В стране высоких древ (зарисовка для оценки годности)

Глава 1

– Смотрите-смотрите! Витязи с тяжнеца́ми идут!

– Род милосердный, – сразу закудахтала хозяйка, заметавшись по избе. Бросится то к открытому окну, то к печи, где закипал горшок с похлёбкой. А за частоколом острога, по дороге, извивающейся вдоль небольшой речушки с поросшими рогозом и осокой берегами, неспешно, вразвалочку шли тяжнецы́. Три деревянных великана-великана, каждый в два человеческих роста. Все обитые дощатым железом, а в руках палицы дубовые по три пуда каждая.

Телеса поперёк себя шире, ноги недлинные, но толстые, как столбы под мостом. Зато руки почти до земли. Такие руки легко вырывают из земли вековые пни да поднимают валуны в десять пудов. Чтоб сломать человека пополам, даже поминать нечего, враз разорвут.

За тяжнецами на понурых конях, чующих данную Родом силу, ехали воины с луками, пиками да щитами. Все до единого в кольчугах и остроконечных шеломах. Их тоже немного – не больше пальцев на руке. Да тут много и не надо. Витязи, что сидят внутри тяжнецов и выглядывают из-под окованных железом и украшенных чеканными узорами крышек на плечах великанов, как из погребов или сундуков, могут разметать целое войско. По сути своей тяжнец и есть сундук с руками и ногами, ведо́мый силой волшбы, и оттого похожий издали на несуразного горбуна.

– Родушка, ох, Родушка, – причитала хозяйка под звуки охотничьего рога, вещающего о прибытии гостей, а потом выскочила в сени и заорала своим звонким голосом: – Варька! Пусть Ванька тащит с погреба бочоночек со хмельным! И чарки резные! Да оденься в красное платье, дурёха! Олег! Олег, тудыть тебя растудыть! Где ты, окаянный?!

Хозяйка долго ещё суетилась, да не успевала сделать хлеб да соль, зато щи наваристые да горячие, гостям радость. Хоть и сожрут все сразу.

– Ох и голосистая у тебя мамка, – произнёс Некрас, стоя на бочке. А бочка стояла на телеге. И только так можно было увидеть через частокол тяжнецов.

– У меня каждое утро уши от её звону болят, – ухмыльнулся Олег, который стоял на той же бочке, будучи на одной ноге. По-иному вдвоём не поместиться. И неважно, что упасть можно, тяжнецы ведь не каждый день ходят.

– А если хватится?

– А что хватится? Я с утра коней напоил, накормил, расчесал. Колёса у повозки жиром смазал. Кур и гусей из загона вышугнул. Воды домой натаскал. Чего хватится-то?

А тяжнецы неспешно встали у самых стен, и было видно витязей. Два ещё совсем молодых, чуть старше Олега с Некрасом, и один в летах, седой совсем. Видать, старый дозорный приучает юнцов к ратному делу.

Деревянные великаны молодых встали, а сами они попрыгали вниз, как с крыш небольших амбаров, а седой с показным кряхтением откинул крышку, да сбросил вниз недлинную верёвочную лесенку, громыхнувшую деревянными перекладинками, как шутовская погремушка. Цепкие, с ехидцей глаза, спрятанные под густыми бровями, пробежались по выбежавшему встречать витязей народу. Не пропустил он и двух мальчуганов, один из которых был светлым, как выгоревший на ярком солнце пшеничный колос, а волосы второго – тёмно-русые с лёгкой рыжиной, какая бывает у тех, в ком примешано варяжьей крови. А старый витязь повидал на своём веку варягов немало. Вмиг признал.

– Милости просим, гости дорогие! – послышался громкий возглас. От у самых ворот, распахнутых настежь, встречал витязей и конников хозяин острога. Острожный голова снял шапку и поклонился, достав рукой до земли. Тут же и жёнушка его. Вся в красной парче, жемчугах и бархате. В руках поднос с полными чарками.

За их спинами стояла, охая, и матушка Олега – ключница сего острога. Всё переживала, по нраву ли придётся питьё.

Седовласый белобородый витязь, спустившийся по лесенке, встал перед хозяевами и принял протянутую чарку. Отпив глоток, довольно крякнул и сделал глубокий вдох. Добрый знак.

Тут же и матушка заулыбалась. А из народа послышалась развесёлая дудка, наполнившая острог задорным напевом, под который и в пляс пойти, и частушки похабные орать можно.

Витязь, за ним его два подмастерья и пятеро конных лучников прошли через ворота.

Олег проводил их взглядом, а как гости расселись за наспех вынесенными из дома столами, на которые сенные девки до сих пор ставили яства, спрыгнул с бочки.

– Ты куда? – выкрикнул Некрас сверху.

– Тяжнецов вблизи гляну, – прокричал Олег и выбежал из острога. Под ногами закудахтала глупая курица, попавшаяся на пути.

– Не надо! Витязи розгами отходят!

– Так, они не увидят, – отмахнулся Олег и встал подле великана, лишь искоса глянув на конюха, взявшего под уздцы коней. Он их сперва у ворот привязал, дабы не разбежались, а теперь уводит парами под крышу.

Конюх покачал головой, вздохнул и проговорил:

– Ты только-только сидеть смог, а снова за старое. Вот неймётся тебе.

– Иди куда шёл! – отмахнулся Олег и продолжил разглядывать тяжнеца.

– Ой, чую, опять исполосуют розгами твою задницу, – усмехнулся мужик, но вмешиваться не стал. Не его это дело.

Здоровенный тяжнец вблизи выглядел ещё чудесней. Весь из себя резной работы из разных пород дерева: и дуб, и берёза, и ель. Заместо мяса – толстенные конопляные верёвки. Сверху начищенные до блеска железо кованое и медь, отчего великан блестел на ярком солнце, как серебро да золото. А дерево волшебными узорами изрезано. Пахло смолой и кузнечным дымом. Оно ведь как: железный панцирь прибит добротными, свежевыкованными гвоздями.

– Олег, пойдём, ругаться будут, – позвал его Некрас.

– Я сейчас, – проговорил мальчонка, а затем обернулся. Никого. Все с дороги обедают. Лишь дозорный на деревянной вышке, но тот свой, не расскажет.

И тогда Олег решился: он подошёл ещё ближе и протянул руку.

– Не надо, – запричитал Некрас.

– Я только потрогаю, – прошептал Олег. Пальцы коснулись тёплого, ласкового дерева, сглаженного сыромятным ремнём, натёртым сырым песком.

Сила. Мощь. Слава. Вот что чувствовал под пальцами мальчуган, а когда тяжнец под его ладонью дёрнулся, как конь, которого укусила муха, отскочил и побежал к домам. Вот только в воротах столкнулся нос к носу с седым витязем.

За ним уже собралась взбаламученная толпа, перешёптывающаяся и не понимающая, что случилось. Вот же только пировали, а гость вскочил с лавки и быстрым шагом чуть ли не кинулся к воротам. Неужто осерчал?

– Ой, Род всемилостивый! – заголосила, схватившись за голову, матушка. – Опять этот окаянный. Ой, сжалься над ним, пресветлый Тимофей Ярославыч!

Матушка упала на колени. Она всегда начинала голосить, даже если дело было почти шутейное.

Острожный голова хмуро смотрел на Олега, не зная, как поступить. Нельзя же трогать войские вещи. Примета плохая.

Исподлобья глядел и седой витязь, но не со злом, а с любопытством. Смерив своим взором мальца с ног до головы, Тимофей Ярославович по-старчески вздохнул и поглядел на матушку.

– Твой сорванец?

– Ой, прости его! – продолжала причитать матушка.

Витязь ехидно крякнул и махнул рукой.

– А налей мне, ключница, ещё зеленена вина. Доброе оно у тебя получилось.

– Это я мигом! – закричала матушка, вскочив с колен и кинувшись к столу, где стояли чарки.

– К столу! Все к столу! – прокричал-просмеялся витязь. Он развернулся и пошёл к яствам.

Олег, красный, как окунутый в крутой кипяток рак, стремглав забежал за терем острожного головы.

– Говорил же, не надо, – причитал Некрас, оказавшийся рядом и постоянно озирающийся, — вдруг кто вдогонку кинется.

– Обошлось же, – снова отмахнулся Олег, а потом задрал голову и глянул на крышу терема. Оттуда должно быть видно и слышно, о чём за столом говорят. Недолго думая, мальчуган схватился за венцы брёвен, торчащие с угла, и стал по ним, как по лестнице, карабкаться вверх. Там под двускатной крышей тихо прокрался к тому краю, что выходил на пировище, лёг на пузо и выглянул.

Дудка-шутейка надрывалась пуще прежнего. И матушка бегала меж гостями, подливая вина, да гоняя сенных девок, чтоб расторопнее были. Голова сидел подле витязя и рассказывал, что случилось за лето. Как рубили, как косили, как гоняли громадного вепря, который был размером с амбар, а из спины берёзки да папоротники росли, как из холма. Как медведь-оборотень две коровы задрал, пока в капкан не попался, а как сняли с него чары, так это оказался мужик из соседней деревни. Как волкудлаки нынче слишком близко выли. Как видели сперва степняков, а потом полканов, что сверху мужик, а снизу конь без головы.

Витязь молча слушал да неспешно ел, поглядывая на своих подмастерий, лишь изредка поддакивая. Конников было четверо. Пятый куда-то делся, по нужде, наверное.

Всё шло своим чередом. И Олег хотел было уйти, как вдруг:

– А мальчонка тот чей будет?

– Олег, что ли? – замахал слегка охмелевший голова руками, словно готовился рассказать очередную байку: – Ключницы он. Давно как-то у нас зимовали варяги. А ключница тогда была первой красавицей.

Получив под бок от жены, голова поправился:

– Хорошо-хорошо, второй красавицей на селе. Вот один к ней и стал хаживать. Обрюхатил и пропал по весне. А что малец натворил? Через три-четыре годка уже невесту искать нужно, а он всё безобразничает, за ум не берётся.

– Ничего, – ухмыльнувшись, ответил витязь. Он потянулся, затем пригладил бороду. – Ой, что-то я стар стал. Пойду прилягу с дороги.

Олег стал потихоньку отползать назад, а потом его придавило, как коленом кто на спину встал.

– Попался, – раздался насмешливый голос.

– Дяденька, отпустите! Я ничего не сделал!

– Тише ты, – промолвил чужой голос. Колено со спины пропало, а взамен его схватили за ворот. Рука крепкая, не вырваться. Олег ощутил, как его переворачивают. То оказался один из конников. И немудрено, что вырваться не получалось. У лучников руки сильные, попробуй потягай тугой боевой лук изо дня в день. – Тимофей Ярославыч хочет тебя видеть.

– Я же только потрогал. Я больше ничего не сделал.

– Вот ему сам и расскажешь. Только не вздумай сбега́ть. Хуже будет, – произнёс лучник и отпустил ворот.

Мальчонка кивнул. Деваться некуда. Раз решили поймать, точно поймают.

Он неохотно встал и последовал за мужчиной. Спустились. Под неодобрительные взгляды и покачивания головами прошли в терем. Там, в опочивальне хозяев стояла широкая, устланная медвежьей шкурой и чистыми простынями лавка. Вот на ней сейчас и сидел седой витязь.

– Вот, на крыше был, – коротко промолвил лучник и замер в дверях, перегораживая путь. Олег ненадолго обернулся, а потом снова уставился на витязя, но без страха. Неча страх показывать. Страх прятать надо. На страх новый страх летит, как ворон на падаль.

– Держи, – кротко проговорил старик и кинул небольшую вещицу. Олег поймал. То оказались две небольшие палочки, хитро связанные меж собой шнурками. И одинокий волшебный знак. – А теперь дай её сюда.

Олег поджал губы и подошёл поближе к витязю, рассматривая его, бывшего уже без плаща, кольчуги и подкольчужника. Но всё равно старик был прям спиной и широк плечами, хотя и невысок ростом. В нём чувствовалась сила.

Мальчуган остановился перед витязем и протянул вещицу. И вещица шевельнулась, словно признавая хозяина. Согнутые палочки распрямились, потянулись к седобородому. А тот улыбнулся.

– Варяжий сын, говоришь, – старик вздохнул и усмехнулся: – Завтра, как светает, мы отправляемся в Новгород. Ежели не испугаешься, и для тебя место найдётся. Там учить тебя буду.

– Чему? – тихо спросил Олег.

– Я кто, по-твоему? Конюх? Гончар? Я тяжнецом правлю! Вот и подумай, чему учить буду. Но помни, сорок потов сгоню. Семь шкур спущу. Деревом и железом толк выбью. А теперь ступай. Думай, – проронил слова Тимофей Ярославович.

***

Сильные жилистые пальцы подобрали из-под ног небольшую берёзовую чурочку, светлую, едва обсохшую, затем взвесили и погладили. Ясные глаза пробежались по чурочке цепким придирчивым взглядом, сгодится ли. Опосля же из кожаных ножен, что на поясе, с легким шуршанием выскользнул острый нож, и по чурочке неспешно, совсем как писчее перышко по бересте, скользнуло точеное железо, начав срезать лишнее.

***

– Не пущу! – залилась мамка визгом не хуже добротной свинки. – Ишь, что удумал! В Новгород он собрался! А кто по хозяйству будет помогать?! Я одна буду?! У нас избу надо подлатать! И конь захворал! И сани уже к зиме готовить надо!

– Я всё одно убегу, – проговорил Олег, глядя на мать исподлобья. Старый витязь дважды звать не будет. Сейчас не пойти – никогда не пойти. И парень не хотел упускать своего жребия. А мамка пусть что хочет, то говорит. Одна она не останется, к ней уже сосед присматривается. Овдовел по весне, но срок горевать и носить старую поминальную рубаху, в коей мужик ходил в знак скорби, вышел. Пора и красную свадебную примерять.

– Убежать он решил. Мало ли что этот старый дурак выдумал. А ты и рад сказки слушать.

Мамка перестала кричать и завыла навзрыд, а затем и вовсе заохала, взявшись за сердце и медленно опустившись на пол у самого порога.

– Смерти моей хочешь? – прошептала она, хотя здоровья у ней на семерых хватит. И босиком по снегу не простужается, и бельё в ледяной воде полощет.

Олег поджал губы, держа в руках завязанную в узел скатерть. И в скатерти той лежала чистая рубаха да длинное льняное полотнище, из коего можно выкроить новые портянки. Лежали и деревянная миска, и ложка. А с расписного пояса свисали на серых бечёвках две пары новых лаптей. Окромя того свисали самодельные ножны с плохеньким ножом, выменянным полгода назад у кузнеца на беличьи шкурки. Свисал и мешочек с огнивом.

А на плечи, заместо плаща, поверх серого с красными петлями кафтана-зипуна накинут овчинный полушубок с заячьим воротом. Мало ли какие холода будут, а полушубок в дороге завсегда сгодится.

Большего же для пути и не надо.

– А о моей жизни подумала? Я жить хочу, – проронил с тяжестью в груди Олег.

– Мал ещё в Новгород, – пробормотала мамка, и при свете жёлтой лучины да серого рассвета, брезжащего через затянутое бычьим пузырём крохотное окошко, на глазах заблестели слёзы.

– Мне уже пять да десять вёсен ми́нуло.

– Сгинешь один.

– Тогда, помолись за меня и благослови, не то уйду без благословения, – выдавил из себя парень и сделал шаг к двери.

– Не уходи, чадушко моё! Не сироти меня на старость лет! – заревела сидящая на полу женщина, ухватившись за подол Олеговой рубахи.

– Я тебя люблю, – скороговоркой выпалил парень и с силой толкнул скрипучую дверь. Рубаха вырвалась из мамкиных пальцев, и в лицо сразу же прыгнул, аки уличный пёс, прохладный ветерок. Парень на мгновение остановился, прислушиваясь к плачу матери, а затем набрал полную грудь воздуха, поправил войлочную шапку-колпак с отворотами и побежал к воротам, куда вперевалочку уходили тяжнецы.

Утро выдалось прохладным, и оттого похрапывающие время от времени кони выдыхали белые клубы пара. Такие же окутывали лица всадников, словно жар человечьих душ не вмещался в телесах и рвался наружу.

Олег наверстал уходящих, и сам запыхавшись, но не зря говорили, не выпускай весь жар из себя: коль иссякнет, остынет кровь, и сразу же одолеют разные хвори одна другой хуже. Потому парень поджал губы и старался дышать носом.

Тяжнецы попирали землю грузными шагами, поскрипывая, как деревья в лесу на морозе.

«У-у-ух», — опускалась обитая железом стопа на дорогу. Качнётся великан, поднимет другую и так же грузно опустит, оставляя широкие следы.

А у ворот уже собрался народ, провожая витязей в путь-дорогу.

И всадники, и витязи не замечали мальчугана, словно Олегу и вовсе не было дано слово взять с собой, и оттого ёкнуло в его груди сердце. Пойдут сейчас, а он в самом деле увяжется следом за пустыми сказками, но сверкнули в утренней серости старые, прищуренные в улыбке глаза, встретившись взглядом со взглядом Олега. И Тимофей Ярославович улыбнулся ещё шире, мол, не подвёл, не струсил, малец.

Глава 2

Ямска́я дорога петляла сквозь густой лес вдоль самой реки, иногда отдаляясь от нее, так что та терялась из вида, а иногда, наоборот, чуть ли не ныряла в нее с подмытого течением берега, а порой опускалась ниже и чуть ли не целовала воду, подобно большому ужу, касаясь краем высокого рогоза, покачивающего тяжелыми будулыжками на легком ветру.

Меж корней густого ольшаника, через палые ветки прорастали лесные травы, а мох часто обжимал долгу из песка и камня-окатыша, уподобляясь берегу дороги.

Олег хорошо знал этот путь: острожа́не несли повинность по расчистке этого государева пути, ибо по нему скакали гонцы и вестовые. Их же в остроге и привечали, дабы накормить, напоить и отправить в путь-дорогу дальше.

– Привал! – раздалось впереди, и всадники тут же натянули поводья, останавливая неторопливый ход. Дело было на излучине речки, где вода расчистила, выгрызла своим бесконечным бегом место у леса. И там уже было многажды пользованное кострище, обложенное большими закопчёнными булыжниками.

– Малец, воду набери, – протянул Олегу котел один из всадников, отторочив его от седла.

Парень взял – не гоже старшему перечить, тем более княжескому воину. По пути глянул на витязей, спрыгивающих с тяжнецов и растирающих занемевшие ноги.

Вот станет сам витязем, тогда можно и поспорить.

А вскоре поляна наполнилась тихим треском валежника под ногами мужиков, за ним был стук топора, крики, конское ржание. Коней тоже повели к рыжеватой и в то же время прозрачной воде. Люди молвили, что это кровь с меча великана Святогора. Как бился он в незапамятные времена с несметными полчищами тварей подземного Ящера, так и обронил, будучи раненым. Меч лежит где-то в верховье, а кровь до сих пор капает в воду, окрашивая реку. А кузнец говорил, что люди брешут, и это всё от просто ржавчина речного железа.

Когда Олег присел и зачерпнул воды, почуял, что на него кто-то смотрит. Быстро огляделся, и взгляд зацепился за бледное девичье лицо, выглядывающее из густых зарослей на том берегу неширокой реки – при удаче можно камень докинуть. Взгляд хмурый, черный, нечеловеческий, внимательный. А губы бледные, как у утопленника.

Неприятно. Словно волка на лесной поляне повстречать. Олег волков, бывало, встречал и даже один раз отгонял от лошади по морозу, благо их всего два было, да не шибко головных, не то бы и самого подрали, и лошадь зарезали. Тогда тоже волчий взгляд почуял раньше, чем самого зверя заприметил.

– Лесавка, – послышался рядом голос того же воина, что отправил по воду с котлом.

– Ни разу не видел, – ухмыльнулся Олег, тоже разглядывая незваную гостью. – Некрас видел. И другие видели, а я – нет.

– Привыкай. Тяжнецы суть волшба. Всякие кромешные твари чуют волшбу. Я, покуда на службе у Тимофея Ярославовича, всякого нагляделся. А лесавки любопытные, но безвредные. Всяко лучше их дядьки – лешего.

– А ты и лешего видел? – поднял глаза на воина Олег.

– Видел издали. Страшный. Высотой до макушки деревьев. Зелёный, как дерево, – усмехнулся воин, присел, омыл руки в бегущих прохладных волнах. А глаза не отрывались от названной гостьи: – Совсем непуганная. Не уходит.

Олег глянул через реку. И впрямь не уходит.

Гостья же вовсе перестала таиться и встала с корточек во весь рост, явив бледное и жилистое обнаженное тело с небольшими грудями и темнеющим низом живота. Длинные русые волосы были спутанными, но длинными – до самого пояса. Но оно и понятно – кромешные твари не ведают ни одежды, чтоб укрыться, ни гребней, чтоб расчесаться.

– Кыш! – раздался другой голос, и в воду у того берега, подняв брызги, плюхнулся камень.

Лесавка молча сверкнула взглядом и беззвучно отступила в лес. Так и волк – постоит, поглядит, а потом, не издав ни шороха, и даже ухом не поведя, пойдет своей волчьей дорогой. Поминай как звали.

Кинувшим камень был один из учеников витязя. Сам немногим старше Олега, но чуть пониже будет.

– Эй, варяжич, – надменно произнес он, – тебя Тимофей Ярославович зовет.

– Иду, – встрепенулся Олег и побежал к костру, где на небольшой лавке сидел седой витязь.

– Давай-давай, – усмехнулся ученик в спину.

«Вот буду витязем, стану тоже знатным и важным, и пусть попробует так «давакать». Вмиг по зубам получит», – мелькнуло в голове парня.

Он пробежал еще пяток шагов, а потом сбавил шаг и замер.

Так ведь уже. Это вчера он был просто острожанином, а ныне сам ученик Тимофея Ярославовича.

Опустив взгляд под ноги, Олег пошел дальше, не видя пути. А в голове взметнулся ворох мыслей, будто бы переметывали на ветру стог сена – накалывали копну вилами и ворошили, а по воздуху летели отдельные соломинки и пыль.

И вместе с этими соломинками летел по ветру старый мир Олега, в коем он привык жить. Нет больше острога. Нет матушки. Нет прежних друзей.

И ведь по сути – он теперь тому ученику ровня. А он помыкает.

Олег остановился и поднял глаза на старого витязя, выныривая из тяжких дум, как из темного омута.

Тимофей Ярославович неспешно ворошил сухой, только-только разгорающийся хворост длинной веточкой. С прищуром глядел на пока еще чахлый огонь, шипящий и пускающий жидкую струйку дыма. И лицо старческое, неподвижное, как кора дерева, на коей виден человечий лик.

– Варяжич, – протянул он, не поднимая глаз, – принеси мне ветку.

– Какую? – тут же спросил Олег.

– А какая на душу ляжет, – усмехнулся витязь.

Парень почесал в затылке. Да уж, задачка вроде и простая, да чуется в ней подвох. Не стал бы Тимофей Ярославович слать за обычной веточкой.

Рядом заржал-зафыркал конь, державший его под уздцы воин тут же стал гладить животину по шее и приговаривать:

– Тихо, мой красивый. Тихо.

Олег вздохнул. Выкидывая из головы прочее, поставил котелок рядом с костром и двинулся в лес. Глаза стали бегать и щупать ветки-хворостинки.

А интересно, он увидит еще ту лесавку? Она красивая, хоть и кромешница.

Пахло речной сыростью, грибами и тленом. Под ногами похрустывали полусгнившие палочки. Стоит на них наступить, годные с виду лопались, как пустые яйца – кора еще целая, а серединка выгнила. С легким шуршанием пружинила смешанная со мхом палая листва.

Дойдя до поляны с малинником, осмотрелся. Ягод уже не было – то ли птицы поклевали, то ли пожрал медведь, наедающий перед зимой жир. А ветка нашлась. Вроде свежая, длинная, толстая.

Олег присел и поднял. Взвесил.

– Эй, варяжич! – раздалось позади.

Парень вскочил в полный рост, быстро обернулся и увидел того самого ученика, что звал его к витязю, вот только сейчас у него в одной руке был ростовой щит с круглым верхом и вытянутым острым низом. В другой – древко от дротика-сулицы, но без наконечника.

На щите выжжен каленым железом лик отца-солнца с косматой бородой и волосами. И ученик медленно приближался, словно зверь на добычу, прикрываясь щитом и держа древко как меч.

И показалось, что даже сам лес замер, жадно вглядываясь и вслушиваясь в происходящее.

Меж тем над краем щита выглядывали только лишь насмешливые ясно-голубые глаза под светлыми бровями и веснушчатый нос. А когда между парнями осталось не более двух саженей, ученик и вовсе стал красться, передвигаясь мелким осторожным переступом, когда левая стопа всегда впереди.

Олег выставил перед собой палку. Соперник тут же чему-то усмехнулся.

И вдруг он, в один краткий миг, ринулся вперед. Отрывисто гулкнуло древко. И левую ногу обожгло болью.

– Деревенщина! – засмеялся противник, отскакивая назад. – Тюфяк неуклюжий!

– Врешь, – процедил Олег, закричал во все горло и кинулся на соперника, замахнувшись со всей силы.

Но палка лишь гулко ударилась в подставленный щит. Отзвук бьющихся друг о друга деревяшек завяз без эха в бесконечном лесу, впитываясь в траву и листву, словно вода в тряпицу.

– Я не деревенщина! – заорал Олег, еще раз ударив по щиту. – Я остро́жный!

– Все едино — увалень! – выкрикнул в ответ соперник и ткнул снизу в брюхо концом древка, словно мечом уколол. Не больно телу, но до боли обидно.

– Врешь! – снова закричал Олег и ухватился руками за край щита. Палка упала под ноги.

А потом вывернул его наискось.

Недруг воскликнул от боли, но сумел выкрутиться и ударил ногой по колену. Настал черед Олега заохать. А меж тем мученик витязя несколько раз быстро ударил древком поверх щита, да всё по голове. По лицу потекла горячая кровь. Она тут же остывала и заставляла волосы слипнуться тяжелыми колтунами.

– Я не деревенщина!

Олег отскочил на пару шагов, но тут бросился вперед и со всей силы пнул прямо в щит. Ученик выученно подобрался, принимая удар. И даже почти не покачнулся.

А парень опять ухватил, но не стал выворачивать, а попросту потянул на себя. Вот этого противник не ожидал и, готовый держать натиск, сам чуть не рухнул вперед под весом щита и Олеговой тягой. И варяжич, недолго думая, начал бить кулаком в открывшуюся голову.

– Падаль! – закричал противник, пригнулся и как-то хитро развернулся вокруг себя, отчего древко чуть не попало Олегу в висок, благо успел подставить руку. По запястью прилетело так, что в глазах от боли помутилось.

– Убью! – зарычал противник, попяться и что-то зашептал, отводя руку с древком, словно для броска.

– Ждан! Довольно! – раздался крик Тимофея Ярославовича, но ученик уже не слышал, покрываясь пунцовой яростью. Лицо искривились, а глаза пылали нечеловеческой злобой. – Олег, отходи! – продолжал витязь, приближаясь к парням.

Не зная, каким чутьем, но варяжич быстро попятился и встал рядом с березой, сверля взглядом Ждана.

– Остановись, дурень! – снова повысил голос витязь.

И в этот миг Ждан ударил. Тонкое, в полтора пальца, древко с гулом ударило в ствол березы совсем рядом с Олегом и не попало лишь потому, что парень в самый последний миг сделал шаг назад.

Ударившись, обычная деревяшка с громким треском переломила ствол, который был толщиной в руку, а сам Ждан совершил еще три шага, еле удерживая оружие в длани, словно то весило не менее десяти, совсем как сосновое бревно.

И лишь когда древко коснулось земли, замер, тяжело дыша. Казалось, за этот один удар он выложил сил столько же, сколько за целый день рубки деревьев на цельную избу. Пот катился градом, а сам шатался, почти не видя перед собой ничего.

– Я же сказал, довольно! – прокричал в гневе Тимофей Ярославович и схватил Ждана за ухо, выворачивая.

– Ай-ай-ай, — по-детски заголосил тот.

– Высечь! – воскликнул витязь и указал пальцем на Олега. – Обоих высечь!

– А меня за что? — возмутился парень, забывая приличия.

– За непослушание! Я приказал палку принесть! Где она?!

А дальше как в тумане.

Схватили. Поволокли. Стянули рубаху. Распластали на земле, придерживая за руки – за ноги. Били.

Рядом выл, стиснув зубы Ждан.

А потом облили холодной водой.

В себя пришел только сидя на берегу, шипя и морщась. По лицу сами собой текли слезы – от боли, от обиды. Он же не виноват. А почему наказали?

– И все равно ты деревенщина и увалень, – пробурчал сидящий рядом Ждан. – Был бы меч, я бы тебя сразу же заколол.

Он поднял с земли камушек и с силой и злостью швырнул в воду. И тут же зашипел от боли.

– Гуля́та воистину зверь лютый, – протянул он. – Отходил розгами так отходил. Он до этого дела шибко охоч.

Олег тяжело вздохнул, глянув на алые полосы на спине спутника, и, старясь не шевелиться телом и не морщиться, тоже кинул камешек.

Круги от обоих камней дружно подбежали по речной глади, прыгая по волнам речным.

– Меня мамка так же высекла, когда я стог сена спалил.

– Не мудрено, – усмехнулся сквозь боль Ждан.

Олег снова глянул на парня, затем спросил:

– А что это было такое с древком?

– Тимофей Ярославович говорил, это сила сухостоя. С детства умею. Все витязи умеют, но кому-то тяжко дается, а мне легко. Я сухим деревяшкам будто вес множу. Не знаю. Просто умею. Потому и в учениках у Тимофея Ярославовича.

Он отвечал легко, и словно бы не было той ненависти, что кипела во время поединка. Словно всегда были друзья-товарищи.

– И я тоже смогу?

Олег подобрал камешек поплоше и запустил блинчиком по воде. Тот подскочил пяток раз и потонул.

– Да поди должен, – пождал плачами товарищ.

– Научишь?

– Не знаю. А ты, говорят, дерево хорошо чуешь, – ответил Ждан и тоже запустил каменный блинчик и вытянул руку, считая всплески. – О, у меня больше.

И оба смолкли, глядя на бегущую воду, на суетливо жмущихся к самым камышам мальков, на беспечное небо, устланное белыми перьями высоких облаков.

- Утихомирились? – раздался за спиной сухой, как тот сухостой в руках Ждана, голос Тимофея Ярославовича. Оба тут же вскочили на ноги и встали, понурив головы. Ибо выдержать полный укоризны взгляд седобородого витязя было трудно – совесть мучала. – Вижу, что утихомирились.

И рядом с ним стоял еще один ученик – волос да глаза темные, высокий, жилистый. Одет богато, сразу видно, не из простых.

Витязь же вздохнул, погладил бороду и указал перстом на Олега:

- Отныне вы трое – братья. Отныне всё делить поровну. И нужду, и тяготы, и заботы, и радости.

- Он безродыш, - проронил высокий ученик. – Негоже мне с безродышем брататься.

- Позже поговорим, - протянул старый витязь и снова глянул на Олега: - Почитай братьев своих, как старших. А старшие должны учить младшего уму-разуму.

- Не буду я учить безродыша, - снова набычился темноволосый.

Олег думал, что Тимофей Ярославович немедля высечет наглеца, но вместо этого сквозь густые усы и бороду медленно просочилась кривая улыбка, а глаза сузились в хитром прищуре.

- Что ж, быть по сему. Придет время, Драгомир, сам к нему в ноги бухнешься и братом зваться будешь. Сие уроком для тебя станет.

- Не бывать этому, - тихо проронил чернявый и развернулся, дабы уйти.

Но старый витязь быстро сменился в лице и неуловимым движением ухватил наглеца за ухо, притянул к себе так, что у парня слезы из глаз потекли.

- Я тебе не безродыш, - прорычал он зло. – И дозволения уйти не давал.

Тимофей Ярославыч скривился от ярости и начал медленно поднимать стиснутую руку. И казалось, либо ухо оторвет, либо Драгомира от тверди земной, аки мешок с брюквой.

- Ай-ай-ай! – запричитал тот. – Прости, деда!

- То-то же, - проронил витязь и разжал пальцы, а парень схватился за ухо и начал прыгать на месте, воя, как волчонок на луну. Когда Тимофей Ярославович снова глянул на Олега и Ждана, они подобрались и наклонили головы, глядя на старца исподлобья. Хватка у него, что у медведя – живым не выбраться.

- Будешь прилежным, лучшим будешь. А сейчас живо ясть пошли. Каша стынет.

***

Жилистые пальцы привычно вели остриё ножа по дереву. Чирк за чирком, один тонкий, как лист берёзы, завиток стружки за другим падали под ноги в густую траву. И вскоре в чурочке уже можно было различить очертания человека — пока ещё грубые, неотёсанные, но уже человека.

Глава 3

Новгород возник средь деревьев внезапно.

Шедший позади всадников и тяжнецов Олег вытянул шею и глядел, открыв рот.

И чем ближе город становился, тем больше он выплёскивался на непривыкшего к такому величию парня.

Сперва это были верхушки деревянных башен и крыши домов, но он все рос и рос. За одними домами возникали другими, за теми третьи. И казалось нем им числа. А он все рос и прибывал.

Вслед за домами показался земляной вал, на коме и стояли высокие деревянные стены с башнями. И уже виднелись люди.

А потом вдруг заблестела широкая река. Такую не перепрыгнешь, вброд не перейдешь. И не мудрено – в ней аж полверсты воды будет. И на той воде суетились многочисленные лодки. Одни крохотные, и втроем не уместишься, а иные огромные, с широченными парусами, и весел больше, чем пальцев на руках.

И народ. Он как несметные муравьи в муравейнике. Что-то несли, что-то грузили, что-то делали. При этом галдели не хуже стаи птиц.

– Эх, заждались, поди! – прокричал кто-то из всадников.

– Ага, медовая выпивка да сочная девка! – отозвался ему другой.

Дружина загоготала как кони.

– А я хочу уж помыться в баньке по-людски, – протянул еще один мечтательно.

Ему стали поддакивать. И лишь Тимофей Ярославович мягко улыбался, думая о своём.

Олег же крутил головой. Все ново, все красиво. Он как бездонная бочка впитывал шум города, его быт и жизнь. И не мог насытиться.

А горожане, напротив, даже голов не вертели в сторону тяжнецов, словно то не деревянные великаны, а просто коровы на выпасе. Лишь как-то неуловимо расступались перед тяжелыми витязями. Вот только что сомкнутая толпа, а потом глядь – уже полынья в людском потоке.

Вскоре от пестрой круговерти закружилась-загудела голова, словно в бане угорел. И опоминался Олег только когда оказался у высокого крыльца большого, знатного украшенного терема. На онах резьба. На венце крыши – конек. А над входом подкова рожками вниз – чтоб зло не могло пройти.

– Малец! Иди за мной! – послышался голос того воина-лучника, что рассказывал про лесавку да лешего. И Олег, старясь не потеряться, шел за ним. И как-то вдруг оказался в большой трапезной, и там был длинный стол. На столе горшки с чарками и плошки с ложками. Пахло так, что живот сводило от голода. Аж руки тряслись.

За столом на длинных лавках уже сидели, но никто даже не прикасался к еде. Лишь обсуждали каждый свое, а иные нетерпеливо протирали ложки. Суетились девки и бабы с горшками и полотенцами. Шум стоял знатный.

Сильные руки воина усадили на лавку. И не успел опомниться, как рядом оказался Ждан.

– Олег, ты младше, ты должен сидеть левее меня. Двигайся! – заголосил товарищ и неловко, старясь не беспокоить больную спину, присел на лавку.

– Что ты шумишь?! И без тебя гвалту хватает, – скривился, словно в похмелья, впервой виденный дружинник, севший неподалёку.

А потом вдруг шум пропал. Пропали и девки. Осталась только дружина, а в трапезную неспешно вошел Тимофей Ярославович и еще трое воинов в возрасте, среди них и тот знакомый лучник. Видать, один из первых в дружине. А Олег-то и не знал, думал, простой воин.

Дружина за столом молча встала. Заскрипели лавки, заскулили доски на полу.

Старый витязь сел во главу стола – перед большой резной дубовой чаркой с крепким квасом. Рядом ним – та троица. И только тогда все сели. Но к еде опять же не притронулись.

– Ты чей будешь? – послышался в этой тишине басовитый голос. И Олег не сразу понял, что все смотрят на него. По больной спине пробежали болючие мурашки, и руки вспотели.

Он встал, ощущая все эти взгляды на себе: какие-то любопытнее, какие-то насмешливые, а какие-то брезгливые.

– Олег. Из острога я.

– Как батюшку звать? – промолвил басом широкоплечий воин с короткой, но густой смолисто-чёрной бородой. Именно он вопрошал в первый раз.

– Аскольд. Но я его не видел ни разу, – немного запнувшись, ответил Олег.

– Из варягов, стало быть. Обрюхатил мамку, да бросил, – насмешливо прошептал кто-то.

Тимофей Ярославович быстро зыркнул на него, заставив заткнуться. А следом неспешно начал молвить еще один – такой же седой, как Ярославович.

Говорил он неспешно, нарочито растягивая слова, как кощунник, тянущий былину. Голос скрипучий, но мягкий.

– Был у нас варяг Аскольд. Дерзкий. Удалой. Тоже с небольшим даром. Уж не знаю, отец ли, но очень похож.

Воин вздохнул и продолжил:

– Помер он. Как сейчас помню, мы с похода замешкались. Ладьи на берег уже по заморозкам вытаскивали. На утро лед встал. Мы тогда паруса и снасти свёртывали. Ну и дети на льду. А он же тонкий. Помню, крики, плач, и большие глазёнки из проруби, да ручонки за край хватаются. Все ахнули, а варяг первым в полынью бросился. Дите спас, а сам через три дня в горячке слег, да не встал уж более.

Все замолчали. И в это тишине прозвучал еще один голос:

– Помню. Было дело.

Все закивали. А на Олега смотрели уже по-иному.

Тимофей Ярославич что-то крякнул, затем встал и поднял перед собой чарку и произнес короткое:

– За возвращение!

Отхлебнув немного, передал чарку ближайшему соратнику.

И пошла она по кругу. И каждый отпивал стоя.

Когда дошло до Олега, лицо было пунцовым от волнения, и даже как-то забылись раны на спине от розг.

– Пей, варяжич, – прошептал кто-то с усмешкой.

Быстрый глоток кислого кваса, и Олег передал дальше резную, украшенную солнцем и знаками богов чарку-братину.

Когда она сделала круг и вернулась к старому витязю, все не сговариваясь застучали ложками. Трапеза стала тем, чем должна быть – именно трапезой.

А затем старшие занялись важными разговорами, дружина стала расходиться. Снова появились девки, начавшие убирать за воинами. Когда вошла старуха в дорогих нарядах да теплой шкуре на плечах, все ей кланялись и уступали дорогу. А она села рядом Тимофеем Ярославичем, подперла щеку рукой и стала слушать. Была бы простая баба, прогнали бы, но нет – на нее глядели с уважением, а когда что-то подмечала, кивали.

– Да ну их. Пойдём, – выпрямившись и подбоченившись, произнес Ждан. Было видно, что его распирало от того, что он старший. Видать, раньше младшим был именно он.

Товарищ повел Олега во двор, а там на конюшню. Она была большая, просторная, тёплая. Пахло навозом, сенов, овсом и мышами. Кони стояли, опустив головы, и жевали, иногда тряся шкурой или взмахивая хвостами, чтоб отогнать назойливую муху. Два конюха чистили пол, выгребали навоз.

Но Ждан повел дальше.

Оказалось, что к конюшне примыкает еще одна постройка. И там сидела на полу, как спящие толстяки у стеночек – тяжнецы.

– В тереме суета, – произнес Ждан, садясь на широкую лавку, на которой лежала старая овечья шкура. Все чего-то бегают. А Марфа Гореславна девок таскает за косы, аж шум стоит.

– Это она была?

– Да. Жена Тимофея Ярославича, – кивнул Ждан и лег, подложив руки за голову, но тут же зашипел и перевернулся на бок – розги покоя не давали. – А здесь тишина. Покуда морозы не стукнут, спать можно. И при деле.

Олег кинул, а сам оглядывал дюжину деревянных великанов с открытым нутром. Любопытно, аж страсть. И только сейчас пришло понимание, что они разные. Один добротные, другие словно наспех сколочены или же неумеючи. И украшены по-разному – одни богато, словно терем зажиточный, а на других просто висюлька на гвоздиках прибита. И казалось, можно узреть самих витязей, что ими правят. Не в тяжнеца заглянуть, а в душу человека.

– Ты это, – подскочил Ждан с лавки. – У тебя тяжнеца пока нет. Так что ты будешь моего мыть. Я как-никак старший.

Олег обернулся.

– А чего это я должен? Браться братьями, а тряпки за тобой таскать не буду.

– А я тебя тогда учить множенью веса не буду, – расплылся в довольной улыбке Ждан.

Олег вздохнул и насупился.

– Ладно. Где ведро и тряпки.

– У конюхов спроси, они завсегда берут без спросу, – махнул рукой товарищ и снова лег.

Олег двинулся к двери между конюшней и амбаром с тяжнецами, но когда навстречу ему появился высокий воин с большим деревянным ведром – а воин был не многим чем на пяток лет старше – встал.

А тот отодвинул с дороги варяжича и поглядел на его товарища.

– Эй, Ждан, уж коли твоего мыть будут, ты тогда моего помой! – проголосил он.

– Чего это? – возмутился парень.

– А кто у нас тут старший? – усмехнулся молодой витязь.

– А мы моего вдвоём мыть будем, – тут же заголосил Ждан.

– Я тебе тумаков надаю! Вот что!

– Двоим? – подал голос Олег, становясь рядом с товарищем.

– Да хоть бы и двоим! – начал закипать молодой воин.

Они бы так и сцепились, да в проходе тихой тенью возникла девка.

– Охота тебе о них руки пачкать? – со смехом в голосе спросила она, а зайдя, села на дальнюю лавку.

– Тебе повезло, – надменно произнес воин и сел рядом с девкой. И она легко и мягко прислонилась нему, поправив свою длинную девичью косу с алой ленточкой.

– Повезло, – передразнил его Ждан, и добавил: – Тебе лишь бы перед Глашкой покочевряжиться.

– Я сейчас точно тумаков надаю! – вскочил воин.

– Тихон, не надо, – ухватила его за руку Глашка.

Воздух зазвенел, запыхтел вместе с недовольными людьми, а потом неспешно остыл, замолк. Лишь кони едва слышно фыркали через стенку.

– Да ну вас, – проронил под конец Тихон, взял ведро и направился к тяжнецам, там встал у самого тяжелого и богато украшенного. Придирчиво оглядел, достал тяпку и принялся мыть.

У Тимофея Ярославовича не такой богатый, но тоже очень ладный, словно он надежность и силу ценил куда больше, нежели пустое украшение. Хотя и на нем резьба была не простая, с хитринкой. А мелкие гвоздики – серебряные.

– Это его? – тут же насупился Олег. – Не уж-то самый лучший него?

– Да не, – отмахнулся Ждан, словно выкинул спор из головы за ненадобностью. – Это Любомра – Глашкиного папеньки. Ну, того с черной бородой. Старшие витязи сами не моют. Эту повинность несут младшие.

– А почему не конюхи? – удивился Олег.

– Да кто ж конюху даст подойти с тряпкой к тяжнецу? Откуда конюху знать, что как устроено? Только если пятки протереть.

– А когда я своего получу? – тихо спросил Олег у Ждана, а сам глядел на Тихона.

– Получить?! – усмехнулся из глубины амбара Тихон вместо Ждана. – Когда сам сделаешь, тогда и будет!

«Вот оно что, – мелькнуло в голове варяжича, – они не казенные. Кажный сам под себя мастерит».

– А долго мастерить-то?

– Да не, – вклинился в разговор Ждан, – Мастерить не дольше, чем избу ставить. Сложнее учиться им править. Тут же надо по-хитрому. Тут надо силу почуять, каждую деревяшку, каждый гвоздик, каждую веревочку пощупать да понять.

Олег не успел спросить что-либо еще, потому как в амбар вошел невысокий, легка сгорбленный мужичок средних лет в заплатанной рубахе, но в новой душегрейке и лаптях.

– Ты, что ль, варяжич? – суетливо полюбопытствовал он.

– Я, – кивнул Олег, разглядывая мужика. Ключник – не ключник. Конюх – не конюх.

– Подь со мной. Тимофей Ярославич велел тебя приодеть, а то ты как пугало огородное.

Парень глянул на Ждана, мол, не поможешь? Но тот покачал головой.

– Ты иди, а я своего тяжнеца почищу. Ярославыч про чистоту спросит, и ежели не по нраву придется, натравит Гуляту, как цепного пса. Места живого не останется.

И парни оба не сговариваясь повели располосованными розгами спинами.

– Гулята – зверь, – прошептал Олег, вспоминая первые слова Ждана.

– Ага – зверь, – согласился товарищ.

И варяжич пошёл за мужичком.

За передним двором, где красное крыльцо и встречают с хлебом-солью, оказался еще и задний. В него вела большая клика в невысоком заборе.

И если передний был чист и вылизан, хоть спина нем, даже рубаху не испачкаешь, то задний уставлен корытами, ведрами и телегами. По нему бегали куры и гуси, а на веревке бегал большой лохматый пес, который лаял отрывисто, словно кашлял с простуды. И даже так же со свистом.

Трудились дворовые девки и мужики: что-то чистили, резали, точили, рубили. Стук топора и визг пилы смешивался с гоготом и кудахтаньем.

Одинокий петух, задрав к небу клюв, самодовольно тянул свое «кукареку».

А вдоль забора, отгораживающего тяжне́цкую дружину от остального города, стояли амбары и дровни. вот к одному из амбаров и повёл его мужик.

– Не стой на пороге, – протараторил он, скрипнув дверью и заманивая Олега внутрь.

Там было сухо, душно, пахло полынью и старыми вещами. Пылинки летали в воздухе, как букашки над прудом.

– Сейчас-сейчас, – бормотал мужик и стал рыться в свертках. – Вот, должны быть в пору.

И он достал на свет сапоги. Старый, такие же пыльные, как амбар, зато целые, хоть и простой работы.

– Примерь.

Олег скинул лапти и с удовольствием сунул ноги в сапоги.

– Как родные, – проговорил он.

И конечно же. Он же то босиком, то в лаптях, а тут настоящие кожаные сапоги. В острог такие были только у головы д у охотников. Да и то потому что нужда требует.

Оно может, и шилось бы. Да только жители острога все добытые шкуры и кожи на продажу пускали, а сами ходили в лыковых лаптях.

Мужик же поковырялся еще и достал несколько тюков шерсти.

– Идем, – процедил он и повел наружу. Там попять пересекли двор, и зашли в небольшую, но добротную сарайку, впрочем, чистую-мытую. В сарайке за большим ткацким станком отбивала ткань и водила челноком грузная женщина.

– Вот. Ярославыч велел приодеть. Надо одежку сшить, – словно извиняясь, произнёс мужчина и положил в углу мешок с шерстью.

– И чё? Я за ночь не сошью. У меня лишней ткани пока нет.

– Дура! Это его новый подмастерье!

Женщина насупилась, потом заохала, вставая с места.

– Что ж ты сразу не сказал! Я бы ему из мешковины сшила. А он вон какой важный, оказывается.

Женщина подковыляла, словно утка, вразвалочку к сундукам и стала доставать из них крашеное сукно – темно серое, не маркое. Не самое дорогое, те витязи в парче и заморских шелках ходят, но у жителей острога нет даже такого сукна.

Потом была примерка.

Портниха делала узелки на толстой бечёвке, бормотала и запоминала: то рост, то грудь в охвате.

В амбар с тяжнецами Олег вернулся затемно, почти на ощупь. Зато в новых сапогах, и скоро будет сшита новая одежка.

На лавке, прикрывшись тулупчиком, уже спал Ждан, на второй тоже кто-то сопел.

Не найдя места, парень взял в конюшне охапку сена побольше, кинул в угол, подложил новенькие сапоги под голову, укрылся.

В темноте слышались фырканья коней, тихий-претихий писк и шуршание. Было действительно тепло.

А где-то в углу сверкал глазищами младший братец домового – дворовой, который чатов конюшнях и живет.

Нечёсаный лохматый дворовой что-то тихо пробурчал, погремел пустой плошкой, да и пропал.

Олег зарыл глаза, и вскоре уснул.