстуков не водилось.

Гости ушли, а вопросы остались. Уж больно меня заинтересовала фигура неизвестного гостя. Кто это такой? И зачем его приводили? Надеюсь, князь не планирует втянуть меня в очередную авантюру?

Аполлинарий Андреевич мог бы ответить на часть из них, но, увы, отбыл в столицу, обещавшись быть не раньше середины октября. Надо будет в библиотеку сходить, воспользоваться электронной машиной. Задать поиск по имени-отчеству, и та выведет всех значимых персон Империи из числа ныне живущих и не только. В память чудо-механизма были загружены целые тома энциклопедии, газетные статьи, фотографии – настоящая кладезь информации.

Жаль только очереди к ней были длинными, поэтому приходилось записываться заранее, указывая цель и требуемое время для выполнения задачи, а после ждать два дня, три… неделю. Могут и вовсе отказать, как отказали в своё время Милке в подготовке материалов для курсовой. Дескать, незачем тратить мощности машины на всякую ерунду. У вас есть рекомендуемый список литературы - вот с ним и работайте.

Это мы потом стали хитрее – научились грамотно составлять запрос, чтобы при всё желании нельзя было придраться. Ну и помощника библиотекаря подмазать, ежели нужно дополнительных полчаса. Тут главное - не ошибиться, к кому и с чем подойти, а кого обогнуть по широкой параболе.

В первый же учебный день я направился в библиотеку. Отдал составленный по всей форме бланк и получил в ответ:

- Сожалеем, но мы не можем принять ваш запрос в работу.

- Это ещё почему?

Видимо, я был не первым с подобным вопросом, поэтому библиотекарь вместо ответа кивнул на доску объявлений, где среди прочего висел приказ: «С 01 октября энного года доступ к электронной машине возможен лишь по особому распоряжению ректора или руководителей факультетов». Приказ распространялся на всех, за исключением студентов выпускного курса, а также членов преподавательского состава.

Не то чтобы мне кровь из носу нужно было разгадать загадку с неизвестным Аркадием Петровичем. Просто… просто я боялся. До одури боялся той самой болезни, которая хуже чумы. Готов был заняться чем угодно, только бы выдернуть любовную занозу из головы. Дома это было сделать куда проще, чем в стенах Академии. А всё потому, что ОНА была здесь.

Милка не заговорила со мной первой, как бывало обычно. Она даже не подошла ко мне, держась на расстоянии. На лекции села отдельно… Мне бы только обрадоваться, ан нет - червячок ревности принялся грызть изнутри и нашёптывать:

«Ну же, подними голову и посмотри… Она, так близко… Сидит за одной партой с Юсуповым, смеётся над его шутками… Погляди, не бойся».

Чёртова электронная машина, до чего же не вовремя ты сломалась!

Рука механически выводила строчку за строчкой. Я попытался сосредоточиться на лекции, но куда там - все силы уходили на внутреннюю борьбу. Давить эту болезнь в самом зародыше — это грёбаное проклятие, насланное на меня не иначе, как в наказание.

Мне не обязательно было видеть – достаточно знать, что она здесь, сидит рядом с этим хлыщом - Принцем Датским. Близко, очень близко… Как жаль, что его не пристрелили жарёмовские отморозки.

Если бы бабушка Лизавета была жива, она непременно отвесила подзатыльник за подобные мысли. Нельзя желать человеку смерти, даже самому отъявленному злодею. А Юсупов, чего уж душой кривить, под это определение не подходил. Обыкновенный аристократ, может, даже получше прочих будет.

Гнать! Гнать от себя эти мысли, ибо кроме мучений и бессонницы ничего они не принесут.

В Святом Писании сказано было, что обращение к Богу лечит лучше всяких лекарств. Я сбился со счёта, сколько раз мысленно прочитал «Отче наш». Увы, слова молитвы если и приносили облегчение, то ненадолго. Словно выливаешь ведро воды в бушующее пламя - а там не то что ведро, пожарный гидрант не справится.

Толком не помню, как пережил этот день: куда-то ходил, что-то ел, с кем-то здоровался. Домой зашёл и, словно придавленный прессом, упал на диван. Лежал – смотрел на тени, притаившиеся в углу. И вдруг как кувалдой по башке ударило: сегодня отчёт! Гамахен же предупреждал.

Он заглядывал в гости на прошлой неделе. Передал послание от малажцев, заодно прихватил краковской колбасы с сыром, да энциклопедию. С первым понятно, а вот на кой чёрт понадобилась толстенная книженция по Древней Греции – загадка. Гамахен сказал, что будет просвещаться. С чего, ежели там одни картинки?

Взглянув на часы, я начал быстро собираться. Прихватил гостинцы для пацанов – разумеется, съестные, другие не ценились. Надел тёплую куртку, напялил шапку - и вперёд через окно.

За прошедший год я успел неплохо изучить маршрут до бара, поэтому несколько потухших фонарей сюрпризом не стало. Хоть с закрытыми глазами пройду, не ошибусь ни разу. По левую руку стоит мусорный контейнер: огибаешь его, а дальше по прямой, никуда не сворачивая.

Единственное, что меня встревожило, - это некоторая странность. Поодиночке фонари гасли – бывало, но чтобы три сразу накрылись, да ещё и в узком проулке, окружённом глухими стенами? В народе такие места называли каменными мешками. Не выбраться из них и не сбежать, кроме как через вход с одной стороны и выход с противоположной.

Фонари погасли и теперь единственным источником света в проулке оставались подъездные окна одного из зданий. Правда толку от того не было никакого: стёкла были закрашены густой жёлтой краской. Причём наглухо – так, что при всё желании не разглядишь, что за ними творится.

Может, владельцы здания решили, что это поднимет стоимость аренды? Ведь теперь никто из жильцов не пожалуется на плохой вид, который мало того что выходил в грязный переулок, так ещё и мусорный контейнер стоял внизу - вечно переполненный и потому источавший зловонные ароматы.

Посомневавшись с секунду, я двинулся вперёд. Под ногами тут же захлюпала лужа - натекло помоев. Дождя-то уже неделю не было, если не больше… Опять Тоша ругаться станет, заставить подошву кроссовок отмывать. Он к соблюдению чистоты относился ревностнее остальных, может, потому, что полы мыл чаще.

Миновав тёмный закоулок, я свернул под арку и вышел к горевшей многочисленными огоньками вывеске. Постучал в дверь.

Меня уже ждали. Малюта привычно облапив, потянулся к пакету с гостинцами. Шумно втянув ноздрями воздух, спросил:

- Краковская?

Ответить я не успел. Здоровяк перехватил пакет и теперь самым подробным образом изучал его содержимое. Как ребёнок, честное слово.

Обогнув Малюту, я прошёл дальше по коридору, но не успел войти в залу, как тут же раздался окрик:

- Куда по мытому!

Как и думал… С противоположной стороны, громыхая с ведром, уже спешил Тоша. Пришлось смывать налипшую грязь с подошвы. Всё это время главный полотёр стоял над душой и сокрушался:

- На улице который день дождя нет - асфальт чистый, ни пятнышка. Но нет, наш Чижик снова умудрился вляпаться в грязь. Где ты только её находишь?

- Могу показать, тут недалеко за поворотом, - предложил я. – У вас там не только грязь развели, но и потёмки организовали.

- Это ты про помойный закоулок? – заинтересовался Малюта. Судя по недовольной физиономии здоровяка, тот не успел свести близкое знакомство с гостинцами, а всё потому, что бдительный Гамахен вовремя перехватил пакет.

- Помойный - не то слово, мусор в контейнере который месяц киснет. Теперь ещё фонари разбили.

- Странно, - Малюта почесал заросший подбородок, - только вчера мусор выкидывал, с фонарями был полный порядок.

- А сегодня нет.

Я хотел продолжить возмущаться, но меня перебил Тоша:

- Ты драй-драй, не отвлекайся.

- Да куда ещё-то? Уже скрипят от чистоты.

- А должны блестеть.

- Может мне ещё одежду постирать, а то вдруг пылинку на пол сдует?

Ответить Тоша не успел. Дверь в служебное помещение открылась и наружу показался Тимофей. Увидев меня, махнул рукой, мол, сколько ещё ждать можно – давай, поторопись. Ну я и пошёл по мытому полу. Не без удовольствия, чего уж греха таить.

Отчёт уложился в десять минут. Был Тимофей невыспавшийся, помятый, и потому слушал вполуха. Нелегко приходилось молодому казаку в Алтополисе. За прошедший год он заметно сдал: появился лишний жирок, лицо приобрело нездоровый оттенок, под глазами потемнели круги. Но самое главное - пропал у Тимофея молодецкий задор. Мегаполис, словно коварный вампир, высосал из казака жизненную энергию, превратив в подобие старческой развалюхи.

Пацаны говорили, что он почти не выходил из собственного кабинета – бухал, приводил гулящих девок, но чаще всё же бухал. Благо, бар располагался прямо за стенкой. Дела вёл спустя рукава и уже имел по этому поводу разговор с Василием – пока один. Второй может и не состояться, если судить по крепкому алкогольному амбре, впитавшемуся в стены кабинета.

Уловив настроение начальства, я говорил кратко и по делу. Несколько раз заострил внимание на таинственной фигуре Аркадия Семёновича. Если уж сам князь - на минуточку, родственник правящей фамилии - почтительно раскланивался перед ним, то это что-то да значит.

- Не-е… Не слыхал про такого, - подвёл итог моему выступлению Тимофей. – У тебя всё?

Я хотел добавить, что возможно этот господин главный, а не князь как могло показаться по началу. И что именно он стоит за социалистами и их планами. Посмотрел на борющегося со сном казака, на початую бутылку коньяка, которую хозяин кабинета даже не думал прятать, и передумал.

- Да, на этом всё. Могу идти?

- Погоди, - казак с трудом сфокусировал на мне взгляд. Голова его покачивалась из стороны в сторону, как у игрушечного болванчика, которого так любят ставить на прилавки магазинов. – Куда торопишься?

- Пацаны ждут. Я им там съестного принёс и…

- Пацаны, - перебил казак и злая гримаса исказила его лицо. – Они тебе кто?! Соседи или может друзья? Чего ты им жратву постоянно таскаешь?

- Ну они… просто…, - я замер с открытым ртом, не зная, что и сказать.

- Просто что? Задобрить хочешь, чтобы они забыли, по чьей вине в такой заднице оказались?

Я промолчал. И тогда Тимофей наклонился вперёд. Тяжело опёрся локтями о столешницу и уставился на меня мутным взглядом - сощурился, словно не был уверен, человек перед ним сидит или навеянный хмелем морок.

- Ты никогда для них своим не будешь, понимаешь это? Ни-ког-да.

- Я не поэтому.

- Да кого ты лечишь! - рявкнул вдруг Тимофей. – Не поэтому он… Все мы по доброте душевной берёмся помогать. ВСЕ! Добренькие такие – благодетели, действуем без задней мысли, непонятно на что рассчитывая… Запомни, ангелочек, когда придёт беда, а она придёт обязательно - уж больно ты вляпался... Так вот, когда беда придёт, останешься ты с ней один на один. И не друзей рядом не окажется, ни этих вон, - казак мотнул головой в сторону стены. Туда, где, по его мнению, должны были находиться пацаны. - Чего молчишь?

- А чего мне говорить?

Тимофей отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. И, пробормотав нечто похожее на «вали уже», взялся за бутылку.

Раньше я всегда спрашивал разрешения, можно ли остаться. Но однажды забыл случайно, в другой раз - намеренно, и со временем пустая формальность отпала сама собой. Теперь ночные посиделки в баре стали в порядке вещей.

Обычно мы ели, болтали о разном, а потом гоняли партийку-другую в бильярд. На большее сил не хватало. Быстрее всего энергия заканчивалась у самого здоровенного из нас – у Малюты. Сколько раз он вырубался прямо за столом, застывая каменным истуканом настолько натурально, что не всегда было понятно: спит он или просто долго соображает. Любимые солнцезащитные очки на носу лишь усложняли задачу.

Он и сейчас был в них. Сидел, откинувшись на спинку дивана, листал книгу. До чего же знакомый переплёт. Приглядевшись, я узнал энциклопедию по Древней Греции - ту самую что дал Гамахену почитать. Малюта и книга – удивительный симбиоз.

- Так там одни картинку, вот он и пристрастился, - прокомментировал Тоша, заметив мой удивленный взгляд.

- Если бы только картинки, - хмыкнул Гамахен. – Там ещё бабы!

- Какие бабы? – не понял я.

- Какие-какие, голые. Или ты сам книгу не смотрел?

Я честно попытался воспроизвести содержимое в памяти, но вот хоть убей – обнажённых фотографий припомнить не смог. Не было их там, потому как издание официальное, считай, учебное, а не полуподпольный альманах с эротическим содержанием.

О том и сказал, но Гамахен лишь ухмыльнулся на это.

- А вот щас поглядим… Эй, Малюта! Малю-ю-ю-та!

Застывший на диване здоровяк вздрогнул, закрутил головой в поисках источника шума. Искал недолго, безошибочно определив местоположение краковской колбасы. Гамахен как раз заканчивал нарезать бутерброды.

- Чего, пора уже?

- Тебе, кабану здоровому, лишь бы пожрать. Лучше расскажи малому, чего интересного из книжки узнал.

- Из этой-то? – Малюта опустил взгляд на энциклопедию, покоившуюся на его коленях. - В ней много всего любопытного… Поглядеть, как люди в старину жили, как одевались, чего строили. Богов у них много было - под сотню если не больше, а самый главных из них уж больно охоч был до земных баб. Вечно по чужим спальням шлялся. Муж только за порог, а тот - шасть - и к евойной жёнушке в постель. Сколько баб после этого понесло. Про Гераклу небось слыхали - это его сын. Натурально божий отпрыск, потому и лупил всех направо и налево.

- А про Венеру что скажешь? – не успокаивался Гамахен.

- Про безрукую-то? А что про неё говорить, про неё смотреть нужно. Шикарная тёлка… таких сисек как у неё ещё поискать: круглые, стоячие - натурально два холма.

- Это потому, что сделаны из мрамора - материал такой твердый, - уточнил Гамахен. - А были бы из плоти, то и висели бы, как у всех остальных.

Тут Малюта не на шутку разозлился. Видать, тема эта была животрепещущей, потому как здоровяк даже снял очки, чтобы бросить полный гнева взгляд на приятеля.

- Слышь, Гамашенция, ты случаем берега не попутал? Ты из кого идиота хочешь сделать, или думаешь Малюта такой тупой, что ничего про мрамор не знает?

Гамаш пожал плечами, но здоровяка этот жест нисколько не успокоил. Напротив, он принялся трясти энциклопедией в воздухе, словно та была детской погремушкой, а не тяжеленной книгой.

- Я её прочитал - полностью! А тут прямым текстом говориться, что лепили статую с натуры. С живой бабы, стало быть.

- Скульптор мог и приукрасить, - плеснул масла в огонь Гамахен.

- Хотел бы приукрасить – приукрасил! И жопа была бы – во! И сиськи пятого размера! А здесь ничего такого нет, понятно!

- Опять завёл шарманку, - горестно вздохнул Гамахен, – ты ещё про руки скажи.

- Какие руки? – заинтересовался я.

На что Малюта полез в книгу, пролистнул несколько страниц, после чего с удовлетворением ткнул пальцем:

- Полюбуйся, малой... Справная бабёнка: не сильно толстая, но и не сильно худая. С руками была бы ещё лучше.

С фотографии на меня белёсыми зрачками уставилась статуя, уже виденная однажды - не помню где и когда. Она и тогда не произвела особого впечатления: самая обычная, одна из многих. Уж не знаю, чего особенного Малюта в ней разглядел - да, полуголая, но то древние греки, известные своим бесстыдством. У них половина статуй пребывала в неглиже, а другая прикрывала срам листочками или подобием одежды.

- Такую деваху изуродовали, - сокрушался Малюта над фотографией, - руки обрубили. Это же каким надо быть извергом.

- Да были у неё руки! БЫ-ЛИ! – не выдержал Гамахен. – Откололись во время транспортировки.

- Тогда почему в книге про то не сказано?!

- Да потому что ЭТО - общеизвестный факт. Об этом и так все знают!

- Кто эти все, покажи пальцем - ткни! Малой, ты в теме?

Я покачал головой.

- Тошич, а ты в курсах?

В коридоре громыхнуло пустое ведро, а следом послышалось раздраженное:

- Задолбали, культурологи хреновы. Мне эти ваши споры хуже горькой редьки... Лучше делом займитесь.

- Трое из четырёх не в теме, - подвёл итог довольный Малюта, - и чья правда взяла? Кто здесь чепуху несёт про общеизвестные факты?

- Нашёл, кого спрашивать. Тоша ещё тот грамотей, по слогам до сих пор читает.

- Зато малой у нас обучен, - не растерялся здоровяк. - В отличие от некоторых, в академию ходит. Он тоже про отбитые руки не слыхал.

Признаться, я и про саму статую ничего не слышал, но в спор решил не встревать. Без меня как-нибудь разберутся.

Они и разобрались. Правда перед этим Малюта прочёл курс лекции о том, какими извергами были древние греки. И их боги мало того, что сношались с кем попало, так ещё и собственных детей жрали. Людоеды, стало быть… И жёны им под стать были: завистливые да ревнивые. Соперницу из-за одного только подозрения могли извести. Спрашивается, чему такие существа способны научить? Только ненависти и злобе. Потому и удивляться не стоит, что красивой женщине руки отрубили под корень. Древнее общество и не на такое способно - дикари.

Косноязычный Малюта был настолько энергичен и убедителен, что я в какой-то момент поверил в его доводы. А потом прозвучала фраза: «прошу к столу» и всем вдруг стало не до безрукой Венеры и бесстыжих греков, её создавших.

Грохоча стульями, пацаны уселись за барную стойку. На пиршество наши посиделки не тянули - скорее на ночной перекус. Из принесенных продуктов Гамаш приготовил дюжину бутербродов, открыл рыбных консервов, нарезал фруктов и в довершении выставил подгон от хозяина бара - перебродивший яблочный сок.

- Смотри, Чижик, не окосей, а то как мы тебя пьяного обратно домой потащим, - зубоскалил Малюта, уже успевший позабыть, что десять минут назад грозился прибить Гамахена. Отходчивый он был по природе своей, не умел долго злиться. Гамахен же, напротив, ничего и никогда не забывал. И даже если сейчас не скажет, то через месяц обязательно съязвит - даст «ответочку». Нас с Тошей подобные выпады здорово раздражали, а Малюте они были, что слону дробина. Он просто ничего не вспомнит и поэтому не поймет, или наоборот не поймёт и поэтому не вспомнит. В общем эти двое умудрялись неплохо ладить.

Несколько минут над импровизированным столом стояла тишина, изредка нарушаемая чавканьем. Приятный мясной аромат витал в воздухе. Во рту кислило от свежевыпитого сока. От него же немного кружилась голова - а может, от усталости: второй час ночи как-никак.

Разговор сам собой переключился на главное событие последних месяцев – «Жарёмовский полдень». Я уже рассказывал пацанам о своих приключениях со всеми подробностями, поэтому ничего нового добавить не смог. Но им того и не требовалось. Куда интереснее было домыслить те факты, о которых не знали, обвинить проворовавшегося ректора, некомпетентную службу охраны и бестолковых репортёров. Последним особенно досталось.

- Козлы, - выразил общее мнение Малюта, - хоть бы одно словечко сказали. Вы же двоих сектантов завалить умудрились и никаких медалей. Грамотку вшивую с благодарностью и ту зажали.

- Мелкому медаль за что давать? – подал голос Гамахен. – Это же его шоколадный приятель отличился: одного пузом сбил, другого со страху завалил.

- Но-но побольше уважения к герою, - заступился за Анатоля здоровяк. – Или думаешь, сам бы не обосрался?

- Да ни в жизнь.

- Смотри-ка кто хвост распушил, петух Гамбургский, - тут уже не выдержал Тоша. – Или напомнить, как ты за забором прятался, пока Чижик сигары тырил, а мы внимание отвлекали?

- Ох и страху тогда натерпелся, - принялся вспоминать здоровяк. – Никогда в жизни так не бегал. Всё Боженьке молился, чтобы хозяин псину не спустил.

- Хрен с ней с собакой, он в нас из ружья стрелял. Я тогда впервые понял - каково это, когда в тебя боевыми палят, а не камешками из рогатки.

Гамахену хватило ума промолчать. Много воды утекло с той поры, но про тот случай позорный не забывалось. И не забудется никогда. Как говаривал дед Пахом: «Ты можешь быть сто раз героем, но стоит один раз «полюбить» овцу…»

- А мне ножик вернули, - вдруг вспомнил я.

- Трофейный, - обрадовался Малюта, - ну-ка закешь.

Это были пять минут моей заслуженной славы. Конечно, не грамота с благодарностью, но я и тому был вполне рад.

Пацаны крутили-вертели, проверяли остроту лезвия, цокая языками от восхищения. Тот же факт, что нож принадлежал всамделишнему сектанту, лишь усиливал эффект.

- Если тебе вернули, значит и Анатолю винтовку вернут? – предположил Тоша.

- Не-е, она же боевая, а не охотничий гладкоствол, - возразил Гамаш, - оружейная комиссия подобного самоуправства не одобрит, даже в качестве награды.

- Можно боёк спилить, - предложил Малюта.

- Ага, все бы так делали: сначала спилят, потом новый поставят. Только дай добро - и половина Красильницкого с огнестрелом за пазухой ходить станет.

- А сейчас они с чем ходят? С рогатками?

- Ну уж точно не с ружьями армейского образца.

Пацаны снова заспорили, а я вдруг вспомнил, что не видел сегодня Анатоля. Настолько увлекся любовными переживаниями, что позабыл обо всём на свете. Не порядок…

В понедельник снова идти в Академию, а там Милка. И никуда она не денется, ни через месяц, ни через год, ни через три оставшихся до окончания обучения. И что же мне, всё это время страдать? Я же не барышня какая в любовном романе, я в таком режиме долго не протяну. В состоянии близком к помешательству, когда лампочки в башке начинают перегорать.

А потому, вздохнув, решился:

- Пацаны! Пацаны, совет ваш нужен, - дождавшись, когда троица умолкнет, продолжил: - ежели чисто теоретически предположить, что девчонка какая в сердце запала… Думаешь о ней беспрестанно и всякое такое… Ну, вы меня понимаете. Как от этой ерунды избавиться? Может отвара какого-нибудь попить или таблеток?

Пацаны молча переглянулись, после чего Гамахен осторожно спросил:

- Малой, ты чего - втюрился?

- Да нет же… Говорю, чисто теоретически.

- Тут теории быть не может, - наставительным тоном заметил Тоша, - потому что влюбляется каждый по-разному. У кого-то крышу сносит капитально: да так, что может на людей с ножом кинуться или с крыши сигануть.

- А другому ваще пофигу, - добавил Малюта.

- Разве такое бывает?

- Конечно, бывает, - здоровяк расправил и без того широкую грудь. - Вот, погляди на меня… Сколько, думаешь, раз влюблялся?

- Ну не знаю… Раза два или три.

- Тридцать три, - засмеялся Малюта. – Я даже со счета сбился. Вижу красивую барышню - и по башке словно молотом бьёт: она, стало быть, любовь. Подхожу так со значением, и начинаю свои ля-ля-тополя. Если барышня ведётся – хорошо, а если нет – забываю на следующий день.

- Из-за Машки конопатой неделю страдал, - напомнил Гамахен.

- Ты сиськи-то её видел? За такие не грех и пострадать.

Парни глубоко призадумались. Видать, серьезный аргумент привёл Малюта, раз не нашлось, что сказать в ответ. Я же Машки той не знал, потому и возразил:

- Может, это не любовь никакая?

- А что тогда?

- Страсть греховная… Похоть.

Малюта нахмурился:

- Малой, ты никак в попы заделался? Ей-ей, прямо один в один, только креста пудового не висит на шее, - и тяжело опёршись рукою о стойку, добавил: - тебе-то почём знать любовь это или другое? Отец мой на подобную чепуху время не тратил, и я ему под стать, и брат мой, и дядька. А есть такие, как Гамахен - влюбятся в смазливую официанточку и будут втайне страдать: всё вздыхать, да через окошко по вечерам подглядывать.

- Хорош брехать, - ощетинился Гамаш.

- Брешут псы в подворотне, а я говорю, что знаю.

- Может ты и свечку держал?

- Был бы смысл держать - подержал, - хохотнул здоровяк. – Там не то, что до постели, до поцелуев дело не дошло. Пока один любовные записочки строчил, другой ей под юбку лазил.

Атмосфера в баре начала накаляться. Пришлось Тоше вмешаться в ситуацию:

- Малой, мы её знаем?

- Я же говорю…

- Да-да, слыхали мы про «чисто теоретически». Только вопросы такие с потолка не берутся. Если уж взялся озвучивать, значит, есть тому причина.

- А чего гадать - она это, - перебил Малюта, - та девчонка, что приходила вместе с Юсуповым. Мелкая, конечно, но на личико смазливая. Подрастёт в нужных местах - и от кавалеров совсем отбоя не будет.

- А я ведь предупреждал, - наставительным тоном произнёс Тоша. – Упустишь свой шанс, другого не будет.

- Не-е, там изначально без вариантов было… Вообще никаких, - возразил здоровяк. – Ты, Чижик, только не обижайся, но кто тебе правду скажет кроме пацанов? Пофантазировать, конечно, можешь, ночью под одеялом, пока никто не видит, но переживать… Или ты всерьёз рассчитывал обыграть Юсупова? Босо́та из Красильницкого противу князя?! Да ни одна нормальная баба даже задумываться не станет.

- На диван рядом села, - добавил Гамахен, - за руку его держала.

- Один раз! - не выдержав, рявкнул я. – И то, после того как вы задолбали дурацкими вопросами. «Ой, а правда, что Феликс Юсупов был содомит? Ой, а правда ли, что он любил наряжаться в женские платья?» Нашли у кого спрашивать… Дебилы!

- А чё сразу я? – обиделся Малюта.

- А потому… А потому что достали!

Сграбастав с барной стойки нож, я спрыгнул со стула и направился в сторону выхода.

Ну вот почему так случилось? У остальных друзья как друзья, у меня же - стая неотёсанных бабуинов. Никаких понятий о культурном общении, никакой помощи или слов поддержки, только и могут, что ругаться промеж собой, да жрать на халяву.

«Кто ты противу князя…» Сказанные слова прошлись раскалённым железом по внутренностям, причиняя невыносимую боль. Действительно, кто я? Можно сколько угодно рассуждать на тему: «а что, если бы мы встретились при других обстоятельствах», или «если бы я был свободен от обязательств перед социалистами», или того лучше - «обладал настоящим талантом». Фантазировать можно долго и упорно, только не важно это всё… Не важно, потому что у Лёшки Чижика - обыкновенной шантрапы из Красильницкого - шансов не было никаких.

«Но она же пришла к тебе на крышу», - прошептал успокоительный голос.

Да, пришла… Только с чего я взял, что пришла она ко мне, как влюблённая девушка? Милка, она же чудная. Для неё дружить с парнем - в порядке вещей. И дорожить этими отношениями, вопреки здравому смыслу… Вопреки всем, даже рискуя раскрыть тайну - ту самую о которой велел молчать Афанасий Петрович и которую я так не хотел знать.

За спиной послышался шорох торопливых шагов. Я вздрогнул от неожиданности и обернулся. Кругом царила темнота. Сам не понял, как оказался в проулке с погасшими фонарями. Настолько сильно задумался, что даже не заметил.

Снова шорох… Крыса или человек? Прищурив глаза, вглядываюсь в темноту, но тени будто играют со мной: то расползаются бесформенными клочьями, то сливаются, образуя причудливые фигуры.

Если верить словам Малюты, вчера фонари работали, а сегодня погасли, в единственном месте на всём пути, где нет возможности свернуть: глухие стены. Получается, заключён я внутри каменной кишки, и если перекрыть вход и выход…

Выработанная годами чуйка взвыла об опасности. Я сорвался с места – да так, что скрипнула подошва вымытых до блеска кроссовок. Рванул в сторону выхода, уже понимая, что угодил в ловушку. Что впереди меня наверняка ждут, и что позади крадётся вовсе не крыса.

Я это прекрасно понимал и сдаваться не собирался.

Глава 10. На круги своя.

Я бежал, набирая ход. С каждой секундой - всё быстрее и быстрее. Холодный ветер отчаянно хлестал по лицу, бухало в ушах сердце.

Впереди замаячил узкий проход, освещенный подъездным окном. Скудного света едва хватало, чтобы обозначить контуры мусорного контейнера – огромного железного ящика, перекрывающего половину пути. Сомневаюсь, что кому-то удалось бы сдвинуть его силой, даже Малюте, настолько он был большим.

Одна половина контейнера была распахнута, словно пасть гигантского чудовища, источая зловоние. Вместо зубов наружу торчали обломки досок, куски арматуры. Давно торчали, ещё со времён прошлой весны. Другая половина контейнера была намертво приварена. Для чего это было сделано, с какой целью – не знаю. Может, рассчитывали, что меньше будет вонять? Если и так, то напрасно.

Кисловато-пряный аромат ударил в ноздри. Проник глубоко в лёгкие, защекотал глаза, вызывая слёзы

Два десятка шагов до контейнера… Набрасываю на ходу капюшон, дёргаю за концы завязки, ощущая, как ткань плотно обтягивает голову: наползает на лоб, едва не закрывая глаза.

Десять шагов… Нащупываю висящий на поясе чехол ножа, касаюсь пальцами костяной рукояти.

Пять шагов… Впереди появляется тень - медленно выходит из-за контейнера, перекрывая и без того узкий проход. Значит не ошибся, значит действительно ждут.

В последний момент делаю резкий поворот: подпрыгиваю и забираюсь на крышку контейнера - ту его часть, что была плотно приварена. Под ногами гулко бухает железо. А вот и подъездное окно, покрытое густыми разводами краски - закрытое, но оно и понятно, когда внизу такие ароматы.

Приседаю, готовый к последнему рывку, - и в этот момент чья-то рука хватает за штанину. Дёргает с силой, и я заваливаюсь на крышку контейнера. Бьюсь больно… Холодная поверхность обжигает щёку. Пальцы хватаются за шершавую поверхность в попытке удержаться, но тщетно: чужая сила неумолимо тянет вниз. Пытаюсь лягнуть неизвестного - раз, второй… Не попадаю, но хватка на лодыжке ослабевает. Неужели свобода? Дёргаю ногой, но освободиться не получается. Меня опрокидывает на спину, и с новой силой тащит вниз. Выхватываю из чехла трофейный нож и, изловчившись, полосую сотканную из теней конечность.

В ответ не слышно ни крика, ни ругательств. Один лишь вздох вырывается из глубины тьмы. Чужие пальцы отпускают ногу, наконец-то… Не тратя лишней секунды, я вскакиваю и с разбега сигаю в окно.

Выкрашенное в жёлтый цвет стекло кажется непреодолимой преградой. Оттого и удивительно, что самого удара я не чувствую. Никакого сопротивления, лишь звон осыпавшихся осколков, а следом приходит резкая боль в отбитой пятке. Не думал, что окошко окажется столь высоко от пола.

Не удерживаю равновесие и под хруст битого стекла перекатываюсь на бок, тут же вскакиваю. Площадка освещена тусклой лампочкой, но её света вполне достаточно, чтобы разглядеть короткую лестницу. Всего пять ступенек, ведущих вниз. Одним прыжком перемахиваю через них. Пробегаю мимо пустого окошка консьержа, тот, видимо, крепко спит или вовсе не слышал шума. Обычное дело для стариков, а молодые в таких местах не работают.

Распахиваю входную дверь и вновь оказываюсь на улице, куда более широкой и освещенной, не в пример прежней. Выдыхаю, резко срываюсь с места. Перебегаю дорогу, ныряю под арку. Оказываюсь в небольшом дворике, облагороженном цветочными клумбами и скамейками по периметру. Мне уже доводилось здесь бывать, поэтому знаю где расположены выходы: один ведёт на широкий проспект – хорошо освещённый с вечно прогуливающимися патрулями, другой - по направлению к моему дому. Понятно, что выбираю второй.

Срезаю путь прямо по клумбе, перепрыгиваю через попавшуюся на пути скамейку. Отбитая пятка напоминает о себе острой болью, но я не обращаю внимания - не сбавляя скорости, мчусь вперёд. Холодный ветер, бьющий в лицо, раздувает капюшон, и тот слетает с головы. В ушах бешеным ритмом бьётся сердце, а в мыслях крутятся слова: «Господи спаси… Господи помилуй». Раз за разом… снова и снова.

Когда попадаю домой, первым делом скидываю куртку, что удивительно - целёхонькую: ни дыр на ней нет, ни порезов. Проверяю штаны на наличие мелких осколков, трясу кеды. И таки нахожу один, острыми уголками впившийся в подошву.

Лезу под душ, осматриваю тело. Правая рука испещрена мелкими царапинами. Это может быть как от разбитого стекла, так и от крышки контейнера, по которой меня протащили, что сыр по тёрке. Обнаруживаю пару свежих синяков на предплечье. Те почти не болят, зато болит отбитая пятка. И как только до дома умудрился добежать.

Включаю напор на максимум, подставляю лицо. Струи воды с силой хлещут по коже. Не двигаюсь, пытаясь привести мысли в порядок.

Кто это мог быть, кто… Случайные грабители? Нет, их не интересовало содержимое моих карманов, к слову, пустых. Им был нужен конкретно Алексей Чижов. Они знали день, знали время, знали маршрут, по которому я хожу. Выбрали самое удобное место для засады - подобие каменного мешка - и даже заморочились разбить фонари, чтобы наверняка. Не ограбить, не убить, а взять живьём.

И кто столь сильно горел желанием побеседовать со мной? Лично я знал только одного человека. По слухам никогда и ничего не забывающего. А её очень упорного… Сколько времени прошло, а он продолжал искать меня, всё ждал удобного случая. Грёбаный генерал с его грёбаными понятиями чести. Если уж из-за обыкновенной пешки взялся носом рыть землю, то даже страшно представить, что он сделает с настоящим врагом.

Ночью спал плохо, ворочался с бока на бок. Вставал то в туалет, то попить воды, а тут ещё принялась ныть отбитая пятка. И ныла, и ныла проклятущая, так что места себе не находил. Подушку под неё подкладывал, каким-то кремом намазал - неизвестно кем и по какому поводу оставленным.

За окном серело предрассветное небо. В сотый раз взбив подушку, я опустил голову. И только начал проваливаться в сон, как задребезжал дверной звонок.

Кого принесла нелёгкая? Наверняка люди Ромеро… В отличие от главного, они никогда не пользовались запасным ключом, предпочитая стоять и названивать. Иногда передавали указания от начальства, но чаще привозили продукты, чтобы пополнить содержимое холодильника. Делали это спозаранку, будто назло. Вот и сейчас…

Поднявшись, я с трудом отыскал тапочки и зашаркал в сторону коридора - совсем сонный, плохо соображающий. Иначе как объяснить тот факт, что даже не удосужился посмотреть в дверной глазок. Не поинтересовался кто там, а просто щёлкнул замком, запуская внутрь неизвестного гостя.

- Ну-с, молодой человек… И как изволите поживать?

- Вашими молитвами, - пробурчал я.

Попытался захлопнуть дверь, но инспектор проявил завидную ловкость для своих лет: подставил ботинок, навалился плечом. И вот уже стоим друг напротив друга в прихожей: я - тяжело дышащий, злой, - и он - с едва заметной улыбкой. До чего же хочется стереть её! Вызвать раздражение, ненависть – всё что угодно, лишь бы не видеть этой издевательской усмешки.

- Вы что себе позволяете? Вламываетесь в чужие квартиры. Это, между прочим, частная собственность и… и…

- И? - помогает инспектор.

- И я позвоню, если не уйдёте.

- О, у вас и телефон имеется? Однако… Неслыханная щедрость его сиятельства.

- Телефона нет, но ежели возникнет надобность - спущусь вниз, позвоню от консьержа. Приедут люди князя и вышвырнут вас на улицу.

- Понимаю-понимаю, - инспектор поднял ладони в примирительном жесте. – Не нужно никуда бежать, а тем более звонить. Никодим Петрович - человек пожилой, и без того переволновался, увидев корочки представителя власти. Давайте же не станем больше тревожить старика, ни к чему это. Я уйду самостоятельно, но прежде…

Инспектор опускает руку во внутренний карман пальто и извлекает наружу конверт - самый обыкновенный белый, без штемпелей и марок.

- Может, пройдём в гостиную?

- Обойдётесь, как вас там звать-величать, Порфирий Иванович?

- Порфирий Васильевич.

- Выкладывайте, чего хотели, и проваливайте…

- Прямо на пороге? – удивляется гость.

- А вы чего ждали, пирогов с конфетами?

- Признаться, рассчитывал на кружечку горячего чая. С самого утра крошки во рту не было, всё дела да дела, да-с…

- Говорите уже, - не выдерживаю я.

- О, позвольте, наглядная демонстрация скажет лучше всяких слов.

Порфирий Васильевич открывает конверт, и на свет появляются чёрно-белые снимки – целая стопка.

- Помнится, вы и в прошлый раз фотографиями козыряли? Прямо не инспектор, а фотограф-любитель.

- Увы, издержки профессии, - кается инспектор. – Ну так будете смотреть?

- Воздержусь.

- Что же вы такой боязливый, Алексей?

- Жизненный опыт подсказывает, что у фараонов лучше ничего не брать.

- Жизненный опыт или друзья научили?

- А есть разница?

- Разумеется. Если ваши друзья - уголовники, то преподаваемая ими «наука» носит, скажем так, весьма специфический характер.

- Не понимаю, о чём это вы… Среди мои друзей такие не водятся.

- Странно, а фотографии показывают совершенно другое, - инспектор извлекает из веера один из снимков. – Полюбуйтесь… Вот вы входите в бар Фортуна, расположенный на улице Рясина. Не самый благополучный район в городе, если желаете знать моё мнение: вечные потасовки и грабежи. Ну да речь сейчас не об этом. Прошу обратить внимание на цифры внизу – беленькие такие, видите? Они показывают время, когда был сделан снимок. Если быть точным - двенадцать минут второго после полуночи. Поздновато для столь юного студента, не находите?

- Это не вашего ума дела.

- Не моего, - легко соглашается инспектор. – Но тогда, может, князь заинтересуется снимками? Особенно когда узнает прелюбопытнейшие подробности. К примеру то, что бар в это время уже закрыт. Или то, что управляющим сего питейного заведения значится некий Тимофей Васильев – один из ближников Малаги. Интересный факт, не правда ли?

- Не вижу в нём ничего интересного.

- О, уверяю, князю понравится. Настолько, что у него появятся новые вопросы к своему подопечному. К примеру, что тот делал среди ночи в логове бандитов.

Улыбка инспектора становится шире. Он даже не думает скрывать своего настроения, словно плохой картёжник, заполучивший выигрышную комбинацию. Карты на его руках и вправду хорошие. Я при всём желании отбить их не смогу, поэтому спрашиваю:

- Шантажировать будете?

Инспектор делает вид, что морщится.

- За кого вы меня принимаете.

- За фараона.

- Ошибаетесь, Алексей… В отличие от ваших дружков-уголовников я предпочитаю действовать куда более гуманными способами. Это они любят запугивать и шантажировать, а я, будучи в курсе ваших непростых жизненных обстоятельств, хочу предложить защиту от людей генерала Косты. Да-да, не удивляйтесь, камеры напротив входа установили полгода назад, а спустя три месяца мы заметили весьма любопытных персонажей, ошивающихся поблизости. Вас всё это время пасли… Нет, не только вас, разумеется - у банды Малаги и Фавел непростая история взаимоотношений. И вы, как часть её, попадаете под раздачу.

- Не понимаю, о чём вы…

- Хватит паясничать, - перебивает инспектор и улыбка мигом сходит с его лица. Взгляд становится жёстким, а голос, до того мягкий и обходительный, превращается в сталь. – Благодари судьбу, что умудрился вчера сбежать, иначе бы подвесили вверх тормашками на каком-нибудь складе, ровно говяжью тушу на скотобойне. Технология у них отработанная. На пол ставят таз для крови, а один из подручных генерала начинает медленно снимать мясо с предплечья - стружку за стружкой, до самой кости. Потом берутся за вторую руку, могут отрезать пальцы или раздробить суставы молотком. Голову обычно не трогают – стараются сохранить в товарном виде, чтобы было что отправить посылкой ближайшим родственниками. С конечностей переходят на туловище – проделывают в брюшной полости дырки, вполне достаточные, чтобы можно было вытащить и продемонстрировать кишки ещё живому клиенту. Иногда заставляют жрать… Тут многое зависит от фантазии и мастерства палачей. При таких-то муках, нужно сильно постараться, чтобы человек раньше времени не издох. Страшная смерть, мучительная.

Отбитую пятку пронзило болью – столь резкой, что я невольно поморщился.

- Сикариос не любят миндальничать, - продолжил тем временем инспектор. - Они не любят, когда добыча уходит из-под носа. Прямо-таки нервничать начинают, горячие латиноамериканские парни. А ты не просто сбежал – ты порезал одного из них. Так что это теперь вопрос времени, когда они доберутся до тебя. Я бы сказал, пары месяцев.

- Подозрительная осведомлённость, - говорю я, - а не вы ли навели этих горячих парней?

- Глупости…

- Может и глупости. Вот только откуда знаете, что я одного из них порезал?

Порфирий Васильевич вздыхает:

- Хочешь услышать подробности?

- Хочу!

Порфирий Васильевич снова вздыхает и монотонным голосом начинает бубнить:

- В ходе оперативно-разыскной работы были получены снимки одной из камер наблюдения. По итогам анализа удалось сопоставить время, когда Алексей Чижов вышел из бара, и время, когда некий хулиган разбил стекло в доме номер четыре дробь два по улице Рясина. Неизвестный забрался на мусорный контейнер и прыгнул через закрытое окно прямо в подъезд. Но перед этим устроил драку, о чём свидетельствуют следы борьбы и наличие капель крови. Последние были найдены возле контейнера. Ни в самом подъезде, ни на крыльце следов крови не обнаружено, из чего следует вывод, что ранение было получено лишь одним из фигурантов. Результаты анализа крови задерживаются, но я уверен, что они подтвердят наши правоту.

- Допустим. Только я здесь причём? Вчера, было дело, вышел из бара – у меня там друзья с посёлка работают, можете проверить. Их и навещал, а не выдуманного вами Тимофея. Вышел, но прямо по Рясина не пошёл. Там фонари разбиты, а я, знаете ли, не люблю шарахаться по темноте. Свернул в соседний проулок и спокойненько прогулялся до дому. А кто там окна бил, кто кого резал – без понятия.

- Может проверим одежду на наличие мелких осколков, - предлагает инспектор, - они имеют весьма характерный желтоватый оттенок. Заодно и обувь посмотрим.

- Причём здесь обувь? - не понял я.

- Возле помойки царит вечная грязь, и ты…, - я невольно морщусь на эти слова, и инспектор вынужденно поправляется: - хорошо, допустим, не ты, а некто неизвестный здорово потоптался на месте преступления. Оставил следы не только возле контейнера, но и на нём самом и даже в подъезде.

Порфирий Васильевич окидывает зорким глазом стоящую в углу обувь.

- Это в них ты вчера был? В коричневых кедах с белой полоской? Даже помыть не удосужился… Судя по количеству грязи им вчера здорово досталось.

- На понт хотите взять, дядя?

- Да что же это такое, – совершенно искренне возмущается инспектор. – Какой понт? Ты сам попросил рассказать о методах работы. Сомневался в наших возможностях, в нашей информированности, вот я и привёл простейший пример. Собрать доказательную базу по данному делу ничего не стоит. Только я здесь по другой причине… Не хочу пугать, шантажировать, а уж тем более брать на понт. Напротив, предлагаю защиту. Мы тоже люди, тоже человеки – понимаем, что порою так складываются обстоятельства. Достаточно один раз оступиться, и в такую трясину засосёт, что без посторонней помощи не выбраться.

Щерюсь в ответной улыбке, больше похожей на оскал. Будь мы на улице, непременно бы цыкнул слюной под ноги жандармскому, а здесь жалко… Мне же этот пол после и драить, поэтому ограничиваюсь демонстрацией передних зубов.

- А может никакие это не Фавелы, дядя? Может вы мне просто лапшу на уши вешаете? Наняли обыкновенных гопников, чтобы те целый спектакль разыграли. Напугали мальчонку до крайней степени, чтобы он со страху обосрался и на всё подписался. Вам же стукачок нужен в рядах малажцев, верно? С нашей прошлой встречи эту идею не забросили - думали, как бы Лёшку Чижика половчее к ногтю прижать. Прав я? Вы же этого хотите за защиту от якобы генерала из Фавел?

Думал, инспектор начнёт юлить, изворачиваться, но тот неожиданно легко признался:

- Да, именно этого.

Я от такой наглости аж растерялся. Стою, шевелю беззвучно губами, а Порфирий Васильевич продолжает, как ни в чём не бывало:

- Нам нужен свой человек в банде малажцев – молодой, изворотливый, ловкий. Человек, что называется, в «теме» которого знают и который знает. Ты для этой работы подходишь идеально - в этом ты прав, но вот на счёт всего остального сильно заблуждаешься. Я, конечно, могу попытаться разубедить тебя: рассказать, что человечек нам нужен в долгую, и что в мёртвом агенте нет никакого толку. Что о своих мы заботимся, и по окончании дела даём дорогу в жизнь: поможем с трудоустройством, поддержим деньгами на первое время. Я много о чём мог бы рассказать, но тебя же не переубедить, верно? Волчонок - вечно голодный и злой, никому не доверяющий.

- Только фараонам, - говорю я, чтобы позлить собеседника, но тот словно не замечает моих усилий.

- Алексей, предлагаю не тратить понапрасну время и сразу перейти к делу. Как на счёт того, чтобы заключить джентльменское соглашение?

- Издеваетесь, дядя? Где вы здесь джентльменов увидели? Или предлагаете довериться на слово прожжённому фараону? Придумали тоже... Ищите дурачков в другом районе. Может, и сыщется среди них «джентельмен» другой. А меня увольте…

- Считаешь, что людьми чести могут быть только напыщенные аристократы?

- Там, где я вырос, даже такого понятия не существует.

- Но за базар отвечаете?

- Базарят бабки базарные, - поправляю я инспектора, - а пацанва за словами следит. Коли обещано, значит будет сделано. Правило железное, но распространяется исключительно на своих. Вы мне, дядя, никто… И даже хуже того – враг! Мзду берёте с настоящих головорезов и за то их на свободе оставляете. Перед чинами высокими на карачках ползаете - перед теми, кто народ простой обирает до нитки. Кто миллионы ворует – тому кланяетесь, а кто пирожок с прилавка стащит – в кутузку прячете. Или не так, скажете?

- Сам-то пробовал миллионера посадить? – пытается парировать инспектор.

- А мне и не надо. Я закон охранять не подписывался, в отличие от вас. И зарплату за то каждый месяц не получаю – солидную, ежели судить по прикиду. Вона какое пальто нацепили – из натуральной шерсти; цепочка золотая на жилетке висит; туфли дорогие модельные. Упакованы вы, дядя, по полной программе, словно какой-нибудь князь.

- Прямо князь? - улыбается Порфирий Васильевич.

- Ну хорошо, не князь, - соглашаюсь я, понимая, что малость перегнул, – управляющий торговой компанией или чиновник средней руки. Деньги-то водятся, чего не пофорсить… Это не мы волки, а вы – самые что ни на есть настоящие, только обряженные в овечью шкуру. С такими договариваться - себя не уважать.

Порфирий Васильевич на некоторое время задумывается. Вижу, как глубокая складка морщин пролегла меж бровями. Замечаю седые волосы на висках. Интересно, сколько ему лет – сорок? А может под пятьдесят? Скорее последнее. Вон какая дряблая кожа на шее - пупырчатая, прямо как на куриной тушке.

- Хорошо, - после некоторого раздумья произносит инспектор, - предлагаю заключить соглашение на следующих условиях: я, Порфирий Васильевич Гижицкий, обязуюсь разрешить проблему Алексея Чижова с представителем уголовного мира Фавел - Диего Костой. Сделаю сей шаг первым, без дополнительных условий, лишь под гарантию честного слова. В обмен на это Алексей Чижов обещает сотрудничество в качестве агента…

- Стоп-стоп, - прерываю я разговорившегося инспектора, - так дело не пойдёт. «Разрешить проблему с представителями Фавел» - слишком расплывчатая формулировка. Допустим, жизни меня не лишат, а ежели на счётчик поставят – это будет считаться решением вопроса? Или палец отрубят и скажут: «свободен»? Лично мне подобное развитие событий не по душе, а потому предлагаю следующую формулировку: разрешить проблему Алексея Чижова без ущерба его здоровью, а также без финансовых и иных потерь, вызванных возможной местью со стороны генерала Косты.

- Ловко придумано, - одобрил инспектор. – Я порою забываю, что ты у нас студент второго курса. Слушаешь - босяк босяком, а потом словно тумблер переключают: раз - и совсем другой человек. Талант! Хоть сейчас бери на работу в договорной отдел, бумажки составлять.

Порфирий Васильевич протягивает руку. Прежде чем пожать её, я ещё раз повторяю формулировку нашего с ним договора. После чего добавляю:

- Вы решаете проблему с Костой и только после этого я начинаю работать на вас. Никакой мокрухи, никакого воровства – только информация, и только по малажцам. На протяжении года.

Инспектор качает головой.

- Минимум пять лет, после чего выправляем документы на новое имя и помогаем с переездом в другой город.

Пять так пять…

Мы пожимаем друг другу руки и расходимся: инспектор по своим делам, а я по своим – пить чай, да тяжкие думы думать.

«Фараонам верить нельзя… никогда, ни при каких обстоятельствах» – это первая заповедь, которую постигают на улицах Красильницкого. Истина, которой учат с младых ногтей. Жандармам веры нет – точка. Никаких, «но» или «если» в уравнении - настолько простом, что доходит даже до дурачков. И я эту заповедь нарушать не собирался.

То, что пожали руки, ровным счётом ничего не значит. Пускай для начала выполнит свою часть сделки, и тогда поглядим, чем и в каком объёме Лёшка Чижик обязан. Пускай…

Ну не верилось мне, что Порфирий Васильевич сможет уладить вопрос с генералом, да чтобы без последствий. Он кто – местный инспекторишка, а Коста – глава картеля. Точнее, один из двенадцати: не самый влиятельный, но уж точно самый известный. Или, как любит писать местная пресса, – одиозный. Никогда ничего не забывает и никому не прощает. Даже малолетке, исполнившему роль слепой пешки в чужой игре. С таким переговоры вести бесполезно. Никого слушать не станет, в особенности представителя официальных властей.

Так что не грозит Лёшке Чижику стать стукачком - ни в этой жизни, ни в какой другой. Осталось лишь понять, что делать с полученной информацией по поводу слежки.

Знают ли малажцы, что напротив бара установили камеры? И главное - стоит ли говорить об этом Тимофею? Допившемуся в прошлом месяце до состояния мокрых портков. Пожалуй, что нет. Иначе возникнут вопросы об источниках информации. Нехорошие вопросы, вследствие которых, если не дать вразумительного ответа, возникнут нехорошие такие подозрения. А оно мне надо? Пускай сами с жандармскими разбираются.

Вот о чём я точно молчать не собирался, так это о ночном происшествии в проулке. В следующий свой визит в бар всё рассказал: и о разбитых фонарях, и о нападении неизвестных.

Тимофей аж протрезвел от новостей. Отставил стакан с пойлом в сторону, - принялся жевать апельсин, имевшийся в качестве закуски на блюдце.

- Бразилы это – точно говорю, - продолжил я убеждать собеседника. – Других врагов у меня нет.

Казак, перестав жевать, скривился. Видать кислый апельсин попался. И настолько ему невмоготу стало, что, склонившись, выплюнул остатки фрукта в мусорное ведро. Вытер рот тыльной стороной ладони, после чего спросил:

- Уверен, что это не залётные? Может просто карманы хотели обчистить?

- В переулке, где по ночам никто не шляется окромя крыс?

- Да-а, - был вынужден согласиться казак, - глухое местечко. Хотели бы грабануть, пошли бы в места рыбные, где бары до утра работают. И с фонарями уж больно заморочились.

- Я и говорю, бразилы это! Только они, больше некому!

- Да погоди ты, не кипишуй, - скривился Тимофей, но в этот раз не от дольки апельсина, а от головной боли. Принялся активно растирать виски. - Бразилы – не бразилы, разберёмся. А ты вот что: в бар больше ни ногой - до особых на то распоряжений.

- Как же отчёты?

- Подождут твои отчёты. Лучше расскажи, как сегодня до «Фортуны» добирался?

- Обходными путями… Знатного крюка дал – минут двадцать лишних вышло, но зато надёжно: по освещённым улицам.

- Обратно с парнями пойдёшь. Ещё не хватало, чтобы плохое случилось. Лукич тогда точно башку оторвёт.

Я такому обстоятельству лишь обрадовался - в компании всегда веселее ходить. А вот пацаны были не очень довольны. Вместо того, чтобы получить заслуженный отдых после трудового дня, они были вынуждены идти в ночь – в промозглую осеннюю погоду.

Первое время шли молча. Задравший воротник куртки Гамахен, выглядел, будто нахохлившийся воробей. Прямо один в один, только пернатый не стал бы бросать столь злобные взгляды в мою сторону. Не получилось у него отмазаться от прогулки, хотя и пытался сказаться больным. Дескать, и горло першит, и в жар периодически бросает. Не знаю, на что Гамаш рассчитывал. Тимофей-то и трезвый не особо проникался сочувствием, а уж пьяный тем более. Пригрозил выкинуть взашей, если выкаблучиваться не перестанет. Пришлось идти.

Единственный, кто, кажется, получал удовольствие от всего происходящего, был Малюта. Знай себе шёл, да насвистывал мотив похабной песенки про чернобровую.

Так и прошагали половину пути в тишине, а потом я всё же не выдержал, спросил:

- Правда, что за картелем стоят фараоны? Это они крышуют наркотрафик из Азии в Европу через Алтополис и с того большой доход имеют.

- Кто тебе такое сказал?

- Так вы же и сказали.

- Да? – Тоша удивился. – Не припомню.

- Ты, малой, лишней информацией голову не забивай, - посоветовал Малюта, шедший впереди стеной – настолько огромной, что отпугивал возможные неприятности. – Тебе про то никто точно не скажет.

- Но слухи-то ходят, - продолжил настаивать я, - что картель под крылом фараонов, за малажцами – контрразведка стоит и кто-то из военных. Две конкурирующие конторы в государстве, оттого и возникают между ними постоянные тёрки.

- Тёрки у них по другим причинам возникают, - заметил наставительно Тоша. - Два хищника в одной берлоге никогда ужиться не смогут, как бы они её не делили.

- А ты просто так интересуешься или книжку надумал писать? – решил сострить Гамахен.

- Ежели книжку, то про меня тоже упомяни, - оживился здоровяк. Резко притормозил, из-за чего я едва не впечатался носом в широкую спину. – Напиши, что не было в посёлке никого сильнее Малюты.

- И дурнее.

Хорошо, что Малюта не услышал последнего комментария, иначе бы снова сцепились. Этим двоим только дай повод.

- Чижик, а ты к чему этот разговор затеял? - Тоша с подозрением уставился на меня.

- Да подумалось на досуге… Просто так, без всякого умысла.

- У тебя просто так ничего не бывает. Колись давай.

- Говорю же, подумалось. Если повязаны они … если жандармские выступают у картеля заместо крыши, то могут они на решения генералов повлиять? Сказать им, к примеру, кого нужно убить, а кого не трогать?

- Знаешь, Чижик…, - после паузы выдал задумчивое Тоша, - ты лучше про любовь думай. Оно всяко полезнее будет, особенно для здоровья.

Осень прошла… Пролетела незаметно, как это часто и бывает, когда с головой погрузился в учёбу. Дни мелькали за днями и вот уже декабрь на дворе, а зима всё не наступает, потому что какая без снега зима? Недоразумение сплошное.

Вон – в Сибири и на Урале снежного покрова навалило по макушку, в Москве и Питере – которую неделю проливные дожди, а у нас не было ни того, ни другого. Лишь серые тучи заволокли небо, да холодный ветер дул со степи. Тоскливое время.

Пейзажи Академии тоже не вдохновляли, особенно после нападения террористов. Подрядчики нагнали кучу строительной техники – принялись рыть и копать, разбрасывая комья земли. Часть деревьев спилили, понаставив кругом строительных блоков и паллет с кирпичами. На кустарники бросили связку труб, прямо поверх, сломав идеально подстриженный ряд. Некогда ровный газон пришёл в негодность под колёсами грузовиков и гусеницами экскаваторов. На дорожках появилась грязь, настойчиво липнувшая к обуви. Она разносилась по этажам, по аудиториям, скрипя вечным песком под подошвами ботинок.

Администрация озаботилась решением данного вопроса – поставила у входа автоматические щётки для чистки обуви. Вот только толку от них было немного. Часть повыходила из строя, а та, что осталась в строю, обувь скорее пачкала, чем чистила.

Грязь снаружи – грязь внутри, грустно от всего этого было. Но особенно тоскливо на общем фоне смотрелось здание медицинского центра. Пострадавшие участки фасада постарались прикрыть тканью, выбрав для этого крайне неудачный цвет – такой же коричнево-грязный, как и всё вокруг.

Ничего не радовало: ни пейзажи, ни учёба, ни короткие перекусы в одиночестве. Раньше я ходил с Анатолем и Милкой на обед. Но Анатоль так и не вернулся: то ли взял академ, то ли забрал документы, решив окончательно распрощаться с учёбой. А Милка… А Милка теперь со мной не общалась. И это последнее было тяжелее всего.

Со всяким можно было смириться, ко многому привыкнуть, но стоило увидеть её, особенно в компании Юсупова, и сердце заходилось кровью. Господи, до чего же тяжело…

И Тоша этот, будь он неладен со своими советами: «думай про любовь». В его случае это чувство может и выглядело как благословение, в моём же было настоящим проклятьем – болезнью, хуже чумы.

Порою удавалось выкинуть образ Милки из головы. Спасибо учёбе, она этому всячески способствовала. Я зарывался в конспекты, пытаясь разобраться в новой теме. Строчил страницу за страницей, вслушиваясь в бубнёж лектора. Зависал в библиотеке с учебниками истории, пристрастившись к эпохе Столетней войны.

Когда же учёба заканчивалась, находил другие занятия: перечитывал книги, смотрел дурацкие передачи по телевизору или убирался по дому. В общем, искал способы борьбы с проклятущей болезнью. Искал и находил, но лишь до тех самых пор, пока снова не сталкивался с Милкой.

Наши отношения достигли паритета: она всячески избегала меня, я - её. Понимал, что с учётом сложившихся обстоятельств это наилучший вариант из возможных. Головой понимал, но не сердцем – глупым, бестолковым органом, только и способным, что ныть да болеть в беспросветной тоске.

Многое забылось за последние дни: и разговор с Порфирием Васильевичем и неприятности с картелем, которые инспектор обещал уладить. Я словно погрузился в подобие транса, где не было ничего кроме болезни и поисков избавления от неё. Ждал, когда сердце переболит, когда успокоится и дождался на свою голову.

Случилось это на вторую неделю декабря – такую же бесснежную, с пронизывающими холодными ветрами со стороны степи.

Очередной учебный день остался позади. Водитель, усатый дядька ничем не примечательной наружности, подвёз меня до самого подъезда. На вопрос, когда будет начальство, ответил, что в лучшем случае в конце месяца. Уехали они с князем в Европу…

Я и без того этого знал, но решил на всякий случай уточнить, а то мало ли, вдруг его сиятельству в Европах наскучило. Прежде с ним такое случалось.

Брала князя необъяснимая русская тоска аккурат перед самым Рождеством, когда дорогое игристое внутрь уже не лезло, а походы по кабакам порядком надоели. Маялся бедолага, не знал куда себя деть. В прошлом году в Азию летал, отдохнуть душой и телом. В этом по странам Европы решил попутешествовать – развеяться, так сказать, на средиземноморском побережье. Понятно, что не один, а в сопровождении главы службы безопасности. Ни одна заграничная поездка не обходилась без Ромеро.

Князь и Аполлинария Андреевича попытался утянуть за собой, но тому было не до хандры – работал. Настолько много, что я даже позабыл, когда видел доктора последний раз. По нему и скучал. А по князю и безопаснику нисколечко. От их присутствия только голова начинала болеть. Особенно способствовал мигрени товарищ Ромеро, постоянно требующий результата. Он и в этот раз предупредил об исчерпании лимита терпения. Сказал, что если новая информация по Объекту не будет добыта, то он лично поднимет перед князем вопрос о необходимости дальнейшего сотрудничества с Алексеем Чижовым. Намекнул, что, мол, придётся мне искать других попечителей. Не в первый раз уже…

Я распрощался с водителем и зашёл в подъезд. Лихо перепрыгнул через три ступеньки. Увы, бесшумно приземлиться не получилось - да ещё и пробежался по инерции несколько шагов вперёд.

Разумеется, меня услышали. Консьерж высунулся в окошко и с подозрением уставился на вновь прибывшего.

- Это я, Никодим Петрович.

- Кто я? – прокаркал недовольный старческий голос.

- Алексей Чижов.

- Так и говори - чётко и по существу, а то привыкли: «я да я». Много вас таких «якалок» каждый день ходит.

После рассказа Тоши я попытался наладить контакт с бывшим мичманом корвета «Язон», но то ли таланта к этому делу не имел, то ли пива, необходимого для «смягчения» характера вредного старика. Тот как ворчал на меня, так и продолжил.

Войдя в квартиру, первым делом зашвырнул сумку с вещами в дальний угол. Включил телевизор, а сам полез в холодильник за едой. Подогрел вареники с вишней, залил поверх сметаной и уселся на диван – жевать под очередную передачу. Толком не слушал – смотрел на движущиеся картинки, да работал челюстями.

Звук в динамиках был выставлен на десять процентов от максимально возможного. Может, поэтому я и уловил шум возле двери. Отложил тарелку в сторону, прислушался. Как будто кто-то ходит… говорит… Нет, показалось.

Снова взялся за ложку и вдруг раздался отчётливый металлический звук вставленного в замочную скважину ключа. Один поворот, другой, третий – щелчок.

Мысли, до того плавающие в голове амёбами, вдруг зашевелились – обрели форму. «Никто кроме Ромеро не пользуются ключом – НИКТО, а безопасник точно в отъезде. Водитель только сегодня это подтвердил, значит…»

Гадство! Я швырнул тарелку на стол, нисколько не заботясь о её содержимом. Вскочил с дивана и опрометью бросился к окну. По пути схватил лежащий на столе нож – тот точно лишним не будет. Краем уха услыхал, как открывается тяжёлая металлическая дверь.

Даже не оглядываюсь: скорости мне это не прибавит, только отвлечёт. Дёргаю за ручку, распахиваю окно и замираю…

На пожарной лестнице дома напротив стоит незнакомец - мёрзнет на холодном ветру, Тёплая куртка его не спасает, как и натянутый на голову капюшон, но мужчина не уходит, продолжает стоять. И ладно бы курил или любовался сомнительными пейзажами. Нет, он здесь по другой причине. Увидев меня в окне, оживился – улыбнулся, нехорошо так… многообещающе.

Суки, обложили!

Я резко развернулся, стиснув до боли рукоять ножа. Если что, живьём не дамся, только не им.

Первым в квартиру заходит бугай – топает тяжеленными ботинками, оставляя на полу цепочку грязных следов. Ко мне не подходит – заглядывает в ванную, проверяя на наличие живой души.

Следом появляется ещё один – не такой здоровенный как первый, но по роже видно: чистый бандит. Скользит взглядом, оценивая пространство. Меня не замечает, словно я не противник, изготовившийся к бою, а обыкновенная мебель – стул.

- Кухню проверь, - говорит он первому, сам же остается стоять на месте. Ладони спрятаны в карманах куртки. Уверен, он их туда не погреться засунул. В случае надобности вытащит наружу нож или чего посолиднее.

Рассохшийся паркет у входа скрипит под весом третьего гость. Одет тот франтовато, в дорогое кашемировое пальто с широким воротником. Модный шарф накинут больше для понта, чем по необходимости – шея-то осталась голой. Головной убор и вовсе отсутствует. При минусовой-то температуре…

Левый рукав болтается пустым, как случается с инвалидами, но этот точно не из их числа. Всё у него в порядке с конечностями. А привычка эта осталась с прошлых лет, когда любил разгуливать по улицам посёлка. Ходила молва, что таким макаром он получал преимущества. Дескать скрытая под полой рука позволяла в любой момент выхватить нож, а противник даже не заметит. Глупости, конечно. Ты потом попробуй эту руку из-под пальто выпростать, не запутавшись. Проще было держать ладони в карманах, как многие и делали.

Для чего тогда пустой рукав? Одни говорили, что рука высохла после ранения, другие утверждали, что для понта. Любил Кича это дело… с детства таким был. Первые деньги не пропил, как было положено у джентльменов удачи, не спустил на шлюх, а потратил на клетчатый кепарик и остроносые ботинки с металлической набойкой. Кто-то из знакомцев попытался пошутить: мол, нарядился наш Кича как птиц гамбургский. Кича юмора не оценил. Отыскал их автора и посадил на перо. Вспорол брюхо, как иной селеди перед засолкой. После чего шутки по поводу внешнего вида закончились.

Плохой это был человек – опасный. Долгое время работал на стригунов. Мокрухи не чурался, но предпочтение отдавал делам «чистым». Благо котелок варил что надо. Кича долгое время специализировался на махинациях с бумагами: подделывал подписи, изготавливал печати, составлял липовые договора. Неплохо поднялся на подрядных работах по устройству объездной дороги вдоль железки. Тогда многие на этом деле руки погрели. Дорогу, к слову, так и не достроили, а тот небольшой участок, что в степи всё же появился, за пару лет пришёл в полную негодность, оставив после себя кучу халявного щебня… На радость местным.

Подняв солидный куш на дорожном строительстве, Кича перебрался в Алтополис, но дел своих не бросил. Напротив, постоянно наведывался в родные места, встречался с коллегами по опасному бизнесу. Я много раз видел его дорогую машину, трясущуюся по колдобинам Красильницкого. Видел и его самого. Последний раз это случилось в ту злополучную ночь… Ночь, с которой всё и началось.

Они тогда встречались на хазе с малажцами. Со стороны стриг главным выступил Кича, а сторону казачков представлял покойный Михась. Сначала обсуждали дела, а потом, как это водится у серьёзных бандитов, сели за стол. В ход пошла выпивка, девочки мадам Камиллы.

Угораздило же меня в тот день внять уговорам Гриньки, возжелавшего воочию увидеть бандитский притон. Посмотрел, гнида… И я нагляделся досыта. Перепутал одну из проституток с Ариной, врезал Михасю свинчаткой по рылу, ну а дальше завертелось, понеслось.

«Хана тебе, Чижик», - пронеслась в голове заполошная мысль. – «Начались твои неприятности с Кичи, им и закончатся».

Нож в руке дрогнул, но не упал. Я продолжил держать его, как единственное средство защиты. Других, увы, под рукой не имелось. А даже если бы и были, чтобы я один смогу сделать против трёх бандитов, точнее - четырёх?

Следом за Кичей зашёл его вечный телохранитель Шыша - крепыш с бычьей шеей: тупой, как пробка, но преданный, как верный пёс. Он нёс в руках тяжеленную чёрную сумку, в которую запросто могло поместиться чьё-нибудь расчленённое тело. Предварительно завёрнутое в плёнку, чтобы кузов машины не испачкать.

От одной только мысли об этом стало не по себе, но я не отступил, лишь покрепче перехватив нож.

Поначалу Кича не обратил на меня никакого внимания. Зашёл в квартиру как полноправный хозяин: спокойно и уверенно. Обошёл стол, по пути зацепив пальцем солонку – просто так, от нечего делать. Та покатилась и со звоном упала, рассыпав часть содержимого на пол. Плохая примета… Но, видимо, Кича был не из числа суеверных.

Приблизился к окну, махнул рукой - подал сигнал тому самому мужику, что дежурил на пожарной лестнице. Обернулся, обменялся взглядами с Шышей. Тот всё понял без лишних слов: послушно кивнул, потопал в сторону входной двери. Щёлкнул замком и застыл на пороге верным сторожевым псом.

Кича же подошёл к столу, уселся на стул, отработанным движением поправив полы плаща. Поднял голову и только после этого соизволил посмотреть на меня.

- Щегол, ты игрушку-то брось, пока не порезался.

- А мне может так сподручнее будет, - ощетинился я.

- Пальцы сломаю, - пообещал Кича, голосом столь спокойным, что сразу поверилось: этот сломает… И не только пальцы.

- Что думаете, не знаю? Я сейчас ножик опущу, а вы меня наизнанку выверните.

- Хотели вывернуть, давно бы вывернули. Или всерьёз рассчитываешь, что эта игрушка тебя спасёт? – тут глаза Кичи сузились, превратившись в две узкие щёлочки. – А ножик-то солидный, где достал?

- Трофейный… От Жарёмовских достался после нападения.

- Достойно… Но ножик ты всё же брось.

Пальцы с трудом разжались и моё единственное оружие с грохотом упало на пол.

- Пни его в сторону окна. Вот так! А теперь садись… Куда пошёл!

Я застыл на месте, на всякий пожарный втянув голову в плечи.

- Куда пошёл, спрашиваю!

- Вы сами сказали…

- Я сказал – садись! Вот где стоишь, там и садись – прямо на пол, возле стены. Хорошо… Теперь слушай внимательно, дважды повторять не буду, - Кича откинулся на спинку стула. Пола пальто сползла, обнажив левую руку – на вид вполне здоровую. Видать, врали, когда говорили, что она у него высохла. Большой палец был заложен за ремень, а указательным Кича отстукивал один ему известный мотив. Слишком резво для калечной конечности.

- Дон Диего шлёт большой привет. И просит передать, что он как истинный христианин в милости своей тебя прощает. Ибо, так угодно Господу… Он знает имена настоящих виновников своих бед, как знает и то, что враги его использовали тебя в тёмную. Дон Диего велел сказать, что больше зла не таит, но… сказано в Библии: каждому воздастся по делам его. Нельзя идти против Священного Писания – никому: ни взрослому, ни ребёнку. И поэтому Дон Диего, как человек богобоязненный, просто обязан преподать тебе урок. Ибо без урока не будет и науки.

Странно было слышать слова о Боге из уст закостенелого бандита. Странно и страшно… Если генералы ещё пытались соблюдать внешнюю формальность благочестия, то Кича подобной ерундой никогда не страдал. Был он от Библии столь же далёк, как иное африканское племя от цивилизации. Говорили, что лет десять назад он ограбил одну из церквушек, стоящих на выезде из посёлка. Украл всё, что имело хоть какую-то ценность и убил местного служку, прибежавшего на шум. Зарезал прямо перед алтарём, окропив кровью иконостас со святыми и Богородицей. Было послушнику десять лет.

Испытывал ли Кича угрызения совести по данному поводу? Сильно сомневаюсь… Он ведь даже не крещёным был. Нагуляли его по пьяному делу, вне рамок освящённого церковью брака. Мать была заезжей шлюхой, а отец - из числа фарисеев: проворовавшийся в столице и потому вынужденный скрываться от общины в степи. Встретились и разбежались, а плод греховной связи выбросили в канаву, где его вскормила то ли хромая собака, то ли бешеная лисица. Врут, понятно. Про родителей, может, и правда, а про остальное точно врут…

Рождение, как и детство Кичи оставалось покрыто мраком тайны. Но всё же один факт был известен доподлинно: не было у Кичи родственников - ни в посёлке, ни в городе. Сирота он, выросший на улицах Красильницкого и потому впитавший всю их ненависть и злость. Прогрызший дорогу наверх с помощью жестокости и изворотливости ума. Работал раньше со стригунами, а теперь к картелю на службу перешёл. Вона, теперь про Бога заговорил… Видно, как тяжело даются ему эти слова. Как произносит он их – с превеликим трудом, будто выталкивая изо рта. Ну куда деваться, коли новый патрон приказал.

- Убивать станете? – просипел я и с сожалением посмотрел в сторону ножа, который пару минут назад был вынужден пнуть к стене. Так бы с оружием в руках умер, как настоящий воин, а не паршивая овца на закланье.

Кича, проследив за моим взглядом, ухмыльнулся.

- Дон Диего хочет преподать урок… А чему может научить смерть?

Вступать в философские диспуты, да ещё и со зверем в человеческом обличии не было никакого желания. Поэтому я промолчал. Пришёл провести урок – пожалуйста.

Кича остался доволен моей понятливостью.

- Если будешь делать то, что я говорю – останешься целым, а начнёшь создавать проблемы… Что ж, тогда наш визит не ограничится одним лишь уроком.

Я снова промолчал.

Кича кивнул Шыше, и замерший возле входной двери здоровяк ожил. Подошёл вперевалочку, водрузил на стол тяжёлую сумку. Аккуратно извлёк наружу видеокамеру – большую, размером с ту самую сумку. Дорогая поди, стоит как половина старенького «Руссо-Балта», а может и того больше. Видеотехнику в нашей стране не производили – везли из-за границы, потому и ценник на неё был конским.

Следом показалась тренога. Шыша водрузил её на стол, а сам отошёл к стене, уступив место второму бандиту.

По уверенным движениям последнего стало сразу понятно: этот знает, как обращаться с камерой. Если Шыша даже дышать боялся рядом с непонятной техникой, то Второй работал быстро и ловко: за пару минут отрегулировал треногу до нужной высоты, направил глазок видеокамеры в мою сторону.

Пока помощник возился с техникой, Кича времени не терял – инструктировал: что я должен рассказать под запись. А рассказать я должен был ни много ни мало про то самую треклятую тетрадь, положившую начало войне банд. Точнее, ставшую одним из её катализаторов.

Лукич хитрую схему тогда придумал. Якобы появились в посёлке лаборатории, выпускающие объёмы наркоты, не согласованные с местным картелем. Повесил это дело на стригунов - проще говоря подставил - и тем самым развязал войну. Столь горячую, что аж потребовалось вводить войска. По итогам картель из района Центровой вышвырнули, а ослабевшие в ходе боёв стригуны были вынуждены сдать часть своих позиций малажцам. Казачки только этого и ждали, быстро прибрав местную торговлю к рукам. Вот и весь сказ…

Кичу подробности схемы не интересовали (про которые я сам толком не знал, мог лишь только догадываться). Ему было важно, чтобы я озвучил имена – точнее, одно имя: кто поручил вести записи в той злополучной тетради.

- Шантажировать будете? – зло процедил я, глядя на Кичу. – А если откажусь на вас работать, отправите кассету по одному известному адресу? Лукичу или может сразу Малаге? Вас же не интересуют подробности, правда? Вы и без того всё знаете, успели выяснить за два года…

- Работать на нас? – Кича искренне удивился. – Да кем ты себя возомнил, щегол? Или из-за учёбы в институтах крыша совсем того? Слыхал, с умниками такое случается, - он чуть наклонился вперёд, и тихим голосом произнёс: - Дон Диего не нуждается в твоих услугах.

Ясно… Теперь всё встало на свои места. Это нелепое вступление про христианское всепрощение было нужно лишь в качестве издёвки, чтобы загнанная в угол жертва успела почувствовать запах надежды. То, что в устах Кичи звучало как «урок», - по факту являлось изощрённой местью. Славящийся злопамятностью генерал немало в том поднаторел. Вот и придумал выставить Чижика стукачом.

Нет, не так… Это если бы я у фараонов раскололся, то стал бы стукачом, а ворующий у своих или сливающий информацию конкурирующей банде становится крысой. Вопреки собственной воле, да только кого такие подробности волновать будут. Получит Лукич кассету – включит телевизор, а там я во всей красе расписываю про внутренние дела малажцев. И пусть дел тех было немного и раскрытие их никакого ущерба казакам не нанесёт, важен сам факт. Крысятничество должно быть наказано - таков непреложный закон улиц.

Ловко генерал придумал, ничего не скажешь. Переложил заботу на плечи других. Теперь уже малажцы будут озабочены вопросом чести. А как они его решат? Ну, явно по головке не погладят: или прирежут, или изобьют до полусмерти, или руки отрежут. Хотя нет… руки это за воровство. За болтовню языка лишают. И стану я мычать, как Сидорка с Осьменкина переулка.

- Времени у тебя десять минут, - Кича приподнял левую руку, посмотрел на часы. Из-за края рукава показалась лоза с острыми шипами. Известная татуировка среди стригунов.

Рисунок начинал свой путь со спины – рос от лопаток вдоль позвоночника. И чем авторитетнее становился бандит, тем больше колючек появлялось у растения: отростков синей лозы, расползающихся по телу, доходящих до самых лодыжек и кистей рук. Видать, в большом почёте был Кича, раз проклятущее растение вилось по его запястью. Сначала у стригунов, а теперь у бразил, значит.

- Чего кривишься, щегол? Или не осознаёшь великодушия, оказанного тебе Доном Диего? Ты только скажи, парни быстренько растолкуют. У них по этому делу целая академия за душой. Может, не такая известная как твоя, но тоже пользующаяся авторитетом… в определённых кругах.

- Не надо… Я понял.

- Люблю понятливых, - Кича одобрительно кивнул головой.

- У меня только одна просьба будет… Люди Дона Диего объявили охоту на трёх моих друзей. Они ни в чём не виноваты. Они должны были машину – ну ту, что взорвали, - перегнать. Лукич искал водителей, а они отказались. А потом их стали искать и…

- Как зовут? – перебил Кича.

- Владимир, Антон и…

- Толку от настоящих имён. Клички давай!

- Малюта, Гамахен и Тоша, его ещё иногда Сигой кличут, - затараторил я, боясь, что бывший стригун передумает. - Но это больше чужие – с других районов, а свои Тошей зовут.

Кича был явно не в теме, поэтому повернул голову и один из подручных тут же подсказал:

- Три ушлёпка, которых искали, чтобы выйти на этого щегла. Сейчас в «Фортуне» ошиваются.

- А-а, те самые… Не вижу проблем. Сделаешь то, что я сказал, и к твоим друзьям претензий больше не будет, - Кича выразительно посмотрел на часы. – Ещё просьбы?

Я молча покачал головой.

- Тогда всем приготовится… Камера! Мотор!

Незваные гости ушли, а я продолжал сидеть на полу, пялясь в одну точку. Давно не испытывал столь сильного чувства беспомощности и унижения одновременно. Ещё со времён Красильницкого, когда босяком бегал по улицам.

Зажирел, пообвыкся в комфорте, позабыв о том, каким мир является на самом деле. Книжки читал фантастические, переживая за судьбы несуществующих миров. О любовной болезни беспокоился, как об одной из главных проблем. Расслабился? Тогда на – получи и распишись. Настоящую беду, от которой никто не спасёт, никто не поможет: ни князь с его людьми, ни фараоны, ни даже…

От жгучей обиды захотелось вспомнить Всевышнего. Где он?! Почему не помогает, когда так в нём нуждаюсь? Очень хотелось, но я вовремя остановился. Господь точно не виноват в обрушившихся на мою голову бедах. Никто не виноват, кроме меня одного. И от мысли этой становилось лишь горше на душе.

Не помню, как добрёл до кровати. Прямо как был в одежде – рухнул поверх и заснул. А под утро меня разбудил дверной звонок.

В груди тут же возник страх – вдруг это Кича с друзьями вернулись? Но нет, те имеют обыкновение без предупреждения входить, со своими ключами… А нынешние не только на звонок жмут, но и в дверь без устали колотят. Пришлось идти открывать.

Это оказались жандармские – два в чине урядника и один в гражданке. Он-то и был среди них главным. Расстегнув папочку и достав ручку, начал задавать вопросы: где был вчера, во сколько вернулся в квартиру и не слышал ли подозрительного шума?

Признаться, я от такого напора оторопел. И лишь хлопал глазами, да смотрел на хмурые физиономии жандармских.

- Так и будем продолжать в молчанку играть? – не выдержал один из урядников.

- А что, собственно, случилось?

Жандарм в гражданке постучал ручкой по листу, словно бы раздумывая, говорить или нет. Но всё же ответил:

- Консьержа вашего убили вчера.

- Как убили? - я в растерянности уставился на стол, за которым недавно сидел Кича.

- Не имеем права раскрывать подробности дела, идёт следствие.

Так вот откуда взялись ключи у бандитов. Старик до конца отстоял свою вахту, не желая уступать бандитам - крепок был… Покойся с миром, Никодим Петрович, бывший мичман корвета «Язон».

Месяц декабрь подходил к концу, а снега всё не было. Редкая погодная аномалия по нынешним временам. Метеорологи видели причину феномена в движении циклонов. Говорили, что раз в тридцать лет подобное случается и что не следует видеть во всём провидение высшей силы, а уж тем более - признаки приближающегося несчастья. Подождите немного и всё будет хорошо.

Специалисты сельского хозяйства, напротив, были полны пессимизма, призывая готовится к наихудшему развитию событий, то бишь к плохому урожаю и росту цен на зерно. А ежели вдарят морозы и столбик термометра опустится ниже пятнадцати градусов, то и вовсе к голоду в отдельно взятых регионах.

Как ни включишь телевизор, только об этом и говорят. Ну ещё о свадьбе кронпринца Австро-Венгрии на инфанте Виоланте, дочке нынешнего испанского короля. Этот брак должен был вернуть былое величие дому Габсбургов – так, по крайней мере, заявлялось некоторыми из числа специалистов. Другие же утверждали, что свадьба принесёт лишь новые проблемы, поскольку у нынешних Бурбонов сложились плохие отношения не только с Англией, но и с Североамериканскими Штатами. И женитьба на испанской принцессе пошатнёт и без того слабые позиции некогда великого дома. Новые пошлины, увеличение таможенных сборов, создание искусственного дефицита, волна банкротств – вот что ожидало мир в ближайшее время. А виной всему была эта милая пара молодожёнов.

На одной из перемен ко мне подошёл Олег Рогов и поинтересовался:

- Как думаешь, будет в Европе большая война?

Спросил с затаённой надеждой, словно сам лично рассчитывал заработать на возможном конфликте. Хотя, в его случае может так и будет. Олежа у нас пиромант – один из немногих, кто сумел «открыть» талант на первом курсе. Глядишь, в наёмники подастся. На повелителей огня в армии особенный спрос.

Мне все эти мировые заботы были до одного места, о чём Олеже прямым текстом и сказал. Тут бы со своими проблемами разобраться.

Я теперь повсюду таскал нож. В Академию холодное оружие было не пронести из-за введённых мер безопасности, поэтому прятал его недалеко от входа - в груде строительных материалов, вросших в землю в ожидании, когда утвердят смету. Утром прятал, вечером забирал с собой. Отчего-то была уверенность, что если и решаться на меня напасть, то сделают это непременно в подъезде. В полусумраке тускло светивших лампочек.

Новый консьерж оказался подслеповат, глуховат и в целом мало интересовался происходящим вокруг. Такой не заметит, даже если самого станут резать и убивать, что уж говорить про посторонних. Поэтому оставалось рассчитывать лишь на собственные силы да трофейный нож, рукоять которого сжимал всякий раз, когда заходил в подъезд.

Успел уже Кича отправить кассету с записью или решил придержать до поры до времени? Я о том знать не мог, поэтому по привычке своей готовился к наихудшему.

Все контакты с малажцами разорвал. Но прежде, чем это сделать, всё же отправил два письма: одно - на имя Лукича, другое - пацанам в «Фортуну». Имелся у казачков для экстренных связей почтовый ящик в соседнем доме. В него корреспонденцию и опустил.

В первом изложил всё честно и открыто: так, мол, и так, взяли Лёшку Чижика в оборот, ждите в скором времени посылку. Прощения не просил, как и пощады. Лукич - человек умный, должен сообразить, что выбора у меня не было. Поэтому как решат, так тому и быть. В постскриптуме же указал, что Кича с Шишей теперь работают на бразил. Имён двух других не знал, поэтому дал подробные описания внешности. Кто знает, может, и окажется данная информация полезной.

Во втором письме сообщил пацанам, что проблема с генералом улажена, и теперь можно возвращаться домой. То-то они обрадуются, особенно вечно голодный Малюта. Здоровяк грозился, что целый месяц из дома не выйдет - будет отъедаться, пока прежний вес не наберёт. Может статься, что и переберёт - уж очень у него мечтательными глаза были. Да и Тоша с Гамахеном порядком устали от роли подсобных рабочих. Барменами их так и не сделали, хотя поначалу обещали. Вместо этого заставили драить полы да мыть посуду. Не о такой карьере мечталось молодым пацанам, не о таком грезилось.

Когда опустил последнее письмо в ящик, сразу стало легче. Как будто тяжеленный груз с души скинул, с которым вроде и свыкся, но который не отпускал.

Фу-х… Теперь всё! Важные дела уладил. Сделал, что должно, а дальше - будь что будет.

В первых числах января князь вернулся из заграничной поездки. Обыкновенно после долгого отсутствия его сиятельство наносил визит лично. Приносил с собой заморские гостинцы и дорогое шампанское. Первое, понятно, предназначалось мне, второе же – князь употреблял лично. Напивался под разговоры о великом будущем, которое ждёт страну, и всех нас лично, стоит только поднапрячься. Поминал лихим словом англичан, после чего ехал кутить в ресторан или в кабаре – в зависимости от настроения.

В этот раз я ждал чего-то подобного, но день прошёл – князя нет, неделя минула – не появляется. Уже январь перевалил за середину, а важного гостя как не было, так и нет. Я начал было волноваться, когда в один «прекрасный» вечер входная дверь распахнулась и на пороге появился товарищ Ромеро. Один, без сопровождения.

Был он необычайно хмур и собран. На кухню не пошёл и чайник на плиту не поставил, хотя имел обыкновение начинать разговор с чашки, курящейся бодрящим ароматом цейлонского.

Сел на стул – тот самый, на котором недавно сидел Кича. Бросил взгляд из-под бровей – настолько тяжёлый, что захотелось сползти по стеночке под самый плинтус, да там и остаться, затаившись до лучших времён.

- Что мы сделали не так? – наконец произнёс он голосом, лишённым всяческих эмоций.

- Не понимаю, о чём вы.

- Он не понимает, - товарищ Ромеро вздохнул. – Хорошо, постараюсь объяснить, раз уж ты у нас такой непонятливый… В канун Рождества товарищ Ортега имел случайную встречу с Афанасием Петровичем. Занятный у них вышел разговор, полный новых открытий. Господин Марков, несмотря на печальные обстоятельства, выглядел весьма воодушевлённым и очень лестно отозвался о твоих успехах в тренировках или как вы их там называете шуша… шашу…

- Шашуга, - подсказал я дрогнувшим голосом, уже понимая, к чему всё идёт.

- До чего же дурацкое слово, - поморщился Ромеро. По привычке поднял ладонь и тут же опустил, обнаружив вместо чашки пустое место. – Так вот, Афанасий Петрович был весьма воодушевлён темой беседы. Сказал, что скрытые таланты студента Чижова лежат в области синергии, что само по себе уникально, ибо за всю историю наблюдений не было зафиксировано ни одного подобного случая. И что полное его раскрытие невозможно без участия других испытуемых. Афанасий Петрович сыпал множеством научных терминов, переходил то на французский, то на латынь. Называл тебя «бэтой», а тех, чьи способности ты можешь усилить - «альфой». И не только усилить, но и видоизменить, порой с неожиданным для него самого результатом. Заверял, что наведёт шороху в мировой науке. Увы, в ближайшие полгода медицинский центр не сможет функционировать в полном объёме, поэтому господин Марков предложил в качестве временной меры переезд в столицу. К одному частному лицу - меценату, имеющему всё необходимое оборудование. Не в таком объёме, как хотелось бы, но для продолжения опытов вполне сойдёт. Афанасий Петрович был настолько любезен, что предложил взять часть расходов на себя. Заодно пообещал помочь с переводом в один из местных вузов. Занятно, не правда ли? У бесталанного студента внезапно прорезался талант. Князю стоило немалых усилий скрыть своё удивление. А знаешь, что ещё было занятным? Имя твоей напарницы. Той самой, которая помогла раскрыть дар и с которой ты участвовал в этой… как её, бишь… шашуге. Афанасий Петрович сказал, что вы очень мило общаетесь в стенах учебного заведения и не только. Намекнул на некий романтический флёр в сердцах подростков. Как же её имя… Мари? А может Мария? – безопасник покачал головой. – Возможно, Марина? Нет, тоже не то… Может ты поможешь? Подскажешь имя своей подружки?

Я молчал… Толку говорить, когда и так всё понятно. Поймали Лёшку Чижика – припёрли к стене, не отвертеться.

- Князь, когда это услышал, с превеликим трудом сохранил лицо, а после бушевал, как циклон над Атлантикой. И до сих пор не может успокоиться … Очень сложно сохранить хладнокровие, когда тебя водят за нос. Особенно те, кому доверял и кому по статусу положено быть благодарным. Кто был НИКТО и НИЧТО без его помощи. Очень расстроился Александр Михайлович. Первым его порывом было желание отправить тебя обратно. Да и последующие, если честно, разнообразием не отличались. Но мне всё же удалось убедить князя дать тебе последний шанс. Рассказать всё честно, как было, и если полученная информация нас удовлетворит, то обсудить возможное продление сотрудничества, но уже на новых, более жёстких для тебя условиях. Выбирай…

- Ч-что выбирать?

- Я что, непонятно выразился? – нахмурился Ромеро. - Или рассказываешь всё о своей подружке или валишь обратно в посёлок. В эту дыру, откуда ты вылез.

- Н-нельзя в посёлок, - промямлил я.

- Что?!

Мне никак нельзя было возвращаться в посёлок - в то место, где малажцам будет легче всего добраться до меня. Я это прекрасно понимал в отличие от Ромеро, не знавшего всех обстоятельств. Безопасник предлагал выбор, даже не осознавая, что для меня и выбора-то никакого, по сути, нет. Трудно трепыхаться, когда на одной чаше весов лежит твоя жизнь.

- Серьёзно? – Ромеро выглядел удивлённым. – Ещё и раздумываешь? У тебя же ничего этого не будет: ни дома, ни еды в достатке, ни образования, а значит, и будущего. Или настолько истосковался по родным местам?

Он бы удивился ещё больше, если бы узнал, что я ни капельки не сомневался. О чём же тогда думал? О том, что глупо было переживать о курсовой, в которую вложил столько времени, столько усилий и которую так и не сдам. О вкусных булочках с маком в столовой, которые больше не попробую. А ещё я не смог вспомнить, видел ли сегодня Милку.

В фильме «Рассвет над Цусимой» главный герой часто вспоминал образ дорогой его сердцу девушки. Тот самый момент, когда они виделись в последний раз. Очень красивыми получились кадры, как и положено в художественном фильме: накатывающие на берег волны, одна за одной… Хлопья пены на гальке… И две фигуры на фоне неба цвета спелого яблока. Но то в фильме, а здесь - жизнь.

Если бы я знал, что сегодня будет последний день. Если бы я только знал… То уж, наверное, запечатлел бы в памяти гораздо больше, чем бесконечная беготня по коридорам с курсовой наперевес.

Сборы не заняли много времени. Из всех вещей мне разрешили взять только трофейный нож и одежду. Я выбрал самые тёплые из имеющихся штанов, натянул под них трико. Взял свитер с длинным горлом, под него пододел джемпер, а под джемпер футболку. Не забыл про две пары носков: обыкновенные тонкие и шерстяные. В карманы пуховика запихнул пачку печенья и россыпь конфет. Думал, Ромеро не заметит. Но тот не только увидел, но и заставил вытащить.

- Жалко, да? – бросил я зло. – Вы же эти барбариски в мусорное ведро выкинете.

Ромеро молча похлопал по моим карманам и, не найдя ничего лишнего, скомандовал:

- А теперь на выход… студент.

Безопасник лично отвёз меня в Транзитную зону – ту самую границу, отделявшую посёлок от города. Прошло каких-то полчаса, и я в другом мире, где нет уроков, домашних заданий и крыши над головой. Стоял и бездумно пялился на серое здание автовокзала, нисколько не изменившееся за последние два года. А вон и лоток с жирными, вкусно пахнущими беляшами. Очень хочется подойти и купить один, но в кармане ни копейки… Как в прежние времена. Разве что живот ещё не успело свести от голода.

Я накинул на голову капюшон, затянул завязки. Ветер здесь дул гораздо сильнее, чем в городе. Хлестал по лицу, нещадно колол ледяными иголками, и то и дело норовил залезть за шиворот. Хорошо, что одёжка на мне была тёплая. Не то, что раньше.

Слева бибикнул автомобиль. Я дёрнулся в сторону, оглянулся, но машина и не думала двигаться. Стояла на обочине, приветливо мигая фарами.

Сгусток страха колыхнулся внутри. Пополз, распространяя липкие щупальца повсюду. Неужели малажцы прознали? Так быстро, но откуда?

Фары автомобиля в последний раз мигнули и погасли. Дверца распахнулась, и наружу выбрался Порфирий Васильевич собственной персоной. Широко улыбнулся мне, как старому знакомцу, приглашающим жестом указал на салон.

Ага, фигушки. Вдобавок ко всем неприятностям осталось только в машину к фараону сесть. Чтобы местные срисовали и тогда уж точно кранты.

Порфирий Васильевич понял, что я к нему не собираюсь. Поднял воротник пальто, спасаясь от колючего воздуха, и быстрым шагом направился в мою сторону. Одет жандармский был не по погоде. Видать, не думал, что придётся вылезать из тёплого салона автомобиля. Но да ничего, пускай помёрзнет, ему полезно.

- Что же вы это, Алексей, знаться не желаете? – задал он первым вопрос.

- Прикажете за ручку здороваться?

- Не обязательно... Можно и доброго дня пожелать, как принято у людей культурных.

- А у меня он не добрый, поэтому раскланиваться и изображать учтивость не собираюсь. Говорите, чего хотели, и я пошёл.

- Значит, сразу к делу.

Порфирий Васильевич огляделся, но никого подозрительного не обнаружил. Разве что уличный пёс, поджав хвост, побежал в сторону лотка с беляшами. Этот точно никому ничего не расскажет.

- А я, собственно, Алексей, по нашей с вами договорённости. Помните про такую?

Ещё бы я не помнил. Поэтому, внутренне напрягшись, протянул:

- И-и?

- И я свою часть сделки выполнил, осталось дело за вами.

Признаться, я от подобной наглости опешил. Уставился на собеседника, но нет - Порфирий Васильевич не шутил. Выглядел вполне серьёзным, собранным… Разве что чуть подрагивал – мёрз на холодном ветру.

- Погодите-ка, это вы дали Киче мой домашний адрес? А вы в курсе, что они консьержа убили? Он им ключи отказывался давать, а они ему за это глотку перерезали, как какому-нибудь барану.

Инспектор открыл было рот, чтобы возразить, но я больше слушать не собирался… Хватит, уже послушал один раз.

- Знаете, что они заставили меня на камеру говорить? А кассетку с признанием заказной бандеролью отправили на имя Малаги. Нет? Ну тогда я скажу: вы, когда с подобной публикой о чём-либо договариваетесь, имейте в виду - они вас кинут. Во-первых, натура у них такая - волчья, а во-вторых, вы для них враг, облапошить которого - святое дело. Вроде взрослый мужик, в органах не первый год работаете, вон – до инспектора дослужились, а таких простых вещей не понимаете.

- Погоди, - инспектор попытался перебить меня.

- Извините, дяденька, но я «годить» больше не собираюсь и рассусоливать на данную тему тоже. Ежели труп Лёшки Чижика «всплывёт» по весне за железкой, то знайте - эта смерть будет на вашей совести. Нет, ну может вы их коллекционируете, как убийство того старичка-консьержа. Тогда поздравляю, густо пошло!

Развернувшись, я зашагал прочь. Думал, инспектор попытается остановить меня – схватит за рукав. Но тому хватило ума этого не делать. Жаль только, для другого мозгов не хватило. Это же надо было додуматься слить бразилам мой адрес. Понятно, что рано или поздно те бы сами узнали, раз уж сумели выйти на бар «Фортуна»… Затратили бы кучу времени, а там, глядишь, и рассосалась моя проблема. Как любят говорить в народе: «или ишак сдохнет, или падишах умрёт». Или малажцы сумели бы договориться с генералом.

Шансы были, чтобы всё стало как прежде. А теперь уже никаких… А всё этот грёбаный фараон, нарисовался на мою голову… Что ты, важная птица - цельный инспектор. И как их с такими мозгами повышают… Или может чины за другое дают?

Я не заметил, как добрался до Первозванной. Шёл, не разбирая дороги, пока не наткнулся на траншею, выкопанную посреди улицы. Земля была разбросана по окрестности: где-то в виде комьев замёрзшей грязи, а где-то возвышалась целыми холмами. Видать, давно раскопали, ещё по теплу. В яму успели навалить разного мусора вроде газет и пищевых отходов. И даже скинули старую бочку, отдающую запахом квашеной капусты. Картина для посёлка привычная. По весне вся эта каша окончательно скиснет и поплывёт, распространяя по округе ужасающие миазмы вони. Если к лету закопают, то хорошо. Как-никак Первозванная - одна из центральных улиц Красильницкого.

Пожалуй, это было самое серьезное изменение из встреченных мною. И то, если бы траншея не перекрыла путь – прошёл бы мимо, не обратив внимание. Мало ли что и где раскопали. На облике посёлка это ни капельки не сказалось. Он и без того был неказист, а местами и вовсе уродлив. Этакий прыщ на челе прекрасного города. Застывший в безвременье и потому кажущийся вечным.

Я увидел несколько знакомых лиц. Пару раз кивнул головой в знак приветствия, а с Кондратом даже обменялся парой фраз. Тот сильно удивился, увидев меня, поинтересовался:

- Надолго к нам?

- Надолго… Может, даже насовсем.

- Бывает, - философски заметил Кондрат и, пожелав удачи, отправился по своим делам.

Я же свернул в знакомый проулок. Тут же споткнулся об оставленный кем-то кирпич и только чудом сохранил равновесие. Наступил то ли в грязь, то ли в кучу говна. Вдобавок ко всему обтёр рукавом куртки потрескавшуюся стену. В сгустившихся сумерках ни черта не было видно. А прямо над головой чернел разбитый плафон фонаря.

Всё как прежде, всё как всегда – для посёлка, но не для меня. Что-то неуловимое изменилось внутри, и теперь я не мог воспринимать Красильницкое, как раньше. То место хоть и было уродливым на вид, хоть и считалось опасным, но при этом оставалось своим - родным. Я знал, что здесь со мной ничего плохого случиться не может. Просто не может, и всё тут. Верил, что мама с небес обязательно присмотрит, и Боженька не даст пропасть ни за грош. Да, звучит глупо… Но именно это придавало сил в самые голодные дни, когда обдирал и жевал кору с веток, когда грелся в обнимку с печной трубой. А теперь, проклятый город лишил этого чувства, не дав ничего взамен. Одна лишь сосущая пустота в груди… Чёрная дыра, сотканная из обид, сожалений и чёрт-те пойми чего ещё.

Я свернул в очередной проулок и пропустил тачку, гружёную строительным мусором. Та каждый раз позвякивала, подпрыгивая на колдобинах. Толкал её знакомый мужичок – один из работников рынка, убирающий мусор в конце рабочего дня. Он меня не признал, а сам я навязываться не стал. Лишь отметил, что мужичок сильно сдал за прошедшие годы.

Дальше протопал вверх по улице, свернул за угол и оказался возле пекарни, столько лет служившей родным домом. Сердце в груди бухнуло и затихло. Вроде она это была, а вроде и нет. Окна заколочены, на двери висит замок. Вдоль стены засохшие побеги сорняка, только и ждущего весеннего солнышка, чтобы вымахать и разрастись. С местной травой такое случалось. Стоит один год не прополоть, и расцветала та буйным цветом. Пускала корни так глубоко, что даже с лопатой не всегда управиться получалось. Порою под самый фундамент уходила - степная же, а потому особо суровая.

Раньше из трубы валил белый дым, а от самой пекарни на всю округу исходили столь аппетитные ароматы, что, казалось, одними ими будешь сыт. Но дыма теперь не было, а сама пекарня превратилась в заброшенное здание. Стало невыносимо тоскливо… Будто родные сердцу люди уехали, и остался я совсем один.

Понятно, что и без того был сиротой. Но так хоть какая-то иллюзия семейного очага сохранялась. Под их голоса засыпал, с ними же и просыпался – ранним утром, под первый замес теста. Под разговоры за столом ел - только они внизу за скатертью, а я наверху, прислонившись спиной к тёплой трубе. Жевал то, что удалось стащить или выпросить за день.

Прошли времена…

Сняв перчатки, чтобы не испортить, я подошёл к стене. Схватился за знакомые выступы и полез наверх. Получилось не так ловко, как прежде: то ли тело отвыкло за время комфортной жизни, то ли просто отъелся. Торчащие уголки кирпичей уже не казались такими надёжными – то и дело скользили под подошвой, норовя лишить опоры. Пальцы не слушались, мышцы ныли. Некогда лёгкий маршрут превратился в настоящее испытание.

С трудом закинув ногу на бортик, я поднапрягся и, сделав последний рывок, оказался на самом верху. Некоторое время лежал - смотрел, как вырывающийся изо рта пар растворяется на фоне чернеющего неба. Отдыхал.

Долго вылёживать не стал: чай, не весна на дворе - зима, самая настоящая, пускай и без снега. Подошёл к трубе, приложил ладони к кирпичам - знакомым до мелкой трещинки. Вон и зубчатый скол виднеется в нижнем ряду, и буквы «Л.Ч.» чуть выше. Сам лично нацарапал с помощью гвоздя.

Раньше труба всегда была тёплой. Теперь же от кирпичей веяло ледяным холодом.

Поёжившись, спрятал озябшие пальцы в карманы. Сжал в кулаки, разжал и сжал снова, пытаясь избавиться от прилипшей к ладоням стылости. Вроде помогло.

И что теперь делать, куда идти? Голова пустая, внутри черно, совсем черно, как раскинувшееся над головой небо. Ни мыслей, ни веры, ни надежды. Ничего-то у тебя не осталось, Чижик… Даже пары монеток, чтобы купить еды. А ведь скоро захочется жрать.

Повернув голову, я посмотрел в сторону исполинских башен, что возвышались над городом. Раньше один их вид вызывал душевный трепет. Казался чем-то чудесным, привнесённым в наш мир извне по мановению волшебной палочки. Но то раньше, а теперь…

Я отвернулся больше не в силах смотреть на эти треклятые вавилонские башни. До чего же больно, просто-таки невыносимо… Словно всадили в сердце невидимую спицу и крутят ей, крутят, что раскалённым вертелом над огнём.

Отвернулся и уставился в ночь - в непроглядную черноту, укрывшую за собой степь - бесконечную до самого горизонта. И странное дело: на душе стало капельку легче.

Не знаю, сколько так простоял. Просто стоял и смотрел, надеясь раствориться в ночи. Раз уж тьма справилась со степью, то и меня, такого маленького, незначительного человечка сможет легко поглотить. Целиком и полностью, чтобы даже намёка не осталось. Ни мыслей, ни воспоминаний… Ни-че-го.

За спиной послышались шорохи. Я даже не стал оборачиваться, мало ли крыс бегает в ночи по посёлку. И снова шорох, на этот раз куда более отчётливый, похожий на звук подошвы, чиркнувшей о кирпичи. С бортика крыши посыпался мусор. Кто-то чертыхнулся, пытаясь забраться наверх. Кто-то очень настойчивый и упорный.

Я повернул голову и увидел, как на краю показалась одна рука, другая, а следом из темноты выбралось остальное тело.

- Так и думал, что найду тебя здесь, - проворчал Тоша. Покрутил плечом, проверяя, не порвал ли чего, после раздражённо заметил: – не зря тебя Чижиком кличут… И угораздило же лежбище на крыше пекарни соорудить.

- Скажи спасибо, что не на крыше поселковой управы, - парировал я.

- Туда бы я точно не полез, - согласился Тоша. Встал рядом, шмыгнул простуженным носом.

- Как узнал, что я в посёлке? От Кондрата?

- От соседки.

- От тёти Клавы? А она откуда узнала?

Тоша хмыкнул.

- То же мне, великая тайна. Пацанва тебя ещё в «транзитке» срисовала, а уж когда по Первозванной прошёлся… Проще было в колокол позвонить или на свадебном кортеже по посёлку промчаться. Народ и новенький пуховик оценил и «балморалы» из натуральной кожи.

- Ни хрена Сермяжка не изменилась.

- А с чего бы меняться? - удивился Тоша. - Как была большой деревней, так ей и осталась…

Снова шмыгнул носом, вбирая сопли. Подкопил и харкнул под ноги одним большим сгустком слизи. Затёр подошвой, будто стесняясь. Помолчал для солидности, после чего спросил:

- Ты ещё долго здесь торчать собираешься?

- А что?

- Холодно, вот что! Это у тебя «балморалы» на меху, а у меня во «вьетнамках» ноги замёрзли. Да и ждут нас.

- Нас?

Я уставился на нахохлившегося Тошу. Бедолага и вправду замёрз, втянув голову в складки махрового шарфа – по самые уши.

- Ты, конечно, можешь здесь оставаться. Любоваться видами хрен знает на что… Только учти, Гамахен завтра обязательно выскажет. Злой он…

- На кого?

- На всех… Его чердак заставили освобождать от хлама, чтобы койку поставить. У родственников Малюта нашлась одна. Там, правда, некомплект – ножек нет, одна панцирная сетка осталась. Но ты же у нас привычный будешь, не из графьёв? Кирпичи подставим, матрас сверху положим - и будешь спать, как в лучших домах Красильницкого. Считай, тепло есть, уют какой-никакой имеется. Мамка у Гамахена в этом плане молодец – из рюшечек и оборочек такую красоту соорудит, что даже в чулане жить захочется. И пожрать сообразим. На сосиски «Царские» губу не раскатывай, а вот картошечку жареную с яичницей извольте. Ну, чего молчишь?

Я с силой втянул воздух, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома. Поднял голову… С небес на город опускались хлопья пушистого белого снега… Первого в этом году.