В шкуре следака

Пролог. Генеалогическое исследование

За окном гудит ветрище… Дома, в городской квартире, я на такие мелочи даже не обращал внимания — пластиковые окна блокировали все звуки снаружи, создавали иллюзию защищённости от всего мира. А здесь, в деревенском домике деда, спрятаться от разбушевавшейся стихии было нереально: стёкла в деревянных рамах звякали, грозя вот-вот рассыпаться при следующем нападении взбесившегося воздушного потока, в трубе страшно завывало, даже бревенчатые стены жалобно постанывали. Жутко… И как люди умудрялись жить в таких условиях постоянно?

В деревню я приволокся из-за скуки. Как бы уже двадцать три, а чего я в этой жизни добился? Ну да, открыл свой, типа, бизнес: музыку пишу всяким горе-певцам, мнящим себя звёздами. Сочинят пару строчек, хорошо ещё, если в рифму, и бегут: «Вот, шедевр же! Надо дописать три-четыре куплета и музыку, соответственно. Я ЭТО спою и всё — слава офигительная обеспечена!» Чушь, конечно, полнейшая. Но мне-то что? Просят — я делаю. Мне за это платят. На жизнь хватает. Но скучно-то как, братцы…

Раньше я в такие периоды ипохондрии с дедом болтать начинал. Он у меня был крутой! Всем дедам дед! Любую мехлюдию к чертям собачьим уносило, стоило только с дедом разболтаться. Но вот уже год как самого близкого мне человека не стало… Мать? Ну, мама — это святое. Только не совсем то же самое, что дед.

А тут ещё друг у меня, бывший одноклассник, в историю своей фамилии углубляться взялся. Ну, ему просто, он Сысоев. Там ясно: фамилию дали по имени Сисой, что значило «шестой». Тут тоже особого разнообразия не было: либо предок, давший фамилию роду, был шестым ребёнком в семье, либо появился на свет в шестой месяц года.

А Манов? Не, может быть, конечно, тоже фамилия образовалась от болгарского имени Мано, что в полном виде звучит как Мануил. Но где болгары, а где мы? Тёмными волосами и смуглой кожей вот ни один представитель нашего рода похвастаться не может: блондины либо русые, изредка наблюдаются вкрапления тёмно-русости.

Вот мне и пришла от зимнего уныния в голову шальная мысль: а вдруг «Манов» — урезанная фамилия от «Романов»? Где-то читал, что раньше своим байстрюкам вельможи часть фамилии жертвовали с барского, так сказать, плеча. Ну, согласен, версия нелепая и отчасти даже нагловатая.

Хотя, почему это нелепая-то? Мой прапрадед, если верить семейным легендам, работал в Самаре инженером на трубном заводе. Родился он в 1890 году, значит, получал высшее образование в начале века, до революции. Как-то странновато себе представить обычного крестьянского парнишку в высшем учебном заведении…

В общем, всякие вольнодумства меня одолели, и я решил взять неделю отпуска — благо, отпрашиваться ни у кого не нужно. Так я оказался в глухой деревушке с тем, чтобы провести собственное расследование на маленькой родине деда.

Приехал в Михайловку я ещё в обед. Отзвонился матери, с удовольствием отметив, что связь ловится нормально. Раньше, лет десять назад, чтобы позвонить, нужно было чесать на взгорок за селением, да и там с четверть часа, а то и больше, походить кругами в поисках сети. Сейчас же всё произошло автоматически, почти как в городе. Прогресс! Может, и интернет будет ловить. Ну, фильмы смотреть я здесь не собирался, а вот в соцсетях полазить на сон грядущий планировал.

До вечера успел очистить двор от снега, наколоть дров, растопить печь и наварить похлёбки. Хлеб, чай, сахар захватил из города. Ну да, мы и раньше с дедом сюда наведывались, поэтому основным деревенским навыкам я был обучен. Электричество пока ещё не отрезали — в деревне постоянно жил дед Матвей в одном конце селения и бабка Полина — в другом. Халупы, стоящие между их домишками, зимой чаще всего пустовали, но с наступлением весны потомки прежних хозяев временами наезжали-таки: сажали что-то, просто отдыхали, жаря шашлыки.

Сейчас же в деревне стояла тишина и запустение. Но, правда, дед Матвей, заприметив дымок из трубы дома земели своего Васьки-следака, сразу же отметился. Я выдал ему гостинец — палку копчёной колбасы. Довольный подарком дед ретировался, поинтересовавшись между прочим здоровьем «драгоценной матушки». К бабке Полине я заглянул сам. Ей тоже преподнёс палку колбасы и плюсом ещё шмат сыра. Летом бабушка всегда угощала нас козьим молоком.

Пообедав, развалился на диване. Сон помимо моей воли слеплял веки и вливался в мышцы сладкими волнами. Два часа промчались будто две минуты. Проснулся я уже в сумерках. И тут вот это самое: за окном гудит ветрище… Беснуется в безумстве. Такое чувство, что спрятаться от разбушевавшейся стихии внутри домишки нереально: стёкла в деревянных рамах звякают, грозя вот-вот рассыпаться при следующем нападении мощного воздушного потока, в трубе страшно завывает, даже бревенчатые стены жалобно постанывают. Жутко…

Блин! Блин блинский!!! Я ж повторяюсь! Ведь именно с этого я и начал свой роман: с описания непогоды, разразившейся к вечеру в деревеньке, и своего тяжёлого упадничества на душе. Но вставать надобно: до наступления настоящей ночи ещё есть время, и его надо провести в пользой. Например, слазить на чердак. Там, как мне помнится, много чего интересного имеется.

Но на чердаке сейчас темно, холодно и страшно. Если тут так воет, представляю, каково там… Тогда для поисков остаётся книжный стеллаж. Дед соорудил такой из витрин магазина, стоявших вдоль стен в виде шкафов без дверок от пола до потолка, когда местным отдали на разграбление «торговую точку» после закрытия «сельпА».

Книжный стеллаж в дедовом доме занимает всю стену от потолка до пола — особо не мучаясь, дед перетащил шкафы и собрал витрину практически в первозданном виде, просто покрыв дерево морилкой. А если учесть, что книги там стоят в два ряда, да ещё часть лежит плашмя поверху стоящих, то фронт работы можно себе представить. Толстый слой пыли и на книгах, и на наставленных статуэтках ещё советских времён явственно намекали на то, что быстро тут не управиться.

Плеснул воды в тазик, туда забросил тряпку — что попусту пыль поднимать, буду перебирать книги, заодно и протирать вместе со статуэтками. Даже не помню, когда последний раз этого богатства человеческие руки касались. Обычно разбирал книги дед самолично, никого в свои владения не допуская. Но последние пару лет жизни он не очень хорошо себя чувствовал… Вот и получается, что три года как минимум книги стоят нетронутыми. А в последний раз… Удивительное дело произошло в тот последний раз!

Дед, словно Кощей Бессметный, перебирал свои несметные сокровища, а я крутился рядом «на посылках» и пытался с ним поговорить о том, о сём. И вот, представьте, затронул ту самую тему. Про наши генеалогические корни. Ох… потряс меня мой дед тогда знатно! Он, всегда такой уравновешенный, даже в какой-то мере заторможенный, просто как с цепи сорвался!

Второй раз столь же взбешенным я видел деда, когда кто-то спросил, куда делась его супруга, а по совместительству моя бабушка. Он тогда весь сразу нахохлился, что-то буркнул нечленораздельное и, по-видимому, грубое, вышел из комнаты и не появлялся часа три. Вот такие две темы были в нашей семье табу при жизни деда. Но сейчас-то не пора ли уж пролить на них свет?

Рассуждая так, я выложил на пол стопками книги с верхней полки и перешёл ко второй. Решил сразу с неё переставлять на верхнюю, а потом те, с пола, просто уберу на освободившуюся самую нижнюю. Работа пошла быстрее: теперь мне не нужно было с каждой стопкой книг спускаться вниз. Перебрав первый ряд второй полки, я приступил ко второму и… наткнулся на странный свёрток. Он покоился между книгами. Внутри было что-то мягкое. Посмотреть я не успел — стук в окно прервал мои занятия. Я торопливо вернул свёрток на место, заложил его книгами первого ряда, спрыгнул со стула и поспешил к окну.

В тёмноте за стеклом обозначился лишь силуэт, но по голосу я опознал деда Матвея. Ясно, что старик наскучался в пустой деревне, вот и старается выжать из моего приезда максимум удовольствия от общения. И, хотя мне вовсе не улыбалось сейчас болтать с бывшим одноклассником деда, я не нашёл в себе столько наглости, чтобы грубо оттолкнуть старичка. Тем более что дед Матвей был невредным стариканом, да и мог что-то поведать интересное.

Чай Матвей Макарыч любил. Особенно с конфетами. Ну, чисто почтальон Печкин из мультика! Даже голос чем-то похож. Старикан наливал напиток в блюдце, дул, потом наклонялся и громко отхлёбывал, зажмуривая при этом глаза от удовольствия.

За вечерней трапезой вспомнили несколько эпизодов из детства дедов.

— А после школы Васька надумал в юридический институт поступать. Во как! Он же, Васька-то, дед твой, головастый был. В школе лучше всех учился. У нас тут не всегда так пусто было-то, нда. Но вот почему он не в Куйбышеве вуз себе подыскал, а ажнель в самый Ленинград поехал — тут я теряюсь в догадках… Може, не было тогда в Куйбышеве юридического института, а може, другая какая причина… А вот ты, Никитка, глянь-ка в своих тырнетах, чё там тебе про Куйбышевские вузы в 1962 году скажут? Были они али нет у нас в области?

А вот правда ведь: почему дед в Ленинград учиться поехал? Матвей Макарыч мудрый вопрос задал… Я быстренько загуглил «Куйбышевские вузы в 1962 года». Только бы сеть ловила… Ага, всё путём! Запрос обрабатывается. Ждём.

Пока колёсико крутится, развернул конфету и сунул её в рот. Блин… Тут на экране вылезла идиотская реклама. Хотел на автомате уже жмякнуть на крестик, чтобы закрыть, но что-то привлекло меня в этом нелепом прямоугольнике. Шрифт странный… Даже какой-то старинный.

«Уважаемый Никита Павлович! Вам выпал уникальный шанс! Единственный раз в этом году единственный пользователь может претендовать на исполнение единственного желания!» Точняк фигня какая-то… Пытаюсь большим пальцем нажать на крестик, а сам продолжаю думать о том, по какой же причине дед мой поехал поступать на учёбу в Ленинград.

Но в это мгновение дед Матвей что-то вспоминает чрезвычайно смешное, локтём тычет меня в бок, многозначительно фыркая — привлекает внимание… И большой палец помимо моей воли нажимает не на крестик, а в самую что ни на есть середину этого объявления! Победный аккорд! Экран мерцает бегущими сверкающими волнами и темнота…

Где свёрток?

Сознание стало возвращаться ко мне после того, как кто-то фыркнул мне в лицо холодной водой. Башка болела немилосердно. Странно... Я, вроде бы, вчера никуда не ходил: ни в ресторан, ни в кафешку. И пацаны ко мне не заглядывали. Вроде бы... Или у меня провалы в памяти?

Осторожно открыл глаза. Ну да, я в дедовом доме. Как раз около стола сижу... тьфу, валяюсь на полу. Ну, всё ясно! Падая, я хорошо приложился затылком об пол.

– Васёк, чаво ты тама? Пришёл, чёль, в себя?

Это ещё кто? С трудом повёл глазами на звук. И чуть снова не отъехал. Надо мной склонилась испуганная физиономия Матвея Макарыча, только... молодого! Спутать я его ни с кем не мог: только у деда Матвея на левой щеке имелось довольно крупное родимое пятно красного цвета в форме Южной Америки или, как он гордо всем втирал, гемангиома.

– Вась, ты енто... того самого... вставай давай! А то как бы мать твоя не возвернулась. Увидит, что ты снова на полу валяисся, расстроится. Опять плакать буит.

Он даже попытался за грудки меня приподнять. Но рубашка предательски затрещала, и Матвей выпустил её из рук.

– А мать-то здесь как? Она что тут делает? – спросил я. – Да и не Васька я никакой, – хотел добавить, но не успел.

– Как енто – чё мать делат? – Матвей выпучился на меня. – Живёт она тута. Курей кормит. Жратву готовит опять жа, стират. А с весны огороды жа, забыл? Ты, друже, похож, сильно об пол башкой-то дербалызнулси... Как бы помутнение мозгов не приключилось. А то будет тебе и анститут, и учёба. И Валентина в Ленинграде, ага! – и Матвей заржал ехидно.

В сенях хлопнула дверь, там кто-то затопал, отряхивая, видимо, с валенок снег.

– Мать возвернулась! – шепнул Матвей и дёрнул меня за руку, помогая подняться. – С курями, знать, управилася ужетко.

Лишь только я успел брякнуться попой на стул, как в комнату вошла женщина, высокая, плечистая. На мою субтильную маму вовсе не похожая. Но в её лице я отметил знакомые черты... Да это же моя прабабка, один в один с портрета, что у деда хранился! Только на картине она в красивом платье, застёгнутом под горло меленькими пуговичками, с уложенными вокруг головы косами. А сейчас волосы были спрятаны под туго повязанным платком, концы которого обвивали шею и крепились сзади.

И ещё одна деталь меня насторожила... У дамы с портрета над правой бровью имелся небольшой шрам, видимо, оставшийся после перенесённой оспы. Художник не стал корректировать внешность изображаемого персонажа... Натуралистичность – это прекрасно, особенно для тех, кто концентрирует внимание на деталях. У вошедшей же женщины лицо было чистым, без каких бы то ни было шрамиков.

Сбросив серую стёганную телогрейку прямо на пол около дверей, там же оставив огромные валенки, женщина забегала на цыпочках по комнате, растирая красные руки и дыша на них, согревая.

– Вот так завернул холодрыга! Ну, а что? Когда февраль тёплым-то был? Я вот и не упомню... – она остановилась около меня, улыбнулась, ласково взъерошив волосы на моей макушке. – Плесни-ка, Васёк, и мне чайку. Согреться бы, а то, не ровён час, разболеюсь. Не ко времени.

Я, словно сомнамбула, потянулся к полке за кружкой. Слава Богу, она именно там и была. А где чайник? Я растерялся. Электрической плитки, на который мы с дедом, приезжая сюда, обычно грели воду, не было. Да и газовой не наблюдалось, которая стояла у нас чисто для мебели, потому что мы-то уже ею и не пользовались, поскольку нужно было заправлять баллоны, потом их как-то хранить всю зиму. Это где-то годах в восьмидесятых вся деревня только таким способ и готовила еду себе и скотине. Так где же может быть чайник?

Выручил Матвей. Он схватил тряпку, намотал её на руку, отодвинул заслонку печи. сунулся внутрь и вытащил закопчённый чайник.

– Тёть Анисья, вам прям в кружку заварить али в чайник? – замельтешил Мотька перед женщиной, которая считала себя моей матерью. Да и он в этом не сомневался, кстати.

– Сыпь в кружку, – устало кивнула женщина, садясь на стул и откидываясь на его спинку.

Анисья (выходит, моя прабабка?) развязала сзади концы платка, размотала его, аккуратно сложила на столе квадратиком, а потом ещё скатала в рулончик и засунула в карман фартука. Улыбаясь чему-то своему, она красивым жестом поправила волосы... Боже мой, сколько в ней было благородства, женственности, даже некоторой царственности! Сразу вспомнилась сказка про царевну-лягушку: скинула лягуха шкурку свою и превратилась в прекрасную принцессу.

Мотька бросил в кружку щепотку какой-то травы из жестяной коробочки, стоящей в центре стола, плеснул туда же кипятку. По дому разлился аромат мяты, смородины и малины.

– Вась, ты чего ж книги-то так и не расставил по местам? Когда ещё начал разбирать библиотеку-то. Вот ужо отец придёт, ругаться будет. Матвей, подмогни товарищу-то! – женщина с удовольствием взяла в руки кружку, поднесла к лицу и вдохнула аромат, прикрыв глаза от наслаждения.

Так. Меня тут не только Мотька, но и эта дама называет Василием. Как там в мультике про дядю Фёдора было? «Это только гриппом все дружно болеют, а с ума сходят по одиночке». Ну, может быть, не дословно вспомнил, тут смысл главное. Если их двое, и они оба уверены в том, что я — не я, значит, с ума сошли не они, а... Кто же???

В растерянности я огляделся. Ага, вот около полки с кружками висит зеркало. Рядом с ним в стену вбит гвоздь, на котором крепится ремень. Помню, дед объяснял, что с его помощью его отец «правил» опасную бритву, которой брился. Ремень и зеркало он не убирал, видимо, в память об отце. Я, изо всех сил сохраняя на лице полное безразличие, встал из-за стола и сделал пару шагов влево, чтобы оказаться напротив зеркала...

Офигеть – не встать! Из зеркала на меня смотрел парнишка лет семнадцати. И, мало того, что был он моложе меня, его лицо тоже отличалось от привычной мне родной физиономии. Хотя некоторое сходство таки угадывалось... Длинноватый нос, слегка выпирающая нижняя губа, под которой располагались два пухлых бугорка с ямкой между ними. Короче, одно из двух: либо я просто сошёл с ума, либо я – это не совсем я. Второе меня устраивало больше – признать себя сумасшедшим было чересчур.

Значит, нужно смириться и принять это как факт. Собственно, мне по фигу, Никитой быть или Василием. Главное, понять-таки, что я тут делаю и к чему весь этот маскарад.

Первое: это надо успокоиться и вести себя максимально непринуждённо. Второе: надо логически сделать вывод, кто я такой здесь. Если это моя прабабушка Анисья, значит, я... её сын... дед Василий? По ходу, я перенёсся в прошлое? Из-за этого дурацкого баннера, предлагающего исполнить моё желание?

Типа, когда я промахнулся, то думал как раз о том, что явилось причиной поездки деда в Ленинград, и вообще, хотел разобраться со своей родословной. А эта идиотская программа исполнения желаний вот так вот распорядилась: взяла и перенесла меня в тело моего деда в юности! Мол, фиг ли я тебе тут что-то объяснять буду, сам крутись, как хочешь!

Да ладно программа, она не материальна. А этот дед Матвей? Если б не он со своим тычком мне в бок под слова «Никитос, ты поглянь-ка, шо мине умнуки задарыли!», ничего бы этого и не было бы! А сейчас вон сидит, морда кирпичом, сопли зашмыгивает, периодически рукавом их под носом растирает. Так бы и врезал кулаком меж глаз этой бацилле ходячей!

Матвей злил меня всё сильнее и сильнее. Нет, ну если знаешь ты, что у тебя хронический насморк, так и носи при себе платок носовой! Но ведь нет. Дорос до дубины стоеросовой, а сопли подтирать так и не научился. Тьфу!

С другой стороны, я же знаю, что в семье Мотьки перманентно было детей человек семь или восемь – число это не было постоянным, потому что там регулярно кто-то нарождался, кто-то умирал, кого-то забирали дальние бездетные родственники на воспитание. Дед Василий как-то высказывал подозрение, что эти дальние родственники таковыми вовсе не были, просто брали у непутёвых родителей детей за некоторую плату. Как-то официально оформляли это или так, просто для души воспитывали чужих детей – тут дед и сам был в непонятках.

Ну, и о каких носовых платках в данной ситуации вести речь? Хорошо ещё, что штаны у Мотьки были личные. Потому что валенки у них в семье, например, были общими: там их где-то всего в ходу пар пять было. Ну, как в той пословице: «Кто раньше встал — того и обутка!» В связи с этим у них даже были специальные семейные традиции: в последних валенках уходить из дома надолго было нельзя, их надевали лишь для посещения уборной на улице.

Ладно. Что там в-третьих-то? Ага. Надо определиться со временем. Раз Матвей такой молодой, да ещё и прабабка моя жива, то это явно прошлое столетие. А год-то хотя бы какой? Найти бы газету, что ли... Пусть не вот прям точно текущую дату узнать, так хотя бы с годом определиться.

Я пригладил перед зеркалом шевелюру и, как будто бы от скуки, прошёлся по комнате. Всё было тут почти так же, как в то время, когда я сюда приехал в последний раз. Хотя... Нет, не всё! Кроме того, что я уже отметил (отсутствие газовой и электрической плит), телевизора в углу тоже не было. Шторы на окнах другие, не длинные до пола, а всего в пол окошка, беленькие такие, на бечёвках. В уголках дырки ножницами прорезаны и обмётаны вручную – вышивка эта «ришелье» называлась почему-то, дед рассказывал и показывал. Модные в старину были. Помню, как мы их снимали и прятали.

– Придут времена, Никитка, это всё денег больших стоить будет. Антиквариат.

Туда же, в старый фанерный чемодан, обтянутый дермантином, были спрятаны гобелены со стен и самотканая дорожка из старого тряпья с пола – в ожидание лучших времён. А сейчас всё это богатство красовалось на своих местах и создавало своеобразный колорит деревенского уюта. Хотя, догадываюсь, что и в городских квартирах почти всё было так же: и дорожки, и шторки, и гобелены на стенах с былинными или сказочными сюжетами.

Однако эти размышления меня мало продвинули в выяснении текущей даты. Примерно ясно, что где-то года шестидесятые. Но школу мы с Мотькой ещё не закончили, недаром он что-то про поступление в институт трындел. Однако всё-таки хотелось бы поточнее определиться.

Ага! Вон на стене висит календарь – не такой, как мы привыкли видеть сейчас, а другой, отрывной «численник».

(Фотография из интернета – «численник» советского времени).

Я, как бы между прочим, подошёл к стене с висящим на ней календарём. Внимательно взглянул на число. 17 марта, год 1962... Если учесть, что дед родился в 1945, то мне (то есть ему) сейчас семнадцать. И в этом году он ( то есть уже я) заканчивает школу. Понятно, почему Матвей трендит про поступление. Летом 1962-го дед Василий поехал в Лениград и там как раз поступил в юридический.

Ага, а стеллажа-то для книг тоже пока ещё нет. (Вот идиот! А откуда бы ему взяться? Дед же его смастырил уже где-то в девяностые!) Вместо него стоит шкаф со стеклянными дверцами. На вид – самодельный, но очень красивый. Дерево покрыто морилкой и лаком.

Шкаф сразу бросается в глаза – почти самый роскошный предмет мебели в этом доме. Ещё в тон ему буфет стоит и кресло. Кое-где деревянные панели украшены резьбой. Интересно, прадед сам делал мебель или заказывал кому? В любом случае, это не ширпотреб из магазина. Эту мебель я уже не застал, и куда она делась, сейчас пока не знаю.

Перед моим перемещением сюда я нынешний, по всему, занимался разборкой книг в шкафу, как и на самом деле. Вон и стопки на полу, и тряпка влажная в ведре. Я подошёл, стараясь скрыть волнение... Вторая полка, второй ряд... Сунул руку между книг, надеясь нащупать мягкий свёрток... Ан нетушки! Свёртка там не было.

Блин блинский! А я ведь так и не успел посмотреть, что же там было-то. Наверняка, что-то важное, что могло бы помочь найти ответы на многие мои вопросы.

А всё этот Матвей! Припёрся не ко времени, чая ему, старикашке скучающему, захотелось попить с «человеком ажнель з самову городу»! Потом вот локтём меня в бок ткнул!!! И всё!!! Всё испортил!!! Вся жизнь теперь наперекосяк... Вместо того, чтобы в понедельник вернуться домой, в уютное гнёздышко, продолжить ходить в свою студию и писать заказчикам офигительные биты за денежку, я вынужден маяться в эпохе, которая на несколько ступеней ниже и в прогрессе, и...

Я не придумал, в чём ещё эта эпоха ниже моей, однако желание врезать однокласснику и земляку снова накрыло меня волной. Даже кулаки стало покалывать от нетерпения... Но в этот момент Мотька как раз оказался у меня за спиной и положил мне на плечо руку.

– Ну, ты чё? Успел свёрток перепрятать-то? – шепнул мне на ухо.

Блин, даже он что-то знает. А я не знаю! Ну, не спрашивать же мне у него, что там в этом свёртке и почему я должен был успеть его перепрятать? Мотьке я просто кивнул, чтоб отстал. Он успокоился, ткнул кулаком мне в плечо и, громко крикнув моей маме (дальше, во избежание путаницы я так и стану называть свою прабабку Анисью): «Тёть Онь, я пойду! Надо мамке чёй-нить помочь, а то закрутилась она верняком с ентими оглоедами!», — потопал в сенцы.

Что там по моему плану надо теперь выяснить? Что-что! Свёрток теперь надо искать. А он может быть... либо в шкафу, либо где-то рядом со столом. Если я взялся разбирать книги, на каком-то этапе прервался, видимо, как раз ради того, чтобы вытащить спрятанное и куда-то его перепрятать. Хранилось это что-то в шкафу, сто процентов! А вот куда потом я мог перенести захоронку? Если из хаты наружу я не выходил (а я, вернее всего, не выходил, тем более и Мотька меня спрашивал, успел перепрятать или не успел), то свёрток должен быть где-то здесь.

Огромные настенные часы с гирями, которые в нашем двадцать первом веке висели в доме чисто для антуража, пробили один раз. Значит, половина чего-то. Я глянул на циферблат: стрелки показывали полшестого.

Мать засуетилась:

– Пора в совхоз. Дойка скоро начнётся.

Она снова повязала голову платком, накинула телогрейку. Сверху закрутила серую шерстяную шаль. Достала из выемки в печи меховые рукавицы. До фермы ещё идти километра три, в такой мороз застынешь, если заранее не позаботишься о тёплой одежде. Вся царственность моей мамы тут же улетучилась: она превратилась в деревенскую бесформенную то ли тётку, то ли бабку. Лишь широкие, красивой формы брови да ярко-синие глаза всё ещё выдавали, что под всей этой амуницией скрывается настоящая красавица.

Ушла. Мне до боли было жаль эту ещё молодую, но уже замученную работой женщину. Только вот что можно было сделать? Такие уж времена тогда были... В деревне другой работы не было, а не работать было нельзя. Закон о тунеядстве не позволял дома сидеть даже женщинам.

Школа? Анисья Манова же имела диплом учительницы. Ну да, была школа в нашей деревне. Только там место было занято. Собственно, в нашем селении функционировала лишь начальная школа, в которой сформировано было три класса. Мария Митрофановна вела их все аж в две смены, а в первой у неё в классе сидели сразу первоклассники и третьеклассники.

Мама пыталась тоже туда устроиться, чтобы забрать некоторые часы, но Марьяша (так звали училку) была родственницей завроно, а тот считал, что одной учительницы в Михайловке вполне хватает. Ей он даже потребовал от председателя совхоза дом выделить. А маме моей сказал, что надо подождать, пока Мария Митрофановна на пенсию выйдет. Ага! Это как минимум лет десять.

Историю эту я знал во всех подробностях от деда. Его она, видимо, тоже сильно задевала и нервировала. Но сейчас не об этом надо думать... Скоро отец вернётся, а я ещё так и не нашёл свёрток с чем-то важным!

Пробежался глазами по стене. Полки с посудой. Вряд ли я стал бы там что-то прятать, потому что мать могла в любой момент полезть за кастрюлями или сковородками. Дальше что? Печка. Тоже не варик. Там постоянно сушатся валенки, рукавицы и верхонки – такие большие меховые варежки, которые надевают поверх вязанных в сильные морозы.

Ну, и где тут ещё что-то можно спрятать? В буфете? То же самое, что и на полках. Шкаф с бельём тоже отпадает. Где??? Ну, где??? Я уже начал снова психовать. И тут в голову пришла мысль... Очнулся-то я на полу! А синяков и ушибов у меня, вроде бы, нет... Голова болит, да!!! Но шишки-то не наблюдается. Боль – она может быть последствием перемещения во времени. Значит, перенос произошёл тогда, когда я перепрятывал свёрток! Ну, точно же! Вот балда-то...

Жалобщице бой!

Я улёгся на пол, постаравшись принять ту самую позу, в которой очнулся в этом времени. Исходя из того, что лежал я на спине, надо смотреть вверх. Хотя, почему же вверх? Я ведь мог стоять мордой лица вниз, упасть, а потом перевернуться… Хм… Но зачем бы переворачиваться-то? Да и ссадин или синяков на лице у меня нет. А при падении они должны были бы быть. Нет, я лежал. И лежал именно на спине.

Ладно, лежу. Что я вижу? Ножки кухонного стола с тумбой под столешницей. Сунув руку под тумбу, пошарил. Пусто. Чего и следовало ожидать. Стулья? Да ни фига, там и вовсе всё прозрачно: четыре ножки, а меж ними пустота. Хотя погоди-ка… У одного стула пустоты под сидением как будто бы чуть меньше? Совсем на малость, сантимов на пять.

Меня просто подбросило! Я вскочил, схватив стул, перевернул его вверх ножками, оперев сидением на топчан. Ну точно же! Простукивание ясно дало понять: здесь имеется второе дно. Но как его открыть? Где защёлка? Ломать не вариант.

Пока я крутил стул, в сенях послышалось топанье, такое мощное, что я сразу сообразил: отец явился с работы домой. Про своего прадеда я знал от деда вот что: воевал в Великую Отечественную, но недолго — был ранен и демобилизован. Вернувшегося служивого тут же определили в председатели совхоза — ну, а кого ещё? Бабам и без этого уже отвалило немало испытаний. Недолго думая, Пётр Манов женился на красавице Анисьи Гладышевой, доведя кучу девок своим выбором до горьких слёз отчаяния — выйти замуж за председателя, пусть и с заметной хромотой, но при медали, было мечтой каждой. В сорок пятом, спустя неделю после победы, у пары родился Васёк. Мой дед, а сейчас по совместительству я.

Через десять лет в семье председателя появился ещё один мальчик, мой брат здесь Лёшка. Сейчас ему должно быть… Ну да, чего я туплю-то? Семь лет ему. Гуляет, наверное, сегодня же воскресенье — это я в календаре-численнике опять же подсмотрел.

На этом всё хорошее касательно прадеда Петра заканчивается. В 1962 году — вот в этом самом, текущем прямо сейчас — у него в совхозе случится неурожай. Поскольку прадед мой в обход партийным указаниям на полях высадит не кукурузу, как того требовал Хрущёв, а пшеницу, надеясь получить высокие урожаи хлебов (кукуруза уже стала давать мало зерна, поэтому сажать её, по мнению Петра, было полнейшим безумеем, поскольку обрекало совхозников на голод), то он уже нарушит тем самым указ партии. Председатель чисто по-русски понадеялся на поговорку «Победителей не судят». Только вот стать победителем у него не получится…

Из-за неблагоприятных погодных условий (сначала повышенная жара и сушь, потом в конце июля вдруг неожиданные заморозки) зерновые на всей территории Куйбышевской области (да и не только там) погибли. Пётр Манов, опасаясь заведения уголовного дела, которое сильно подпортит жизнь его сыновьям, покончит жизнь самоубийством. Но не открыто, чтобы не навредить Василию, который уже будет обучаться в это время в Ленинградском юридическом вузе, а очень хитро: бросившись с обрыва в реку. Ну, сорвался, типа, с кем не бывает?

Мать после смерти любимого мужа совсем сломается и через два года уйдёт следом. Лёшка попадёт в детдом, где тоже сгинет от туберкулёза. Сам Василий успеет жениться и даже обзавестись ребёнком. И вот тут мои познания в биографии Василия заканчиваются. Ничего более дед рассказывать мне не желал. Просто замолкал и уходил, если я особенно настойчиво пытался что-то вызнать.

Моя биологическая мама из двадцать первого века — вот к таким нелепым формулировкам приходится мне сейчас прибегать, даже самому смешно становится! — так вот, моя мама тоже не была особо многословна в этом вопросе. Супругу Василия — свою мать и мою настоящую бабушку — она никогда не видела, росла исключительно с отцом. Замуж вышла рано, неудачно. Поэтому и я, Никита, своего биологического отца не знаю.

Однако хватит этого экскурса в историю нашего рода. Пора вернуться в момент, когда я услышал в сенях шаги Петра, своего отца в этом времени. Я быстренько поставил стул на своё место и принял самую непринуждённую позу, усевшись на тахту и откинувшись назад, прислонившись спиной к стене, даже глаза чуточку прикрыл, вроде как сильно устал и присел на минуточку отдохнуть.

— Привет работникам невидимого фронта! — громко оповестил отец о своём приходе. — Чем занимаемся, если не секрет? О! Работа кипит, как я вижу. Помощь требуется?

Он подошёл к шкафу, взял в руки томик Лермонтова, открыл наобум, с удовольствием продекламировал:

— Печальный демон, дух изгнанья, летал над грешною землёй…

Библиотеку собирать начал ещё отец отца, мой нынешний дед. Это было видно по годам выпуска. Хотя во многих книгах сзади, где на обложке, если она это позволяла, а где и на шмуцтитульном листе, если переплёт был кожаным, стоял чернильный штамп об изменении цены экземпляра. Видимо, в набор эти книги поступали до 1961 года с указанием старой дореформенной цены, а в январе 1961 в стоимости везде убирался один ноль в конце. Эти уже точно покупались родителями. Вот на что-что, а на книгах они экономить не умели.

— Да нет, я справлюсь сам. Как дела на работе? — поинтересовался я.

Лицо отца слегка опечалилось. Сразу стало видно: проблемы, которые он пытается не показывать окружающим, сильно тревожат его.

— Нормально, — сухо ответил отец. — Всё хорошо.

— Думаю, не настолько хорошо, как того хотелось бы.

Я же знал, что в этом месяце платить зарплату членам совхоза практически нечем. «Палочки» в ведомостях, которыми отмечали отработанные дни — трудодни — в суп не положишь и похлёбку не сваришь. Люди в деревнях натурально начинали голодать. Если до того закона, когда частникам запрещено стало держать на своём подворье коров и свиней, люди ещё каким-то способом умудрялись выживать, сейчас это становилось максимально трудно. Ну да, яйца пока ещё были, но за каждую курицу сельчанам приходилось платить налоги.

Да и кормить пернатых было практически нечем. Варёная картошка, основное блюдо в меню домашней птицы на нынешнем этапе, без добавления в мешанку хотя бы зерновых отходов, отрицательно сказывалось на яйценоскости. Хлеб выдавался в магазинах из расчёта два с половиной килограмма на человека. Сельчане, не привыкшие ограничивать себя в нём, даже арбузы и конфеты раньше евшие с толстым куском ситного или пусть даже ржаного, теперь старались экономить этот продукт для птицы. Причём делать это надо было скрытно, поскольку «разбазаривание» самого главного продукта питания могло повлечь довольно жёсткие меры пресечения. Местные власти могли и натурально наложить запрет покупки хлеба таким нарушителям, а ездить за ним в город было некогда да и дороговато.

— Ну да… Сегодня продавщица накатала в правление жалобу на тётку Полину. Мол, она купленный хлеб сама не ест, а готовит из него мешанку своим курам. Не давать ходу этой бумажке — навлечь неприятности на себя. Галина же не успокоится, станет писать выше. Наказать тётку Полину… совсем бесчеловечно. Она же этот хлеб не ворует, а отрывает от себя и семьи!

Да… Проблема. Помочь отцу и бабке Поле сильно хотелось. Но как?

— Знаешь, бать, а я, кажется, придумал! Надо заставить Галину забрать своё заявление. И поставить её на место, чтобы она забыла, как писать всякие жалобы.

— Мудро. Но как это реализовать? — отец посмотрел на меня заинтересованно.

— Наверняка эта Галина мухлюет в магазине, иначе откуда новое пальто у её дочери да и у неё самой тоже. Зарплата-то в сельпо — особо не разбежишься. Мужа нет. А они с дочерью совсем не бедствуют, — эти сведения я знал от деда Василия.

Парнишкой мой прототип был внимательным. Логика и дедукция тоже была при нём — недаром же нацелился в юридический. В той реальности он тоже хотел поприжать зарвавшуюся продавщицу, которая явно нацелилась на место мачехи Васька: крутилась перед председателем всяко-разно, пытаясь заинтересовать потенциального «жениха». Даже эти постоянные жалобы в правление писались с целью привлечь внимание к своей персоне.

В частности дед Василий в той реальности уже был готов натравить отца на противную тётку, но… струсил. Или даже не так: не хотел уподобиться этой жалобщице. Скандалистов и жалобщиков в шестидесятые не жаловали, не уважали, особенно в деревнях. Но сейчас я просто не видел другого выхода. Подлецов надо бить их же оружием — это диктовал мне мой жизненный опыт, которого у того Василия, из прошлого, пока ещё было маловато. Юношеский максимализм, желание оставаться в белом пальто даже в самую грязную погоду превалировало над всеми остальными чувствами.

— Понятно… — отец задумался. — Организовать проверку сельпо силами местной администрации — это вполне можно провернуть. Комиссию надо будет назначить из проверенных людей… А если никаких нарушений не будет обнаружено?

(Фото из интернета. Запечатлённая здесь продавщица никакого отношения к моей главной героине не имеет. Разместил фотографию просто ради воссоздания антуража магазина того времени).

— Вот об этом можешь не волноваться. Первое — надо проверить остатки подсолнечного масла в ёмкости. Там наверняка будут излишки, потому что все жалуются на недолив. Пересортица опять же. Галина вместо цельной гречки частенько подсовывает смесь ядрицы* с проделом**. Видимо, закупает продел в городе и подмешивает к грече. А он значительно дешевле. Разница по весу так же вылезет.

— То есть, ты уверен в том, что у Галины обнаружатся излишки?

— Уверен, батя.

— А как же так получается, что ревизоры ни разу не выявили этого?

— Бать, ну, ты как маленький… В ревизионной комиссии у Галины брат. Он заранее предупреждает сестру о готовящейся проверке. Ты разве не заметил, что он навещает её где-то за неделю до ревизии? — я ухмыльнулся.

Все эти сведения я тоже знал от деда. Можно сказать, что это расследование было его первым, которое он не смог довести до победного конца. Боялся сломать жизнь продавщице? Ведь излишки, обнаруженные в магазине в те времена, превышающие десять рублей — это прямая дорога на зону.

— Хорошо. С пересортицей я понял. А как узнать количество подсолнечного масла в бочке? Таких весов у нас в магазине нет. Предлагаешь бочку везти в зернохранилище?

— Зачем бочку везти? Тут всё просто, — включился мой математик. — В отверстие бочки опускается чистая деревянная палочка. Ею замеряется высота продукта внутри ёмкости. Площадь основания бочки вычислить несложно. Далее высчитываем объём остатка масла внутри. Оно же продаётся литрами, не на вес?

— Литрами… — отец посмотрел на меня с явным уважением. — Ну, сын! Ты просто Шерлок Холмс. Я же как-то присутствовал на ревизии. Так вот как раз с маслом получилась накладка. Галина сама назвала количество остатка масла, глянув с свои записи. Тем и удовлетворились, сказанную ею цифру просто внесли в бумаги, и всё. Никто не знал, как можно по-другому проверить. Мол, только после того, как бочка опустеет, можно принять окончательное решение.

— Самое главное — сделать так, чтобы Галина не узнала заранее о готовящейся проверке. И пригласить следует на ревизию участкового и понятых, иначе она от всего отопрётся, — добавил я, улыбаясь.

Мне нынешнему вот нисколько не было жалко воришку. Ладно бы обвешивала и обманывала ради голодных детишек. Так ведь нет! Она тратила ворованное на модную дорогую одежду, которой у большинства сельчан не было. Для поездки в райцентр обычно приходилось собирать «сряду» по всему селению: у одного кацавейку, у другого — шапку или шаль, у третьего — целые валенки, пусть и подшитые, но хотя бы не худые.

— Завтра с утра назначу членов комиссии. На закрытом совещании. И сразу же из правления явимся в магазин, — батя довольно потёр руки. — Пора положить всему этому конец, пора. А ты, сын, молодчина!

Он протянул мне раскрытую ладонь, которую я, признаюсь, с огромным удовольствием пожал.

После ужина отец пошёл во двор — решил отремонтировать калитку, которая провисла на верхней петле и нижней частью упиралась в снег. Чтобы войти во двор, надо было её приподнимать вверх. Тут с улицы заявился Лёха. Одежда на нём была сплошь покрыта толстым слоем слежавшегося снега, как скафандром. Смеясь, он выкарабкался из пальто, а штаны снял прямо вместе с валенками и носками, оставшись в одних трусах.

Имитируя ходьбу штанами с приклеившимися к ним снежной коркой валенками, пацанёнок приплясывал от возбуждения.

— Здрасти… А это Карандаш собственной персоной! — визгливым голоском пародировал знаменитого клоуна братишка.

Как-то отец возил семью на цирковое выступление в райцентр, и на Лёшку самое сильное впечатление произвёл именно клоун. После этого он чётко определился со своей дальнейшей жизнью, даже не рассматривая в качестве будущей профессии какую-то другую. Клоун. Карандаш. Ну, может, немного дрессировщик.

От жарко натопленной печки снег на одежде подтаял, «скафандр» стал оставлять на полу мутные лужицы. Разбаловавшийся мальчонка поскользнулся на одной из них и звонко шлёпнулся. По лицу было видно, что пацанёнку больно: уголки рта поползли вниз, а на глаза набежали слёзы. Я же, как мне ни было жаль братишку, весело засмеялся и захлопал в ладоши:

— Браво, бис! А где же Клякса? — я стал озираться вокруг. — Клякса? Ты где?

Лёшка забыл об ушибленной заднице, подскочил и пошлёпал на кухню. Там у печки нежилась наша чёрная кошка Манька. Схватив её, Лёха попытался продолжить «выступление». Но Манька Кляксой быть не пожелала, слава цирковой артистки её совсем не привлекала. Она вырвалась из рук незадачливого «дрессировщика», хорошенько оцарапав ему руку, и метнулась вон из комнаты на кухню, где сиганула в лаз под печкой.

Лёшка снова скривился, готовясь разреветься.

— А ты как думал? Быть клоуном очень трудно! Это же только из зрительного зала кажется всё так просто и смешно. А на самом деле артисту цирка, в особенности клоуну, нужно тренироваться ежедневно: и животных дрессировать, и свои навыки прокачивать. Клоун — он же и гимнаст, и акробат, и фокусник, и артист. А какой из тебя гимнаст? — я ткнул пальцем в тоненькие ручонки братишки там, где должны быть бицепсы. — С завтрашнего дня начнём с тобой заниматься физзарядкой. Чтобы ты смог колесом по арене ходить, на канат взбираться. Клоун — он же даже падать должен умеючи, чтобы со стороны было смешно, а ему самому не больно.

— А ты меня научишь? — доверчивый и восхищённый взгляд братишки чуть было не заставил меня расчувствоваться…

Оказывается, это так здорово — иметь младшего брата! Как же много я потерял в той своей реальности в двадцать первом веке, где был единственным ребёнком в семье…

____________________

Ядрица* — целое зерно.

Продел** — дроблёная крупа, полученная во время обработки и сушки. По цене сильно ниже, чем ядрица.

Взятка

Утром следующего дня, в понедельник, комиссия обнаружила у Галины излишки в размере пятидесяти рублей. Кроме излишков масла и пересортицы с гречкой обнаружились на складе полотенца, которые не фигурировали в накладных, явно привезённые из города братом продавщицы на реализацию. Короче, развернулась продавщица по полной… В нашем двадцать первом веке самое большее, что ей грозило за такое самоуправство — увольнение. Ну, а сейчас она таким лёгким вариантом не отделается, факт.

Тётка рыдала, вставала перед односельчанами на колени, рвала на голове волосы. Но члены комиссии были неумолимы. История про жалобу на несчастную бабу Полю была уже всем известна: Галина сама же хвасталась соседкам, какая она честная и непримиримая воительница с нарушителями указов партии. Вспомнились и другие жалобы «воительницы». В общем, единогласно было принято решение — передавать дело в суд. Магазин временно опечатали, продавщицу отправили домой.

Об этом я узнал за обедом от отца, вернувшись с занятий из школы. Ели мы куриный суп.

— Оня, не жалко курицу-то? — отец заглянул в глаза матери.

Та, отводя взгляд, явно начала врать:

— Да эта пеструшка… Смотрю с утра, вроде хромает. Пришлось зарубить. Не ровён час, сама околеет. Вот, разделала на части. Буду потихоньку варить. А то с пустой похлёбки-то скоро ноги протянем. Лёшка с Васькой совсем прозрачными стали…

Отец понял всё. Только горько хмыкнул, уткнувшись в тарелку. Врать мать не умела. Ясно же было, что никакая курица вовсе не хромала, просто материнское сердце разрывалось от жалости к детям. Хотя себя я «прозрачным» вовсе не считал, а вот Лёшка, и правда, был тощим. Из рассказов деда я помнил, что в будущем он заболеет тубиком, понятно же, не от хорошей жизни. Поэтому, лишь только мать вышла на кухню, я свой кусок курятины переложил в тарелку брату. Тот попытался спорить:

— Сегодня твоя очередь мясо есть! — но по глазам я видел, как хочется пацану поскорее разделаться с костлявым крылышком и частью почти голой спинки.

— Меня чего-то тошнит сегодня. Жуй давай, не спорь!

Слабенькое сопротивление было сломлено. Алёшка мигом налетел на еду. С мясом он разделался в два счёта, даже косточки сгрыз почти подчистую. Потом мы с ним залезли вдвоём на печку, укрылись стареньким овчинным тулупом, и я стал читать брательнику рассказ Льва Толстого «Лев и собачка». В конце мальчонку пробило на слёзы, да я и сам еле сдерживался.

Чтобы сгладить впечатление, прочитал ему ещё «Прыжок» из той же книги. Незаметно для себя Алёшка уснул. Под его сопение сморило и меня.

Разбудил меня визг Галины. Она ворвалась к нам растрёпанная, даже вроде бы пьяная. Похоже, мать не позаботилась ни ворота закрыть, ни входную дверь. Ну, конечно, кто же в деревне закрывается-то на запоры, если ещё семья не улеглась спать? Даже когда в доме никого не остаётся, а хозяева уходит в сарай или на огород, просто накладку на петлю закидывают и щепочку просовывают: мол, я вышел, но где-то рядом, ищи. Нет пока ещё у сельчан страха быть обворованными, доверяют друг другу.

Вот и Галина, видимо, беспрепятственно вошла во двор, прошла через сени, кухню, протопав прямо в валенках в общую комнату, сбросила пальто на пол, уселась на стул перед матерью и с выражением отвращения и ненависти прошипела:

— На, подлюга завистливая… Забирай! Ты же этого хотела? Сама-то ни на что не годная, так и другим жить не даёшь? Ревнуешь, падла? Боишься, что уведу у тебя твоего благоверного? Да он мне на фиг не нужен! Подавись!

Тётка швырнула на стол пачку ассигнаций. Затем вскочила и рванула к дверям со скоростью кометы. Хлопнула дверь. От сквозняка деньги разлетелись по полу. Мама подхватилась, готовая их собирать. Я успел! Ух... С печки я слетел одним прыжком, вторым прыжком был уже в комнате, подскочил к ней и оттолкнул с криком:

— Не касайся! Не смей трогать эти бумажки даже пальцем!

Мама замерла с открытым ртом. А я схватил веник, стоявший в углу, и стал выметать купюры за порог, сначала на кухню, потом в сени, на крыльцо, и прямо в снег. Мама, наблюдая эту картину, молча плакала… Таких денег она не видела ещё ни разу в своей жизни. Видимо, в голове у неё метались воображаемые картины, как она покупает нам с Лёхой добротные тёплые пальто, еду и заказывает отцу новые ортопедические ботинки в специальном магазине…

С неба практически сплошной стеной сыпал снег. Он тут же заваливал цветные бумажки, мгновенно скрывая их под толщей сугробов.

— Что за слёзы? — спросил заглянувший домой на обед отец, обнял мать за плечи, погладил рукой по волосам.

— Галина тут спектакль разыграла. Типа, взятку она тебе дала, а ты взял. Но я деньги её поганые в снег вымел, за порог, — пояснил я произошедшее.

— Дура-баба… Какая взятка? Зачем? Факт излишек зафиксирован, назад уже не отыграешь, — отец был удивлён и явно ничего не понимал.

— Да ей-то сейчас важнее не изменить что-то, а выставить тебя взяточником и пройдохой. Заберут председателя комиссии, дело заведут — аннулируют результаты проверки. Ну, по крайней мере, Галина могла так думать, — я высказал своё мнение.

— А деньги-то зачем так… веником… в снег… На них же столько всего можно купи-и-и-ить… — мать горько всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо отца.

— Мам, а вдруг Галина эта заранее с кем-то связалась из милиции. Купюры могли обработать специальной краской: она глазом не видна, а при соприкосновении с человеческой кожей проявляется. Смыть её непросто.

Глаза у матери стали размером с ложку:

— Такое разве бывает? А ты откуда знаешь?

Я заменжевался. Вот не в курсах, используют уже сейчас такой способ поимки взяточников или нет… Да и откуда бы мне, деревенскому парнишке, знать о таком способе? Надо как-то выкручиваться…

— Читал где-то про это, сейчас уже не упомню.

Вроде, сработало. Отец махнул рукой:

— Ладно, хватит тут тары-бары разводить, накрывай, мать, на стол. Дел сегодня ещё тьма, надо бы всё успеть.

Наскоро пообедав, отец ушёл. Матери на вечернюю дойку ещё было рано. Она взялась надвязывать Лёхе носки — они на нём просто горят. Я уселся за учебники: подготовка к экзаменам — не хухры-мухры. Сейчас платных отделений нет, поступить можно только благодаря знаниям. А в своей реальной жизни я не особо упирал на науку, больше музыкой увлекался. Надо навёрстывать, заполнять пробелы. В этом времени музыкой не заработаешь. Да и куда я без музыкального образования тут сунусь? Так что работаем с теми исходными, которые имеются в наличии.

Где-то через пару часов в дом вошли два милиционера. Были они не из наших, это точно. Похоже, из района прикатили. За это время, видимо, Галина успела дозвониться до своего брата, чтобы попросить его о помощи — телефоны были лишь на почте и в администрации, но и тут у ушлой бабёнки было всё схвачено. Подруга как раз работала в бухгалтерии совхоза и, видимо, пустила Галину, как только батя покинул кабинет.

Пройдя в комнату, милиционеры сунули матери под нос свои корочки и потребовали завести понятых. Ими были наши соседи: мать и отец Матвея. Они стояли, как в воду опущенные. Было видно, что эта роль шабрам совсем не нравится, но и противиться представителям властей они не могут.

— Нам известно, что вы получили взятку в особо крупных размерах. И сейчас мы будем искать эти деньги, поскольку номера купюр заявительница указала в данном заявлении, — лица блюстителей закона светились предвкушением поимки злодеев.

— Не трудитесь, товарищи, — выступил я вперёд, загораживая собой растерявшуюся мать. — Деньги, с помощью которых Галина Борисовна Ржевская пыталась скомпрометировать Анисью Гавриловну Манову, находятся вне этого помещения. Вы найдёте их в снегу за порогом нашего дома. Мы даже не прикасались к ним.

Обескураженные милиционеры были вынуждены выйти из дома. Там, в сугробе у крыльца, взяв в руки лопаты, они и обнаружили «взятку». Присутствующие на этом спектакле земляки — к родителям Матвея, взятыми в качестве понятых, примкнули и другие односельчане — потребовали тут же оформить заявление в отношении Галины. Теперь ей грозил ещё больший срок — в совокупности по двум преступлениям. Дача взятки — это особый проступок, который обещал вредной тётке дополнительный немалый срок. А о том, что это была именно взятка, а не операция, свидетельствовал главный факт: деньги эти принадлежали самой Ржевской, а не были выданы милиционерами из кассы для спецоперации.

Видя невыгодный для себя расклад, блюстители закона не захотели продолжать участвовать в этом фарсе и навлекать беду на себя, нарушая букву закона. Заявление было составлено, подписано свидетелями. Милиционеры поспешили через деревню к трассе — видимо, там они оставили свою машину или на чём они там прикатили из района сюда. Народ же потребовал, чтобы мать оделась, и вся толпа двинулась к правлению.

Жалобу бывшей продавщицы в отношении бабы Полины теперь можно было аннулировать с лёгкой душой. Вместо уволенной Галины в магазин продавщицей поставили маму. За её кандидатуру тут же и проголосовали единогласно в этот же день на внеочередном правлении. Потом был суд, Галину осудили и отправили в далёкие края.

Я был всему этому очень рад. Во-первых, терпеть не могу наглых и нечестных людей, а во-вторых, очень уж жалко было маму. Носилась на эту ферму по морозу и жаре, утром аж в четыре вставала, а вечером даже летом возвращалась затемно. Тем более обидно было, что ей приходилось заниматься неквалифицированным трудом при том, что диплом об образовании лежал в шкафу.

Вечером отец с матерью ушли в магазин: надо было разобрать товар после ревизии, прибраться, чтобы завтра с утра уже начать работу. Лёшка занялся рисованием — талантливый пацан растёт! Кошка, естественно, устроилась рядом и пыталась время от времени поймать карандаш лапками, а Алексей её за это строго отчитывал и стыдил.

Я же вспомнил про стул с двойным дном… Утащил его в кухню, чтобы Лёха не привязался с расспросами, и стал осматривать. В одном уголке я заметил короткий конец бечёвки. А это уже интересно! Легонько потянул пальцем бечёвку вниз и — вуаля! — внутри что-то щёлкнуло, какой-то внутренний запор открылся, и дно, словно крышка шкатулки, приоткрылось.

Как и ожидалось, внутри я обнаружил свёрток. Пытаясь выровнять сбившееся дыхание, вынул его, развернул дрожащими руками… Конечно, если дед так заботливо хранил это всю жизнь, там должно быть что-то… особенное! И очень-очень важное.

Но когда я развернул его, то даже слегка расстроился: внутри была спрятана мужская жилетка нежно-бежевого цвета, явно прошлого века выпуска. То есть девятнадцатого. И явно носил её не простой крестьянин и даже не мещанин.

Спинка этой вещицы была шёлковой или атласной (простите, я слаб в определении категории материи). Перед же был сшит из бархатной на ощупь ткани, с мелкими вдавленными цветочками. Хм, вот уж не думал, что в древности мужчины отдавали предпочтение подобным рисункам… Хотя, если они украшали одежду кружевами и рюшами, то почему бы и не цветочки?

Внутри, на подкладке, в самом низу жилетки имелась мелкая вышивка: вензель, где я разобрал букву «Н», обрамлённую переплетающимися между собой веточками с листьями. Венчала вензель царская корона. Вещица эта ещё раз подтвердила мою версию о том, что какая-то связь моих предков с лицами вельможными имела место быть. Понятно, почему этот жилет так прятали: чтобы не попасть под репрессии. В те суровые времена только человек с рабоче-крестьянским происхождением мог рассчитывать на карьерный рост.

Особенными были у жилета пуговицы. Сине-зелёные камушки без огранки как будто бы светились изнутри. Вокруг камней сверкали металлические ободки, предположительно золотые. Пробы на них я, разумеется, не обнаружил. Две пуговицы оставались на месте, а две другие были аккуратно срезаны. Видимо, они имели материальную ценность и были проданы в тяжёлые времена.

Но и это было ещё далеко не всё… В малюсеньком нагрудном кармашке я обнаружил… столь же малюсенький ключик длиной от силы в два сантиметра. На вид он был из обычного металла, не серебряный и не золотой. Но что он мог открыть? Загадок не стало меньше — просто одна заменилась двумя другими: кому принадлежала жилетка и где тайник, который можно открыть этим ключом.

Между партийным решением и здравым смыслом

Конец февраля — время подготовки к посевной. Отец всё чаще ходил с задумчивым видом. Ясно: решает, стоит ли сажать кукурузу, которая сто процентов даст ещё более низкий урожай, а, значит, обречь совхозников на голод, или рискнуть и высеять пшеницу и рожь. Отца я понимаю, как никто. Но как ему доказать, что не в этом году надо проводить подобный провальный эксперимент? Он же не поверит, что из-за погодных условий, о которых знаю только я, пришелец из будущего, пшеница с рожью тоже не дадут хорошего урожая.

(Фото из интернета. Назвал его «Тяжёлые мысли»)

Мы с дедом в своё время (там, в двадцать первом веке) глубоко проштудировали вопрос, почему кукурузная реформа Хрущёва претерпела фиаско. Во-первых, семенной материал оказался не на высоте. Брали не лучшее, а то, что было поближе. Процессом руководили не подкованные в агрономии специалисты, а партийные руководители из своих городских кабинетов. Сейчас исправить это практически невозможно: семена у нас в совхозе на данном этапе совсем низкого качества, поскольку отобраны из початков, выращенных в прошлом году здесь же.

Во-вторых, кукуруза, высаживаемая на одном и том же месте, истощает почву. Она же, как пылесос, высасывает из земли те микроэлементы, которые ей нужны для роста. Для восстановления почвы необходимо чередование кукурузных посадок с бобовыми, например, с соей, горохом, фасолью. Про сою, как я осторожно выяснил, здесь в селе пока никто вообще ничего не знает. А вот попытаться засадить поля горохом — идея, в общем-то, неплохая. Хотя и рискованная. Самое главное, что созревает эта культура уже к середине июля, поэтому заморозки в конце месяца, которые погубят урожаи других культур, ей уже не будут страшны.

Понятно, что в таком случае наказания за самоуправство не избежать, но хотя бы голодать не придётся. А в августе уже можно будет поля засеять рожью. Ну да, пшеница — продукт более ходовой, но только ближайшее время для неё будет неурожайное.

Попытаться донести до отца эту информацию? Но если какая-нибудь проверка нагрянет, а она нагрянет обязательно, поскольку народ у нас любит выискивать зло даже там, где его нет, как быть? Я никак не мог найти правильное решение этой проблемы. Но на разговор с отцом таки решился.

Как ни странно, он мне поверил. Или просто услышал в моих словах озвучивание своих мыслей. Однако же долго думал. Потом потёр ладонью подбородок и согласился:

— Да, всё ты верно говоришь. Высосала кукуруза всю землю у нас. Первые-то урожаи как порадовали! А потом всё хуже стало и хуже… И про горох ты верно говоришь. Он после кукурузы даст урожай хороший. И потом кукурузу уже сажать будет снова можно. Мы с агрономом это не раз обсуждали. Но проверки… Сразу можно угодить под раздачу. Никто и разбираться же не станет. Эти партийные работники… — отец понизил голос почти до шёпота и даже оглянулся настороженно. — В прошлом году один приехал, аккурат под 9 мая. Возмущён был несказанно! По разнарядкам откуда-то сверху мы должны были уже отсеяться и рапортовать. Но земля была не готова к посадкам. Не прогрелась. Как минимум сажать надо было начинать 13 мая. Но разве этому туп… начальнику что-то можно было доказать? Пришлось потом ещё и на партсобрании отчитываться. Хорошо, что за меня вступились председатели других совхозов. Понимали потому что. Обошлось, хотя меня взяли на карандаш… И ежели я ещё и в этом году стану заниматься самоуправством, даже не знаю, чем может всё закончиться.

Мы сидели за столом с отцом и молчали. Внутри меня всё бушевало, но чем я мог ему помочь? И тут отца как будто бы осенило!

— А знаешь что? Напишу-ка я письмо в Тимирязевскую академию! Мне эту идею один мужик из председателей подбросил. Напишу и попрошу сделать наш совхоз опытной станцией! Попробуем провести эксперимент облагораживания почвы бобовыми после кукурузы.

— Письмо твоё остановят ещё на почте. И сдадут тебя сразу же, как только письмо дойдёт до областного центра, — кое-что о тех временах я всё-таки знал. — Парткому же главное блеснуть перед руководством цифрами. Стольких-то самоуправцев обезвредили, столько-то нарушений предотвратили. Так что для ответственных за выполнение приказов свыше очень важно не упустить тебя из-под своей власти. Посадить-то не посадят, — тут отец с сомнением хмыкнул, — а вот партбилет отобрать могут, сместить тоже с председателей. В общем, надо тебе самому ехать, бать. В Москву.

На том и порешили.

Паспортов у сельчан в то время не было. Вернее, по закону они должны были бы быть у каждого. Но на практике дело обстояло иначе. Паспортисткам было спущено указание сверху, с тех же партийных кругов, что выдавать их можно лишь в самых крайних случаях. Делалось это специально для того, чтобы сельчане не могли сменить место жительства. Властям надо было во что бы то ни стало удержать людей на земле, иначе сельскохозяйственных продуктов в стране просто напросто совсем не станет.

Ну да, разбегался народ из деревень в города, такой казус имел место. И властям надо было его остановить любыми доступными и недоступными способами. Опять же ради отчётности перед вышестоящими органами. А то, что люди в сёлах сами загибаются от голода — этот вопрос мало волновал тех, кто стоял у власти.

Понятно, что уж председатель-то совхоза сумеет выбить себе паспорт. Тут паспортистка препоны ставить не будет. Конечно, посвящать тётку в причины необходимости документа не стоит, можно просто намекнуть, что вызывают главу совхоза в центр. В общем, отец решился.

В начале марта он уже отбыл в Москву.

Нетрудно представить, как мы волновались с матерью за него. Мать попросту плакала постоянно, то и дело шепча что-то типа «Забыл, как Мишка сгинул в сорок седьмом? Тоже правду искать вздумал, как лучше для людей хотел…» и «Петенька… Как же я-то? Одна да с двоими-то…» Случаи, когда людей ни за что ни про что ссылали «без права переписки» в памяти народа были пока ещё яркими.

Лёха, само собой, в силу своего возраста ничего не понимал, просто ныл время от времени, что скучает по бате да повторял: «Ну, когда же он вернётся-то?» Почтальоншу мать встречала ещё на улице. Но та грустно пожимала плечами. Ну, прям вот эпизод из военного фильма.

Наконец, счастливый день наступил. Отец ворвался в дом возбуждённый, даже радостный. Ему удалось добраться до какого-то мудрого специалиста в Тимирязевке, он переговорил с ним. И наш совхоз был включен в список экспериментальных хозяйств, на которые было возложено проведение опытных посадок! Отцу даже выделили специальный семенной материал!!! То есть сажать он должен будет и горох, и сою. И каждый шаг надо будет фиксировать в специальных таблицах, которые еженедельно отправлять почтой в академию. Семена академик обещал выслать следом железнодорожным контейнером. Бесплатно!

Афишировать всё это отец не стал, уж не знаю, по каким причинам. Просто переговорил с агрономом, вот ему-то всё и разложил по полочкам, взяв слово, что разговор этот останется в тайне. Где-то через пару недель отец съездил на железнодорожную станцию, где получил контейнер с семенным материалом, а в конце апреля уже начались первые посадки.

Тут же нагрянула комиссия из партийцев! Просто даже в голове не укладывалось, как информация успевала доходить до них. Это ж кому было нужно постоянно отслеживать действия агронома и председателя и стучать наверх? Видимо, заинтересованные лица таки были. Те, кому не терпелось сместить председателя. Может быть, недовольные какие. А может, кто-то тупо метил на место отца. Зарплата председателя не то, чтобы сильно отличалась от зарплат других совхозников, но для нечистых на руку проходимцев уже сама эта должность казалась хлебным местом. И такие завистники, выходит, были среди наших односельчан.

Документ, полученный в Тимирязевке, сильно помог отцу. Да просто спас его. Партийцы, скрипнув зубами, вернулись в район ни с чем, оставив отца в покое. Я торжествовал свою вторую маленькую победу над прошлым! Ведь это значило, что отца не станут привлекать к ответственности, он не будет бросаться с обрыва, мать останется жива, а Алёшку мы уж постараемся уберечь от туберкулёза. И, худо-бедно, голодать сельчане не будут в этом году, если что-то не помешает снять достаточно богатый урожай.

Между тем дела в школе шли своим чередом. На первомайские праздники наш выпускной класс решил устроить вечеринку. Директриса в школе, Марина Мраковна… ой, простите, Марина Марковна, строго запретила «это непотребство».

— Хватит вам и демонстрации. Погуляем вокруг школы с венками из бумажных цветов, лентами помашем, концерт проведём, как всегда — и по домам.

Дружно выдохнув привычное «Мрак!» мы решили-таки нарушить указание Мраковны. Её дочь Анюта училась с нами, но мы её предупредили, чтобы она ни словом матери про наши планы не проболталась. Но Анька — та вообще молодец была, только зашуганная сильно. Хотя быть пришибленной с такой-то матерью немудрено ни разу.

Кстати, Мотьке Нюська сильно нравилась, он мне сам по секрету рассказал об этом. Ох, как он мечтал о «костре» на природе! Подойти к своей избраннице в школе двоечник Матюха не мог даже помечтать — от зоркого глаза Мраковны «ничего такого» в отношении её дочери укрыться бы не смогло. А каковы были бы последствия «ухажёрства» — такое даже представить страшно. Тем не менее Мотьке нужен был хоть какой-никакой, а аттестат.

Первое мая выпадало на вторник. Сдвигать выходные с целью увеличения праздничных дней тогда ещё не практиковали. Поэтому в понедельник все дружно вышли на работу, а мы — на занятия. Мотька выловил в школьном коридоре Лидку — подругу Нюры, и выспросил, придёт его пассия на маёвку, то есть на наши посиделки, или как. Лидка, хитро подмигнув, заверила парня, что у них на сей счёт всё продумано.

— Нюська такое придумала! В этот раз она точно вырвется из дома, а Мраковна останется с носом! Как пить дать!

Довольный ответом Матюха успокоился.

Однако Анюту мы почему-то не увидели даже утром в школьном дворе, на избитой и сто раз отыгранной праздничной программе. Подойти к Мраковне и спросить в открытую никто не решился — боялись этой грымзы все, как самого дьявола. Мотька просидел у костра весь вечер, как в воду опущенный. Зато я был в ударе! Оказалось, что у Митяя дома была мандолина. Ну да, не гитара. Но ведь тоже со струнами! Я попросил его притаранить инструмент.

Десять минут тренировок — и вот я уже побренькиваю на мандолине песенки, а все дружно подпевают. Начали со знаменитых «Наш паровоз», «В землянке», «Катюша», «Тёмная ночь». А потом как-то незаметно перешли к «попсе». Ну, мои сверстники пока ещё не знают этого слова, да и «попса» у них тоже для меня сильно необычная… Но я быстро подключился, когда Настя смущённо попросила меня подобрать музыку к одной очень хорошей песне… и напела «А у нас во дворе». Этот хит только в апреле впервые прозвучал по радио, но тут же влюбил в себя аудиторию. Потом были «Но нет любви хорошей у меня», «Ой, снег-снежок!», какие-то ещё…

Помня, что Высоцкий свои первые песни начал писать в 1961, я решился рассказать о нём одноклассникам. Сам я был ярым поклонником его творчества, знал если не все его песни, то большую часть. Ну да, годы создания мне были неизвестны, ну да и пусть! Всё равно через какое-то время вся молодёжь станет поклоняться этому талантливому барду. Пусть узнают о нём чуть раньше — разве это плохо?

Апогеем веселья стал приход деда Иваныча с его неизменным баяном. Вон уж тут мы оторвались на славу! И напелись, и натанцевались. К нашему костру подтянулись некоторые родители. Кое-где мелькали платочки бабушек и кепки дедов. Пекли картошку, шутили, смеялись. Поистине народная маёвка получилась!

Только Мотька всё грустил. Да и Лидка как будто бы нервничала...

Поиски Анюты

Третьего мая снова начались занятия в школе. Да, я, вроде бы, не говорил об этом? В нашей деревушке была только начальная школа, а все старшаки съезжались на занятия в соседнее село Родники. Нас с Мотькой и ещё двоих его братьев помладше туда подвозил дядька Николай летом на телеге, а зимой на санях. Так-то он отвозил в Родники молоко с нашей фермы, где его сепарировали, отделяя сливки от обрата, делали сметану, масло из сливок, а из обрата — творог и сыворотку. Ну, это неинтересно…

В общем, в один конец нас брали попутно, а вот назад возвращаться приходилось самостоятельно. У Мотькиных братьев уроки заканчивались раньше, они обычно не дожидались нас. Пешая прогулка длиной пять километров для деревенского жителя — это нормально.

Так вот, третьего мая мы с удивлением обнаружили, что Анька в класс не явилась. Вернее, первым, само собой, забил тревогу Мотька. И не выдержал-таки, подошёл к Мраковне с вопросом. Лидку и меня он взял в «секунданты», как он выразился. Но я бы назвал наше сопровождение одноклассника скорее присутствием понятых… Видимо, тут у меня взыграли дедовы гены: я просто носом почуял запах преступления!

Мраковна, вопреки нашим ожиданиям, орать на Мотьку не стала, а очень удивлённо вперилась своими огромными глазищами в его перепуганное лицо:

— Да что ты такое говоришь? Как это — Анюта не пришла в класс???

Она, оттолкнув парня, помчалась, как подорванная, в кабинет химии, где у нас только что закончился урок. Влетев, схватила со стола журнал и пальцем провела по графе, проверяя отсутствующих.

— Точно… Анны на уроке не было… Матвей! Быстро беги к моей матери, бабушке Анечки. Она, видимо, просто проспала. А может быть, простыла и приболела?

Мотька сорвался с места, как конь на ипподроме. Марина Марковна же, нервничая, ходила по классу туда-сюда, хрустя пальцами. Что-то уж очень сильно мать разнервничалась… Или это нормально, так себя вести, когда дочь пропускает занятия?

Я просто помню, как однажды прогулял уроки в школе, а заботливые одноклассники заявились меня «проведать» чуточку раньше, чем я сам успел вернуться домой. Моя мама (та, биологическая, из двадцать первого века) встретила ребят спокойно, выслушала их вопросы о причине моего отсутствия на занятиях, быстренько смекнула, что к чему, и с самой доброжелательной улыбкой сообщила в ответ, что я приболел и сейчас нахожусь на приёме в поликлинике.

В тот самый момент, когда я материализовался на лестнице с рюкзаком за плечами, она, уже достаточно встревоженным голосом (впервые я узнал, сколько в маме скрытого артистизма!) поинтересовалась у меня:

— Ну, Никита, что тебе сказал врач в поликлинике? Надеюсь, ничего страшного?

Потом уже, когда ребята ушли, я получил взбучку и от матери, и от деда. И не за то, что прогулял, а за то, что заставил родительницу так нелепо выкручиваться.

— Надо было заранее обговорить эту ситуацию. Я понимаю, иногда очень не хочется никуда идти. И если прогулять работу без причины чревато, то уж от школы-то я могу иногда тебя отмазать. Однако, Никита! Всё-таки я должна к этому спектаклю подготовиться заранее. Прости, но подобные экспромты меня напрягают.

Да, были времена… Но это была моя мама. Которая вполне допускала мысль о том, что её сын способен на прогулы. И не только на прогулы, если честно… Моя мудрая и добрая мама… Как же я соскучился по тебе! Стоп-стопэ! Не время нюнить и ностальгировать. История в данном случае касается не меня. А между Мраковной и Анной могут быть совсем другие отношения. Нельзя же всех людей равнять по себе.

Вернулся Матвей уже к середине второго урока — бабка Анютки жила почти на краю села у реки. Он сначала зашёл к директрисе с отчётом, а потом уже заявился в класс и плюхнулся на парту рядом со мной. Сделав глубокий вздох, Мотька чётко и по существу отрапортовал мне:

— Бабка Нюрку всю прошлую неделю не видела. Ясно, что и на праздники она у неё не появлялась. Мраковна вроде сильно испугалась и бросилась звонить в милицию. Я думаю, они сюда скоро явятся.

И действительно, уже после обеда к концу школьных занятий в школу явились опера в количестве двух человек. Похоже было на то, что прибыли они аж из города. Третьим среди приехавших был высокий строгий седовласый товарищ в шляпе, по всему видно — следователь. Пропажа несовершеннолетней — дело супер серьёзное, хотя мужики были чересчур, на мой взгляд, спокойны. Профдеформация? Или просто уверены в том, что подросток в силу своего возраста взбрыкнул и скоро сам вернётся домой с повинной?

О том, что происходило в кабинете директрисы, нам с небольшими временными промежутками докладывал Матвей: он прилип глазом к замочной скважине и внимательно наблюдал.

— Мраковна чего-то мельтешится… Заискивает кабуто… Всё балаболит, какая Анечка хорошая девочка… Послушная такая… БЫЛА!!! Она проговорилась!!! Су… Мраковна уверена, что Анютки больше нет!!! — плечи Мотьки затряслись в беззвучном плаче.

Я оттолкнул товарища, заняв его место: надо дослушать весь разговор, а товарищ стал вот совсем никому и вовсе некабельный. Автоматически Мотька попал под опеку Лидке. И да, она прекрасно тут справится без меня — успокаивать и утешать всегда было прерогативой женщин.

Ага… Я весь превратился в сгусток внимания… Похоже, следак тоже зацепился за это «была».

— Почему вы так сказали, Марина Марковна? Вам что-то известно о местоположении вашей дочери в настоящий период времени? Почему внимание на её отсутствие вы обратили только сегодня? Где девочка была первого и второго мая?

Вопросы сыпались, а Мраковна лишь глубоко дышала в ответ открытым ртом. Наконец, она собралась и залепетала — вот натурально так залепетала… Сбивчиво, торопливо, как троечница на уроке, которая вдруг случайно выучила домашнее задание и побыстрее хочет вывалить учителю версию своего ответа:

— В ночь на первое мая Анне взбрело в голову пойти вместе с одноклассниками на маёвку. За деревней костёр хотели жечь, картошку печь… Но я не разрешила! Не в моих правилах позволять такое непотребство — всякие сборища несовершеннолетних да ещё ночами! Сначала песенки всякие, потом бражка, а тут и до разврата недалеко, сами понимаете… У меня же девочка. И да, я всем ребятам строго-настрого запретила эту сходку устраивать. Поэтому сами понимаете: как же я могла в таком случае туда свою дочь пустить? А Нюра в этот раз прям вот взорвалась! Можно сказать, впервые пошла против моей воли. Хлопнула дверью и ушла из дома. Ну, на маёвку она всё-таки не рискнула бы пойти, в этом я уверена.

Марковна довольно хмыкнула и продолжила делиться со следователем, но заговорила уже тише, почти доверительно:

— Да и есть у меня человечек среди этой ребятни верный… Вы понимаете меня… Секретный агент, хм. Он мне доложился, что Нюточки среди нахальных старшеклассников нет… Остаётся одно: дочь пошла к бабушке, моей матери! Она всегда к ней бегает, когда у нас случаются недопонимания…

— Так. Уточняю: непонимания между вами и вашей послушной дочерью таки случались. Верно?

— Ну, а в каких семьях такого не бывает? — Мраковна удивлённо вскинулась в ответ на вопрос следователя.

— В моей семье такого не бывает, — отрубил следак. — Потому что я позволяю... позволял сыну иметь своё мнение, высказываться, спорить со мной. И мы всегда находили решение, устраивающее нас обоих. Поэтому ему незачем было сбегать из дома.

Мраковна передёрнула плечами. Такой вариант отношений между родителями и детьми явно её не устраивал.

— Вы хотите здесь провести диспут о правильном воспитании в семье? — в голосе директрисы зазвенел металл. — Позвольте уж мне самой решать, как воспитывать собственную дочь. Мне, дипломированному педагогу со стажем, уж наверное лучше знать психологию подростков!

Но на следователя напор свидетельницы, которую он помимо своей воли (я это почувствовал), перевёл в статус подозреваемой, не подействовал. Я заметил, что голос его стал более жёстким. Вот даже проникся уважением к дядечке, чесслово!

— Двое с половиной суток вы были абсолютно спокойны относительно судьбы девочки. И только сегодня решили забить тревогу. А попробуйте-ка представить: вот всё то, что сейчас излагаете сами, вы услышали бы от другой родительницы. Какими эпитетами наградили бы эту горе-мамашу?

Мраковна взвизгнула и подскочила со своего места:

— Я не-по-зво-лю себя унижать! — её указательный палец почти коснулся носа следователя и задвигался туда-сюда, как дворники на стекле автомобиля, но сама кисть при этом оставалась без движения. Это у Мраковны была такая фишка, которой она пользовалась в моменты наивысшего бешенства.

И тут вдруг один из оперов резко решил выйти из кабинета. Ага… Распахнул дверь, чуть ли не с ноги! А я, сами понимаете, не успел отпрянуть, и дверная ручка смачно вписалась мне в лоб. Кто побывал в этой шкуре, знаком с подобными офигительными ощущениями, поэтому кучу искр, посыпавшихся из глаз, я описывать тут не стану. Шишак тут же вырос до размера довольно крупной ранетки с ярко-фиолетовой серединой.

Оперативник довольно хмыкнул:

— Любопытство не порок… Для особо заинтересованных лиц: тайну следствия необходимо соблюдать, товарищи школьники. Это был, так сказать, предупредительный тычок!

Мотька попытался утащить меня в туалет, чтобы приложить к шишке холодный компресс, а Лидка рванула следом за молодым оперативником. Я махнул рукой товарищу, мол, не до этого сейчас, и тоже дёрнул за одноклассницей. Полностью разговор услышать мне не удалось, долетали лишь обрывки фраз:

— Нюська не выходила из дома… Мраковна брешет! Не выходила она… Я прождала её часа три… И к бабке Анькиной я забегала потом… Мы собирались с ней вместе идти на маёвку…

Оперативник остановился.

— Куда могла твоя подруга побежать? На трассу? В лес? К реке?

Лидка захлопала ресницами…

— Если бы из дома выбралась, то… К трассе не побежала бы, нет… А вот к реке могла… Там обрыв… Но она не выходила из дома, я точно говорю!

— Проводи-ка меня к этому обрыву, — распорядился опер.

Лидка кивнула и засеменила рядом с парнем, пытаясь подстроиться под его огромные скорые шаги. Мы с Матвеем решили остаться в школе: дорога к обрыву была открытой, не хотелось ещё раз огрести насмешек от острого на язык оперативника.

Мой шишмарь не позволял мне снова припасть к замочной скважине, поэтому наблюдателем был выставлен уже пришедший более или менее в себя Мотька. Беседа следователя с директрисой, которую при помощи ручки и бумаги фиксировал второй оперативник, пытаясь успевать записывать каждую реплику, почти подходила к концу.

Следак усталым голосом попросил показать ему комнату пропавшей девушки, чем снова вызвал шквал гнева Мраковны. С её слов можно было понять, что она в выходные решила воспользоваться отсутствием домашних (муж у неё тоже, оказывается, уехал в другое село проведать свою мать) и покрасила в избе полы.

— Но вы сами-то как-то по дому передвигаетесь? — сбить следака с панталыку было сложно.

— Хожу… Я там доски положила, концами на кирпичах, — подумав, ответила директриса.

— Ну, вот и я воспользуюсь вашими досками.

Злобно хмыкнув и передёрнув плечами, Мраковна сунула в портфель стопку тетрадей, кинула туда же ручку и поднялась со стула. Мотька, наученный моим горьким опытом, поспешил отпрянуть от двери. Мы благоразумно спрятались за широкой колонной. Когда троица прошествовала к лестнице, мы метнулись в другой конец коридора и спустились там, оказавшись у выхода даже раньше них.

Сначала мы шли чуть впереди директрисы, опера и следака, потом вроде как заболтались и пропустили их вперёд. Всё происходило, как в шпионских фильмах, нам не хватало только тёмных очков, длинных плащей, клетчатых шарфов, закрывающих подбородки, и накладных фальшивых усиков.

Шутки шутками, но когда вся компания была уже около дома Анюты, стало совсем не весело. Со стороны речки прибежала Лидия. Она верещала, размазывая по лицу слёзы:

— Там, на обрыве, дядька этот, который со мной пошёл, одёжу Нюткину нашёл! Всё лежало стопочкой, как она обычно складывает, аккуратненько так, а рядом ботиночки её стоят… Ааааа!!! Дядька говорит, что Нюрочка, наверное, покончила с собой, сиганула с обрыва в воду!!! Уууу!

К причитаниям Лидки присоединилась Мраковна:

— Это я виновата! Это из-за меня моя кровиночка с обрыва бросилась! Ах, если б я знала наперёд, ах, если б догадывалась, что так всё выйдет! До-о-о-о-ченька! На кого же ты меня оста-а-а-авила-а-а-а!

Мотьку забила крупная дрожь.

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и ударил по стволу дерева. Я положил ему на плечо руку:

— Держись, дружище, ещё ничего не ясно…

Минут через десять подошёл и оперативник. В пакетах он нёс одежду Анны и её обувь.

— Вот, на обрыве лежало. Думаю, наша работа тут окончена. Едем в отдел, отправляем сюда водолазов. Даже если тело не будет найдено, дело можно закрывать: самоубийство. Проблема отцов и детей…

Говорил он спокойно и был, похоже, доволен собой. Я рванулся к следователю, потому что имел на этот счёт другое мнение. Однако следак опередил меня:

— Не спеши с выводами, товарищ Гаранин. Одежду давай сюда, посмотрю… — он выложил на корявую столешницу уличного стола Анюткино платье, сорочку, маленький аккуратненький самошитый ситцевый лифчик (я такой увидел впервые, неужели девушки когда-то носили подобный ужас?), такие же трусики.

— Впервые встречаюсь с таким… — следак задумчиво потёр ладонью подбородок. — Чтобы самоубийцы перед утоплением снимали с себя всё, вплоть до нижнего белья? И ещё… Почему одежда сухая? А роса? Она же должна была увлажнить ткань…

Он поднял острый взгляд и пронзил им директрису. Та перестала выть, поджала губы, подумала немного и выдала:

— Так она, видимо, не в ночь на первое мая сбросилась, а сегодня. Ближе к обеду. Вот и нет поэтому росы.

Странная позиция безутешной матери… Ей, как будто бы, очень хотелось, чтобы все вокруг считали её дочь самоубийцей! Следак проигнорировал слова Мраковны, поднёс платье девушки к самому носу, вдохнул:

— А одежда-то, товарищ лейтенант, вся чистая, выглаженная, как будто бы после стирки ещё не надёванная, — резюмировал.

Я во все глаза смотрел на директрису: не могла же эта интеллигентная дама иметь отношение к пропаже собственной дочери? Может быть, она просто спрятать её решила ото всех? Чтобы девочка оставалась чистой и наивной, а не стала такой же, как мы, «оторвой»?

Видимо, следак тоже мучился подобными непонятками. Он оставил одежду в покое и снова предложил Мраковне показать комнату дочери.

Дырявые трусы

Мраковна вдруг выпрямилась, встала перед следаком, заслонив входную дверь и решительно произнесла:

— Товарищи, я с удовольствием впущу вас внутрь, если вы предъявите мне постановление на обыск. А его у вас, как я полагаю, нет. Поэтому прошу удалиться!

Ох, зря она так! Следак как будто бы после такого отпора сделал стойку… почуял запах преступления! Он ухмыльнулся и вынул из папки постановление — запасся заранее. Просто хотел осмотреть дом без официоза. Но раз уж директриса сама добровольно перешла в лагерь подозреваемых, то так оно и будет.

Пришлось Марковне посторониться. Следак вместе с одним опером вошли в дом, другой пошёл за понятыми. Мы с Мотькой и Лидкой пытались последовать в хату, но нас насмешливо оттеснили. Для понятых мы были слишком молоды… Хорошо, что в домах есть окна.

Пока ждали понятых, я уставился в лицо Лидии. Она явно что-то знала такое, что её мучило невысказанностью.

— Давай, Лидок, не жмись. Знаешь что если — колись! — я прошептал девчонке на ухо.

Та заморгала ресницами, стряхивая слёзы, но изо всех сил пытаясь не разреветься. Потом вздохнула и выдала:

— Анька очень хотела на маёвку. Поэтому решила вывести мать из себя так, чтобы та сама её из дома выгнала, — сказала и замолчала.

— И что же она сделала такого ужасного?

Из рассказа деда я знал, что в доме следователь с операми ничего подозрительного не обнаружили, уехали, а Нютку признали пропавшей. Да и тела её так и не нашли даже много позже. А потом в доме в отсутствие Марковны и вовсе случился пожар, так что выгорело всё дотла, после чего бабушка Ани ушла в мир иной, а сама директриса уехала из деревни, куда — никто не знал. И история как-то забылась.

Но мне и тогда ещё, когда дед рассказывал об этом, казалось всё каким-то… шитым белыми нитками. А уж сейчас и вовсе внутри как будто бы стальная пружина вот-вот была готова разжаться с силой, перевернув всё с ног на голову. Да и сам дед, рассказывая мне эту историю, сильно волновался, мучился своим неучастием в деле. Я его отлично понимал: он был воспитан теми временами, когда взрослые, тем более директор школы, жёстко давили авторитетом. В нашем, двадцать первом веке, даже подростки (не все, но кое-кто) умеют отстаивать своё мнение. Так что я сейчас просто обязан был докопаться до правды.

Взяв Лидку за грудки (соглашусь, что это неэтично, но как иначе заставить её говорить?), я прижал её к стене дома и прошипел в самое лицо:

— Говори, что вы с Анюткой такое придумали?

И Лидка, вся трясясь, рассказала. Как она, идиотка малолетняя, научила подругу сделать в трусах прорези ножницами, обметав края дыр нитками, чтобы не расползались. Эти трусишки девочка и подсунула матери в кучу стиранного белья, когда та уселась гладить: так директриса успокаивала себе нервы, глажкой занималась в доме только она.

— И зачем было резать бельё-то? — я никак не мог понять смысл этих действий. — Ну, порвала девчонка одежду, за это её что, из дома выгонять?

— Ну ты и дурак! — Лидка была явно шокирована моей глупостью. — Мы же как думали: Мраковна дырку увидит и решит, что Нютка её специально сделала, чтобы… ну это самое… для парней… И взбесится… У меня двоюродную сеструху родители в город не отпускали учиться. Она вот так как раз и сделала. Так мать как увидела, сама её выгнала из дома, сказала, чтобы теперь даже близко им не показывалась, мол, шалава им здесь не нужна. А Таньке-то только этого и надо было! Она чемодан схватила и убежала. Сейчас уже год в городе живёт, в институт поступила, общежитие получила. Стипендия небольшая, но ей хватает. Она ещё и в детском саду подрабатывает…

— Понятно, — кивнул я. Кое-что мне стало ясно… — Дальше! Только по делу. Хватит про уже про Таньку.

— Я и так по делу, — Лидка снова хлюпнула носом. — Когда Мраковна разложила на столе старое одеяло, включила утюг, я отошла от дома подальше — побоялась, что она выскочит на крыльцо, выталкивая Нюсю вон. Но никто никого не вытолкнул. Я долго ждала, потом подкралась-таки к окнам, но в доме была тишина. И окна завешены. Почему-то полностью простынями… Как будто Мраковна решила спрятаться ото всех…

— В Нюриной комнате свет горел?

— Нет, только в зале.

— Понятно. Трусы эти дырявые Мраковна, естественно, выбросила. Так что следаку нам предъявить нечего… — я задумался.

— Не все… — прошептала Лидка.

— Что «не все»? — я растерялся.

— Не все трусы… Мраковна не могла выбросить все дырявые… Мы сделали запасные. Они у Нюры в её комоде в ящике лежат…

— А вот это уже теплее! Теперь всё это ты должна сама следаку рассказать.

— Я не могу! Мне стыдно такое мужчине говорить! — Лида затрясла головой.

— Ага, дырки делать, значит, не стыдно. Подругу учить всяким глупостям тоже норм, а помочь разобраться в деле — здесь у тебя скромность взыграла. Нет, дорогая! Я прямо сейчас вызываю Шляпу, и ты всё это ему начистоту выкладываешь. Понятно? — и я постучал в окно, поманив следака пальцем выйти во двор.

Следак оказался умным. Он тут же вышел к нам. Я толкнул Лидку в бок, заставив девчонку всё рассказать. Та, поколебавшись чуток, а потом её как прорвало:

— Дядечка, вы только не думайте про Нюру плохо! Она очень хорошая девочка, мы с ней дружим уже с первого класса. Просто Марина Марковна совсем сбесилась, даже прозрачный лак для ногтей выбросила, который я Нютке на день рождения подарила. Не разрешает ей ничего. Если после бани косички заплетёт, чтобы волосы пышнее были — она утром заставляет их квасом мочить и приглаживать, чтобы как у бабки старой причёска была, волосок к волоску. У платьев длину позволяет делать точно пять сантиметров ниже колена — ни короче, ни длиннее. Даже на школьные вечера не пускает.

— Понял. Рассказывай дальше, я тебя слушаю! — следак погладил Лидку по плечу, и она немного успокоилась.

— Вот Нюра и решила сделать как моя двоюродная сестра. Навырезала в трусах дырок, специально, чтобы разозлить. Думала, распсихуется директриса, поругаются они, Нютка-то и уйдёт из дома под шумок. А у нас как раз вечером первого мая намечались посиделки у костра — весь класс собирался. Только Нюра так и не пришла тогда. И если бы она из дома выходила — я бы видела, я вон за той берёзкой ховалась, ждала её. Но не вышла она, клянусь! Врёт Мраковна! Ой, простите, Марковна… Я крики из дома слышала, как она на Нюру вопила, гремело что-то там даже, а потом смолкло. Я подождала немного и к ребятам убежала — решила, что не удалось подружке вырваться, как мы ни старались…

— Там в комоде у Анны ещё одни такие же драные трусы лежат, — вставил я свои пять копеек. — И ещё… Свет в тот вечер в Нюриной комнате не зажигался. А окна Мраковна простынями завесила так, что ни одного даже маленького просвета не было.

— Спасибо, ребята! — желваки у следака ходили ходуном. — Теперь практически вся картинка вырисовалась. Не уходите пока отсюда, вдруг ещё понадобитесь! А это ты одноклассницу уговорил всё рассказать, верно? — это следователь уже ко мне обратился.

Я кивнул.

— Молодец! Такие вещи надо расследовать по горячим следам. А то мы уже почти решили уезжать, согласившись, что это несчастный случай, — мужчина кивнул и пошёл назад в дом.

Мы же обежали дом и подкрались к окнам Нютки. Обзор был замечательный: окна девочки выходили во двор, поэтому штор на них вовсе не было. Вот оперативник открывает ящик комода, перебирает вещи Ани, находит злополучные труселя, поднимает их вверх двумя пальцами… Дырка на них обмётана чёрными нитками крупными стежками так, чтобы специально привлечь внимание!

В этот самый момент директриса вдруг как заверещит, уши аж даже через стекло от её визга заложило. Всех чертей на опера призвала, ни одного не упустила. А вот уже Мраковна у опера сей интимный предмет одежды пытается вырвать, такими словами изъясняется — грузчики в порту обзавидуются. ни фига себе педагог, уважаемый человек… Куда только вся интеллигентность подевалась!

Среди всего прочего промелькнула фраза:

— Да такой шалаве место в аду! Я её сама породила, сама и… — тут Мраковна замолчала.

Гоголя вспомнила, ага… Но больше директриса говорить ничего не стала, а демонстративно уселась на диван, сложив на груди руки.

Следак же сделал знак оперативникам, и те, преодолевая активное сопротивление дамочки, подняли её и с трудом оттащили в сторону. Наплевав на все условности, следак протопал по свежевыкрашенным половицам, отодвинул в сторону диван и стал проверять доски под ним. Оказалось, что две из них были съёмными.

Дальше уже мы ничего не видели — оперативник вышел во двор и, заставив нас «покинуть место преступления», вывел за ворота, заперев их на щеколду.

О том, что происходило в доме, я узнал уже позднее от соседки тётки Поли: она явилась к нам сразу же, как только всё закончилось. Поскольку она была в числе понятых, то картину обрисовала очень подробно.

Под досками оказался подпол. Один из оперов спустился вниз и обнаружил, что земля там как будто бы вскопана. Мраковна пыталась снова навести тень на плетень, стала выдумывать какие-то глупые отмазки, что ей нужна была земля для рассады, вот она и решили отсюда немного взять почвы.

— Ну, кто ж в такое поверит-то? В подполе такая земля, что на ней не только ничего не вырастет, а и сорняки загнутся. Она что, думает, что раз следователи из города приехали, то и про огороды только из книжек знают? А мы что, молчать тоже будем, покрывать её? — тётя Полина даже захлёбывалась от возбуждения.

— Ну вот, дали этому Портнягину лопату. Тот копнул пару раз и выдал: наткнулся на труп. Курочкин, наш участковый, уже Мраковну не поддерживает, смотрит на неё выпученными глазами, ртом воздух ловит. Не часто же в посёлке преступления случаются, чтобы трупы в погребах да подполах закапывали, — мать налила Полине чаю, но та всё никак не могла успокоиться, звенела ложечкой в кружке, а про то, что надо пить, не вспоминала.

— И представляешь? Вытаскивают они наружу труп! Но не Анечки, а… мужа Марковны! Вот как! До этого она врала, что он отправился мать свою навестить сразу же после покраски пола, вроде как не захотел испарениями вредными дышать. И все ей ведь почти поверили… Интеллигентная, вроде бы, женщина, директор школы опять же… А потом, следом, уже и тело Анюты достали… Труповозку уж я ждать не стала — так плохо мне ещё никогда не было! Отпустили меня, сперва, правда, расписаться на документах заставили. И я сразу же к тебе! Больно следак твово пацана хвалил: молодец, говорит, следствию здорово помог.

Мать после этих слов мельком глянула в мою сторону и губы поджала. Ну, понятно: нервничает. Каждая мать за своего ребёнка переживает, а тут такое дело — убийство. Вдруг да у дитятки нервная система не выдержит?

Хоронили Анюту всей деревней. Мраковны на похоронах уже не было, не отпустили убийцу. Вскрытие показало, что обоих эта Макбет местного разлива лишила жизни с разницей в пару часов, ударив утюгом в висок. Да уж, кто не в курсе: утюги в 1962 году были тяжёленькими, с теми, что в двадцать первом веке, не сравнить.

Мраковна сама призналась и утюг показала, который во дворе прикопала. Устала, видимо, изворачиваться. Это мы уже узнали со слов дядьки Павла, который тоже был понятым в тот день. Он рассказывал всё это в магазине, когда народ ждал привоза свежего хлеба.

У меня сложилась такая картинка: наткнулась она, по её словам, во время глажки на эти трусишки дырявые, раскричалась, строя всевозможные догадки, зачем молодой девушке понадобились такие дыры. Нюта только улыбалась и кивала, дрожа всем телом от страха. Мраковна же, поняв, что раскусила замысел дочери-шалавы, которая давно уже живёт «взрослой» жизнью, совершая коитус там, где прижмёт, даже не снимая трусов, совсем взбесилась и бросила в неё утюгом — тем, что было под руками. Метко запулила, прямо в голову. Девушка ещё некоторое время была жива, но разгневанная мать даже не подумала вызвать скорую. Оставила её истекать кровью.

Зато поняв, что натворила, мразота сразу стала придумывать, как отмазаться от тюрьмы. А тут мужик её вернулся от матери. Тоже тот ещё фрукт… Вместо того, чтобы как-то помочь дочери, стал действовать по указке своей супруги. Ясно, что ещё тот подкаблучник был.

Дочку, ещё живую, мать с отцом спустили в подпол, мужчина выкопал яму и положил девушку в неё. Но тут его стала-таки мучить совесть — не совсем сволочь окончательная, значит. Он высунул голову из подпола да и предложил жене не усугублять ситуацию, а вызвать «скорую» и пойти в милицию — покаяться в содеянном. Та же рассудила по-своему: муж сейчас уже колеблется, что же будет потом? Короче, не помощник он ей. В расход. Утюг как раз был под рукой.Так что мужа она лично уложила поверх дочери и засыпала. А потом промыла и покрасила пол, потому что кровь впиталась в те участки дерева, с которых облупилась краска.

Самое страшное было то, что нелюдь эта после всего содеянного прожила в доме ещё два дня и три ночи! Не рыдала, не билась в истерике, а спокойно жила. Соседи даже говорили, что она варила что-то себе, в огороде копалась — создавала видимость полного спокойствия.

А третьего мая отнесла одежду дочери на утёс и пошла в школу вести уроки. Подавать заявление на исчезновение несовершеннолетней девушки она решила уже после того, как Матвей обратился к ней с вопросами. Про мужа же она и вовсе хотела заявить позже.

Хорошо, что к делу привлекли городского следака. Если бы расследование велось только одними районными оперативниками, возможно, её план бы и удался. Списали бы всё на несчастный случай. Поговорили бы да и успокоились. Авторитет директрисы задавил всех так, что в непогрешимость Мраковны до этого случая верили все местные.

Мотька сильно переживал смерть Анюты. Посерел весь. Когда дом Мраковны сгорел, я заподозрил, что к этому он приложил руку. Но копать это преступление не стал. Отсидит, сука, да и вернётся сюда? Нет уж, пусть ищет себе другое место. Нечего ей тут делать, мрази поганой.

Письмо из Ленинграда

В середине мая мне пришло письмо. Из Ленинграда. В бумажном конверте, подписанное мелким аккуратным почерком. Отправителем значилась Валентина Душицкая. Мама, забежавшая домой на обед, передавая мне в руки письмо, понимающе улыбнулась и шепнула:

— Ну, вот, дождался-таки… Поди, измучился весь?

Блин горелый... Не та ли это Валентина, про которую мне частенько намекал Матвей? С его слов я сделал вывод, что между мной и этой самой Валей существовала взаимная… привязанность. Когда она приезжала сюда на летний отдых, мы якобы гуляли всеми вечерами вдвоём, шептались о чём-то, отставая от честной компании во время гуляний вдоль деревни.

Честно, к отношениям здесь я не был готов. Тем более что и Валю эту ни разу не видел. Хотя подозреваю, что именно она в последствии стала женой моего деда и родила маму в той, моей, реальности. Надеюсь, что у деда был хороший вкус…

Взяв у мамы письмо, я залез на печку, уединился. Там надорвал тонкую полосочку бумаги по краешку конверта, стараясь не повредить лист внутри. Письмо было каким-то пустым, что ли… Содержалось подробное описание погодных условий, отчёт об оценках… Глупость какая! Если взять во внимание тот факт, что с начала февраля до середины мая не было никаких вестей от подруги, зачем тратить время на такие незначительные события? Или…

Может быть, самое главное в письме было написано чем-то другим, невидимым глазу сейчас? Помнится, дед рассказывал, что у его «просто знакомой» на почте работала тётка, которая вскрывала письма племянницы в расчёте найти в них какой-то компромат. И та придумала писать самое важное молоком. Как в своё время делал Ленин, сидя в застенках. Глупая и недалёкая тётушка, которая книг о нашем вожде не читала и про «симпатические» чернила, находящиеся под рукой, само собой, ничего не знала, оставалась в неведении об этом.

Я дождался, когда Лёшка свалит гулять, а мать снова уйдёт в свой магазин, пододвинул табуретку на середину кухни, щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул, осветив комнатушку. Взобравшись на табурет, я поводил листком по лампе. Я ожидал, что на листке проявятся коричневатые буковки — понятно же, что в детстве мы с дедом опробовали этот способ!

Письма друг другу мы писали не только молоком, но и другими подручными «симпатическими чернилами»: соками яблок, лука, и даже (простите за натурализм, хи-хи…) свежей мочой. При нагреве такая шифровка всегда выдавала написанный текст. Играть было очень весело.

Но — увы и ах… Ничего нового на листе после нагревания не появилось… Обидно… Неужели Валентина через такой долгий перерыв решила поделиться со мной такими мелкими, незначительными событиями? Вот зачем мне, на минуточку, инфа про то, как она шлёпнулась и разбила коленку, а потом мазала её йодом? Чушь ведь полнейшая!

Хотя… Письмо всё было написано грамотно, а была в нём одна странность. Дурацкая описка портила всё. На меня, в какой-то степени перфекциониста, она подействовала, как красная тряпка на быка. Хотя… Может быть, эта ошибка была сделана намерено? И тут меня просто пронзила догадка. Я вспомнил!!!

Когда-то в детстве, мне было ещё всего лет восемь, мы с дедом играли в шифровки, и главное правило заключалось в том, чтобы в тело обычного письма была вставлена определённая метка, понятная только нам двоим. Какая-то ошибка. Мы с дедом даже решили, что этим паролем будет именно слово «дарога». Ну да, вот именно так, написанное с ошибкой, оно указывало на то, что в письме содержится шифровка!

Так вот, в письме Вали я именно на слово «дарога» сразу и обратил внимание. Шлёпнулась-то она по «дароге» в магазин! Значит, шифрованная запись здесь быть должна! Но я чего-то недопонимаю… Почему-то запись не реагирует на нагревание…

Аккуратно сложив листок, сунул его в конверт и спрятал в сенях под матку — это такое бревно поперёк помещения, на котором перпендикулярно уложены потолочные доски. Щели между ними частенько использовали как тайники для мелких вещиц и писем. А я пока решил сбегать к Матвею. Надо же поделиться с ним новостью.

Мотька только что сделал свои уроки и даже успел помочь с домашними заданиями братьям. Они как раз убирали книжки-тетрадки со стола, выставляя вместо них котелок с картохой, миски и хлеб. Понятно, что пригласили и меня отужинать. Отказываться было неловко, но и объедать мальчишек мне было стыдно. Я сказал, что только что поел, но от чая не откажусь. Мотька даже этому, по-моему, обрадовался. Он быстренько налил мне в кружку кипятка, бросил туда же пару веточек мяты. Сахара на столе не было. Ну, да я не привередливый.

Пока сидели за столом, я поделился с Матвеем новостью про письмо. Тот искренне обрадовался:

— Валька — хорошая девка! Уже сколько лет прошло, как они в Лениград съехали, а не забывает нас. Родители на юг едут, а она сюда. Из-за тебя, наверное…

Я смутился. Приятно, конечно, когда о тебе такое думают, но вот чуйкой ощущаю: не моё обаяние тут играет главную роль. Что-то другое связывает моего деда и эту девушку… Хотя и влюблённость тоже может играть значительную роль.

Стук в дверь прервал наш разговор. В избу вломился парень. Вроде бы сын тётки Ганны, новой жены местного пчеловода. Романом его, кажется, зовут. Поздоровался со мной и Мотькой за руку, чем вызвал у моего одноклассника радость и гордость. Даже как-то неловко за него стало… Ну, протянул тебе пацан руку, ну, зашёл — таять-то, как сахарная девица, с чего бы? А! Он же городской! И фотоаппарат у него вон на груди болтается. А у деревенских перед такими благоговение на инстинктивном уровне.

Я попрощался и отчалил. На душе было как-то… неспокойно и противно, что ли. Как будто бы вляпался в кучку дерьма ботинком. Вроде бы и обтёр об траву, а вонь преследует ещё долго, настроение портит. У Матвея совсем нет гордости! Какое-то идолопоклонство перед всеми, кто хоть чуточку богаче его, сильнее, умнее. С таким характером всю жизнь будет на втором плане в массовке играть.

Вечером мать принесла от пчеловода баночку мёда. Выменяла на яйца, которые копила чуть ли не месяц. Но довольна:

— Будет теперь, чем Алёшке здоровье поправить! А то он опять сопливить начал.

А меня смутил тот факт, что свежий мёд в мае пчеловод так легко решил продать. Мёд же начинают отбирать у пчёл позднее, ближе к августу, а в мае только начинается медосбор, откуда мёд-то? Обычно в это время лишь старым торгуют, уже засахарившимся…

— Мам, погоди-ка… Надо бы проверить, чего это пчеловод твой вдруг свежий мёд тебе решил продать. Не подделка ли это? — высказал я своё предположение.

— Да ты что, Васёк! У нас такого тут отродясь не было! — попыталась возмутиться мать. — Кто ж своих земель обманывать-то решится?

Ох уж эта святая простота! Даром, что уже полгода успела в торговле проработать.

— А ты дай-ка мне йод. Сейчас проверим земелю нашего на вшивость… то есть на честность.

Мама принесла склянку с коричневой жидкостью. Зачерпнув ложкой чуточку мёда, я капнул на него йодом. Субстанция тут же окрасилась синим цветом.

— Понятно? — я глянул на мать.

— Нет… А что это значит? — наивная деревенская женщина…

— Это значит, что мошенник не только разогрел старый мёд, чтобы выдать его за свежак, но ещё и разбавил его клейстером. Йод при взаимодействии с крахмалом синеет. Неси назад эту залипуху… А! Я, пожалуй, пойду с тобой вместе, — я побоялся, что жуликоватый пчеловод обидит маму.

Мужик в широкополой шляпе с пришитой к краям полей полосой марли, закрывающей лицо и шею, особо спорить не стал, сразу же поменял банку на другую, с засахаренным старым мёдом. Только банку выставил раза в два большего объёма:

— Простите меня… Это сын моей супружницы, Ганны, тут напортачил. Поганец… Теперь понятно, зачем ему понадобились две трёхлитровые банки прошлогоднего мёда. Никакой соседке в городе он не собирался их отдавать, а решил самостоятельно таким макаром обогатиться… Гадёныш поганый! — мужчина даже по столу кулаком шваркнул со зла. Потом глубоко вздохнул, прикрыв глаза и уже спокойным голосом попросил: — Прошу вас, только не надо людям говорить об этом, хорошо?

Выйдя на улицу, я переспросил маму, кто конкретно продал ей мёд. Ну, так и есть! Конечно, продавцом оказался приехавший в гости к матери этот городской хлыщ, Роман. Понятно, какими честными способами этот тип с явно аферистскими наклонностями заработал на фотоаппарат. Вряд ли его мать-уборщица, воспитывая сына без отца, легко смогла выделить из своей зарплаты в шестьдесят рублей на «игрушку» великовозрастному сыночку целых двенадцать («Смена» как раз столько и стоила в те года).

Когда мы вернулись домой, йод всё ещё стоял на кухонном столе, где я недавно производил экспертизу мёда. Я задумчиво смотрел на пузырёк, а в голове всплывали строки из письмо Валюхи: «По дароге в магазин я упала и разбила коленку, пришлось мазать её йодом»… Как-то вдруг разом пазл сложился в единую картинку. Ну, конечно же! Шифровка написана крахмальным клейстером! И Валя мне об этом сообщила.

Я тут же быстренько развёл капельку йода в воде, провёл Алёшкиной самодельной кисточкой из пучка маминых волос, привязанных к карандашу, по листу. Чернила, конечно, стали расплываться, но шифровка-то располагалась между строк. Поэтому я смог прочитать послание: «Я нашла малюсенький ключик в кувшине, который стоит у нас в серванте. И записку: „Ключа два отомкнут льва“. Не пойму, про какого льва идёт речь? И где найти второй ключик?»

Вот что было зашифровано в письме! Теперь, после того, что я и сам отыскал ключ, мне стало просто необходимо встретиться с этой Валентиной! И по фиг теперь, какая у неё внешность, пусть хоть даже она будет рябой и кривой на один глаз. Да хоть сразу на оба глаза, по фиг! Ведь тут скрывается какая-то тайна... А против тайн я, увы, боец хреновый.

Впечатления переполняли и зашкаливали. Ломанулся было к Матюхе, но его братья сказали, что тот, как ушёл с Романом «фтатафгироваться», так ещё и не вернулся. Ладно. Хотя, может быть, оно и к лучшему: дружба товарища с этим мошенником может сыграть против меня. Мотька-простак ненароком проболтается, а мне оно надо? Учись, Никитос, держать всё при себе. Здесь не всё так просто, как может показаться на первый взгляд.

Дома я, чтобы переключиться, занялся братом. Игрушек у него было мало. И я, вспомнив добрым словом деда, отыскал у матери в швейной машинке пустую деревянную шпульку из-под ниток, заодно отрезав кусок бельевой резинки — такие ещё используют при шитье трусов, шаровар и юбок, — стал ему показывать, как делается самоходное устройство. Восторгу Лёхи не было предела, когда наша катушка с нарезанным протектором по кругляшам на краях сама поехала по столу, таща за собой карандаш, с помощью которого я закрутил резинку, всунутую с отверстие внутри шпульки.

— А завтра мы склеим кабину трактора из картона и присобачим вторую шпульку. И будет у тебя, Лёха, самоходный трактор! — ещё больше обрадовал я брательника.

С игрушкой пацанёнок не расставался до самой ночи. Он проверял самоходку на преодоление препятствий, подкладывая ей на пути сначала тетрадку, потом книжку. Что интересно, благодаря довольно глубоким протекторным вырезам на «колёсах» самоходки, ей таки удалось вскарабкаться даже на неё. Спать получилось уложить Алёшку только вместе с новой игрушкой. И мне от этого на душе было тепло и радостно.

А вот на другой день завязалась странная история, позднее вылившаяся в бушующий тайфун, захвативший своим размахом всю деревню. Даже я, яростный любитель детективов, был шокирован. Нда, жаль, что мы мало беседуем со своими предками, когда они рядом и живы: родителями и дедушками с бабушками… Если бы я был в свои двадцать лет мудрее (хе-хе…), я бы каждое словечко деда ловил и запоминал. Но — увы! Половина его воспоминаний, которыми он жаждал поделиться со мной, залетала в одно ухо и вылетала в другое, не цепляясь там ни за одну извилину. А сейчас я растерян и не могу вспомнить детали, касающиеся этого события… Но не буду опережать события. Итак…

Вечером после закрытия магазина мама забежала домой возбуждённая, ужинать отказалась, сославшись на то, что Варвара Петровна Гришина, её бывшая учительница, попросила помочь подготовиться к приезду сына, маминого бывшего одноклассника.

— Представляешь, Петь, завтра к Варваре Петровне Борька приезжает! — сообщила она вернувшемуся с работы отцу.

— Да ты что? Это хорошо! Наконец-то будет с кем на рыбалку сходить, — отец довольно потёр руки.

Мне стало понятно: родители рады предстоящей встрече. Из их разговора я понял: Борис Гришин занимает в области не последнее место: он является директором моторостроительного завода. Сейчас у него отпуск, семья (жена и две дочери) поехала куда-то в санаторий, а он решил помочь матери с закупкой дров и угля на зиму и с починкой крыши.

Но на другой день Гришин не приехал. Как и на следующий тоже. Мой отец расспросил водителя автобуса, на котором должен был приехать директор завода, показав ему фотографию, где они, оба молодые и в военных формах, стояли рядом в обнимку. Тот сообщил: да, этот человек в автобус садился и выходил, был жив и весел.

Тогда собрали народ и стали прочёсывать близлежащий лесок. Там и был обнаружен труп бывшего одноклассника моих родителей с резаной раной в спине… Ну да, факт грустный. Однако самым удивительным и ужасным лично для меня стало не это. Буквально через час после того, как тело Гришина отвезли в районный морг, приехала милицейская машина. Она остановилась около дома Матвея. И из дома Мотька вышел уже в наручниках…

Друг в беде поможет...

Мотькина мать выла, бросалась следом за сыном, будто бы не живого человека, а гроб из дома выносили… Ну, это и понятно: На Матвее почти весь дом держался, пока его родители то деторождением занимались, то на работу уходили. Малышня, скотина, огороды — всё требовало труда и заботы, и парень эти возложенные на него родителями обязанности выполнял беспрекословно.

Когда машина с задержанным Мотькой уехала, моя мама увела рыдающую тётку Нину назад дом. Малышня, хлюпая носами, потянулась следом. Вошёл и я. Дед Матвей, уже в той, другой жизни, частенько упоминал о том, что пришлось ему отсидеть за решёткой, причём «совсем ни за што, ни про што». Я ж старался не углубляться в ту историю, считая любопытство в этом вопросе беспардонной бестактностью. Сейчас я пожалел об этом, но ничего поделать уже не мог. А попробовать разобраться здесь и сейчас со всем этим мне было просто необходимо!

Мама моя усадила тётку Нину на продавленный диван, укутала её плечи своим платком — соседку трясло сильно, и от холода, и на нервяке. Я взял стул, развернул его спинкой к себе и уселся верхом. Получилось прям вот сильно по-киношному: именно так обычно в детективных фильмах садились следователи, когда вели допрос в неформальной обстановке. Откуда у меня этот снобизм? Вроде бы раньше такого за собой не замечал…

— Тёть Нин, как вы считаете, Мотька мог такое сотворить? — хотел осторожно, издалека начать, а вышло как всегда, прямо и напролом.

Тем не менее мать Матвея, подняв на меня заплаканное лицо, грустно покачала головой и выдавила:

— Васенька, дык чаво такое ты балакаешь-то? Сам же помнишь, что Матюша даже курицу забить не могёт. В обмарух бухается, стоит брату палец порезать. Он жа видеть кровь даже не выносит… Чаво такое жа ж ты таперя-то балакашь, а?

— Значит, тёть Нин, вам надо заявление писать. Я в город с ним поеду. Давай, Юрец, — обратился я к самому старшему из оставшихся братьев. — Тащи бумагу и ручку с чернильницей!

Письмо мы написали. Правильно или нет, я пока не знал, потому что откуда бы мне все эти премудрости-то знать? Но утром следующего дня решил с утра рвануть в город. Школа подождёт, друга спасти важнее. И да, ехать надо было сначала на молоковозе, потом уже в районе пересесть на рейсовый автобус. Денег мне отец сразу же выделил.

— Благое дело ты удумал, сын, поддерживаю, — только и сказал.

В городе я стал искать того самого следователя, который был у нас в селе по делу о пропаже Анюты — ну, вы же помните? Он мне ещё тогда, отправляя нас домой со двора, на обрывке газеты свои данные написал: «Коротков Аркадий Петрович». И номер телефона рабочего.

— Будешь в городе — загляни, — сказал он тогда и как-то странно улыбнулся.

Я тогда машинально бумажку в карман сунул, потом переложил её в учебник физики. Забыл почти. А сейчас вот вспомнил. По этим данным я и стал искать следователя. Кстати, да, удивился запоздало, чего это он мне свои координаты дал. Я же кто? Сопляк деревенский. А он? Старший следователь прокуратуры! Потом, уже когда мы встретились, узнал, чем я ему так приглянулся.

Оказывается, сын у него был. Правда, чуть старше меня. Школу закончил, в академию юридическую поступил. Не знаю, что там приключилось, Аркадий Петрович рассказывать сам не стал, а я постеснялся спросить, только погиб он. И вроде бы я очень похож на этого погибшего сына Короткова.

В общем, рассказал я Аркадию Петровичу историю, которая привела меня к нему. Заявление от Мотькиной матери на стол выложил. Петицию Коротков даже читать не стал, но задумался крепко.

— Говоришь, гемофобия у дружка твоего… Нда, с такой болячкой вряд ли он смог бы человека ножом зарезать. Ситуация, браток, щекотливая… Следаки редко на такую мелочёвку, как гемофобия, внимание обращают. Особенно в районах. Но! Есть у меня знакомый в вашей районной прокуратуре, сейчас я ему позвоню и уточню кое-что.

Пока Аркадий Петрович наводил справки, я внимательно вслушивался в разговор. Оказалось, что навело следственную группу на подозреваемого анонимное письмо с фотографией, на которой Матвей замахивается ножом на Гришина. Поэтому-то оперативники сразу и приехали к Мотьке. Сравнили отпечатки на орудии убийства — ноже, который остался в теле жертвы, с отпечатками подозреваемого. Те совпали. Дело практически было раскрыто по горячим следам. Ну да, пока до суда с подозреваемым работает следователь, но это всё делается лишь для проформы: никаких сомнений у следствия здесь нет.

Услышав слова про фотографию, моя чуйка с разбегу так и встала в стойку!

— Аркадий Петрович, за день до того, как должен был приехать в деревню Гришин, к Мотьке приходил племянник жены местного пчеловода Роман. Он при мне как раз и звал Матвея фотографироваться! Больше в деревне ни у кого фотоаппарата нет. Да и странно это было бы: тут убийство совершается, а кто-то, вооружившись фотоаппаратом, спрятавшись где-то от убийцы, снимает это! Да, собственно, там и прятаться-то негде — пустырь вокруг. Кусты есть, но они так далеко, что фотоаппарат никак не взял бы.

Я чуть было не проболтался, что это в нашем будущем (а моём прошлом) фотографировать может любой, поскольку телефон с функцией съёмки почти у каждого лежит постоянно в кармане. Пока ещё, мне дед рассказывал, это достаточно трудоёмкий процесс, требующий прокачанных навыков. И аппарат имеется не у всех.

— Поехали, — Коротков встал, закрыл папку с изучаемым до моего прихода делом.

Мы вышли с ним вместе, по пути он заглянул в кабинет полковника — договорился по поводу машины. Так что в район мы поехали «с ветерком» на спецтранспорте.

В кабинет следователя, ведущего дело Матвея, мы вошли вдвоём. Коротков представил меня стажёром, присланным из юридической академии (с повышением меня, ага!) Следователь, по всему было видно, очень хотел выдворить нас фразой: «Не ваше это дело — не суйтесь!» Но разница в звании да плюсом тот факт, что положение городского следователя прокуратуры считается выше районного, сыграли свою скрипку в прелюдии.

Короче, прижать пришлось районному следаку свою гордыню. Он, как-то недобро усмехнувшись, нехотя достал дело. Шлёпнул папку на стол, поиграв желваками. Медленно развязал бечёвочки. Ну, явно же испытывает наше терпение! Но видно было невооружённым глазом, что Короткову такие плевки из-за угла сушёным горохом не особо чувствительны и кроме веселья не вызывают никаких эмоций. Надо и мне с него пример брать в этом плане.

Следак же, продолжая тянуть время, словно в замедленной съёмке выложил на стол фотографию, где Мотька с перекошенным злобой и ненавистью лицом замахивается ножом, метясь прямо в спину идущему впереди Гришину.

Пока Коротков читал исписанные листы в папке, я рассматривал фотографию. Уж что-что, а отличать фотошоп от оригинала я умел отменно. Хотя, какой фотошоп может быть в 1962 году? Но, на всякий случай, я внимательно стал вглядываться в снимок. Качество, надо сказать, было не ахти. Резкость фиговая. Но… Странное дело! Тень от фигуры Гришина падала вправо, а от фигуры Мотьки — влево. Просто удивительно, что никто до меня не обратил на такой казус внимание.

Я молча пододвинул снимок Короткову и ткнул пальцем сначала на тень Гришина, потом на тень Матвея. Тот сразу всё понял, улыбнулся краешком губ и кивнул одобрительно.

— Товарищ Гараев, позвольте вам заметить, что фотография эта является подделкой чистой воды. Посмотрите: от фигур тени падают в разные стороны, — он придвинул снимок к следователю.

— Вы о чём, товарищ Коротков? Как можно сфальсифицировать фотографию? — Гараев насмешливо хмыкнул, даже не удосужившись взглянуть на фото.

— Очень даже просто, товарищ Гараев. Видимо, когда вам в институте читался курс по фотоделу, вы благополучно его прогуляли. Иначе вы бы знали, что фальсифицируют фотографии, ещё как фальсифицируют! Просто делаются два кадра с одного и того же ракурса. Во время распечатки половину фотобумаги накрывают чёрным картоном, включают фотоувеличитель со вставленным первым кадром. Затем выключают. Закрывают другую половину фотобумаги, меняют кадр и процедуру повторяют. Работа эта кропотливая, не каждому под силу. Но при достаточной тренировке вполне реально получить снимок, который трудно будет отличить от реального. Что, как мы здесь и наблюдаем, было произведено в данном случае. И если бы не внимательность моего стажёра… — Коротков дружески похлопал меня по плечу.

— Да мы и не собирались строить обвинение на фотографии! — взвился уязвлённый Гараев. — Но нож и отпечатки! Это, по-вашему, не доказательства???

— Не доказательства, — Коротков покачал головой. — Нож убийца мог стащить у парня, отсюда и отпечатки. А сам он просто использовал перчатки, поэтому следов на орудии не оставил. И вообще, товарищ Гараев, я, пожалуй, заберу у вас это дело. Им будет заниматься городская прокуратура.

Теперь Гараев так звучно скрипнул зубами, что от этого звука у меня самого свело зубы. Резко зашвырнув фотографию в папку, он завязал бечёвки и сунул дело обратно на полку.

— Да пожалуйста… товарищ Коротков! Обращайтесь со своей странной просьбой к товарищу прокурора. Только я уверен, что вы и там, у себя в городе, придёте к тому же результату, что и мы здесь. Только позднее.

От следователя мы вышли окрылённые надеждой. Небольшая победа — это уже победа. Да и кончик ниточки удалось зацепить, а это немало.

В кабинет полковника Коротков входил уже один. Я слышал возмущённый басок товарища прокурора, потом туда же бочком прошмыгнул Гараев с папкой в руках — видимо, его вызвали по внутренней связи. Меня, проходя мимо, он облил таким ненавидящим взглядом, что даже стало несколько холодновато.

— Сейчас я отвезу тебя домой. Мать Матюши успокой: я уверен в его невиновности, сделаю всё, чтобы доказать её и найти настоящего убийцу. А ты молодец! Из тебя настоящий следак вырастет! — мне были приятны эти слова.

В Михайловке Аркадий Петрович зашёл в дом к пчеловоду, узнал у него городской адрес Романа. Попросил сообщить в том случае, если пасынок появится в селении. Пчеловод был растерян, но согласился оказывать посильную помощь. Тем более что Коротков убедил: Роман в этом деле выступает всего лишь в роли свидетеля.

Я, конечно, был не согласен: какого свидетеля-то, когда он и есть самый настоящий убийца? Но мнение своё при пчеловоде озвучивать не стал, удержал в себе. Потом, уже на улице, возмутился. Шёпотом, чтобы никто не услышал.

— Ты забываешь о том, что кто-то всё это должен был снять на фотоаппарат. Ведь место на снимке и место убийства совпадают. Значит, снимали Гришина именно в момент нападения. Отсюда делаем какой вывод? — спокойно разъяснил мне свою точку зрения Коротков.

— Что был кто-то ещё… — согласился я. — А снимать должен был именно Ромка, чтобы точно соответствовал ракурс съёмки.

Блин, вот лопухнулся-то! Сейчас же нельзя ещё устанавливать камеру, которая реагирует на движение или снимает каждые, скажем, пять минут. Один раз можно установить такой фокус, чтобы фотограф успел в кадр забежать до щелчка, но и только.

— Молодец, — похвалил меня Аркадий Петрович, попрощался со мной за руку и сел в машину.

А я пошёл к матери Матвея. Надо было успокоить тётку Нину и малышню. Отец Мотьки, скорее всего, успокоительное своё уже принял и пребывал в собственном мире, где все проблемы активно изгонялись огромным змеем с зелёной шкурой.

Засада

Время шло, а Мотька всё не возвращался домой. В субботу, снова прогуляв занятия, (здесь пока ещё была шестидневная рабочая неделя) я решил опять наведаться к Короткову. Может, помощь какая нужна. Оказалось, как ни странно, что попал в самую точку. Я был Аркадию Петровичу сейчас просто необходим.

Проблема заключалась в том, что Коротков, забрав дело себе, стал искать этого Романа. Вот тут-то и случилась неувязочка: не было молодого человека в городе. Оказывается, он заранее выписался, а сейчас уехал в неизвестном направлении, куда-то, со слов матери, на комсомольскую стройку.

— Не пишет, весточку не подаёт, — пожаловалась она со слезами Короткову.

Это было очень подозрительно. Не то, что не пишет, а то, что тётка Ганна в разгар сельскохозяйственных работ вдруг бросила мужа в деревне и живёт в городе, в пустой квартире. Если бы Роман находился рядом, было бы понятно: обихаживает сына. А так… Или всё-таки сын и является причиной её здесь нахождения?

Именно об этом я и сказал следаку. Он со мной согласился: нечего тётке было бы делать в городе, если только… В общем, Аркадий Петрович установил наблюдение за квартирой матери Романа в обход правил — разрешение на это ему никто давать не хотел. Мало того — он даже получил крепкий разнос за самоуправство, когда забрал дело из района себе. Полковник тут попсиховал знатно!

Оно и понятно. Если окажется, что убийца тот, кого назначили районщики, ржать будут все, и наши, и ваши. Ещё и сверху щёлкнуть по носу не поленятся. А найти кого-то другого… Да ещё по прошествии довольно длительного периода времени? Тем более же улики… В общем, взялся Аркаша за гиблое дело — так посчитали все вокруг. И постарались, конечно же, отодвинуться подальше от него, дабы не схлопотать вместе с Коротковым в случае неудачи.

Вызвался ему помогать только один опер — Казанцев. Молодой, горячий, он только начал работать, к серьёзным делам его не привлекали, исключительно повесили скучную рутинную бумажную работу. Так что Казанцеву всё равно делать было нечего, а душа требовала подвига. Стали Коротков с Казанцевым поочерёдно отслеживать движение матери Романа.

Два дня была тишина. Потом мать Романа, Ганна Ивановна, куда-то поспешила с баулом. Казанцев незаметно проследовал за ней. Выяснилось, что искомый гражданин обитает в бараке на окраине вместе с несколькими маргиналами. Собственно, отличить его от сотоварищей в данный момент было бы трудно, ежели б у нас не было распечатанных заранее фотографий. Хоть парень отрастил козлиную бородку, космы, похудел и одет был соответственно окружающему его обществу, Казанцев его узнал. Тем более что и мать сразу же бросилась к сыночке со своим баулом.

Мужики-маргиналы передачку тут же перехватили и тихой сапой утащили внутрь помещения. Роман же, постояв буквально пару минут рядом с родительницей, выслушивая её объяснения по поводу долгой отлучки, вдруг резко повернулся ушёл внутрь. Похоже, на мать парню было абсолютно фиолетово, а вот к содержимому сумки очень даже влекло.

Казанцев, естественно, наблюдая за этой встречей из своего укрытия, обнаруживать своё присутствие не стал. По его возращению Коротков, выслушав отчёт, принял решение: надо доложить обо всём начальству. Хотя надежды на то, что им удастся достучаться до полковника, были минимальными. Случаи, когда молодые парни уходили из-под родительской опеки и прибивались к обществу людей, не пользующихся особым уважением окружающих из-за склонностей к пьянству и другим антиобщественным способам убивания времени, в стране были нередкими, законом особо не наказуемыми. Ну, допекла мамаша заботой, надоела до чёртиков. Поживёт парень без всего готового и одумается. Вернётся назад, прощения попросит. Чего зря огород городить-то…

Хотя козырем у Короткова был тот факт, что Роман перед уходом выписался от матери. Наверняка, сейчас нигде не прописан! На воинский учёт не поставлен. А это уже нарушение закона. Сколько там отведено на всё про всё, трое суток? Они уже прошли, так-то. А без прописки Роман, выходит, до кучи ещё и не работает. Вторая статья подваливает, про тунеядство. Конечно, этой мелочёвкой заниматься должна не прокуратура, но таки уже заусенец на здоровом теле. Есть, к чему цепляться.

Да и не стал бы обычный «бегунок» сообщать обидевшей его матери адрес нового места прибывания. Тут опять несостыковочка. Такое впечатление, что мать выступает соучастницей. Но, насколько мне известно, тётка-то она вполне себе безобидная. Не будет втягиваться в противозаконные дела, если понимает, куда они ведут. Вернее всего, действует, как говорят, вслепую. На чистом материнском инстинкте. И, вполне возможно, тем самым подвергает свою жизнь опасности.

В общем, пошли Коротков с Казанцевым в кабинет к полковнику с просьбой задержки Романа, хотя практически и не надеясь на положительную ответную реакцию. Но, к их удивлению, начальник проникся и внял. Видимо, тоже почуял запах победы. И даже сделал запрос в суд о проведении в квартире Романа обыска.

Наряд милиции задержал Романа без проблем. Во время допроса он сначала молчал, потом стал от всего отпираться. Но обыск перевернул всё с головы на ноги. В квартире, где оставалась мать Романа, в вентиляционном отверстии на кухне были обнаружены деньги, завёрнутые в тряпицу. Появление довольно крупной суммы ни сам Роман, ни его мать объяснить не смогли.

Однако и тут доказать причастность Романа к убийству с наскока не удалось. Парень лишь подтвердил, что какой-то мужик нанял его фотографировать и монтировать снимок, который затем и попал в милицию. Но мужик тот объяснил якобы Ромке, что это всё… для кинопроб! И в том случае, если кадр получится качественным, режиссёр возьмёт и Мотьку, и самого Романа в работу над новым фильмом.

Нда… В фантазии подследственному отказать нельзя. Надо же такое выдумать! Но вот когда ему предъявили факт, в котором уже я выступал свидетелем, а именно Мотькин нож, которым он резал хлеб и который тут же исчез вместе в Романом, у парня фантазия иссякла. Не смог он с ходу придумать что-то стоящее и правдоподобное. Или просто терпение и выдержка закончились.

В общем, Ромка взял на себя подставу Матвея: тот нож он передал тому же человеку, который расплатился с ним за фотографию. Описать заказчика Роман отказался: мол, не разглядел, у того шарфом лицо было замотано по самые глаза. Да и тот факт, что сам он был свидетелем убийства, отрицал подследственный с горячей убеждённостью. Ничего не видел, просто фотографировал идущего мужика, вроде бы Гришина.

Пока Роман отбывал в камере сорок восемь часов до предъявления ему обвинения, Коротков ломал голову над тем, что делать дальше. Расследование натурально зашло в тупик. И тут явился я. Ха-ха! Вот да, я сейчас себя выставляю этаким Бэтменом: явился и тут же разрулил ситуэйшен. Но, поверьте, именно так и получилось!

И да, это я подал идею взять убийцу «на горячем». А для этого предложил «запустить утку» в местной газете. Коротков за предложение тут же ухватился, снова похлопав меня по плечу. Мы тут же составили текст, в котором сообщалось, что оперативной группе удалось задержать Романа такого-то, который сознался, что участвовал в преступлении, за что получил некую сумму денег. Где он их припрятал, Роман не сознаётся. Пока. Но скоро он всё расскажет, потому что именно факт нахождения у него денег снимет с него подозрение в убийстве и поможет по отпечаткам на купюрах найти главного злодея.

На самом деле найти кого-то по отпечаткам на купюрах тогда было невозможно. Собственно, наверное, и сейчас сделать это нелегко, хотя утверждать не берусь. Тем не менее факт остаётся фактом: все отпечатки на деньгах из вентиляции в квартире Романа оказались сильно смазанными, их было так много, что идентифицировать кого-либо по ним было просто нереально.

Но мы же от безнадёги надеялись, что убийца поверит, начнёт психовать и совершит ошибку, попытавшись найти эти деньги и забрать их раньше нас, не допустив попадания купюр в лабораторию угрозыска.

Уже утром заметка появится в газете… Конечно, опергруппа будет поджидать убийцу. Но! Вдруг они не успеют вмешаться? Тут мне стало жутко за мать Романа… Убийца вряд ли остановится перед новым преступлением. А пожилая женщина не сумеет ему противостоять…

Нужно уже перед публикацией этого материала ночью мать Романа вывести из квартиры, причём тайно, чтобы даже соседи не заподозрили причастности к этому событию следственных органов. Преступник должен думать, что опера — ленивые лохи, работают исключительно в период рабочей смены с девяти ноль-ноль утра и до пяти вечера.

Короче, мне было предложено побеседовать с женщиной. Меня она наверняка хорошо знает, поскольку, даже переехав в город ещё в юности, частенько наведывалась то к родителям, то к сестре ещё до того, как вышла замуж за пчеловода. Одна беда — я её абсолютно не помнил… Но сознаться в этом перед Аркадием Петровичем мне было неловко. Да попросту невозможно. Я и слов таких найти не смог бы, чтобы после моего признания меня бы не упекли в психушку. А заканчивать свою новую жизнь в закрытом учреждении мне вовсе не улыбалось.

На свой страх и риск я решил сесть около подъезда, где жила мать Романа, и стал ждать. Ну да, делом это оказалось нелёгким. Это в моём прошлом-будущем можно было вынуть телефон и повтыкать в него: хоть видосики позырить, хоть в соцсетях посидеть, хоть фильмец посмотреть. На крайняк книжку почитать или послушать. Хотя ещё и онлайн игры есть, тоже, какое-никакое, а развлечение. Сейчас же, в шестидесятых, занять себя во время ожидания было абсолютно нечем.

Аркадий Петрович просто выручил меня. Видимо, самому не раз приходилось вот так же сидеть и выжидать. Где-то через час после моего восседания на приподъездной скамье он принёс мне книгу. И нет, не уголовный кодекс — дурацкий стереотип, что все законники обожают читать его и мечтают, чтобы все граждане страны наизусть выучили этот фолиант.

Хотя, на самом деле, правда всегда бродит где-то рядом с истиной (во как я пошутил, молоток же?) Коротков принёс мне детектив. На обложке был указан автор Гилберт Кит Честертон. Не, я, конечно, уже читал его романы, но показывать этого здесь и сейчас не стоит. Хорошая литература пока ещё (помню, дед рассказывал!) в дефиците. Поэтому я сделал удивлённые глаза и спросил:

— Детектив? Интересно… — типа я инфу об этом авторе нигде и никогда не встречал.

Дальше всё пошло по нашему плану. Мать Романа меня признала, обрадовалась, потащила в квартиру: тогда ещё это была любимая забава деревенских людей — приглашать в своё городское жилище знакомых и дальних родственников, а также знакомых дальних родственников, приехавших из деревни по делам. Во время чаепития я предложил ей перебраться временно в гостиницу, которая будет оплачена. Правда, пришлось наврать, что Ромочка-одуванчик задействован в серьёзной операции по поимке особо опасного преступника, поэтому здесь будет организована засада. Почти правда.

В квартире же оставили двоих милиционеров, вооружённых и подготовленных. А вот Ганну заселили в гостиничном номере, что, по сути, шло в разрез с законом: местных, имеющих городскую прописку, в гостиницу не заселяли. Но и там оставлять женщину одну было рискованно. Казанцев предложил задействовать Людочку, делопроизводителя в прокуратуре. Естественно, о том, что Людмила — не случайная соседка, а подсадная утка, мать Романа не знала.

Буквально на следующий день Людочка огорошила нас новыми данными. Мать Романа, проникнувшись к обаятельной девушке доверием, сообщила ей, что «её мальчика сбил с пути истинного мужчина со шрамом на лице». Сам Роман нам о такой яркой примете заказчика не сообщил. Подняв старые дела, мы быстро нашли его — это был рецидивист Резаный, уже отбывший два срока, один из которых был за убийство. Нашли его не сразу, а лишь через три дня.

Резаный, прочитав в газете статью о том, что оперативная группа уже вышла на него, как мы и предполагали, полез в квартиру Романа. Он планировал взять мать парня в заложницы, чтобы затем манипулировать им и заставить взять всю вину на себя: убил, ограбил, пытался подставить друга. Тут его и повязали.

Судили обоих, поскольку выяснилось, что, хотя ножом орудовал Резаный, Роман в это время наблюдал за происходящим. Кстати, ограбил одноклассника моих родителей именно он — Резаный планировал получить мзду за убийство из другого источника, ничего не зная про то, что и здесь можно нехило нажиться. Заказчиком выступал начальник ОТК завода, мошенническую схему которого раскрыл Гришин и планировал уволить того с передачей дела в суд.

Матвея, разумеется, освободили. Из подозреваемых он перешёл в разряд свидетелей. О том, как благодарила меня его мать, братья и он сам, говорить, думаю, излишне. Но Мотьке я сказал:

— Никогда не суди людей по тому, что они богаче других, не выяснив, какими путями добыты его богатства. Даже под самым роскошным белым пальто может прятаться грязная душонка.

Не уверен, что Матвей понял моё иносказание, но хотя бы какой-то урок из пережитого он наверняка получил.

Мать Романа на суде кричала проклятия всем, кто выступал свидетелями в деле, давая показания против её «милого и доброго мальчика». Досталось даже судье, за что её вывели из зала суда. В деревню она больше не вернулась. Пчеловод развёлся с ней, а её сестра тоже уехала куда-то из Михайловки — жить там с таким позором и клеймом тётки убийцы она не смогла.

Жених и невеста

Отец после удачной аудиенции с агрономом из Тимирязевки поначалу воспрял духом, а потом снова стал впадать в уныние. На мой прямой вопрос ответил:

— О скотине переживаю. Чем мы коров кормить будем зимой, если ни силоса, ни других зерновых не будет? Можно, конечно, попытаться попросить в долг в других хозяйствах… Но как-то сомневаюсь я, что кто-то поделится. Так что проблема вырисовывается, сын. И как её разрулить, я не знаю.

«И правильно делаешь, что сомневаешься, батя!» — хотелось мне сказать ему. Я-то знаю про грядущий неурожай. Не сможет никто поделиться с другими, потому что у самих будет пусто в закромах. Где же выход?

— Бать, а я вот читал где-то, что в той же Тимирязевке идут исследования, касающиеся топинамбура. Хорошая замена кукурузе, силос из него получается не хуже. Да и как замена картошке будет. Не прям вот на сто процентов, но это лучше, чем совсем ничего. Хранить, правда, сложнее, но его же можно консервировать. Хотя коровам такое не дашь... А если попробовать сушить, а потом запаривать? Да и сажать топинамбур каждый год не нужно — сам хорошо корнями размножается. Ухода, опять же, не требует, можно использовать любые бросовые земли.

Рискуешь ты, Никитос, высовываясь со своими познаниями! Дед рассказывал, что после неудач в 1937 году, когда Наркомат по земледелию принял постановление об обязательном выращивании этой культуры, в колхозах как раз из-за трудностей с сохранением урожая на топинамбур натурально забили. Хотя разработки учёными в этом направлении велись. И только к концу шестидесятых по результатам опытов Н. Андреева и Г. Варфоломеева топинамбур начали высаживать в охотхозяйствах СССР, но исключительно для подкорма диких животных. Однако сейчас-то ещё только 1962 год, до всего это дожить как-то надо…

Отец бросил на меня внимательный взгляд. Поиграл желваками. Промолчал. Задумался. Потом спросил:

— Ты советуешь снова ехать в Москву? Просить семена этого самого топинамбура и разрешение на опыты? Бросовые земли у нас есть… Распахивать их, правда, будет сложно. Зато зелёнку вполне можно будет силосовать и даже кормовую муку сохранить на зиму. С самим клубнями проблема будет… Хотя идея сушить их интересная.

В его голосе затеплилась надежда.

— Па, ну ты и голова! Здорово придумал! — я перевёл стрелки с себя, как будто бы отец сам додумался до этого.

В результате, лишь земля чуточку прогрелась, совхоз начал посадку гороха и топинамбура на корм. Проверяющие из области уже не приезжали, ограничившись лишь телефонным звонком.

Мать перевелась из магазина в школу на освободившееся место, правда, пока не директором, а рядовым учителем. Но её радости не было предела. Это же всегда здорово — работать по призванию, а не только ради заработка.

Мы с Мотькой довольно успешно сдали экзамены на аттестат зрелости в школе. Вернее, я получил в основном «хорошо» и кое-где даже «отлично», а Матвей был рад и скромному «удовл.» почти по всем предметам — для него и это было офигенным достижением. Особенно в данной ситуации, когда было пропущено полно учебных занятий. Я тоже был этим положением доволен — в той жизни, где не было меня, Мотька так и не доучился, попав в тюрьму на длительный срок.

Сейчас же, после последнего звонка, он подал документы в ближайшее ПТУ, где готовили трактористов. «Фазаны», так по старинке дразнили птушников в округе, находились там на полном гособеспечении, вплоть до того, что даже форму и тёплую одежду им выдавали, как и постельные принадлежности в общаге. Для Мотьки это был единственно приемлемый вариант получить профессию.

А вот вступительные экзамены в Ленинградском юридическом институте начинались в августе. Тем не менее подать документы надо было лично, поэтому в конце июня родители собрали меня в поездку. Я волновался, само собой. И вовсе не потому, что боялся путешествовать в одиночку, как думали мои предки, а потому, что подозревал: Валюша раскусит меня сразу же.

Я даже стал сочинять различные варианты, которые могли бы мне помочь выкрутиться из столь щекотливого положения. Кроме идеи придумать что-то про потерю памяти, в голову не шло ничего. Случаи амнезии уже были зарегистрированы, хотя эта тема сейчас не столь популярна, как в двадцать первом веке. Но уж про кратковременную потерю памяти Агаты Кристи, я думаю, должны были бы знать уже и сейчас.

Хорошо, а где причина моей потери памяти? С лошади я не падал, никто у меня не умирал, молния не шандарахала. Должен же быть какой-то спусковой крючок, повлёкший эту амнезию? Ладно, навру, что свалился с крыши, когда латал там дыры. Уточнить подробности Валя не сможет сразу, а пока то да сё — глядишь, само как-нибудь и рассосётся.

Но наша встреча с Валей произошла так, как я и не ожидал. В назначенное для свидания место девушка просто не явилась. Я, слегка обескураженный этим, двинулся в Дом колхозника с запиской от отца — оказалось, у него там были подвязки. Мест в там не было, но мне, благодаря дружескому отношению с папенькой, выдали ключи от какой-то подсобки, похожей на кладовку, куда я и забросил свои манатки. Забежав в ближайшую столовку, перекусил и решил сам наведаться к Вале, благо адрес её у меня имелся.

На мой звонок дверь открыла миловидная девушка, как я понял — Валентина. К моей радости не рябая и не косая. Я протянул ей купленный у бабушек на улице букетик, улыбнулся и поздоровался, но в ответ девушка испуганно оглянулась и прокричала внутрь квартиры:

— Вы ошиблись дверью!

Однако тут же в коридор выдвинулся мужчина довольно внушительных размеров. С рыком «Попался, сволочуга!» он втянул меня за грудки внутрь коридора и размахнулся, чтобы, как я понял, всмятку размазать мой нос. Хорошенькая встреча, радостная…

Я удачно увернулся, кулак рассвирепевшего неизвестно по какой причине мужлана мощно врезался в стену, но он даже не ойкнул.

— Папа! Прекрати немедленно! — заверещала Валя, обхватив свой живот обеими руками. — Ай!

Её лицо исказилось муками боли. Она, прислонившись к стене, стала сползать по ней. Мужлан тут же отпустил меня, подхватил девушку, поднял её на руки и поспешил в комнату. Я пошёл следом. Наверное, мне в данной ситуации во избежании получения травм и побоев лучше было бы ретироваться, но то, что тут скрывается какая-то тайна, стало ясно с первого мгновения. А я не умею проходить мимо них безучастно, уже ж не раз говорил об этом.

— Воды принеси! — рявкнул отец Вали мне.

Я бросился на кухню, налил в стакан воды и принёс. Валя попила и, нежно погладив отца по плечу, сказала:

— Мне уже лучше, папа. Можно, я поговорю с Васей сама?

Мужчина, уже не так злобно глянув на меня, вышел в другую комнату, оставив нас наедине.

— Что это было? — спросил я Валю шепотом. — Ты больна?

Она загадочно покачала головой. Потом, обняв меня руками за шею и наклонив мою голову почти к своему лицу, прошептала:

— У нас с тобой будет ребёнок!

Офигеть и не встать! Сказать, что я удивился — это не сказать ничего. Да уж, дедок-то мой был не промах! И ведь ни словечком не обмолвился ни разу об этом. А мне теперь за его шустрость расплачиваться…

Хотя, когда же дедуля мой успел наследницу-то заделать? Если учесть, что я его место тут занял 17 марта, то случилось это несколько раньше. То есть сейчас у Вали беременность где-то около трёх месяцев. Жаль, я не знаю точную дату, когда она гостила в Михайловке. Но если даже в начале марта, то тогда понятно, почему живота пока ещё практически не видно.

Блин, не планировал я, конечно, детей заводить в столь раннем возрасте. Но раз уж так вышло, надо с честью выходить из положения. Тем более мне вовсе не с руки делать из моей будущей реальной мамы безотцовщину. Поэтому я состряпал счастливую физиономию и с радостным придыханием прошептал:

— Это правда? Я… не нахожу слов! Сегодня же пойдём подавать заявление в загс!

— Я знала, что ты меня не бросишь! — Валя вытянула губки трубочкой, и мне пришлось её поцеловать.

Тут снова в комнате материализовался бугай-папа. Я уже приготовился защищаться, вернее, прятаться от его пудовых кулачищ, но на этот раз выражение его лица было скорее благостным, чем злобным.

— Вот и хорошо. А теперь пойдём, будущий зятёк, чайку попьём да обмозгуем, что да как.

Подслушивал. Да и пусть. Меньше объяснять придётся.

Грандиозную свадьбу решили не делать: мои сюда не приедут, потому что мать не бросит скотину, а отец — совхоз. У Душицких тоже родных кот наплакал. Да и, учитывая состояние будущей невесты, не хотелось подвергать её дополнительным волнениям. Так что решили ограничиться домашним застольем.

Пока мы шли к загсу, я не переставал удивляться всему вокруг. Откровенно пялился на девушек и женщин с прикольными коками на головах, причёсками с высоко поднятыми начёсом затылками. Удивляли меня и платья с квадратными вырезами или «лодочкой». Хотя я, конечно, видел всё это в фильмах — дед любил пересматривать всякие там «Я шагаю по Москве», «Москва слезам не верит», «Бриллиантовая рука», усаживая меня рядом. Но, поскольку здесь я изображал из себя деревенского парня, впервые попавшего в крупный город, мне было грех не удивляться и не хлопать зенками.

По дороге я рассказал Вале о своей находке. Её очень обрадовала весть о том, что теперь оба ключа у нас. Свой она случайно нашла в какой-то старой новогодней самодельной игрушке, скатанной вроде бы из ваты и обмазанной сверху краской. Игрушка стала настолько старой, что вся потрескалась. Валя разодрала её — хотелось посмотреть, что внутри. Там и обнаружился этот ключик.

— Пусть у тебя будут оба ключа. А то вдруг… — и она, достав его из кармана платья, переложила мне в ладонь.

Я заметил, что после последних слов черты её лица стали жёстче и строже. Странная метаморфоза. Только что девушка была весела, и тут неожиданно, без видимой причины, настроение её резко изменилось. Я решил выяснить причину:

— А что такое «вдруг» может случиться?

— Ты что, совсем дурачок? Не знаешь, что во время родов всякое бывает…

И правда, дурачок. Ну, не каждый же день я общаюсь с беременными девушками. Никак не могу привыкнуть к своему новому положению будущего папаши.

— Прости. Я всё забываю, что скоро у тебя… у нас родится девочка, — даже обнял Валю за плечи и немного прижал к себе.

— Понятно. А ты что, не в курсе, что случилось с моей мамой?

— Откуда? Не, ничего не знаю.

Валя немного подумала, даже остановилась, будто бы разглядывая носы своих туфель. Потом махнула рукой:

— А! Всё равно этого уже не скрыть, раз ты скоро будешь членом нашей семьи. Только в деревне никому не рассказывай, хорошо?

Я поклялся, что молчать буду даже под пытками. И Валя, присев на каменную ограду, отделяющую проезжую часть от пешеходной, рассказала мне свою семейную тайну.

История эта была грустной. Мама Вали, Нина, хотела родить второго ребёнка, сестричку Вале или братика. Ребёнок родился, но с отклонением. Валюха не знала, как правильно называется диагноз, но вроде как у плода не сформировались конечности. То есть мясо было, а костей внутри — нет. И по документам он был мёртворожденным. Это несчастье так подействовало на женщину, что она помешалась. Сейчас Нина находится в психушке, не реагирует ни на кого, только качает постоянно на руках свёрнутое полешком одеяло и поёт ему колыбельные.

Я не знал, что ответить на всё это. Просто погладил Валю по голове и чмокнул в пипку носа. В ответ она боднула меня головой в плечо, поднялась, и мы двинулись дальше. Как раз через сто метров находился загс.

Сначала заявление у нас отказывались принимать — мне же ещё не было восемнадцати. Но поскольку у Вали имелась справка о беременности, то, смерив нас презрительным взглядом, толстая тётка сменила гнев на милость. Правда, пока мы заполняли всякие бланки, тётка что-то недовольно бурчала себе под нос. Был бы я в своём времени, давно поставил бы её на место. Но тут я ещё почти ребёнок, так что приходилось мириться и молчать.

Вале-то хорошо, она уже была совершеннолетней и уже успела закончить первый курс того института, куда я только планировал поступить. Даже немного стыдно, что я младше своей будущей жены, хотя год — разве это срок?

Дату бракосочетания назначили на середину июля. И то только потому, что нам некогда было особо ждать, да и мы не планировали устраивать торжественную регистрацию — день был выбран будний.

— А если бы настаивали на торжественной регистрации, ждали бы три месяца. Или даже четыре, — ехидно высказалась-таки толстая мымра за столом. — Пока ждали, невеста бы и родила!

Сунула-таки злыдня свои пять копеек и, довольная собой, сложила руки на пузе. Откуда они только берутся такие?

«Белка песенки поёт да орешки всё грызет»

Ехать домой с новостью, что я скоро стану женатым папашей, мне было страшно. Вот прям натурально страшно… Как я объясню всё это своим родителям, если я и сам не до конца понимаю, что произошло? И, если честно, не представляю, что будет дальше.

В общем, добрался я до городской прокуратуры, нашёл Короткова. Ему и рассказал всё. Вернее, всё не получилось, потому что не объяснять же мне ему, что дед мой сблизился с девушкой настолько, что вот-вот уже я стану отцом ребёнка, к которому сам никакого отношения, вроде бы, и не имею. Но про беременность Вали сказал, и про заявление в загс тоже. И свои сомнения в том, что можно счастливо жить в доме тестя на правах примака и учиться за его счёт, не забыл упомянуть.

— Да… История однако. Не завидую я тебе, Василий. Позиция твоя вырисовывается хлипенькой. С одной стороны — надо семью содержать, работать. А с другой… Тебе без юридического образования никак нельзя, — Аркадий Петрович играл желваками и перекладывал какие-то папки на столе с места на место. — Хотя, вариант есть. Ты можешь поступить на заочное отделение в тот же институт. Правда, тут есть подводный камень: экзамены тогда у тебя будут уже не в этом августе, а только на следующий год уже в июне, и к тому времени у тебя должен быть стаж, желательно, по специальности, — Петрович, бросив перекладывать папки, сел на стул.

— Так-то да… Только кто ж меня после школы примет куда-нибудь, кроме как разнорабочим?

Коротков потёр пальцами переносицу, сделал круг вокруг стола. Потом махнул рукой и широко улыбнулся:

— А я и приму. Ты, Васёк, парень талантливый, следак от Бога! Прямо вот сегодня пойду к начальству с твоим заявлением, которое ты сейчас и напишешь, — он даже хлопнул ладонью по столешнице.

— Ну, не знаю… Было бы здорово, если б выгорело, — в моей душе затеплилась надежда. Настроение немного поднялось.

— Ну и добренько. Так и порешим. А сейчас мы с тобой вот о чём покумекаем… Дельце тут у нас появилось. Сперва как будто бы серийные квартирные кражи шли, ими занималась милиция, уголовный розыск. И было так, пока вор не перешёл на другую ступень… — Коротков стал искать нужную папочку.

— А жить я где буду, если начальство подпишет моё заявление? Могут от прокуратуры дать общагу? — нагло, конечно, я перебиваю будущего начальника личными вопросами, но надо же сразу расставить все точки над всеми буквами.

— А зачем тебе в общагу идти? Мы с женой вдвоём в двухкомнатной квартире живём, в двухэтажке на углу Мира и Сенной. Давали-то её нам в своё время на четверых. Но тёща ещё два года назад скончалась, а сынок... В общем, у нас и будешь обитать, — как о давно решённом сообщил Петрович, вытащил, наконец, нужное дело и раскрыл его. — Вот оно. Смотри внимательно, вдруг зацепку какую найдёшь. Этот неуловимый вор уже год терроризирует жителей Пульчино*, милиция никак не может до него добраться. Осторожный, чёрт! Ни одной улики не оставляет после себя, — Коротков придвинул раскрытую папку мне, встал и нервно заходил по кабинету. — А тут совсем обнаглел. Убил! Мальчишку заколол. Шилом. Так-то парень в школе должен был быть, а тут живот у него, что ли, скрутило, его и отпустили домой с занятий. На погибель… Подписал паренёк себе тем самым смертный приговор.

Коротков набулькал в стакан из графина воды, выпил его залпом и продолжил:

— Короче, было принято решение взять это дело под контроль прокуратуры. Сам же понимаешь: если медведь однажды человечинкой побалуется — пиши пропало. Был просто медведь, стал медведь-людоед. То же самое и с человеком происходит иной раз. Преступит однажды черту, совершит убийство — и с тех пор для него эта запретная грань стирается. Был вроде бы человек — стал убийцей. Извергом.

— Ясно, — я уже погрузился в чтение дела.

А оно, действительно, было непростым. Кражи происходили не просто от балды, а явно по чьей-то наводке. В заведомо бедные семьи вор не лез, а из квартир выносились достаточно дорогие вещи, зачастую купленные не так давно: пылесосы, фотоаппараты, новая обувь и пальто, пуховые шали, чайные и кофейные сервизы, сбережения в деньгах, книги. В общем, то, что можно унести в одни руки. Телевизоры и стиральные машинки оставлялись. Значит, работал преступник в одиночку.

Сначала узнавал, есть ли чем поживиться в квартире, затем отслеживал время, когда никого не бывает дома. Двери открывал отмычками. Собственно, там особого ума и не надо было: замки в шестидесятых годах ставились простенькие, скорее, для близиру, нежели для преграды ворам.

Пульчино было не столько городом, сколько крупной станцией, где большая часть жителей работала на железной дороге. Не то, чтобы все здесь как один были богатеями, но многие совсем не бедствовали. Так что вор всегда находил, чем поживиться, тем более что и шёл он практически всегда туда, где что-то было. У порога разувался, надевал чистые тапки на войлочной подошве, на руки напяливал резиновые перчатки. Одноразовых силиконовых пока ещё не продают, но многоразовые уже продаются, которые после использования обычно тщательно мыли, сушили и пересыпали тальком. Как раз благодаря частичкам талька на полу следаки и сделали вывод про их использование вором.

Так… Интересная зацепочка однако. Я так погрузился в чтение дела, что просто забыл про всё на свете. Аркадий Петрович заставил меня отвлечься, когда уже наступило время обеда:

— Пошли, будущий коллега, подзаправимся. Тут рядом столовая есть, кормят там хорошо, мне нравится.

Я смутился, стал отнекиваться. Дело в том, что с деньгами у меня было туговато, но прямо сказать об этом следаку об этом я постеснялся. Хотя Петрович сам оказался не дурак, понял, где курица гнездо устроила.

— Молчать, младший по званию, — пошутил он, хлопнув меня по плечу. — Сегодня я тебя угощаю. Тем более в столовке мы рассчитываемся талонами — договор у прокуратуры с ней. Как только тебя примут на довольствие — и тебе выдадут такую вот портянку, — Петрович вытащил из кармана и потряс бумажной полосой с напечатанным текстом и печатями. — Так что сегодня я своими талонами оплачу обеды, а завтра ты мне вернёшь. Лады?

Я кивнул. А что? Норм система. Всё лучше, чем кусочничать под недовольное кряхтение малознакомого дядьки, которого ещё неизвестно с какой стати надо «папой» величать.

Обед был вполне съедобным, я налопался от пуза. Мне даже в какой-то момент стало стыдно, что вот, хомячу тут в своё удовольствие борщ с мясом, гороховое пюре с рыбной котлетой, компотом всю эту вкуснятину запиваю, а Лёха там суп пустой хлебает. Но мысль о том, что скоро я смогу помогать семье деньгами, немного смягчила муки совести.

После обеда работать стало труднее — неимоверно хотелось спать. Поговорка «До обеда боремся с голодом, а после обеда — со сном» работала на полную катушку. Но я, героически лупая зенками, всё-таки пытался отыскать в запутанном деле хотя бы ещё одну какую-то зацепочку. Бесполезно…

— Аркадий Петрович, ну ведь не может такого быть, чтобы преступник не оставил совсем ни одной улики! — такую фразу постоянно повторял мой дед, когда мы с ним болтали, обсуждая какое-нибудь детективное произведение. — Даже самая незначительная на первый взгляд деталь может пролить свет на личность грабителя.

Коротков хмыкнул:

— Ишь ты! Говоришь-то как… Словно опытный опер!

Потом подумал и выдал:

— Хотя ты прав, Васёк. Была тут одна мелочь. Опер выбросить хотел, а я отобрал. Припрятал до поры. Подумал: «Ерунда-то ерунда, вроде, но вдруг…»

Он вынул из стола конверт, пододвинул его мне. Я полез в него и вытащил фантик от конфеты «Белочка». Сильно помятый и старательно разглаженный перед отправкой в стол. Правда что, ерунда какая-то. Коротков, похоже, совсем потерял надежду найти преступника, если за такую хлипкую деталь хватается.

— Мать мальчонки, когда её спросили, откуда под кроватью оказалась эту бумажка, плечами пожала. Сами-то они не барствовали, чтобы шоколадные конфеты без причины лопать. Но, говорит, на днях к мальчику бабушка приезжала, по отцу. Гостинцы внуку привозила. Там в пакете и конфеты были, и печенья, и вафли. Видимо, мальчишка не особо аккуратностью страдал, вот и забросил фантик под кровать, чтобы лишний раз к мусорному ведру не шастать.

— А бабушку об этом спрашивали? — я бросил взгляд на следака. — Ну, привозила она внуку конфеты «Белочка» или нет?

— А то! Конечно, спрашивали. По телефону, специально переговоры заказывали. Она ж в Ленинграде живёт. Говорит, что привозила конфеты, и «Белочка» там была.

— «Белка песенки поёт да орешки всё грызет»… — процитировал я сказку Пушкина, вертя в руках картинку с нарисованным на ней грызуном с шишкой в передних лапках и внимательно её разглядывая. — А бабушка, вы говорите, в Ленинграде живёт… Значит, и конфеты она купила внуку Ленинградской фабрики, и уж никак не Киевской. Логично, шеф? — я победно глянул на Короткова, пододвинул в нему разглаженный фантик. На нём красовалась надпись «Укркондитерпром г. Киев».

— Ну, ты орёл, парень! А я чуял, что эта бумажка дорогого стоит, только никак понять не мог, в чём же её ценность зарыта. А ты глянул — и вот она, зацепа! Городок у нас маленький, почты всего две. Сегодня же выясним, кому посылки из Киева приходят. Думаю, немного таких на весь Пульчин будет, — Аркадий Петрович с широкой улыбкой протянул мне раскрытую ладонь, крепкое рукопожатие вознесло меня на вершину Олимпа. — Пиши заявление и потопали скорее к начальнику отдела. Сразу и идеей похвалимся, и его уговорю тебя в штат взять.

У начальника отдела всё прошло, как по маслу. Он меня помнил ещё с дела Мотьки, как я, типа, им помог то запутанное убийство раскрыть, за что ему «звездочку» вручили. А теперь вот подсказку дал, обратив внимание на фантик.

Подполковник щёлкнул ногтём по своему погону и, подмигнув мне, выдал:

— Можно сказать, я твой должник. Когда к работе думаешь приступать, стажёр?

Пока я собирался с мыслями, Коротков за меня ответил:

— Да он уже, Сергей Михайлович, почитай и приступил! С утра корпим с ним над делом серийных краж. Которое уже перешло на кражи с убийствами. И что б вы думали? Голова! Сразу Василий ухватил зацепку. Представляете? К фантику прикопался! И вычислил, что конфеты к нам могли попасть только с Украины! Думаю, дело это с мёртвой точки сдвинулось, и всё благодаря нашему юному дарованию. Так что чего тут рассусоливать — оформляйте стажёра сегодняшним днём. С роднёй у парня всё в порядке, отец председательствует в совхозе нашего района, мать учительствует. Сам в институт юридический поступать собирается, заочно.

— А ты уж, Аркадий Петрович, я смотрю, подсуетился… Всю подноготную парня выяснил, — начальник крякнул удовлетворительно. — Ладно, я подпишу. И даже талоны на питание выдам - Петров в отпуск ушёл, оставил свои, а они уже на следующий месяц не действительными станут. Так что пользуйся, стажёр, пока я добрый. Но если что — вся ответственность, Коротыш, на тебе, так и знай! Кстати, а жить где товарищ Манов будет? В общаге мест сейчас нет.

— Тут, Михалыч, без проблем. У меня угол есть свободный, ты в курсе.

— Хорошо, коли так. Напишешь заявление в отдел кадров, тебе пять рублей будут ежемесячно выплачиваться за проживание ценного сотрудника на твоей жилплощади.

Насчёт ценного Сергей Михайлович явно загнул, понятно, что для шутки юмора, но всё равно было приятно такое слышать в свой адрес.

___________________________

Пульчино* — название города выдумано автором.

Яблучки

— Ты сейчас двигаешься в сторону фотоателье, а я — на почту. Кстати, телеграмму твоим пошлю заодно, чтобы не волновались из-за задержки. Там же у вас улиц-домов не надо указывать, а фамилия у бати такая же, как и твоя? Инициалы только черкни мне.

Блин, вот я лох! Из-за всего этого совсем забыл про родичей. Молодец, Коротков, хоть он сообразил. Я назвал ему инициалы отца.

— Встречаемся около «полукаменного» примерно через час. Если что-то пойдёт не так, разминёмся вдруг, вот адрес, придёшь сразу ко мне, — Коротков сунул мне в руки бумажку с адресом.

— А «полукаменный» — это что?

— Магазин продуктовый так в народе кличут. Можно сказать, центральный, поскольку на нынешний момент он здесь самый крупный. Сначала был деревянный, потом к нему пристрой кирпичный сварганили. Короче, спросишь, тебе любой покажет. Ну, давай! Сфотографируешься для удостоверения и на личное дело, две фотографии надо три на четыре, — Петрович сунул мне в руку помятый рубль. — Не мнись, бери, коль дают. В долг же, не милостыня. Потом вернёшь с зарплаты.

Я чуть не спросил, какие фотки нужны: чёрно-белые или цветные. Идиот, забыл, что пока ещё цветных в обиходе нет.

Фотография меня впечатлила. Хромой мужчина долго усаживал меня на колченогую табуретку, двигал рамой с натянутой на неё белой простынёй, щёлкал выключателями, убирая или добавляя свет. Затем залез под накидку, где у него прятался фотоаппарат на треножнике, вручную открыл объектив и закрыл. После всех этих сильно напоминающих магический ритуал манипуляций он вытащил из аппарата довольно крупный предмет, по размерам напоминающий паспорт, только толще, и унёс его в подсобку.

— Готовы фотографии будут через три дня, — сухо сообщил он мне, выписав квитанцию.

Ну да, я помню из рассказов деда: проявка негатива, печать снимка на фотобумаге, снова проявка, фиксаж, глянцевание. Это не цифровые фотографии двадцать первого века, которые выдаются чуть ли не через пять минут. Ладно, я не спешу, хотя хотелось бы побыстрее.

У «полукаменного» я оказался раньше Короткова. Пришлось потоптаться, ожидая следака, где-то минут пятнадцать-двадцать. Чуть поодаль ступеней магазинчика, прямо на траве, какая-то бабулька торговала яблоками из плетёной корзины.

— Сынок, ты всё одно тута стоишь, поглядай по сторонам, кабы мильцинеры ни нагрянули. Ежели чаво, ты сразу жеж посвистывать начни, ага? — она сунула мне в руки в качестве оплаты за стояние «на шухере» прошлогоднее яблоко, заботливо завёрнутое в кусок газеты.

Борьба со спекуляцией, куда автоматически причисляли любую несанкционированную торговлю, в шестидесятых набирала обороты. Хотя, какая уж тут спекуляция, если люди продавали своё собственное, выращенное трудом и потом? Но не мне судить об этом, тем более сейчас, когда я сам поступаю на работу в правоохранительные органы. Хотя ситуация эта была довольно щекотливой: будущий следак стоит на стрёме, выслеживая милиционеров с тем, чтобы подать знак «вредительнице», устроившей нарушающую закон торговлю в неположенном месте.

Яблоко было вкусным, но ни в какое сравнение не шло с антоновкой из нашего сада. Мать хранила её в погребе, за которым отец следил и постоянно его ремонтировал. Поэтому наши яблоки даже через год были хрустящими и сочными. А у этой городской старушки, возможно, не было запасных рабочих рук и хорошего погреба. И яблоки у неё потому выглядели хорошо так «постаревшими», покрытыми мелкими морщинками, как и само её лицо, кисти рук, шея под узлом платка.

Когда из-за угла вывернулась эта парочка, я сразу же включил «свистуна». Бабулька засуетилась, накрывая свой «прилавок» валяющейся рядом на травке телогрейкой. Но было поздно: эти двое успели заприметить добычу, тут же направились строевым шагом к старушке.

— Нарушаем, гражданочка? Собирайтесь, пойдём в участок. Пятнадцать суток отсидите, штраф заплатите и — дальше можете жить с чистой совестью! — ехидно посмеиваясь, сообщил рыжий.

— Сынок, да за что же меня на пятнадцать суток-то? — затряслась бабулька. — Я же ничаво такова… Токмо яблучки хотела людям раздать… А то ж спортются…

— Раздать, гришь? Ну, давай тогда, мы возьмём твои «яблучки»! — радостно заржал белобрысый, хватая бабкину корзину за ручки.

— Сынки, лукошко-то оставьте! — на глазах старушки выступили слёзы, но она изо всех сил пыталась сдержать рыдания.

— Дед тебе новую сплетёт, — хмыкнул рыжий.

— Нету деда… — сникла бабулька. — В войну на Курской дуге в бою пропал мой дед без вести…

— Так ты ещё и жена врага народа? Раз без вести пропал, значит, предатель! — рявкнул тут белобрысый. — Ныть ещё тут, падла, вздумала! А нам здесь балаганов устраивать не надо. Кстати, ну-ка, выворачивай карманы, быстро! Сейчас проверим, как безвозмездно ты тут «яблучки» свои раздаёшь!

Бабка, трясясь от страха, как осиновый лист, стала выворачивать карманы. Кроме «пятачка» в них ничего не было.

— Беляш, ну ты и дурак! Бабки деньги в карманах не носят. У них для этого другой сейф имеется! — и рыжий, сплюнув в траву, схватил бабульку за платье на груди одной рукой, второй полез ей за пазуху. Старушка заорала, пытаясь прикрыться, но рыжий сунул ей под нос кулачище, тут же продолжив своё поганое дело.

Я понимал, что надо как-то помешать этому безобразию, только не знал, как. Их двое, по комплекции они значительно крупнее парнишки, которому ещё только на днях стукнет восемнадцать, так что силой тут ничего не сделать. Да и нападение на милиционеров при исполнении — так себе развлечение. После такого будет мне и институт, и свадьба с приданым за решёткой.

Рыжий тем временем вытащил из-за пазухи старушки потёртый гаманок*, расстегнул его, грустно присвистнул, обнаружив внутри всего лишь два смятых рубля и мелочь, но всё-таки сунул кошелёк себе в карман брюк. Не побрезговал, сучонок, стариковской мелочью…

Затем, победив бабульку в неравном бою, милиционер побежал догонять своего напарника с корзиной яблок. Старушка бессильно опустилась на траву, спрятав лицо в натруженные ладони. Её плечи беззвучно тряслись. И столько во всей фигурке этой сухонькой бабульки было беспомощности и беззащитности, что у меня самого чуть было не потекли из глаз слёзы.

Я взял бабушку за плечи, поставил её на ноги.

— Не расстраивайтесь, пожалуйста. Им это даром не пройдёт, я гарантирую!

А что я ещё мог сказать, чем утешить её?

В это время и подошёл Коротков.

— Что тут случилось? — задал он вопрос. — Поясните ситуацию!

Понятно, что бабушка не смогла ничего внятно «пояснить» следаку. Зато наблюдающие тут же разложили ситуацию Аркадию Петровичу, даже фамилии участковых, занимающихся беспределом, назвали. Коротков всё чётко зафиксировал в своём блокноте.

— Материальную потерю я вам, гражданочка, частично компенсирую, — Петрович достал из кармана «трёшку» и протянул старушке. — А вот насчёт восстановления справедливости в моральном аспекте нам со стажёром придётся попотеть. Сейчас идите домой, скоро мы вас вызовем в отделение для дачи показаний. До свидания. И, самое главное, не волнуйтесь, гражданочка, мы вас в обиду не дадим.

Уже после ухода старушки следак мне сказал:

— История, конечно, некрасивая. С одной стороны, бабулька эта, и правда, нарушила закон: продавать здесь с рук ничего нельзя. Но с другой стороны эти двое должны были доставить нарушительницу в отделение и составить акт по всем правилам. Отбирать товар и тем более денежные средства у граждан им никто разрешения не давал.

Я попытался вступиться за старушку, донести до Короткова всю глупость закона о запрете продажи плодов собственного труда, доказать, что это вовсе не то же самое, что спекуляция, но тот только махнул на меня рукой.

— Идеалист. Пойми, не нами законы эти писаны, не нам с ними и бороться. А этих сволочей-кусочников мы накажем. Не место таким в рядах внутренних органов. Хотя ничего-то этим поганцам не будет, я думаю… Превышение должностных полномочий только. А так как оружие и насилие они не применяли, угроз открытых тоже не было, то обойдутся лишь устным выговором. Яблоки у них мы не найдём, как и гаманка того с двумя рублями, да и не позволят нам из-за этой малости обыск у них производить. Они же не честного гражданина унизили, а нарушительницу закона… К тому же жену предателя. Доказать-то, что муж старухи честно погиб в бою, защищая Родину, нам тоже не под силу. Страшное клеймо «пропал без вести» многим сломало жизнь…

Супруга Короткова встретила меня так, как будто бы давно ждала и к моему приезду готовилась. Нас сразу же пригласили к столу ужинать. В ванной комнате мы с Петровичем по очереди помыли руки под краном и прошли на кухню. Ел я, не чувствуя вкуса, на автомате. После ужина поблагодарил хозяйку, хотя она была явно расстроена моим подавленным состоянием. Все мои мысли были там, на «пятачке» около магазина.

— Ты приляг, Васёк, отдохни. Можешь книжонку какую почитать — у нас вон неплохая библиотека в шкафу есть, ещё отец начинал собирать, — предложил мне программу действий Коротков.

Я кивнул, выбрал какую-то книжку и умостился на узенькую железную кровать, покрытую тонким пикейным** покрывалом. Пока я тупо пялился в страницы, мой мозг продолжал обрабатывать информацию, пережитую и полученную за день.

Где-то минут через тридцать меня осенило.

— Аркадий Петрович! Я вот что надумал… Эти гады… которые бабульку ограбили… А если им повесить не превышение должностных, а совершение насильственных действий сексуального характера в отношении гражданки, в силу физических особенностей неспособной дать им отпор?

Следак с интересом взглянул на меня:

— Ну, ты и закрутил, товарищ стажёр… А молодец ведь! И, главное, вполне подходяще к ситуации. Поганец старушке за пазуху лез? Лез. Про то, что он там деньги искал, подонок молчать будет, иначе уже вторая статья «грабёж» будет. Хотя… А вот пусть и выбирает, что ему больше по нраву. Только бабушку надо предупредить: если гадёныш выберет грабёж, пусть настаивает, что у неё в гаманке вся пенсия была, — и Петрович довольно засмеялся.

А у меня чуточку отлегло от сердца. Теперь буквы на странице стали складываться в слова, а смысл прочитанного проникать в мозг.

___________________________

Гаманок* — небольшой самодельный женский кошелёк.

Пикейное покрывало** — изделие из разновидности хлопкового полотна с характерным рубчиком, создающим рельефный узор наподобие мелкой «ёлочки» или зигзага, распространено было в СССР из-за доступной стоимости и возможности частой стирки, в отличие от шерстяных одеял.

«И сантехником станешь, если дело потребует»

Вчерашнее посещение Коротковым почты результатов не дало, поэтому с утра мы сразу направились во второе отделение связи. Перебирать бумажки нам даже не пришлось — почтальонша сразу же вспомнила, что из Украины в наш маленький городишко приходят посылки лишь по двум адресам. Внимательные они тут, почтальонши, от скуки или по какой другой причине, но запоминают много нужной и ненужной информации и с радостью ею делятся.

Мы тут же записали оба адреса и рванули в отдел. Ломиться к людям без твёрдой легенды было неудобно, да и спугнуть могли преступника, если всё окажется так, как я предполагал. Пока шли, обсуждали момент: какую выдумать причину для проникновения внутрь чужих квартир так, чтобы не ввести в подозрение хозяев.

— Если только в сантехников нарядиться, — предложил я, вроде бы в шутку.

Наверное, сыграли роль просмотренные с дедом детективы, где опера постоянно врали подозреваемым о потопах, стучась к ним в двери. Если честно, меня лично всегда смешили такие эпизоды: неужели люди и в самом деле настолько наивны, что безоговорочно верят дяденькам-сантехникам? Однако Петрович сарказма моего не оценил.

— Дело, стажёр, говоришь, — тут же зацепился за идею Коротков. — Пойдём парой, спирать будем на то, что потоп сильный хозяева устроили, надо трубы менять. Чем шире фронт предполагаемых работ, тем больше доверия.

— Да я разве против. Только я в работе сантехника полный ноль, — попытался я как-то откреститься от всего этого.

— Ты, Вася, мыслишь не шаблонно, тут ты молодец. Однако, — Коротков поднял вверх палец и замолчал, нагнетая театральную паузу. — Я вот что тебе скажу, стажёр: и сантехником станешь, если дело потребует. И зоотехником, коль надо будет.

Поскольку по одному из адресов числилась старенькая бабулечка восьмидесяти лет от роду, а в другой квартире проживала молодая семья, в которой отец семейства достиг тридцатилетия, решили начать со второго адресата.

Но там нас, увы, ждало разочарование: гражданин Пахомов, хоть и был мужчиной рослым и сильным, однако вместо одной ноги из-под брючины у него виднелась деревянная палка с резиновым набалдашником. В шестидесятых бюджетные протезы были такими в большинстве случаев. Вряд ли на такую приблуду мужик мог напялить тапочку, а если бы он по домам ходил как есть, резинкой, след обязательно бы остался. Так что из списка подозреваемых инвалида мы вычеркнули.

К бабулечке мы шли уже в подавленном настроении. В то, что серийной воровкой и убийцей может быть дама в столь почтенном возрасте, особо не верилось. Да и в соучастницы преступлений дряхлая бабуля плохо вписывалась. Однако нам открыла дверь не старушка, а самая настоящая дворянка! С роскошной причёской, в строгом костюме и туфлях. Нда… Даже в том моём двадцать первом веке женщины дома предпочитали ходить в халатах или спортивных штанах и майках, а не вот это вот всё.

Дама представилась нам Вероникой Андреевной, галантно пригласила нас в дом и перед тем, как мы займёмся осмотром сантехники, предложила «испить чаю». Коротков отказался от чаепития, а я, на правах молодого нахала, сунул любопытный нос в зал. На круглом столе, застеленном кружевной скатертью, стояла вазочка с… конфетами «Белочка»! То, что это были именно конфеты киевской фабрики, не оспаривалось, поскольку фантики сильно отличались от наших куйбышевских или ленинградских: фон, на котором красовался зверёк, был жёлтым вместо зелёного, это даже издалека бросалось в глаза.

Когда мы ковырялись с Коротковым в ванной, стуча инструментами, я выразил сомнение:

— Неужели всё-таки эта бабулечка заделалась квартирным вором? Или просто помогает кому-то обносить квартиры? Что-то мало в это верится…

Коротков лишь пожал плечами:

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!

Вот уж не знал, что следаки знакомы с творчеством Шекспира так близко…

Ясно, что в прокуратуре над нами немало потешались, когда мы заявились туда в рабочей робе и с рулоном стальной проволоки с ручкой на одном конце, похожей на ручку механической мясорубки. Эту фиговину Аркадий Петрович уважительно величал королевой сантехнического инструмента, а Казанцев, без которого не обходилось ни одно сколь-нибудь значимое событие в отделе, попросту называл тросом.

Переодевшись, мы засели думать о том, как нам вывести Веронику Андреевну на чистую воду. Вернее, разговорить. Выведать информацию.

— Казанцев же! — воскликнул я через полчаса наших размышлений.

— Да уж, тот ещё юморист, — отозвался Коротков. — В КВН его надо.

В ноябре 1961 года вышел на телевидении первый выпуск передачи «Клуба Весёлых и Находчивых», который сразу же влюбил в себя практически весь Советский Союз. Так что посыл опера в КВН воспринимался не как что-то оскорбительное, а в некотором роде поощрительное.

— Да нет… Надо заслать его к дворянке нашей! — я даже кулаком пристукнул по столу от возбуждения. — Под видом корреспондента газеты. Выглядит он вполне презентабельно, разговаривать культурно, опять же, умеет. Пусть он выведает у старухи всякие-разные мелочи, подробности: кто заходил, кого она чаем с конфетами поила, — пояснил я. — Не верю я, что этот божий одуванчик… ну, ладно, погорячился, что эта садовая роза-мимоза в период отцветания могла совершить убийство подростка. Как бы то ни было, но парню было тринадцать, он так просто бы не дался старушке, пусть даже и в шляпе.

— Ты думаешь? А что… нам всё равно деваться-то некуда. Давай Казанцева привлекать к делу, мы-то уже свои физии засветили.

Вот так и получилось, что после обеда к подозреваемой в соучастии в кражах и убийстве отправился уже наш Геннадий. Он долго тренировался, репетировал роль, даже написал себе список вопросов, которые собирался задавать Веронике Андреевне, бывшей пианистке городского дома культуры — этот факт мы выяснили по базам архива, его и решили сделать главной причиной взятия интервью у мадам Хмелевской.

Волновались ли мы? А то! Чтобы я не маячил перед глазами Короткова и не топтался на его территории, врезаясь в него, он засадил меня за стол разгребать бумажные завалы, кои у него занимали целый шкаф. Сам же он, разумеется, взял на себя мозговую деятельность. То есть ходил туда-сюда по кабинету и сшибал нечаянными движениями различные предметы со столов и подоконников.

Потом он вспомнил вчерашнее происшествие. Вытащил свой блокнот, внимательно перечитал все записи и составил рапорт, в котором описал недостойное поведение участковых милиционеров Бабкина и Беляева. Рапорт он отнёс полковнику и пробыл там битых полтора часа — видимо, беседа была содержательной.

Когда Коротков вернулся, лицо его было даже довольным.

— Две новости. Одна хорошая, другая плохая. Бабкина выгнали. Приказ «по несоответствию». Считай, с «волчьим билетом» поганца проводили. Воздух теперь в органах будет чуточку чище. Это хорошая новость. А плохая — Беляев остался. Теперь надо постоянно быть настороже, подленькая натура будет искать момент, как нам с тобой жизнь подпортить.

Я тоже улыбнулся — приятно сознавать, когда зло хотя бы частично, но наказано.

У Казанцева всё вышло как нельзя лучше. Вероника Андреевна не заподозрила подвоха, с удовольствием дала следаку интервью и даже что-то там наиграла на расстроенном вдрызг пианино. А что касается нашего расследования, то тут на сцене появились ещё две личности: газовщик от ЖЭКа Ванечка и фельдшер «скорой помощи», имя и фамилия которого остались неизвестными.

Проверку Ванечки и фельдшера пришлось отложить на завтра, так как рабочий день подходил к концу.

— Я только вот чего понять не могу, — Казанцев почувствовал себя причастным к расследованию дела и прям вот натурально решил вникнуть в него глубоко. — У этой Вероники Андреевны не квартира, а самый настоящий музей! Зачем было идти в другую квартиру, чтобы совершить кражу, если и тут можно было натурально озолотиться, так сказать, не отходя от кассы.

— А что тут понимать-то? Вызовы газовщиков и фельдшеров «скорой» фиксируются документально. Это надо быть конченным кретином, чтобы совершать преступление в то время, когда ты сам лично расписался в путевом листе, — Коротков говорил спокойным ровным голосом, без нажима, но лицо Казанцева покраснело и покрылось испариной, как будто бы его перед всеми отчитали на утренней планёрке и прилюдно назвали дебилом. Мне даже стало его немного жаль.

Мы уже собрались с Аркадием Петровичем уходить домой, как к нам в кабинет заскочила делопроизводитель Мария Гавриловна с бледным и перекошенным от волнения лицом.

— Ребята… Война? — прошептала она и грузно опустилась на стул.

— Да вы что такое говорите? — Коротков налил женщине в стакан воды. Протянул.

— Звонили полковнику. Оттуда… — она пальцем указала куда-то вверх. — Я слышала. Ну да, нельзя, но у меня параллельный телефон, и я иногда… — она смутилась и опустила глаза.

— Понятно. Это на вашей совести, нас совсем не касается, — Коротков сделал безразличное лицо. Хотя было видно, что он ждёт более существенной информации от делопризводительницы.

— Ну и вот. Аркадий Петрович, я уверена в вашей порядочности! — Коротков кивнул. — И в вашей, Васенька, — мне пришлось тоже кивком поклясться в своей непогрешимости.

Мария Гавриловна тяжело вздохнула и продолжила уже шёпотом:

— Информация засекречена. Но вышестоящие органы были вынуждены предупредить наше начальство о том, что по стране могут быть волнения. Ну да, из-за повышения цен на мясомолочные продукты и увеличения норм выработки могут начаться забастовки среди рабочих.

— Я не понимаю вашего волнения. Мы с вами не рабочие, у нас нет плана выработки. Хотя цены, конечно, не радуют, но мы вас с полной ответственностью уверяем, что лично мы с Васьком ни на какие демонстрации выходить не планируем, — в голосе Короткова звучал сарказм.

И тут я вспомнил… Дед же рассказывал, что как раз в начале июня 1962 года вроде бы в Новочеркасске было восстание рабочих, которое жестоко подавили силой и оружием. Понятно, что народ, расслабившийся в этой Хрущёвской оттепели после сталинского крепкого режима, не мог поверить в такой поворот. Вот и Коротков сейчас взялся шутить, а зря. Только секретаршу шутка Короткова не развеселила, а лишь заставила нахмурится.

— И это хорошо, Аркадий Петрович, что не планируете. Потому что… Забастовка в Новочеркасске была подавлена… С применением оружия… Были раненые… и убитые… — женщина разрыдалась.

Коротков стоял молча, ошарашенный новостью.

— И когда… когда это произошло? — сумел только выдавить из себя.

— Ещё второго июня. Но информацию тщательно скрывали. Да и сейчас скрывают. Только сегодня решили обзвонить прокуратуры и сообщить о народных волнениях, дабы начальство было начеку. Чтобы не допустить повторения. А про число раненых, погибших и взятых под арест вовсе нет никаких данных. А у меня в Новочеркасске брат с семьёй и старенькая мама… — Мария Гавриловна заплакала.

— Успокойтесь же. Сами говорите, что ничего пока неизвестно, про потери вообще никакой информации. Вы прямо сейчас лучше идите на телеграф и заказывайте переговоры с родными. Просто для того чтобы успокоиться. Я уверен, что ваше волнение пустое — всё с вашими родными хорошо, — следак погладил женщину по плечу, та благодарно взглянула ему в лицо, вытерла слёзы, встала и вышла из нашего кабинета.

— Хреноватенько, — буркнул себе под нос Коротков.

По дороге домой мы заглянули в «полукаменный» — жена Короткова Лизавета попросила мужа отоварить талоны на макароны. До конца месяца надо было поспешить, а то они безвозвратно пропадут.

Цены на молоко и колбасу, по словам Петровича, действительно подскочили. Мне сравнивать цены было не с чём — не торговали в сельпо колбасой и молочкой в те годы.

Пианистка против убийцы

После ужина я прилёг на кровать с листочками, которые предусмотрительно забрал у Казанцева. Вроде бы фигня, не за тем же этот засланный казачок (блин, даже фамилия подходит, надо же!) к Веронике Андреевне ходил, чтобы узнать о творческих планах и нежных старушечьих мечтах бывшей пианистки. Но, помнится, дед всегда твердил: именно в мелочах зачастую и скрывается разгадка преступления. Да и не убудет же у меня с того, что я перечитаю эти записи? Согласен, скукотища смертная эти интервью с бывшими знаменитостями (и с действующими, кстати, тоже), но чего не сделаешь ради истины! Красиво ввернул про истину? Могём, братцы, согласно политики партии.

Итак, поехали.

«Как, вы считаете, классическая музыка воздействует на патриотизм советской молодёжи?» Нда… Казанцев прям вжился в роль журналиста, чешет, как будто весь курс институтский просидел, записывая лекции преподов. Такие вопросы точно человек с улицы не задаст, это он молодец. Но глупость-то какая, прости меня партия и все коммунисты мира! Можно подумать, что Бах и Бетховен прям вот излучают этот самый патриотизм. Сидишь так в зале филармонии, слушаешь сонату Людвига вана, а в крови бушует горячее желание встать и сделать страну чище, светлее, счастливее. Но ведь именно такие вопросы задавали служители газет и журналов и пианистам, и артистам балета, и даже гениям математики.

Интересно, что там бабулечка, роза-мимозная, на эту каверзу ответила?

«Человек, далёкий от искусства, не умеющий чувствовать красоту музыки и природы, поэзии и красок, никогда не научится любить. Любить людей, животных, творчество, свою великую Родину…» Ну, умница же! Здорово выкрутилась, просто гениально, я бы сказал! «Но это мало — просто слушать музыку. Нужно ещё учиться её понимать. И это надо прививать с детства. Вот как раз завтра я иду в школу, где для учеников пятых классов проведу беседу „Лунная соната Бетховена — красота, которая спасает мир“. Кстати, вас я тоже туда приглашаю!»

Стоп стопэ! Завтра! Вероника Андреевна завтра уходит из своей квартиры. Берём во внимание её излишнюю болтливость и наивность, желание поделиться с каждым встречным тем, что она всё ещё востребована, плюсуем сюда её довольно высокий уровень жизни и наполненность жилища ценными вещами... И получаем стопроцентную вероятность того, что вор явится туда завтра!

Я молниеносно вскочил с кровати и бросился к Аркадию Петровичу со своей сногсшибательной догадкой.

А теперь представьте картину. Супруги сидят на диване рядышком, Коротков нежно обнимает жену за плечи, а Лиза склонила голову на его плечо. И тут в эту идиллию врывается псих с горящими глазами, одной рукой размахивающий исписанным листом, а другой подтягивающий резинку тёмно-синих семейных трусов, сильно смахивающих на пышную юбочку до колен, пробуксовывает на повороте и вопит:

— Вот! Завтра! Нам надо срочно что-то предпринимать! Потому что завтра он…

Лизавета испуганно отстраняется от мужа, Петрович смущённо кашляет, приглаживая волосы на затылке, а я, нимало не смутившись, плюхаюсь на место Лизы и продолжаю вопить:

— Веронике грозит опасность! Вернее, кража. Но просто кража лишь в том случае, если она не вернётся неожиданно домой, как парнишка. А если вдруг вернётся, то самая настоящая опасность! Вы это понимаете?

— Так. Успокойся, Василий. Дай сюда бумаги, я сам прочту, а ты поди… штаны, что ли, надень, а то выглядишь, как цирковой силач на манеже в этих трусах, — Коротков забрал у меня листок и насмешливо хмыкнул, кивнув на мои голые худые ноги, чем привёл в некоторое смущение.

Ну, да, чуточку я увлёкся, даже, скажем так, забылся. Хотя не одежда красит человека, и вообще, важно не то, что снаружи, а внутреннее содержание. Тем не менее, я ретировался в комнату, отыскал треники и напялил их. Хотел снова бежать к Петровичу, но тут он сам вошёл ко мне.

— Молодец, Васёк! Нашёл-таки, за что уцепиться. Значит, делаем вывод: завтра вор может пойти «на дело»… Наши действия? Мы, конечно, можем устроить засаду. Только что это нам даст? Застигнем мы, допустим, вора на месте преступления. Какое обвинение выдвинем? Мы же, по сути, ему даже элементарную кражу не сможем предъявить, а всего лишь попытку! И вот на суде эта погань станет твердить, что его бес попутал, что решился он на это в первый раз и больше так не будет… А убийство парнишки так и останется нераскрытым. И нелюдь отделается максимум условкой.

Коротков сидел на моей кровати и постукивал свёрнутым в трубочку листом по коленке. Я уже успокоился и отошёл от эйфории, накрывшей меня от того, что удалось выцепить важную деталь в запутанном деле. Действительно, а что теперь нам делать? Ловить преступника на малом? А стоит ли игра свеч?

— Я вот что думаю, Васёк… Надо эту гадину спровоцировать.

— Заставить его снова применить оружие, а тут-то его и схватить на месте преступления? Это было бы здорово… Только… Вероника Андреевна — женщина пожилая, такое испытание может довести её до… — я хотел сказать «инфаркта», но остановился, поскольку неизвестно, в ходу сейчас этот диагноз или как. — До разрыва сердца.

— Запросто может, парень. А нам рисковать гражданскими никак нельзя.

— Устроить засаду из наших? — подкинул я идею.

— Ну что ты, право, как ребёнок, Васенька… Говорил же уже: даже если наши сотрудники в тот момент, когда вор, собрав сумку ценностей, решит покинуть квартиру, выйдут, предположим, из кладовки, умный вор сам в петлю лезть не захочет. Про «бес попутал» и «больше не буду» я тебе уже говорил.

— Значит, нам надо заставить его напасть именно на старушку. Это же элементарно, Ватсон! То есть, простите, мистер Холмс… — Конан Дойля, я думаю, Коротков читал. — Но напасть он должен не на Веронику Андреевну, а на оперативника, которого… которого он примет за старушку-пианистку!

— Снова ряженого в дело советуешь подключить, — хмыкнул Петрович. — А что? Как вариант. Тебе бы, Василий, театром руководить, а не в розыск поступать, — Коротков хлопнул меня по плечу.

— Не, в розыске интереснее. А в театре я долго не выдержу. Там же надо спектакли разыгрывать по готовым сценариям, а я предпочитаю импровизировать, — отшутился я.

С утра подготовленный Казанцев заглянул к Веронике Андреевне, уговорил её заменить парик роскошной шляпкой — парик нам как раз очень был нужен для операции. Пока пианистка облачалась в подходящий по случаю наряд, оперативнику удалось отыскать запасную связку ключей. Кстати, это вообще был просто подарок архангела Михаила — покровителя следователей. Правда, про покровительство Михаила пока ещё в следственные органы информации не поступало, это уж в нашем двадцать первом даже следаки верить в Бога взялись и святого себе отвоевали. Просто если бы ключей не нашлось, пришлось бы либо раскрывать перед старушкой наш план, что было чревато, либо банально воровать их у старушки из кармана.

План нашей операции обсудили на планёрке и одобрили единогласно. Петрович все лавры как сценаристу навесил на меня, чем я снискал свои несколько секунд славы. Однако изображать Веронику Андреевну мне не позволили. Молод — раз (ох уж опять это моё несовершеннолетие!), комплекция не соответствует — два, физическая подготовка хромает — три и четыре. Зато кандидатура Аркадия Петровича ни у кого нареканий не вызвала.

Самое гадкое из всей этой истории было то, что даже присутствовать при задержании мне запретили. Категорически. Нет, ну вот где справедливость? Ты тут стараешься изо всех сил, выискиваешь зацепки, строишь догадки, составляешь план операции — а тебя тупо сажают за стол разбирать бумажки. Просто потому, что «не дорос ты, Васёк, ещё».

В общем, обедал я без Петровича. Собственно, как обедал — кусок в глотку не лез, чисто выпил компот, оставив и суп, и второе не тронутыми. Зато в столовой ко мне за столик подсела симпотная такая девушка с красивым именем Маргарита. Оказалось, что она работает в нашем же отделе, даже уже учится в юридическом институте заочно, а пока трудится стажёром, то есть так же, как и я сегодня, разгребает бумажные завалы.

Рита была в курсе нашей операции — слухи в отделе разносятся не хуже, чем в маленькой деревне, не смотри, что коллектив практически мужской за малым исключением. Мы поболтали ни о чём, операции коснулись чисто намёками, девушка на прощание накрыла мою руку своей и пожелала держаться.

Красивая она… Жаль, что я уже без пяти минут муж другой. Эх, дедуля! Подстроил ты мне ловушку, просто одной минутной глупостью всю мою личную жизнь спустил в унитаз. Сейчас бы пригласить эту Маргошу вечерком погулять или вообще… К себе в комнату… книжку почитать вместе. А что? Чем чтение одной на двоих книжки отличается от такого же совместного просмотра видоса? Но — увы и ах, любые отношения с противоположным полом теперь для тебя, Васька-Никитос, под запретом.

Где-то в четыре часа ввалился в кабинет Коротков. Он специально не стал переодеваться на квартире у пианистки, чтобы доставить мне несколько приятных минут «прикосновения к прекрасному», как он заявил со смехом. Со спины его фигура действительно выглядела впечатляюще, от Вероники Андреевны практически было не отличить. Под кофту следак напялил «броник», сверху набросил цветастую шаль, а на башку нацепил бабушкин парик.

Продефилировав по кабинету пару кругов, вульгарно вихляя бёдрами и поводя плечищами, Петрович сдался под моим ржачем, плюхнулся в кресло и стал рассказывать, как «брали фельдшера на живца». А в том, что это оказался именно фельдшер, особо сомневаться не пришлось.

Пианистка, разумеется, поделилась с медиком планами ещё во время чаепития, когда он, вызванный по причине повышенного давления старушки, взял из вазочки парочку конфеток. На фантике одной из них он и спалился, поскольку после неожиданного для него убийства произошло мгновенное падение сахара в крови. И чтобы не грохнуться в обморок фельдшер был вынужден слопать конфету. Будь он в спокойном состоянии — ни за что не уронил бы фантик на пол. Но не в этом случае. Рядом с трупом парня, которого он сам же лишил жизни, мужчина в первую очередь старался сохранить свою тушку в сознании.

Однако даже «неудача» в виде необходимости применить убийство не спутала его планы. На кражу квартиры пианистки вор явился строго по расписанию. Когда в сумку были сложены серебряные ложки, шкатулка с драгоценностями, половина которых была чистой воды бижутерией, меховая душегрейка, заботливо вывешенная на виду, антикварная вазочка и даже кружевная скатерть со стола, из спаленки сначала донёсся звук падающей табуретки, а затем уже появился Коротков. Поскольку плотные шторы в комнате были задёрнуты, а прямо перед окнами росли деревья, в помещении царил полумрак.

С табуреткой Петрович здорово придумал! Услышав шум, фельдшер спрятался за штору. Это позволило следаку не изображать удивление при виде незнакомца в своей квартире и светить морду лица, а прямиком двинуться к окну, открыв грабителю спину. Потенциальный убийца сразу же и не преминул этим воспользоваться. Тут его и схватили, прямо с шилом в руке, занесённым над якобы слабой беззащитной старушкой.

Шило оказалось то самое, которым не так давно был убит парнишка. При обыске жилища фельдшера обнаружили и краденые вещи, правда, не все — часть сволочи удалось продать. Но погоду это не меняло, состав преступлений был налицо, и наказание вору-убийце грозило далеко не мягкое.

Нечисть городская

В воскресенье утром я поехал к родителям в Михайловку. Коротков заставил меня взять у него в долг три рубля — на дорогу и подарки родным. В этот раз я не сильно упирался, поскольку понимал, что даром никто меня везти в деревню не станет. Да и Алёшку порадовать городскими гостинцами очень хотелось.

К обеду я уже был на месте. Мать, обнимая меня, даже расплакалась почему-то. А отец, напротив, был сдержан и насторожен.

— Что задержался, сын? Какие-то трудности возникли? — спросил, когда мать выскочила во двор по каким-то надобностям.

— Не то, чтобы трудности… — язык не поворачивался раскрыть главную причину моей задержки в Пульчино. — Просто Коротков предложил поработать перед поступлением в институт сначала в профессии, познакомиться с ней, так сказать, изнутри. Чтобы потом локти не кусать, если вдруг что.

Отец поднял брови и посмотрел на меня с удивлением.

— А как же институт?

— Буду поступать на следующий год. Батя, не переживай, я знаю, что делаю, — попытался я успокоить отца.

— Хлипкое объяснение, — буркнул батя, не скрывая своё подозрение в замалчивании главной причины принятия странного, на его взгляд, решения.

Но подумал и решил-таки принять ответ, по крайней мере больше у нас с ним разговора на эту тему не возникало. Мать вообще никаких вопросов не задавала, только время от времени всхлипывала, вытирая глаза краем фартука. Видно, и она чувствовала что-то... Зато Алёшка был несказанно рад подаренным мною калейдоскопу и крошечному кулёчку конфет. Я не стал покупать шоколадных, ограничившись ирисками — сам их любил всегда больше остальных сладостей, да и хватит их надольше.

— Денег-то откуда взял на забаву Лёхе и конфеты? — только и спросила мать. — Мы ж тебе в обрез давали.

— Мам, я ж теперь работаю. Со следующего месяца ещё и вам помогать смогу. Глядишь, полегче станет, — обнял я её за плечи, чем вызвал вовсе целый поток слёз.

Если честно, эта обстановка стала уже меня изрядно напрягать. Поэтому я даже обрадовался приходу Матвея.

— Ну как, сдал документы в институт? — спросил меня товарищ, лишь мы оказались наедине во дворе — вышли задать корма курам, оставив мать убирать со стола.

— Ой, Мотька… Тут такое дело, что голова кругом идёт.

После того, как я вывалил другу правду, его глаза размерами напоминали пятаки, а нижняя челюсть самопроизвольно опустилась вниз.

— Как так-то? Ты что ж, с Валюхой… это самое? И даже мне ничего не сказал? Когда ж успел? Ну, вёрток же ты, паря! Как угорь…

Удивился. А кто б тут не удивился? Хотя мне тоже показался странным тот факт, что дед ни словечком не обмолвился другану сразу же, как только (ну, вы понимаете же?) Для парней семнадцати лет да с тем советским воспитанием подобное было фактом серьёзным, требующим обсуждения. Хотя бы с самым близким другом.

— Но ты молодец, Васёк! Нечего в примаки идти. Правильно сделал, что в городе работать пойтить удумал. Тут же совсем хреново людям житуха наступила. Земели [1] яблони спиливают во дворах из-за налога — платить-то надо деньгами, а оне жа на яблонях не растут. Продавать яблоки в городе тоже не получается, можно за спекуляцию загреметь. Мои вон даже кур всех перерезали, потому как в августе нечем платить за них. Ладно б неслись, подлюки! Без зернокормов, только лишь на траве и червячках-букашках, прибыли с их никакой нет. А нынча же с ими труба полная, даже хлеба не урвать курям, нда...

Да уж, картинка не самая позитивная вырисовывается. Замордовали сельчан в конец. Отец потому-то вон весь измученный, круги под глазами. Выматывается и морально, и физически. Из бесед с Коротковым я понял, что партия требует с совхозов сдачи мяса говядины в повышенном объёме, причём чтобы выполнить план, спущенный сверху, надо натурально перебить всё стадо, включая телят, дойных коров и племенных быков. А это — натуральная гибель совхоза, просто отсроченная на год.

Понятно, почему отец особо не стал вникать в мои проблемы — у него своих было выше крыши. С какой стороны ни погляди — везде кирдык. Хоть скупай мясо на рынке для сдачи по госразнарядке, чтобы не угодить в список неблагонадёжных председателей из-за срыва спущенных сверху планов.

Рассказывать о своей столь несвоевременной женитьбе родителям сейчас, ясно дело, мне и вовсе расхотелось. И даже не столько из-за банальной трусости, сколько из нежелания доставлять им дополнительные переживания.

— А твои как? — решил я перевести стрелки на Матвея, чтобы хотя бы самому отвлечься от неприятных размышлений.

— А чё мои? Мать снова беременная. Как крольчиха, не надоело же ей? Батяне, похоже, на всё по фигу, он тверёзым-тоть бывает раз в неделю от силы. Ребятня голодает… Сердце кровью обливается, на них глядючи, — Мотька хлюпнул носом.

— Слышь, Матвей… А что бы твоему отцу тоже в город не податься? В Пульчино стройка затевается. Рабочие требуются. Работать, конечно, придётся в полную силу, шаляй-валяй не прокатит, но там хотя бы начальство будет строгое, да и самогон найти не так просто, как здесь, — осенило меня. — Глядишь, остепенится. А как дом многоквартирный построят — всем строителям в нём жильё дадут. Я сам слышал.

— А до этого жить он где будет? Ну, пока этот дом ещё только строиться будет… — Мотька выставлял претензии, которые выставит на сто процентов его отец при озвучивании этого предложения, но в его глазах загорелся огонёк надежды.

— В Пульчино для строителей выделили несколько старых вагонов от поездов. Не айс, конечно, но люди живут, причём даже семьями. Домишко этот в Михайловке потом продать можно будет, хотя бы на слом, на дрова. Немного деньжат всё одно удастся выручить, хотя бы на первое время хватит. Опять же за детсад в месяц на одного платить придётся где-то рубля четыре, а то и меньше — там плата рассчитывается из семейного подушного дохода. Если что, школьников можно временно определить в интернат. Ну, не с голоду же им тут помирать?

Я не сводил взгляда с Мотькиного лица. Тот шмыгнул по своему обыкновению, затем вытащил из кармана грязный скомканный носовой платок и звучно высморкался. Надо же, какие изменения-то!

— Слышь, Васёк… А пошли со мной к нам. Я же не смогу им так всё путно по полочкам разложить, как ты. Да и не станут оне меня слухать.

И тут он был прав. Достучаться до его родителей было не так-то легко. И, если честно, я тоже не очень-то был уверен в своих способностях внушения правильных идей пустоголовым соседям, самым главным ответом которых по любому поводу бывает «Не дорос ещё, сопляк, взрослых людей уму-разуму учить!» Поэтому мне пришла в голову мудрая мысль (и такие иногда туда заглядывают, уж не знаю, с какого перепугу, но вот как-то так случается) позвать и моих родителей в гости к соседям.

Само собой, я ввёл их в курс дела. Отец некоторое время думал, ковыряя кончиком ножа ножку стола. Мать то задавала вопросы, то восклицала что-то типа: «Да как же так-то! Взять — и переехать в чужое место!», потом резко меняла пластинку и уже говорила другое: «А и правда, что здесь деток ждёт… Если, конечно, доживут до взрослости…»

На каком-то этапе отец положил нож на столешницу, хлопнул себя ладонями по коленям и возвестил:

— Пошли. Чем чёрт не шутит… А вдруг и выгорит!

Мать сложила в миску пирожки, которые напекла к моему приезду, а мы не доели, и вся толпа дружно выдвинулась «в гости». Тётка Нина не только удивилась нашему приходу, но и вроде как даже обрадовалась. Особенно рады были ребятишки, которые унюхали в миске что-то съестное. Сразу же расселись вокруг стола, схватив в руки ложки. Мотькина мать попыталась разогнать малышню полотенцем, но моя мама мягко её остановила, поставила миску на стол и ласково сказала:

— Лопайте, вам принесено!

Пирожки из миски исчезли в считанные мгновения. И ребятня тут же исчезла, как будто никого здесь только что минуту назад и не было.

— Поговорить надобно, присядем, — веско произнёс батя.

Родители Матвея послушно уселись напротив председателя. Как ни странно, отец Мотьки был абсолютно трезв. Это я посчитал хорошим предзнаменованием. Но я погорячился: раскачать сельчан на радикальные изменения жизни — дело настолько сложное, что под силу не каждому. В общем, мы не только не сдвинули камень с дороги, но, похоже, даже не раскачали его как следует.

Тётка Нина после речи моего отца сидела, поджав губы, и молча смотрела куда-то в угол избы. Затем вдруг взорвалась гневной тирадой:

— Не пушшу мужа родного я в ентот ваш город! Ни за што не пушшу! Там жа сейчас вся нечисть сгрудилась, творят бесчинствие всякое, такое, што дыхнуть жа некады! Я и Мотьку никуды не пушшу! А то, ишь, ФЗу яму подавай, ага... Пущай дома сидит, за дитями приглядает. Вот! — и стукнула кулаком по столу.

Что-то из ряда вон выходящее творилось. Обычно чтобы выехать в город из деревни на постоянное место жительства приходилось не день и не два председателя совхоза уламывать — старался отец уговорить сельчан остаться, не в кон ему было работниками разбрасываться направо-налево. А тут само начальство добро на выезд даёт, а она вдруг устроила демонстрацию, так ещё и нечисть какую-то приплела. Да и дядька Макар, что было уж совсем странно, супруге в этот раз не перечил, а лишь кивал башкой в такт её словам, словно китайский болванчик.

— Ты что, Нин, с ума нешто сбрендила? — отец даже подался немного вперёд, заглядывая в глаза соседке. — Какая нечисть в городах сгрудилась? Ты ещё Бога тут помяни. Атеистка же! Вон, даже икон никогда у вас в дому не было.

— Енто раньше не было. А таперя вывешу! Не побоюся! Потому как бесы городские вовсю разбушевалися нонче, запросто в хороших людей вселяются и безобразия недостойные хулюганют! — парировала в ответ закусившая удила тётка.

— Погоди, Нин, давай по порядку. Что случилось-то? — вступила в беседу молчавшая до поры мама.

— А то ты не знашь? Мужа Дашкиного, Вальку, помнишь? Чаво сотворили они, ироды, ой-ёй-ёй! — тётка Нина, видно, сильно разнервничалась, поэтому никак не могла складно изложить суть дела.

— А Дашка — это кто? — решил помочь докопаться до истины уже я.

— Сеструха моя, — ответил дядька Макар. — В соседнем селе живёт, в Агапкино. Теперь уже жила…

— И где она сейчас живёт, если из Агапкино съехала? — продолжил я допрос.

И тут наш местный вояка дядька Макар, совсем уж неожиданно для всех, уронил голову на руки, сложенные на столе. Плечи его стали вздрагивать… А тётка Нина тут же бросилась поглаживать его спину и что-то бормотать успокаивающее мягким ласковым голосом. Потом посмотрела на нас укоризненно и прошептала:

— Умерла Дашенька вчерась. В колодце утопла.

Мы сидели и не понимали ничего. Да и что можно было бы понять из всего этого сумбура?

— Вы идитя домой, а я минут через пять сама к вам зайду и усё расскажу по порядку, — добавила тётка, махнув рукой в сторону входной двери.

Ну что ж, пришлось нам выметаться не солоно хлебавши. Но я уже почувствовал остро-пряный вкус запутанного преступления, от которого даже в висках стало покалывать. Хотя ни в бесов, ни в домовых я никогда не верил, но выслушать и записать рассказ соседки мне никто запретить ведь не может?

«Ох уж, эти бабы! Взялись тут жаловаться...»

Действительно, где-то через полчаса в наш дом зашла тётка Нина, мать Матвея. Аккуратно сняв калоши у порога, она прошла в комнату по полосатым дорожками, сотканным из старых тканевых вещей, присела на табуретку у стола.

— Чай будешь? — спросила соседку мать и, получив согласие, налила в кружку отвар из листьев малины и мяты.

Тётка Нина кружку пододвинула к себе, понюхала, но пить сразу не стала — чай должен же был настояться сначала. Помолчав с минуту, она заговорила, но уже не с гневным напором, как у себя дома, а вполне спокойно и рассудительно. Хотя о какой рассудительности может идти речь, когда излагала она сплошные домыслы и сплетни. Но я внимательно слушал всё, что она говорила, и даже делал пометки в своём блокноте — этому меня научил Коротков.

— В прошлом месяце это случилось. Валька, Дашкин мужик, в город подался на заработки. Пару раз телеграммы высылал, шо, мол, всё у него хорошо. Один раз дажа переговоры заказывал на почте. По голосу, Дарья сказывала, доволен был, обещал хорошие деньги в конце месяца привезти, обновы к зиме справить шоба. Ну, вот дня четыре взад он наконец-то и возвернулси з городу. Дашка тадыть ажнель сама до нас добегла, плакала дюже. Верещала, шо мужа ейного кабыть подменили. Вроде б и он — а вроде б и не он. Другой вроде б совсем, — перешла на таинственный шёпот соседка. — Месяц не виделись, Валёк ышшо по телефону талдычил, шо как приедет, как обнимет… Ну, ты, Анисья, понимашь, о чём я? Ежели мужик скучат, он жа первым делом чаво при встрече делат? То-то жа. А тута ни тебе объятьев, ни поцалуев, ни чаво другова. Явился, ботинки сымать не стал, так в них в избу и впёрси, морда разбита, под глазом фонарь шо твоя слива. Енто как? Грит, напали на яво каки-то злыдни и деньгу усю отобрали.

Мать внимательно слушала, не перебивая, лишь иногда покачивая головой. Лично я же ничего криминального пока не заметил. Оно и понятно: мужика избили и деньги забрали, тут не до объятий и поцелуев. Да и ботинки забыть снять на нервяке вполне мужик мог. Эти женщины вечно из мухи слона готовы раздуть! Но слушать историю я продолжил.

— Дарья, само собой, заплакала — жаль же денех-то. Да и мужика тоже. У него, похож, ышшо и нога слегонца прихрамывать стала. «Ты тады, — она грит, — завтрева в милицию обратися. Мож, найдут злыдней поганых». А Валёк вдруг ощерился и рявкнул: «Дура! Башкой пустой совсем думать разучилась! Нихто никого даж искать не станет! А вот на меня енто тень бросить запросто могёт!»

— Ну так что ж… Бывает такое. Не все люди любят при помощи милиции проблемы свои решать, — попыталась мать оправдать поведение Дашкиного мужа.

— Да ты шо, Оня! Аль не понимашь? Енто ж Валька! Он завсегда к милиции с почтением! Сам всех туды посылал, ежли шо где случалось. Прынципьялен всягды до тошнотиков. Был... А тута вдруг: «Не пойду! Нет веры ентим мильциньерам! А ты, баба, не ной, а лучшее мине щец налей, да поболе», — тётка Нина сделала круглые глаза, как будто бы именно эти щи и являлись главным доказательством того, что в мужа Дарьи вселился самый настоящий бес.

— И что? — я не удержался и вставил свои пять копеек. — Мужик с дороги щей попросил — причислим его к чертям за это?

— Так вить Валька щи на дух не переносил! Дажа от запаха капустного яво воротило. Дашка завсегда жалилась, шо из-за ентого никады щец дома не варит, хучь сама их любит без памяти.

Так. Действительно, странность вырисовывается. Хотя на улику это мало тянет.

— Вошшем, дальше-больше. Завалилси ентот чертяка на кровать и ляжит. Тут соседка к ым заглянула, баушка Поля, попросила забор чуток подправить, а то он у ей вовсе рухнул окола калитки. Валька же раньша вечно в селе был в ентом деле безотказный, чуть кто о помошши попросит — тута и он со струментами, тюк-тюк — и готово, ответливый да рукастый. А нынча рявкнул на старуху одиноку: «Шла бы ты, грымза стара, по добру-поздорову! Нынче ни один чиряк на задницу бесплатно не сядет, так-то», — тётка Нина победным взором обвела слушателей.

— Ну да, город ломает людей. Бывает, — поддержал соседку отец. — Деньги почуял, понял, что труд должен быть оплачен. Но это ещё не доказательство…

— Да каки вам ышшо доказательтва надобны! — вплеснула руками тётка Нина. — Вам дельное говорю, а всё как об стенку горох. Подменышем стал Валька, не иначе. Раньше всё у няго в руках спорилось, мастером был на все руки. А нынча коль чаво делать надумает — так луччей бы и не делал. Руки у него будтоть из плеч в задницу переместились. Всё выходит кучеряво да с подвывертом, как у мальца несмышлённого. Я вот ышшо усё думаю, пошто Дарье потемну за водой-то было идтить? Она ж такая баба хозяйственна была, наверняка загодя об том побеспокоилась. Не случалось такова ране, чтоб ввечеру в хате воды не было…

Я задумался. Вроде бы все эти изменения в мужике и можно поодиночке объяснить, а в совокупности картинка вырисовывается в самом деле странноватая. Неужели, и правда, подмена личности произошла? Как, например, со мной. Но разобраться тут точно надо.

— Так в милицию Валентин не ходил? — уточнил я у соседки.

— Он-то не ходил, верняком знаю. А вот Дашка — та ходила. Заявленню писала, да. Тока тама над нею посмеялись, и нихто разбираться не приезжал. Ну, соседи, благодарствую за то, что выслухали, чаем угостили. Домой мине пора, больно уж Макар сильно по сестре убиватся. Боюсь, кабы заначку мою не нашёл и не натрескался с горя-то. А нам завтрева в Агапкино надоть, вопросы с похоронами решать некому. Вальке на всё плявать, он заморачиваться не собиратся. Так и сказал… — тётка Нина хлюпнула носом, вытерла уголка головного платка слезу со щеки, махнула рукой и поспешила к себе домой.

— Завтра с утра мне в город надо. Доложу обо всём этом Короткову, пусть он решает, как тут быть. Но чую я, что нечистое это дело… — ответил я на молчаливые взгляды родителей, хотя подспудно и побаивался попасть под насмешки старшего товарища.

Коротков, что удивительно, высмеивать подозрения тётки Нины не стал, а крепко задумался.

— Знаешь, Васёк, надо бы тут разобраться. Дело это интересное и неординарное. Хотя вполне может и так статься, что это всего лишь бабьи домыслы… В любом случае, сейчас чеши в следственный отдел по району, Дарья эта наверняка именно туда ездила со своим заявлением. Осторожненько разузнай там, что и как, лишнего не болтай. Прокурорским удостоверением не свети — не надо нам, чтобы районные над нами хохотали, если вдруг всё бабскими забобонами окажется. Скажи там, что… да хоть статью в газету пишешь про будни милицейские! Вот. И как-то по-хитрому на эту Дарью Васину тему переведи. Ну, ты у нас сценарист с фантазией, по ситуации разберёшься, что наврать! — Коротков заговорщицки подмигнул мне.

Меня два раза просить не надо. Я уж и так стойку охотничью давно принял и еле сдерживался, чтобы не броситься вынюхивать след.

В следственном районном отделе царила обстановка полной скучищи. Опера все были на выезде — район большой, постоянно где-то что-то происходило: то кто-то раздерётся с применением топоров и вил, то соседи друг у друга кур потырят. Участковых на всё не хватает, вот районные и подключаются. В кабинете сидел один лишь следователь, который представился мне Калининым.

Мою легенду про статью в газету поначалу он воспринял без особого энтузиазма, но вслух поддержал:

— Дело хорошее. Надо больше про нашу работу народу рассказывать.

Следак долго и нудно излагал кучу бесполезной для меня сейчас информации, а я делал вид, что аккуратно всю эту фигню фиксирую. А потом он вдруг выдал:

— А знаешь что, товарищ? Ты, давай, не только красиво напиши обо всём — юморку добавь чуток. Народ любит посмеяться. А то привыкли от одного названия «следственный отдел» в состояние ужаса впадать. Как будто бы это мы всякие преступления сами совершаем, потому именно нас и нужно бояться и избегать. А то, что мы такие же люди и ничто человеческое… Короче, ты меня понял?

Я кивнул. Разговор без моего участия, кажется, выруливал в нужную колею.

— А что, случаются тут и смешные истории? — подбодрил я Калинина. — Я вот слышал, недавно в Агапкино женщина в колодце утонула. Вроде, ваш отдел разбирается.

— Это ты точно подметил. Наш. Только там и разбираться-то особо нечего. Дело выеденного яйца не стоит. Несчастный случай, однозначно. Да и потерпевшая была… мягко скажем, сильно не в себе, — следак полез в шкаф, выискивая папку с бумагами. — Вот. Она незадолго до смерти отметилась как раз. Заявление писала. Ты его можешь и привести в качестве примера юмора. Это надо ж такое насочинять! В здравом уме захочешь — не придумаешь, — Калинин выложил передо мною лист, исписанный мелким убористым подчерком.

Я достал фотоаппарат, чтобы сфотографировать документ, но следак остановил меня:

— Да забирай бумагу себе! Я эту филькину грамоту даже регистрировать не стал. Оставил чисто на поржать. От ить дуры-бабы бывают… Требовала тут, чтобы мы ей мужа вернули. Прежнего. А этого забрали бы куда-нибудь, поскольку он — подменыш. И слово-то какое выкопала — «подменыш»! Надо было её уже тогда сразу в дурку определить — глядишь, и сейчас бы жива тётка была. Но у нас ведь только буйных туда берут, а таких, неопасных, оставляют на свободе. А зря! — Калинин поднял указательный палец вверх, подчёркивая, что мысль его мудра и весома.

В этот момент в кабинет ввалились два опера, разгорячённые удачной поездкой на место преступления — там один сельчанин пытался переехать своего соседа трактором, но безрезультатно. Однако злоумышленника удалось поймать, скрутить и обезвредить, со свидетелей собрать показания. Так что теперь мужичок этот определён временно в камеру до тех пор, пока Калинин не ознакомится с деталями преступления и не будет готов провести допрос.

— Здравствуйте, — протянул мне руку один из оперов. — Оперуполномоченный Михайлов. — А вы какими судьбами здесь оказались, товарищ…

— Манов, — представился я. — Материал для статьи в газету собираю. Про будни следственного отдела.

Михайлов понимающе кивнул и, стрельнув глазом в заявление Васиной, усмехнулся.

— Калинин уже развлёк вас, я смотрю… Да уж. Бывает и такое. Жалуются некоторые, прямо скажем, не по делу. Мужик ноги мыть вечером отказался — заявление! Да не куда-нибудь, а в следственный отдел! — он заржал, его поддержали остальные. — Да если б моя стала на меня жаловаться каждый раз, когда я, ноги не помыв, в постель завалился или вместо навеса дверь в сарае на кусок резины присобачил, тут бы целой папки было мало. Только я б такому сразу же конец положил, у меня баба — вот где! — он сжал кулачище и гордо показал его всем. — Взялись тут жаловаться… дали им волю, погляди-ка! Забыли, как до революции жили?

— Охолони, Михайлов, всё же человек из газеты. У нас в стране равноправие так-то. Не дело тут посторонним свои домостроевские порядки демонстрировать, — успокоил разбушевавшегося коллегу Калинин. — Хотя, конечно, смешно вышло. Она ж там ещё написала в качестве доказательства подмены мужа, что он утром зубы не стал чистить и спать ушёл в другую комнату. Вот так, паря, ляжешь от жены отдельно, смотри, как бы и на тебя заявы за это в прокуратуру не поступило! — добавил следак, подмигивая мне.

Я изо всех сил делал вид, что разделяю веселье присутствующих, хотя сам настрой их и отношение к ситуации меня коробили, потому постарался побыстрее распрощаться с ними и слинял, не забыв прихватить заявление Дарьи.

Дом с приведением

Коротков заявление Васиной взял и углубился в его прочтение с таким серьёзным и глубокомысленным видом, будто бы это не обычная бумага, написанная деревенской бабёнкой, обиженной на своего мужичка, а великие труды Владимира Ильича. В какой-то момент он поднял глаза на меня и хлопнул по листу ладонью:

— Вот! Слушай: «А самое главное — наш кот Рыжик, который просто обожал Валентина, ни в какую не захотел идти к нему на руки. Даже расцарапал ему щёку, чего раньше никогда себе не позволял». Этот факт уж никак нельзя списать на странности женщины. Что касается котов, тут уж я дока, ты знаешь. Кота не обманешь, у них интуиция на порядок выше, чем у людей.

— Да я согласен, Аркадий Петрович. Только в суд с такой уликой не пойдёшь. Да и что это за обвинение… С «подменышем» нас высмеют да ещё и провериться у врачей узкой специализации предложат, — высказал я своё предположение.

Коротков укоризненно зыркнул на меня, но спокойным голосом отдал приказание:

— Марш в паспортный стол. Выясни всё про родителей Васина Валентина. Сдаётся мне, что не один он сын там в семье был…

Блин блинский! Ну я и лох! Всё ж проще простого, а я тут огород городить взялся, увязнув мыслями в бабские суеверия. Конечно же, тут близнецами пахнет!

Однако в паспортном столе ответа на вопрос я не получил: Васина Евгения Павловна действительно когда-то родила сына Валентина, а про второго мальчика записей не было. Но одна зацепочка всё-таки была тут: место рождения было указано не деревня Самойлово, где находился её дом, а город Мичуринск.

Не возвращаясь в прокуратуру, я решил сразу наведаться к самой матери Васина, чтобы уточнить некоторые детали. В деревне я быстро нашёл дом Евгении Павловны. Представился ей, попросил ответить на мои вопросы. Та согласилась, пригласила в хату.

— Простите, Евгения Павловна, за мой сугубо личный вопрос. Вы где рожали сына? — спрашиваю.

— Ой, история, я вам скажу, интересная получилась, — сразу как будто бы даже обрадовалась женщина. — У меня тогда срок-то был всего месяцев семь, но живот — о-го-го! — вот такой вот, — и она руками показала необозримый размер её живота в то время. — Но чёрт меня попутал к матери перед родами съездить, аж в Подмосковье. Думала, время пока есть, успею вернуться домой. Парочка месяцев в запасе так-то по моим подсчётам было в запасе. Ан нет, не успела. Растрясло меня, видимо, в дороге, прямо в поезде и прихватило. На остановке одной «Скорая» и приняла вместе со схватками. В больничке там и опросталась. Тяжёлые роды были, я в бессознанке опосля несколько дней провалялась — крови много потеряла. Врачи мне сказали, что двойнята у меня были, но один не сдюжил и помер почти сразу же. Пока то да сё, его там в общей могиле от морга и захоронили. Я только через стекло на него и смогла глянуть… Маленький он уродился, крохотный. А выживший-то, Валечка — богатырь прям! Он и сейчас у меня красавец, вон какой! — Евгений Павловна с гордостью взяла в руки фотографию сына и ласково погладила её. — Только вот беда — месяц цельный уж носа ко мне не кажет. Не случилось ли с ним чего? Раньше-то кажну неделю наведывался, а тут… Али самой к ним в Агапкино сходить? Да, боюсь, ноги не сдюжат, далеконько сейчас для меня эта дорога, прибаливаю что-то в последнее время.

Я, записав в блокнот адрес больницы, где рожала Евгения Павловна, поблагодарил её за информацию и вышел. Но идти в Агапкино пешком не решился. Стал меня мучить страх за судьбу малышей — деток Дарьи. Уж больно не простая история вырисовывалась, да. Ошибся следак Калинин, посчитав дело не стоящим выеденного яйца, здесь ещё копать да копать.

Попросил местного мужичка одного, у которого во дворе машина стояла, отвезти нас с Павловной в соседнюю деревню. Тот поначалу заартачился, но, увидев мои корочки, обмяк, согласился. Евгения Павловна сильно обрадовалась возможности повидать сына и внучек, быстренько собралась.

Приехали мы. Дом у Васиных стоит большой, добротный такой, хозяйство тоже немалое. Чувствуется хозяйская заботливая рука. Хотя некое небрежение начинает прослеживаться. Будто бы этот самый заботливый и рачительный хозяин убыл, а новому плевать на всё с высокой колокольни. Обед уже скоро, а куры кудахчут в стайке невыпущенные, корова дуром из сарая вопит — никто её не доил, видно, да и в стадо не проводил. Даже собака на привязи скулит без воды.

Лже-Валентин — а я уже был уверен в том, что это вовсе не Валентин — на диване валяется, как ни в чём не бывало, Журнал какой-то листает. Дети в уголке прижались, сидят молча. Бабушку увидели — к ней бросились А сын матери даже не узнал. Да и Евгения Павловна смутилась, шепчет мне:

— Не Валечка это, хотя похож сильно…

Пока старушка бросилась с коровой разбираться, стал я осматривать место, где якобы произошёл несчастный случай. Интересная картинка там вырисовалась: кто-то недавно как будто бы специально цепь так закрепил, что ведро вист несколько бочком, а чтобы его вытянуть, надо сильнее наклониться над колодцем, чем обычно. А тут ещё мне слова Мотькиной матери вспомнились про то, что Дарья никогда бы такого не допустила, чтобы к вечеру в доме воды не было.

Подоила Евгения Павловна корову, я воды ей налил да сена подбросил, а потом попросил женщину чайку приготовить, мол, уезжать мне надобно в район, на дорожку горяченького охота. Та засуетилась, свои гостинца на стол выложила, которые внуками из дома прихватила. Уселись мы все вместе, только «Валентин» отказался, объяснив коротко:

— Пей вода, ешь вода, ср*ть не будешь никогда - *опа паутиной зарастёт!

Я заметил, как пожилую женщину перекоробило от таких слов сына. Сидим, пьём чай на кухне. Детки немного оживились, стали рассказывать свои немудрёные истории.

— Вечером вчера тётка Нина с дядькой Макаром приходили. Только папка их выгнал, сказал, что не намерен всяких родственников-голодранцев привечать, — прошептал мальчонка лет десяти. — А дядька Макар добрый, он нам игрушки привёз, а тётка Нина супа. Мы уже два дня супа не ели, как только мама… — и он не сдержался, заплакал, уткнувшись в согнутый локоть на столе.

— А ещё папа зачем-то воду из вёдер всю вылил, — между делом сообщила младшая девочка, лет семи. — Сказал, что чуть позже мы с ним вместе пойдём на колодец… А я боюсь.

Это было последней каплей. Картинка в моём мозгу почти сложилась. Я незаметно, сделав всем знак молчать, вышел из дома и пошёл искать телефон. Он, единственный на всю деревню, оказался у продавщицы. По нему я сообщил обо всём Короткову, а тот тут же, не мешкая, выслал наряд милиции. «Валентина» арестовали, ещё и получил он от наряда знатно за сопротивление властям при исполнении.

Евгения Павловна находилась в шоковом состоянии. Она уже начала догадываться, что произошло много лет назад, кем вырос якобы умерший при родах сынок её и что с её кровиночкой Валентином случилась беда, раз не смог он домой вернуться.

Я пообещал женщине разобраться с этим делом и постарался её отвлечь от дурных мыслей разговором.

— А я вот слышал, что у вас в Самойлове дом с привидениями есть. Это правда?

— Что? А, это… Есть. Не дом — целый дворец. Раньше там помещик местный жил, ещё до революции. Самойлов. Жена у него, княгиня, красавицей была писанной. Не злые были они, к народу с душой относились. Мария Пахомовна даже школу для крестьянских деток в селе открыла, хлеб с киселём между занятиями выдавала. Барин-то только посмеивался, но не спорил с любимой. Да и он от неё не отставал. Когда у кого сильный неурожай случался, зерном помогал из своих закромов. Соседние-то деревни сильно, бывалоче, голодали, а мы — нет. Выживали как-то с барской помощью. А как про революцию стало известно, они с супругой-то, похоже, решили за границу уехать — тогда многие помещики так делали. Долго не хотели с места насиженного съезжать, да только слухи поползли, что новые власти не жалуют помещиков, могут и убить, если им чего не понравится. Вот и поехали.

Бабка задумалась, отхлебнула чая. Я ждал продолжения, да и ребятишки внимательно слушали занимательную историю.

— Только вот не удалось им уехать-то. Утром за околицей девки, что за ягодой в лес пошли, наткнулись на карету перевёрнутую, без лошадей и пожитков, да труп Самойлова. Лопатой ему голову изверги отрубили. А чуть поодаль вторая лужа крови была, только Марии Пахомовны нигде поблизости не было. Не знай, утащили княгиню разбойники, чтобы поиздеваться вдосталь, не знай, просто не добили, да она сама куда ушла. Но народ балакает, что превратилась барынька наша в приведение и стала убийцам мстить…

— Вот как! В приведение превратилась, значит. А убийц, я так понимаю, власти не нашли? — подбодрил я старушку вопросом.

— Нет, они особо и не искали. Бары ведь Самойловы были, значит, против революции. Мужик в кожанке, что приехал разбираться с делом, так и сказал: «Туда им и дорога! А то вздумали тут бежать… От революции не скроешься!» Вот и всё.

— А эта княгиня… Как она мстила убийцам? — история меня эта уже начала интересовать по-настоящему.

— После отъезда Самойловых в доме остались горничные да прислуга — куда ж им, болезным, деваться-то? Своих хозяйств у них отродясь не было. Да и изб даже не имели, чего уж там. И вот где-то через месяц, мож, больше — не упомню уже, а только нашли утром в прихожей Гришку, управляющего имением, с проломленной башкой. А рядом с ним след босой женской ступни, кровавый. Да народ поговаривал, что видели якобы около дома женскую фигуру в белом, а на голове — венок из каменьев, Мария Пахомовна в нём из дома и уезжала, когда всё это произошло в ними. Из дома в тот раз пропала картина со стены — княгиня на ней изображена была. Да с самого Гришки жилетка, вроде бы как, стянута была — это по словам горничных, что там обитали пока что. Жилетка-то та князя была, Гришка, подлец, одёжу барскую присвоил да рядиться в неё начал. Это была первая жертва приведения.

— А что, были и другие?

Евгения Павловна пожевала губами и задумалась.

— Были. Второй была горничная княгини Марфутка. Правда, в этот раз ничего не украдено было, а вот след кровавый босой ногой был. И опять нашлись те, кто белую фигуру в венце видал. Только хотя следователь сказал, что это другой след, не такой, который был в прошлый раз около Гришки, но народ ему особо не поверил. Так и стали болтать, что приведение княгини мстит за свою смерть, не хочет, чтобы в доме ихнем кто-то жил. Только я мало верю, что Марфутка в том убийстве за околицей как-то замешена была. Если только под горячую руку вору попалась, а он уж придумал обставить дело таким вот образом. Но после того случая из дома барского все съехали.

— И что, так и стоял дом пустой с той поры? — поинтересовался я. Некоторые догадки уже зашевелились у меня в голове…

— Пытались там устроить сельсовет поначалу. Но через пару дней председателя сельсовета убитым нашли. И снова фигура в белом, и снова кровавый след… Больше не стали судьбу искушать. Заколотили дом. Хотели даже сжечь, но Парамонов, тот, в кожанке, строго пригрозил, что ежели с домом что приключится, расстреляет каждого, на кого падёт хоть малейшее подозрение. Он горяч был на расправу, потому никто и ослушаться не посмел. Так и стоит этот дом теперь. Иногда гости городские приезжают, их по залам-лестницам водят, показывают-рассказывают, вроде как музей он теперь.

— А кто такой этот Парамонов? — дело это меня уже увлекло с головой.

— Да кто ж его знает… Поговаривали, что родня его какая-то в Самойлово жила, а сам-то он в городе обретался. Где-то в органах службу нёс, пистолет у него был. Потому никто с ним и не решался спорить. Частенько он в наше село заезжал и после, то и дело какие-то обыски по избам проводил — всё по сундукам шарил, искал что-то.