В шаге от вечности

Эпиграф

«Самурай придерживался воззрения, что то, что серьезно

для обыкновенного человека, для доблестного – лишь игра».

Йохан Хейзинга. Homo Ludens

Экспозиция. Китайская комната

За пеленой дождя угадывались поросшие вековыми соснами холмы. Они были далеко внизу. Объект находился на вершине горы, поднимавшейся над холмистым девственным пейзажем.

«Феникс» уже выполнил вертикальный взлет, трансформировался в крейсерскую форму и набирал высоту. Бронированный транспортник отсюда казался игрушечной моделькой, но национальные опознавательные знаки были еще видны, как красные точки.

А на земле в тон им перед главным корпусом лаборатории подрагивал на флагштоке красный флаг с россыпью звезд.

Флага ООН рядом не было. Зато было полотнище из натурального шелка с эмблемой «Фаньчжун-системз» – горой бессмертных Фаньчжун на панцире гигантской черепахи Ао, держащей на себе мир.

«Чудовищная пошлятина, за которую мы заплатили пятьдесят миллионов глобо», – говорил об эмблеме основатель компании. Но теперь этот фирменный знак был известен во всем мире, как и его упрощенная версия, логотип, в котором гора превратилась в латинскую букву “F”. Раньше на эмблеме были еще мудрый змей цилинь и дракон лун, но их убрали при ребрендинге.

Такая же эмблема с горой и черепахой красовалась на хвостовой части могучего судна, взмывавшего в небеса. Хоть это и был гражданский транспортник, от боевых моделей он отличался только тем, что с него была снята часть вооружения. При необходимости то можно было всегда навесить обратно.

В мире была всего одна крупная страна, сохранившая армию в полном объеме.

«Феникс» был способен перевезти взвод солдат с боевой техникой. Но на вертолетной площадке, посадочные огни которой уже погасли, остался всего один человек. Высокий, в плаще с капюшоном.

Он стоял, как изваяние, а к нему семенящей походкой шел другой – молодой и низкорослый.

– Здравствуйте, господин Бао, – приветствовал старшего младший, поправляя очки.

Это был мужчина, которому раньше дали бы на вид лет тридцать, с копной растрепанных волос и полноватым лицом подростка, контрастирующим с тщедушным телом. Сейчас так можно было выглядеть и в сорок, если следить за собой.

Взгляд у него был напряженный, бегающий, но совсем не загнанный. Наоборот, он смотрел с вызовом. На нем была форменная синяя куртка и брюки с эмблемой комплекса «Волшебная гора».

– «Товарищ Бао», – поправил его старший, человек в плаще, выделяя фразу интонацией. – Я вернулся на государственную службу. И я тут как должностное лицо. Мне поручили контроль протоколов безопасности.

Через долгих пару секунд добавил:

– Здравствуй, сяо-Вэй.

Он сказал это вроде бы дружелюбно, но по тону было ясно, что речь идет не о заботе и расположении. «Маленький Вэй, малыш Вэй» – звучало почти уничижительно от того, кто дружеских чувств к нему не питал.

И это не ускользнуло от младшего. Тот надулся, губы его искривились в усмешке, но он сдержался.

– Как она? – сухо спросил Вэй Ли. Никакого подобострастия и покорности в его взгляде не было.

Знали они друг друга давно, поэтому могли отбросить формы вежливости.

Старший не ответил. Старшим он был по возрасту, а статус у них был почти равный. У него было худое костистое лицо, а наброшенный капюшон и длиннополый плащ придавал ему сходство с монахом. Впрочем, он откинул капюшон, поскольку этого требовали правила минимальной вежливости, показав блестящую лысину. На вид ему было лет пятьдесят, но это нельзя было сказать наверняка. В его движениях и походке угадывалась военная выправка. Капюшон не был нужен: несколько дождевых капель, вздумавших упасть с почти чистого ночного неба, наткнулись на невидимую преграду в нескольких метрах над их головами и просто испарились. Меры безопасности тоже были невидимы. Но это не делало их менее эффективными. Ни живое существо, ни искусственный аппарат не смогли бы приблизиться к вершине горы.

Светили звезды. Осени в горах Куньлунь провинции Цинхай почти всегда холодны, и на такой высоте над уровнем моря скоро должен лечь снег.

Раньше тут была радиолокационная станция, но ее демонтировали лет двадцать назад – не потому, что в «Едином мире» она была не нужна, просто ныне с ее задачами справлялись устройства в тысячу раз меньше и дешевле.

Поверхностная часть комплекса была состояла из нескольких железобетонных зданий в два этажа и десятка одноэтажных модульных сооружений. Чуть поодаль стояли гаражи, ангар и наземная часть хранилища жидкого топлива. Оборудование требовало много энергии, и необходимо было подстраховаться на случай прекращения ее подачи. Энергия поступала не по лучу, а по проложенному глубоко под землей кабелю. Никто не стал бы демаскировать это место, посылая сюда энергию с орбитального «Гелиоса» или передающей станции Единой Энергосистемы Китая.

Все вместе это походило на воинскую часть Корпуса мира или национальных вооруженных сил Китая. Но основная часть находилась под землей, и уходила так глубоко, что нижние уровни лежали ниже, чем окружающая плоскогорье долина.

За человеком, который сошел с вертолета, как верная собака следовала самодвижущаяся больничная каталка на гибкой «подошве», которой даже сложный ландшафт был нипочем. Аппарат жизнеобеспечения прятался в ее основании. Под полупрозрачным стеклом угадывались очертания силуэта, который был слишком мал, чтоб принадлежать взрослому.

– И вам не жалко? – вместо ответа наконец спросил человек в плаще.

– Нет, конечно, – тряхнул головой младший. – Это же для нашего общего дела. Мы не какие-то западники. Мы трудимся для Партии, которая есть настоящий авангард человечества. В отличие от жалких ревизионистов, присвоивших наше название.

Нельзя было сказать, издевается он или серьезен. Если бы подобное говорил человек запада – это был бы сарказм. Если бы говорил китаец западному дикарю – это была бы изощренная ложь с целью запутать и добиться своих целей. Но если это говорит китаец китайцу, то каждое слово означает именно то, что оно называет… и места уверткам и экивокам нет.

Однако тут случай был сложнее. Это говорил китаец, стажировавшийся в Кремниевой долине, закончивший постдокторантуру в MIT и половину жизни проживший в Северной Америке, да еще и с четырнадцати лет работающий с нестандартными вычислительными системами – и тут даже психолингвист не смог бы распутать всей паутины прагматики высказывания.

Похоже, почти физическая боль от скрипа мозговых шестеренок отразилась на лице старшего, который был человек старой закалки. Он молчал, буравя молодого взглядом. Явно хотел придушить проклятого вундеркинда по фамилии Вэй (в китайском фамилия ставится перед именем, но глупые западники часто путают). Но не мог. А тот продолжал говорить.

– Мы делаем это для нашего великого народа, – Вэй Ли подбоченился и выпятил подбородок, – Нет, для всего прогрессивного человечества, которое ведем за собой в будущее. Наша цель не в том, чтоб выросли котировки акций, а в том, чтобы нести свет разума в мир.

На такое многословие старший ответит кратко:

– Прекрати балаган, малыш. Я хотел сказать… сяо-Вэй, тебе не жалко топлива? Чтобы везти ее сюда.

Глаза немолодого смотрели насмешливо.

Это было еще хуже, чем прямое оскорбление. Лучше бы он назвал его болтуном и выскочкой. На секунду в глазах младшего загорелась истерическая злоба, говорившая о том, что он совсем не так безобиден. Но он опять сдержался. Видимо, понимал, что даже у его протекции есть границы.

– Это был попутный борт, ляо-Бао, – назвал гостя «стариной» Вэй с таким же сарказмом, без дружелюбия, – Вы все равно летели в Западный центр с оборудованием.

– Да. Но нам пришлось отклониться от курса. И это последний раз. Остальные образцы ты будешь возить в личном коптер-каре! Каждая боевая машина на счету. Армия приведена в боевую готовность.

– Армия? Они больше не прячутся за эвфемизмом «Национальные силы безопасности»? Мировой совет сел в лужу? Все валится у них из рук? – скороговоркой спросил ученый. – Будем помогать им? Нам мало половины, хотим контрольный пакет? А не боитесь откусить больше, чем сможете проглотить? Это все-таки не утка по-пекински.

Лицо старшего вспыхнуло, кулаки его сжались.

– Не твоего ума дело! Даже не моего. Я разговариваю с тобой терпеливо потому, что твой отец был великим человеком. А ты…

Он наверно хотел сказать: «щенок, сопляк…», но сдержался. Процедил уже тише, сквозь зубы:

– Главное. То, за чем я здесь. Эксперименты с живым материалом пора прекращать.

– Может, пойдем внутрь? – с тревогой перебил его ученый.

– Мы надежно прикрыты. А я тороплюсь. Повторю для слабослышащих. Хватить мучить зверюшек.

– Почему? – он опять теребил очки, хотя зрение у него явно было нормальным или выше. – Они ничего не стоят.

– Это бесполезная жестокость. А жестокость не должна быть бесполезной. Я не знаю, что вы с ними делаете… но не понимаю, почему Совет директоров это поощряет.

– То, что мы там делаем не вашего ума дело… товарищ Бао, – неожиданно резко ответил руководитель научного проекта. – У вас нет допуска внутрь. Отдайте образец и направляйтесь в казарму охраны периметра. Я вам приказать не могу, но мне только что переслали распоряжение заместителя министра внутренних дел товарища Джана. Касательно вас. Он приказывает вам поступить в распоряжение господина регионального директора Юаня. А последний уже связался со мной и объяснил мне круг ваших обязанностей. Контроль за внутренней безопасностью в них не входит! Только внешней. Официальных полномочий требовать остановки проекта у вас тем более нет. Это самоуправство.

Ученый смотрел на офицера дерзко, как вряд ли мог бы смотреть младший на старшего в конфуцианском мире. Но он был из родовитой коммунистической аристократии, хоть и пошел в науку, нарушив семейную традицию. Отец его принадлежал к новой партийной гвардии времен железного Си Цзиньпина и Торговых Войн, а прадед занимал посты еще при Мао. Устраивал чистки, выводил на чистую воду оппортунистов и низкопоклонников перед Западом. В общем, «малыш Вэй», даже если не брать во внимание его опыт и таланты, был кем угодно, но не безобидным интеллигентом. Последнему такое дело никогда бы не доверили.

И тот, кто стал бы на него давить, рисковал отправиться в Тибет сторожить пастбища яков. Поэтому и не боялся он простого солдафона без рода и племени, который кичился тем, что в молодости «воевал». Но с кем воевал? Уйгурские повстанцы – это не Советский Союз времен конфликта за остров Даманский. Такие герои войны, подумал Вэй, правильнее называются карателями. Впрочем, почти все военные, оставшиеся в мире, по его мнению, попадали под это определение.

К тому же на объекте была собственная внутренняя охрана, которая подчинялась только директору Юаню и его представителю. И председателю, конечно. И самому главному Председателю в столице. А вот министру и его людям – нет.

– До меня дошли слухи, сяо-Вэй, что ваши эксперименты с нейросетью… переходят все рамки.

– Слухи? – ученый приподнял брови. – Пока эти слухи не облачены в форму документа… они ничто. А я думаю это сторонники байесового подхода опять интригуют. Ведь так? Хотят, чтоб проект отдали их отделу. Какую новую гадость они придумали?

– Знаешь, Ли, – офицер посмотрел на него пристально, явно пытаясь давить на психику. – Я атеист. И я своими руками убил пять человек, а еще по сотне подписал приказ о «упрощенном». А уж скольких при попытке к бегству… Но мне не нравится то, что вы делаете.

– А что мы делаем? – ученый захлопал глазами, как ребенок.

– Лезете в душу. В то, что вы не создавали.

– Бред какой. Сколько вас мракобесов среди офицерья. Это не душа. Речь идет о считывании программы.

– В общем так. У тебя есть неделя, чтоб свернуть эксперимент, доктор… Франкенштейн. Ликвидируй образцы и сотри все данные. Я проверю сам.

– И не подумаю. И не надо мне угрожать. От кого поступило это распоряжение?

– Делай что я сказал!

Вэй Ли и не думал подчиняться. Видимо, он четко знал границу, которую товарищ Бао не перейдет.

– А вы слышали, что «Пирамида» наступает нам на пятки? – спокойно спросил он.

– Какое это имеет значение? Вы новости смотрите? У «Пирамиды» возникли некоторые, хм, проблемы в Мексике. О них не беспокойтесь. Беспокойтесь о нас! Мы… группа товарищей из МВД и Отдела национальной безопасности, считаем, что, этот проект опасен. Он может вызвать ненужную шумиху. Скоро большие перемены.

– Я тоже думаю, что они грядут, – улыбнулся Вэй Ли.

– Так вот. Если просто продержимся без потерь, останемся в выигрыше. В Пекине тоже будут перестановки. И проект «Духовный мост» не в приоритете. Надо не высовываться и сохранить то, что имеем. Так будет лучше и для фирмы, и для Поднебесной. И для тебя. Мой дед говорил, что, когда начинается шторм, надо сидеть дома и не выходить в море. Он был обычный рыбак.

– Передайте своей «группе товарищей», что я в их игры не играю. И их не боюсь. А вы не Кун-цзы, чтоб грузить меня своей версией учения для недоучек. Именно в шторм и надо выйти в море… если хочешь поймать особую рыбу, не опасаясь конкурентов. Если бы вы больше читали и мыслили как ученый… вы бы поняли. Но вы рассуждаете как рыбак, только и всего, – срезал его Вэй Ли. – А к любому риску я готов и беру его на себя.

– Значит так? Хочешь по-плохому? А не боишься, что…

Офицер не договорил и застыл. Ученый тоже заметил, куда устремлены глаза его собеседника, метнул туда быстрый взгляд… и так же замер.

Пораженные, они стояли, пока к ним шла фигура из дождевой воды. На ходу фигура начала менять цвет и обретать плоть. А через секунду перед ними стоял – совсем не по погоде одетый, в летних брюках и рубашке с коротким рукавом – сам господин Председатель совета директоров Дин Чжун, который в англоязычном мире звал себя Джон Дин. Он был невысокий, ниже Вэя почти на голову, не говоря уже об офицере Бао Лине.

Маленький, будто его самого доставили почтовым дроном его фирмы – в коробке, которые были знакомы когда-то всему земному шару. Джон Дин был почти коротышкой, карликом. Но никто не стал бы относиться к нему без должного уважения.

– Доброго вам дня, – услышали они тихие слова.

– Здравствуйте, господин Председатель Дин! – в один голос выговорили они.

– Так уж получилось, что я был свидетелем вашего разговора. Так вот. Я разрешаю продлить эксперимент руководителя проекта Вэя еще на два месяца. Продолжайте, коллега. Последние шаги перед вершиной часто трудны. Но у вас все получится.

Похлопал по плечу ученого, кивнул и зашагал прочь, насвистывая. Отойдя к краю площадки, огороженной метровым бортиком, остановился над пропастью, посмотрел вниз.

– Но помните, что можно потерять все, если не рассчитаешь силы. Мудрость в том, чтоб отличить невыполнимую задачу от трудной. И прозрение от гордыни.

Постоял еще несколько секунд, потом потерял краски, стал водянистым… и растекся обратно в лужу.

Водяной голем. Материалы с памятью формы были не новой технологией. Но использование для этих целей молекул воды… к этому трудно привыкнуть.

Все еще замерев, два человека наблюдали, как лужа стала ручейком, а потом поток маленьким водопадом низвергнулся со скалы.

– Это большая честь, – пробормотал старший сквозь зубы. – Цени ее, сяо-Вэй. И не подведи его. Иначе пожалеешь.

Но ученый его не слушал. Он стоял с торжествующим видом, наслаждаясь своим моментом триумфа. Уж теперь офицер и его друзья в МВД не будут совать палки в колеса эксперименту. Господину Дину были не нужны даже высокие покровители. Он сам мог оказать покровительство кому угодно. И если другие жили в страхе, что им придется покупать для себя пулю, то ему это, судя по всему, не угрожало. Иногда казалось, что даже пуля его не взяла бы. Зато те, кто ему переходил дорогу, часто эти пули для себя «покупали».

И все же господин Председатель был похож на мартышку. «Или на магистра Йоду», – подумал руководитель проекта «Духовный мост». Но даже ему стало страшно своей мысли. Про таких людей нельзя даже думать плохо… не то что говорить. Конечно, Дин не министр Госбезопасности, не Председатель Партии… но людей на него работает едва ли не больше, и среди них есть такие специалисты, что позавидует даже Служба Планетарной Безопасности – контора, название которой звучит чужеродно на всех языках, кроме хань. Та самая, две трети кадрового состава которой составили выходцы из Министерства государственной безопасности КНР, Guójiā Ānquánbù. Которое и само было вполне живым, в качестве отдела номер восемь СПБ.

Его личное состояние недавно перевалило за триллион глобо.

«Это не мои деньги, – говорил мистер Дин журналистам со смешливым прищуром, – Это топливо, чтоб везти человечество в будущее».

Ему было сто семь лет, он был современник великий исторических переломов, которые мало кто видел своими глазами. Были, конечно, в Японии, Америке и Европе более древние долгожители, в основном долгожительницы. Но они вели размеренную тихую жизнь пенсионеров. Ездили на велосипедах. Разводили сады. Рыбачили, а после отпускали рыбин обратно. Общались с праправнуками. Никто из них не был главой корпорации с триллионными оборотами. И ни у кого из них не было такой бурной и плодотворной жизни с изобилующим зигзагами путем, как у Джона Дина. Рабочий на рыбном рынке. Затем мелкий партийный функционер. Потом чиновник среднего звена на производстве. Потом в розничной торговле. Потом глава муниципалитета. Потом народный депутат. Потом основатель крупнейшей оптовой торговой сети. И, наконец, живая легенда и всемирная знаменитость. От Африки до Перу, от Гибралтара до Дальнего Востока России («Ближнего для нас востока», – уточнил мысленно Вэй) – все знали его компанию и пользовались ее услугами. А ее товары убивали целые отрасли промышленности и ремесел… оставляя миллионы безработными и заменяя товары в целых странах и регионах своими. Это было до Торговых Войн. Потом был откат. Пришлось немного затянуть пояса, закрутить гайки. Слабые духом ворчали. Но шторм закончился, а Поднебесная – как уже много раз случалось – поднялась и стала только сильнее. Как никогда.

А сейчас он – настолько, насколько позволяли строгие законы, – совмещал эти ипостаси, и был согласно рейтингам – не дутым, в журналах “Forbes и “People”, а составленным аналитиками спецслужб и компании «золотой сотни» – третьим по влиянию человеком в Китае и шестым – на Земле.

Несмотря на репутацию железного лидера, он любил эффектные трюки и розыгрыши. Это было его визитной карточкой, как и рост и внешность. Так демонстрировалась открытость Китая миру, новым веяниям и всемирной цивилизации (сказки для глупцов, но им верили). Он был совсем не страшный. Но внутри этой бархатной пестрой перчатки скрывалась латная рукавица. Все смеялись его шуткам, но никто и никогда не стал бы зло шутить над ним, над его внешностью, умом или происхождением (а он поднялся из самых низов, из маленькой деревушки в провинции Цзянсу). Не стали бы злословить даже в Сети, скрытые за никами и иллюзией анонимности. Даже на другом конце мира. Нескольких таких шутников он показательно разорил, а несколькие отправились в тюрьму за клевету в публичном пространстве. Отправились на один из так называемых «Райских островов».

– Я до сих пор не могу понять, Ли, – после паузы, вызванной явлением призрака, офицер заговорил намного мягче, почти дружелюбно. Но на его лицо набежала тень, как от очень неприятного воспоминания, – Как мы с тобой могли, черт возьми, допустить эту утечку?

– Не знаю.

– Ребята из МВД и контрразведки подчистили все концы, временно изолировали и вычистили сеть во всей провинции. Запись не могла ускользнуть. Да и сам короткий ролик ни о чем не говорит… Правда, он мог и геолокацию выложить отдельно. В худшем случае выйдут на «Веселую ферму», а их не жалко, даже если их прикроют… или разбомбят с орбиты. Нас-то никак не смогут. Мы тут прикрыты лучше, чем Пекин.

Оба они хорошо знали, для чего на самом деле нужны сугубо мирные Орбитальные Очистители. Они действительно могли сбивать с орбиты крупные частицы космического мусора и сжигать мелкие. Но их основным предназначением было иное.

Только объекты на самых высоких орбитах были для них недоступны. Но такие можно было пересчитать по пальцам.

– Этот человек… – с жаром произнес ученый, тоже скривившись, будто ему напомнили о самом неприятном событии в жизни, – Был одним из лучших сотрудников службы безопасности. Вашей службы. Многократно проверенный. Вами! Поэтому не надо меня им попрекать. Мы оба облажались.

– Да. И этого больше не повторится. Из-за этого гаденыша изменилась вся процедура проверки. Теперь благодаря ему за нами следят каждую секунду. Даже в сортире. Но он уже наказан. Приговор вчера приведен в исполнение.

– Понятно, – заведующий лабораторией пожал плечами с безразличием, – Я слышал, весь его род ответил за проступок?

– Еще как. Им понизили рейтинг до минимального и всех сняли с должностей. Они не устроятся даже в мастерскую по пошиву сумок из собачьих шкур в сарае дядюшки Ляо. Будут жить в деревне, работать уборщиками мусора, ездить на ржавом велосипеде, одном на всех, и молиться, что остались живы. Это позор для всей семьи.

– Согласен. Не хотел бы я оказаться на их месте.

– Ты не понял, сяо-Вэй. Это позор и для всей нашей семьи. Для компании.

– Вы говорите, как какой-то островитянин, – хмыкнул ученый, имея в виду японцев. – Прежде всего мы служим народу нашей великой страны, а компании приходят и уходят.

Он имел в виду, что государство в тысячу раз важнее корпорации и даже важнее семьи. А еще важнее – Закон. Понимаемый не в узком западном ключе, как придуманные людьми для их удобства правила. А как вечные нерушимые нормы, освященные небом.

Вопрос был только в том, верил ли он в это сам. Его собеседник судя по всему, имел на этот счет сомнения.

– Да хватит уже разглагольствовать, – пробасил безопасник. – Мне надо лететь. Да и у вас дела. Я не знаю, как эта бестия сумела его уболтать. Они же там на «Веселой ферме» почти как Маугли. Тупые как пробки.

– У тех, кого мы отбираем, часто даже в этих условиях сохранился высокий интеллект. Но обычно они не настолько хорошо взаимодействовали с внешним миром. Такая способность… к убеждению… это тоже большой плюс, – почесал в затылке заведующий лабораторией, разговаривая скорее сам с собой. – Но тут нет никакой мистики.

– Еще бы! Лейтенант Хань давно был с гнильцой, только ваши хваленые психологи его прошляпали. Они тоже должны ответить. Со своим чистоплюйством он только и ждал повода, чтоб предать. Тряпка, любитель почитать фантастику. Зря ее вообще разрешили… Будь моя воля, я бы уничтожал таких при первом «звоночке». Страх заставляет людей быть ответственными, сяо-Вэй. Ведь так?

Ученый на это ничего не ответил. Он знал, что после августовской утечки больше не рисковали – и свели к минимуму контакт персонала с подопытными. Великаны охраняли периметр. Ученые, не относящиеся к Рабочей группе были переведены в пекинский офис. При огромных ежемесячных передислокациях сил и перераспределении специалистов – никто не заинтересуется этими переводами. А сами работники не будут задавать вопросов. И журналисты не будут. В этих края их никто не задавал лишний раз. А на варваров-западников… наплевать. Если человек не понимает ценности Порядка, его не переделать.

В каталке что-то пошевелилось. Они заметили это оба, потому что заведующий лабораторией уже подключил и вывел себе ее обзор в «линзы», а офицер – еще не отключил, ведь «форма передачи материальных ценностей» у обоих в глазах была открыта и не заполнена.

– Она нас слышит? – спросил ученый. – Какую дозу вы ей ввели?

– Двойную, как для взрослого. Не хотелось, чтоб она начала болтать свою чепуху внутри «вертушки». Пилоты нервничают. Суеверные. Да какое это имеет значение? – фыркнул лысый. – Не будь мнительным, сяо-Вэй. Эти детки такое же сырье, как газ, нефть… или лопаты для чистки снега. Никто из них не увидит мир.

– Я это знаю. Мне нет до них дела. Но это не лопаты, а ценное оборудование. Мы их с трудом отобрали.

– Я не поднимаю одного… – почесал свою лысину офицер. – Чем они такие особенные? Ведь ты же не сам не веришь в сказки про магию. За каким хреном тратить миллионы глобо на этот отбор? Не проще прогнать через машину сто тысяч человек из лагерей?

– Не проще. А почему… ты все равно не поймешь, старина Бао. Дело не только в деньгах и логистике.

«А в том, что машина сама выбирает, кого к ней привести».

– В общем, ты свободен… и удачного дня.

Военный чертыхнулся и направился к корпусу охраны. Даже не попрощавшись, хотя в ближайшие дни они не пересекутся. И в виртуальном пространстве группы ученых и охраны были разделены почти непроходимым барьером. Скорее всего за весь следующий месяц они обменяются только парой сообщений … если не произойдет ничего экстраординарного.

А ученый скрылся в небольшой постройке, похожей на складское помещение с плоской крышей и единственным непрозрачным окном. Его ждало много работы.

«Склад №2» – гласили иероглифы и цифра на табличке. Склад номер один тоже существовал, и был такой же маленькой. Но там хранились только лопаты и метлы, допотопные машинки для стрижки газона и несколько роботов-мелиоров. А здесь не было ничего, кроме стальных кабинок, почти все из которых были заперты. Одна из них открылась при его приближении. Внутри не было ничего, кроме простой деревянной вешалки, помеченной латинскими буквами с его инициалами. На нее он повесил свою куртку и брюки, оставшись в исподнем.

Тут же в середине комнаты в полу открылся люк. Вэй Ли спустился вниз по металлической лестнице, оказавшись в шлюзе. Люк над его головой выждал еще десять секунд и сам закрылся, закупорился.

Первичная санобработка… он ее не любил. Вечно они делали воду или слишком холодной или слишком горячей! К тому же он не любил мыться долго, принимал душ за пару минут, а тут его окатывали водой как крысу в лабиринте целых четыре минуты.

Он облачился в стерильный комбинезон, который появился из открывшейся ниши. Эластичная ткань слега покалывала пальцы, но это ощущение быстро прошло. Пахло озоном.

Наконец, пыточная комната выпустила его, открыв внутренний шлюз. За ним была дверь-мембрана. За ней оказалась небольшая кабина с поручнями на стенах. Сменялись красные цифры на старомодном табло.

Лифт унес его далеко вниз. Наконец, дверь открылась на 18 уровне. Уровни отсчитывались от нулевого сверху вниз.

Здесь уже воздух был стерилен и не пахло ничем.

В широком коридоре, залитом мягким светом, на стене чернели иероглифы: гора Фанчжан и знаменитые «Танцующие человечки». Так их называли западники, которым еще и чудился у одного из человечков пенис. Проклятые пошляки, позор своих родителей! Сколько же муссировали и мемировали этот образ в сети, но компания все равно не стала менять название. Нечего идти на поводу у идиотов.

Полностью название «Фанчжан-системз» выглядело так: «方丈 系统».

Только западный варвар может увидеть тут член, а не благородные знаки китайского упрощенного алфавита.

Вэй Ли был рад, что выпроводил надоедливого опекуна из комплекса. Тут в катакомбах он сам был царь и бог. Тут были его подчиненные, самые лучшие и надежные, которые были ему всегда рады. К которым он относился куда более уважительно, чем высшие к нему.

На этом этаже его ждала вторая, более тщательная обработка. Еще один душ, но ионный, а не водяной. Осмотр автоматикой. Просветили до самых внутренностей, заглянули, наверно, даже в микроорганизмы, живущие у него в пищеварительном тракте. Это было нужно для доступа в святая святых – лабораторный блок.

Его это бесило как вторжение в личное пространство. Но эти процедуры были обязательными. И пока он их проходил, пока дезинфицирующие вещества смывали с него возможную уличную пыль и вместе с потоками излучения убивали микробов, он бормотал сам себе:

– Они мне говорят, что байесовский метод более перспективен. Они называют меня и моих сторонников шарлатанами. Мол, биологический путь тупиковый. Они говорят, что от природы нельзя взять даже мелочи. Даже сотни килобайтов. Что она глупа. Они мне говорят! Дилетанты, кретины, вонючие макаки… Я и без них знаю, что полная оцифровка не дает результата. Но мы еще не попробовали все кластеры нейронов и все связки.

По пути через общий зал он немного поорал на тех, кто плохо работал и был нерадивым, а кое-кому, допустившему на этой неделе мизерной прокол с вычислениями – даже пригрозил увольнением.

Потом заперся в кабинете и пять минут без перчаток колотил и пинал грушу, выполненную в виде человека, похожего на одного генерала, который в свое время был его командиром в НОАК. Груша могла менять форму.

Руководитель проекта «Духовный мост» в последние дни бывал часто таким, каким показывали Гитлера в советских и китайских фильмах, которые любил его дедушка. Гитлера накануне поражения. Истеричного и злого Гитлера.

«А что, был еще добрый?».

Эта ассоциация заведующему лабораторией Вэю не понравилась, и он взял себя в руки. Принял кое-что, что помогало ему быть в форме даже в те дни, когда приходилось спать по два-три часа и работать все остальное время.

Потом вышел в общий зал, где уже собрались все. Выступил с мотивирующей речью.

– Начинайте, начинайте, парни! Помните, у вас последний шанс. Не подведите меня! Не подведите руководство Партии, правительства и лично товарища Председателя, – Вэй Ли хлопнул в ладоши, не уточнив, имеет ли он в виду председателя Партии или Компании. – Научная группа, ваш выход! Проведите первичный осмотр объекта. Техническая группа. Подготовьте основное оборудование. Группа очистки, займитесь утилизацией отработанного материала.

Где-то за стенкой началась кропотливая работа, после которой от двух мертвых тел в морге (тщательно изученных) останется только биогаз и немного твердого органического удобрения.

Другие автоматы занялись объектом, который уже был доставлен вниз с помощью грузового лифта (в пассажирский каталка бы не вошла).

Объект по-прежнему лежал на каталке и был без сознания.

– Молодцы! Я горжусь вами. Весь народ вами гордится.

Пустой конференц-зал внимал его словам. Стулья были расставлены в причудливом порядке. Десятки экранов развернуты на потолке и на полу. На столе лежали пустая упаковка из-под чипсов и недопитая банка из-под газированной воды (это был китайский «Байкал», а не бездуховная «Пепси-кока»).

При стерильности не могло быть ни тараканов, ни грибка. К тому же через считанные минуты все это будет убрано и переработано маленькими помощниками… почти такими, о которых фантазировал Брэдбери.

А на самом большом экране, занимавшем сегодня всю стену, бежали белые буквы. На английском. Вэй считал его более удобным для оперирования научной терминологией. А может, просто фрондировал.

Здесь на этом мониторе он еще раз перечитывал все записи прежде чем отправить их в лог.

«9:10. Объекту поступил в распоряжение Рабочей группы. Объекту присвоен номер «00205910-419». Системой проведен первичный Медицинский осмотр. Состояние здоровья объекта признанно удовлетворительным. Начата подготовка к тестовому запуску Оборудования».

С тех пор, как последних двоих сотрудников его группы из соображений секретности перевели на другой объект, он был здесь один.

В 15:45 по пекинскому времени та, кого когда-то называли Сяомин, была введена в комнату с абсолютно черными стенками. Коэффициент отражения 0,000001. Без единого звука, запаха, без каких-либо сенсорных раздражителей.

А за ее звукоизолирующими стенками весь этаж пронизывал низкий гул. Подача электроэнергии была доведена до пиковых значений. Ее хватило бы на обогрев и освещение несколько поселков или одного города. Основная часть этих мегаватт тратилась на охлаждение того, что было упрятано в подошве горы. Квантовая вычислительная машинерия сама почти ничего не излучала в пространство, но ее система питания в ходе работы могла бы разогреваться до чудовищных температур, если бы ее температура не снижалась сложной магнитной системой охлаждения. Не говоря уже о том, что некоторые ее части надо было охлаждать до температур, близких к абсолютному нулю. Архитектура квантового компьютера, чьи вычислительные элементы, кубиты, взаимодействовали на основе эффекта сверхпроводимости, была, по мнению Вэя, несколько устаревшей, но это с лихвой компенсировалось его циклопическими размерами. Ничего подобного в мире еще не строили. Это была Великая китайская стена среди суперкомпьютеров.

«И вряд ли построят».

Один час работы установки стоил миллионы глобо. И каждое ее подключение было (пока) процессом индивидуальным. Поэтому и нельзя было пропускать через нее тысячи уголовников или коррупционеров.

Но была еще одна причина. Даже совсем не суеверный Вэй Ли не хотел рисковать. Нет, он не верил, как эти маразматики в погонах, что откроются Ворота в Ад. Но просто почему-то эта идея ему не нравилась. Даже он считал ее опасной. Но все равно занимался этим, чувствуя азарт гончей. Пусть дураки говорят о долге и родине, подумал он.

Ни один человек не мог спускаться ниже двадцать восьмого уровня во время работы Вычислителя, потому, что на этот счет существовал прямо прописанный в правилах безопасности запрет.

К слову, все предыдущие эксперименты были неудачными. Нет, они не привели к смерти или необратимому повреждению образцов. Просто оставлять их в живых нельзя было из соображений сохранения тайны.

В этот момент остаточное действие наркоза, который ей ввели при погрузке на борт, должно было уже закончиться. Он был частичным, а не общим, чтоб не рисковать. Но оказалось, что у образца высокая резистентность к веществам, которые чаще всего применяют для временного обездвиживания. Поэтому у военных сопровождающих возникли сложности, ведь более высокая доза могла привести к необратимому поражению ЦНС или к летальному исходу.

Никакого чуда в ее устойчивости не было. Просто иная скорость проводимости ионных каналов. Всю дозировку надо подбирать индивидуально. На новейшем оборудовании лаборатории это займет всего несколько минут. Но во время процедуры никакого наркоза ей давать нельзя. Она должна быть в полном сознании. Повредить оборудование ей не удастся. Оно прочное. Нет необходимости даже фиксировать конечности и туловище. Это тоже создало бы дополнительный стресс и нарушило бы картину.

Инфракрасные камеры передавали картину в центр наблюдения. И там развалившийся в кресле с новой банкой «Байкала» (созданного на основе самой чистой в мире китайской воды!) руководитель проекта увидел, как девочка открыла глаза.

И на отдельном экране увидел то, что могла различить она.

С широко распахнутыми глазами девочка не видела ничего. С опущенными веками перед ее взором мелькали фосфены – пятна, возникающие без влияния света, продукт холостой работы сложного устройства под названием «человеческий глаз».

Но вот Номер 00205910-419 открыла их и больше не закрывала. Тьма окружала ее, поглощала. Но в этой тьме вдруг забрезжил далекий свет.

Часть 1. Молот Пророка

«Спасайся. Уезжай из Женевы и увези всех своих.

Медведь скоро упадет, и нечестивцы погибнут.

Слава Всевышнему».

зашифрованное сообщение из darknet,

постфактум перехваченное службой

цифровой разведки Корпуса мира

Абдул-Рашид аль-Франкони (Олаф Ларсен), террорист

Олафу Ларсену – часто он по привычке мысленно называл себя кафирским именем – нравился этот корабль. Ему было даже жаль уничтожать его. Гораздо сильнее жаль, чем этих глупых людей на борту, которые даже не поняли, отчего умерли. Самодовольные ничтожества.

Он подплыл к контрольной панели и подключился к терминалу капитана. Ему казалось, что отрезанный большой палец, который он использовал для идентификации, издевается над ним, качаясь в разные стороны.

Нет, просто у него самого тряслись руки. Но не от страха, а от волнения перед тем, что ему предстояло выполнить.

Хорошо, что система опознает пользователя не по радужке. Иначе понадобился бы глаз. Или труп целиком. Конечно, в невесомости он мог отправить стокилограммовое тело сорокалетнего астронавта в полет к нужному месту одним пальцем – но ему было бы противно. Беднягу не удалось – в отличие от остальных – убить чисто и быстро. Он долго отбивался и трепыхался, орал и дрыгал ногами, пока убийца орудовал резаком от Zero-Gtools. Никто на помощь не пришел. Всех остальных Олаф убил еще раньше, по одному.

Но ему не хотелось снова запачкаться. Хотя и это его бы не остановило. Не теперь.

«Теодор Рузвельт» – или просто «Тедди» – был ожившей мечтой фантастов. Одним из пяти кораблей нового класса “Eurofreighter”, которые помимо привычных химических двигателей были оснащены прорывными термоядерными двигателями, основанными на принципе открытых магнитных ловушек. Это были цилиндры, из торцов которых истекает поток плазмы, который и создавал тягу подобно тому, как у обычных ракет ее создают газообразные продукты сгорания химического топлива. Здесь же ядерным топливом был дейтерий с небольшой примесью трития, а рабочим телом служили легкие молекулы водорода, истекающие из дюз в виде потока плазмы, разогнанного электромагнитными силами.

Их построили десять лет назад, когда космос уже почти перешел из прерогативы международных организаций – в ведение частных инвесторов.

Даже без загрузки, корабли превосходили по «сухой» массе и по размерам в два-три раза Международные космические станции на орбитах Земли и Луны – а значит, любые искусственные объекты в космосе, которые люди строили ранее. Их создали благодаря кооперации тридцати государств и двадцати тысяч организаций, больших и малых, но, в отличие от космической гонки времен «холодной войны», речь шла об объединении сил и средств под знаменем транснациональной корпорации «European Union Aerospace», которая, несмотря на название, была частной акционерной компанией, и к правительству Европейского Сектора отношение не имела.

Рыхлый конгломерат международных организаций и агентств, гордо называвшийся Всемирным Содружеством, смотрел на этот труд с позиций благожелательного нейтралитета – ведь его собственные космические проекты были куда скромнее.

«Тедди», как и его собратья, всего один раз стартовал с Земли и больше на нее не возвращался, хотя он мог садиться на планету, как «Шаттлы» или «Бураны» (хоть старые, хоть возрожденные) – на химических ракетных двигателях.

Мог и на термоядерных, теоретически. Правда, для этого требовались очень строгие меры безопасности на космодроме при посадке – из-за высоких температур потока плазмы. В реальности не один материал посадочной полосы такого огненного ада не выдержал бы, как и все живое в радиусе километра.

А еще это было безумно расточительно – все равно, что топить печку дискетами, на которых записаны коды от первых криптовалют, представлявших, как и исправные аутентичные дискеты, сугубо коллекционный интерес.

Гораздо дешевле было кораблю не входить вновь в земную атмосферу, напрасно подвергаясь действию высоких температур и перегрузок, а спускать груз в контейнерах с парашютами, ротацию же экипажа обеспечивать с помощью малых шаттлов, как на космических станциях.

Ведь это было не исследовательское судно и тем более не военное, а многоразовый грузовой корабль, неказистая рабочая лошадка космоса и первая ласточка межпланетных коммерческих перевозок. Которые пока осуществлялись только по маршруту Луна-Земля.

И если с Земли на нем перевозили на Луну огромный перечень всего, что было нужно для функционирования маленькой колонии, и что нельзя было произвести на месте – то есть почти все, от карандашей до термоядерных реакторов – то в обратном направлении экспортировали только один товар (если не брать в расчет образцы лунного грунта для исследований и другие научные материалы, например, организмы и ткани, выращенные в условиях лунной гравитации) – и имя этому товару было «гелий-3».

Сомнений в том, что этот ресурс важен, ни у кого не было. Хотя он был больше не нужен как компонент для запрещенного термоядерного оружия, на нем держалась заметная часть энергетики планеты. Да и сами «Евротранспортники» – этот грубый перевод названия был в ходу у выходцев из Северной Евразии – летали на топливе, которое можно было получить путем переработки того же гелия-3.

Но рентабельность его добычи из лунного реголита по-прежнему ставилась учеными под сомнение. Много писали и говорили, что куда дешевле получать его при распаде трития или другими земными способами. Однако деньги бизнеса в эту отрасль инвестировались потоком, примерно так же, как в начале ХХI века в ракетостроение – на волне романтики, спровоцированной массовой культурой. Да и к тому же маленькой колонии надо было как-то оправдывать факт своего существования.

В результате автоматизированные заводы на естественном спутнике Земли – с минимальным участием людей – переработали уже миллионы тонн грунта. А корабли курсировали несколько раз в год, укомплектованные командой из шести человек. Хотя для их функционирования хватило бы и троих. Но здесь – в отличие от станций – свободные площади не были в дефиците, а системы жизнеобеспечения проектировались с запасом. Ведь когда-то предполагалось, что такие же корабли будут использовать для отправки колонистов на Марс и пока еще гипотетические колонии на Малых планетах и астероидах.

В реальности на Марс всех поселенцев отправили с помощью одноразовых ракет – с билетом в один конец. И отправляли туда по сей день, вот уже тридцать лет подряд, потому что смертность на Красной планете все так же опережала рождаемость вдвое.

И все же, лучший из имеющихся» – не значит хороший. Даже космическая отрасль не успевала за развитием технологий. А многие технические решения, которые на Земле уже вовсю применялись, использовать в космосе – где помощи ждать неоткуда и любая ошибка фатальна – пока было запрещено. Требовались месяцы и даже годы на обкатку и тестирование.

Если бы корабль начали строить в этом году, когда технологии изготовления наноматериалов ушли еще дальше, то его производство обошлось бы в два раза дешевле и потребовало бы в три раза меньше сырья и энергии. Но новые пока не строили.

Космические суда еще более высоких параметров проектировались в этот момент по всему миру. Их даже называть ракетами язык не поворачивался, хотя ракетные двигатели на них все еще устанавливались как дополнительные.

А пока цикл производства был только начат, компании-ракетостроители с интересом следили не только за новыми разработками, но и за тем, как эксплуатируется уже имеющийся флот. И постоянно вносили в свои чертежи и сметы необходимые коррективы. Все корабли класса “Eurofreighter”, чье полное название было «EF-12 UltraHeavy» – хорошо служили и обещали отработать вложенные в них деньги.

И все же хорошо, что хватило пальца. Палец старшего инженера Олаф носил с собой в разгрузочном поясе, где у него лежали разнообразные инструменты, которые ему были положены по статусу оператора и наладчика систем жизнеобеспечения. Все они были спроектированы для работы при околонулевой гравитации.

Перед его глазами на уровне роста зажегся обычный плоский дисплей, без всякого намека на объемность изображения. На него выводились параметры систем корабля. Не в том урезанном виде, в каком их видели четверо младших членов экипажа, каждый из которых отвечал за свой сегмент, а в полном, доступном старшему инженеру и капитану.

Все системы работали в штатном режиме.

Чистокровный норвежец – арабской крови в его жилах не текло, как и другой иностранной – он с гордостью носил свое новое имя, которое получил во время обряда в салафитской мечети в Абу-Даби. Но кровь его предков – викингов – наверняка тоже радовалась тому, что он сделал. И тому, что только собирался сотворить. Отправиться в Валгаллу с огромным эскортом слуг и рабов.

– На тебя уповаю, Всевышний, создатель тверди земной и тверди небесной, творец всего сущего, – пробормотал он слова молитвы, которую подсказал ему его духовный наставник. – Дай мне силы повергнуть в прах Нечестивого и его слуг, низвергнуть порок и утвердить знамя истинной веры.

Нет, Абдул-Рашид, конечно, имея степень Ph.D. Калифорнийского университета в Сан-Диего – лучше многих других знал и про миллионы галактик, и про эволюцию материи. И про то, что твердь небесная – не более чем видимый человеческим глазом слепок с бесконечной пустоты, в которой рассыпаны редкие вкрапления вещества – горячие и холодные. Но, тем не менее, молитва, помогала – и он в этом убеждался уже не раз. От нее даже сердце билось ровнее, и руки переставали дрожать.

Перед главным делом его жизни надо было обратиться к богу. А чтобы помолиться, надо было очиститься. Полное омовение – гусль, которое надо бы совершить после сотворения такого греха, как убийство – в невесомости сделать сложно. Но можно сделать малое. К счастью он почти не запачкал кровью одежду, точнее, облегченный скафандр без шлема. К тому же люди, которых он убил, были врагами, слугами Нечистого, а значит, их убийство было не грехом, а благим делом.

Ларсен оттолкнулся от переборки и, как опытный астронавт, маневрируя без касания редких поручней, поплыл по коридору в сторону санитарного блока. Там он еще раз помыл и высушил руки потоком горячего воздуха.

В трех отсеках, через которые он пролетел, мертвые члены команды плавали под потолком, как непривязанные воздушные шары на детском празднике. И шарики их крови разлетались, плавно кружились в хороводе и плавали по модулю от завихрений воздуха, которые убийца создавал своим движением.

«Внимание. Критическое изменение курса!», – голосовое оповещение сопровождалось громким сигналом тревоги. Это забеспокоился электронный мозг корабля. Странно, что не стало красным освещение в отсеке – вроде бы в фильмах происходит именно так. Но через секунду сигнал оборвался. Корабельный суперкомпьютер выключился навсегда.

*****

Всего два месяца назад он ехал – точнее, летел как пуля – к поставленной ему цели через мирную пастораль провинциальной Европы. Его личный рейтинг был средним и позволял пользоваться любым частным транспортом за стандартную цену, без скидок, но и без наценок. Здесь в Европе прямых запретов не практиковалось, и главными последствиями низкого рейтинга была «всего лишь» невыгодная кредитная ставка и невозможность найти нормальную работу. Муниципальные и государственные транспортные системы тоже не практиковали «билетную дискриминацию». Но эта дорога была частной.

Поезд ”Eurotrain”, на котором он прибыл из Стамбула, был маленьким Вавилоном, запертым в вакуумную трубу и летящим со скоростью в половину Маха[i] с юга на север.

За окном гигантские дамбы сдерживали напор воды, защищая не только отвоеванные у моря пространства, но и те участки, которым вода еще тридцать лет назад не угрожала. Но это лучше, чем жить в Бангладеш или на Гаити, где от воды люди страдали ничуть не меньше, чем от ее дефицита – в тех местах, где ее не хватало. Выше они были только в Шанхае, Йокогаме и Мале, столице Мальдив, где город находился уже ниже уровня моря и находился будто в колодце, окруженном защитными стенами.

Официант – не просто столик на колесах, а забавный андроид, чьи раскосые глаза делали его похожим на китайца – раз в час разносил напитки и закуски. В цену билета они, разумеется, не входили.

Олаф купил себе бутылку безалкогольного пива и халяльный «шоколадный» батончик.

Смуглые мужчины в тюрбанах и куфиях соседствовали с моложавыми немецкими бюргерами, женщины в хиджабах, чей возраст невозможно было узнать, в салоне вагона чередовались с девушками в полупрозрачных мини. Ну, эти последние явно с Периферии. Восточноевропейки.

Старая Европа давно одевается в стиле унисекс, неброско. Таких дам в вагоне тоже было много. И все неопределенного возраста, потому что процедуры омоложения скрывали годы не хуже, чем паранджа. И куда лучше, чем когда-то подтяжка лица и ботокс. Скрывают до последнего, пока коже еще остается на чем держаться. Но, естественно, это дорого. И чем дальше, тем выше цена за то, что ты будешь «гробом повапленным».

«Какая мерзость, – подумал он. – Держаться за бренную оболочку и губить бессмертную душу».

Абдул-Рашид понял, что никто не смотрит на него. Все в ряду уткнулись в себя, погруженные в чтение или переписку. Как их дедушки и бабушки были погружены в гаджеты, только теперь эти устройства исчезли в их глазах. И почти каждый одинок. Но без гаджетов Сети они были бы еще более одинокими.

«Половину текстов, роликов, изображений, переживаний, выложенных в Сеть... никто не открывал, кроме их создателей, – вспомнил он. – Жалкие инвалиды. То ли дело было в прежние времена духовной чистоты…».

Он сделал несколько автозаметок в дневник. Просто мысли. Никакие серьезные планы облачной памяти не доверял. Только размышления или безобидные вещи вроде «почистить костюм», «купить пиццу» или «посетить музей». И все равно слишком много личного! По его размышлениям и по эти этим крупицам фактов те-кому-следует смогут составить профиль его личности, определить его психотип. И поймут, где его слабые места. Значит, все следы надо уничтожить, включая сами линзы. Но чуть позже.

Строгой внешней сегрегации между теми, кто путешествует по «трубе» или летает на цеппелинах и теми, кто пользуется джетом – не было. Если не считать уж совсем crème de la crème общества. У этих джеты были собственные, и пересечься с ними на земле или в небе простому обывателю было невозможно. Тут уже были даже не отдельные залы, а отдельные аэропорты. Хотя внешне их можно было не отличить. Он знал, что миллиардеры в рваных джинсах и растянутых футболках – не миф. А просто еще один способ их снобизма. «Мы можем ходить и так, и так. А вы, нищета – только так». Своего рода культурная апроприация элитой образа плебея.

Двигаясь с остановками в крупных городах, расстояние в три тысячи километров поезд должен был преодолеть чуть больше, чем за час.

Почти все места были заняты, и Ларсену пришлось усесться напротив девушки с имплантированными ушами. Он усмехнулся, а она даже не заметила. Ох уж эти чертовы уши. Бич цивилизации, который собирались запретить, но так и не решились. Ее миндалевидные глаза были полузакрыты, а голова раскачивались в такт музыке, которая, видимо, звучала у нее прямо в голове. Канал был не зашифрован, и он легко прочел слова песни на английском. Совсем не про любовь, а про какого-то цареубийцу и мятежника. Которому, видимо, были адресованы слова монарха:

Не стоит твоя жизнь ни гроша,

Запроданы тело и душа.

Меня победить не сможешь ты.

Брось наземь свой нож, ничтожество.

Пели по-английски. «Ультрапедия» подсказала, что это старая группа в жанре поп-музыки из Восточной Европы. Текст, конечно, необычен, но даже у него английский был куда чище, чем у исполнителей.

На попутчика пассажирка даже не обратила внимая. А статус ее айдента говорил о том, что она устала от этого жестокого мира и хочет, чтоб все оставили ее в покое.

Так он и сделал, и повернулся к «окну». Конечно, оно было ненастоящим – движение в закрытой трубе делало установку окон невозможным, ведь стенки трубы были непрозрачны, а внешняя и внутренняя обшивка вагонов не имела лишних отверстий. Но на внешних сторонах трубы были установлены камеры с интервалом в пару километров. Дешевые нашлепки из умной краски. Именно изображение с них транслировалось в экраны-окна. Эрзац-окна. Как он знал из инженерной практики, камеры иногда ломались, а иногда их портили вандалы, но изображение всегда было полным, потому что система помнила и «дорисовывала» недостающие фрагменты.

Мимо проносились леса ветряков, вызвавших в голове Абдул-Рашида образ бедолаги Дон-Кихота, поля солнечных элементов и редкие автоматические фермы. Он представил себе, как коровы лениво поворачивают головы. Они видели лишь вибрацию внешней стенки трубы и слышали слабое завывание за ней – там, где почти со скоростью пули летел состав из десяти вагонов, несущий в своем чреве тысячу с лишним человек. Остальное было за гранью их понимания. Какая хорошая метафора.

Где-то там робот-пастух – маленький гусеничный «луноход» – следовал за своим стадом. Мог ли он доить коров и стричь овец, либо же только охранял их, Абдул-Рашид не знал. Да и не были ему так уж интересны роботы. Чем старше он становился, тем больше они его раздражали… своим совершенством.

Поезд двигался так быстро, что рассмотреть людей и роботов снаружи было невозможно. Они мелькали как размытые пятна. Только автомобили еще можно было увидеть как мазки краски с металлическими блеском.

А ведь еще десять лет назад роботов на улицах вообще не было. Они были в цехах, они были в лабораториях… даже в спальнях. Но не на улицах, едущими или идущими рядом со своими хозяевами… или без них. Ведь кое-где их разрешено было отправлять даже в магазины. Теперь они были даже в маленьких немецких и голландских деревушках. Понятно, почему их запретили изготавливать с человеческим лицом, заставив робофилов довольствоваться слегка мультяшной внешностью. Впрочем, на «черном рынке» чего только не было. Хотя в основном они были не антропоморфные, а обычные тележки. В крупных городах и плотно населенных районах они были запрещены. В остальных местах на них распространялись правила для пешеходов. Большинство из них были курьерами и носильщиками.

Потом потянулись пригороды. Это был Рандстад, круговая агломерация Нидерландов. Здесь жило почти десять миллионов человек, а ее части практически слиплись в один город, и среди них Гаага почти догнала по известности столицу – потому что была универсальным мировым судилищем. Но туда он не собирался.

«Туда меня не доставят, во всяком случае, живым», – подумал Абдул-Рашид.

Северная Европа – это место, которое было плотно заселено еще до последней технологической революции. Поэтому тут много было старомодного – и в архитектуре, и в планировке городов. Много приятного для глаза, штучного, а не штампованного. Странно, но архитектура его не раздражала, если казалась старомодной. Во время остановки в Утрехте Ларсен чувствовал почти физическое удовольствие, глядя на шпили и каменные стены, на флюгеры и красную черепицу, на часовую башню на вокзале – хоть это и был новодел.

И пригородные дома почти все имели свой облик – в отличие от Северной Америки, где он прожил десять лет. И это были не типовые изделия из досок или кирпича. Хотя изредка попадались коробки китайских модульных домов и даже напечатанные на 3d-принтере «мини-коттеджи». На юге у Средиземного моря их было еще больше, как и в теплых широтах Азии, где они доминировали везде, кроме городов.

Когда-то (да так ли уж давно?), сразу после колледжа и курсов по архитектуре –Ларсен успел пару лет поработать агентом по недвижимости, чтоб накопить двадцать тысяч глобо на дальнейшее обучение. Поэтому мог на глаз определить год постройки и стоимость каждого из домов, хоть это и вызывало у него отголоски неприятных воспоминаний. О том, как его сократили первым из их отдела по причине «низкой мотивации к труду». Правда, позже он узнал, что хозяин юридической конторы заменил всех работников, одного за другим эвристической программой.

Именно там Олаф познакомился с Элеонорой. А потом они уже вместе переехали на другой континент в Сан-Диего, где он стал учиться на инженера по авиационной технике. А восемь лет спустя, после окончания учебы, практики работы бортмехаником малого джета и получения десятка сертификатов и лицензий – он перешел в сектор пилотируемой астронавтики. После еще нескольких лет подготовки он совершил свой первый полет к МКС (цифру «три» в ее названии обычно опускают). А потом и за пределы магнитного поля Земли – до окололунной станции «Прометей». Хотя в детстве Олаф никогда не грезил космосом. Для него важнее было зарабатывать деньги в перспективной отрасли. Он был прагматиком, а не мечтателем.

Они были, как говорится, upwardly mobile. И быстро продвинулись до upper middle-class. Детей они планировали на потом. Знал ли он тогда, что эти планы окажутся фарсом, а его деньги – из-за хитро составленного брачного контракта – достанутся в основном этой сучке и ее латиносу?

И с тех пор, как его жизнь треснула, мечта у него появилась. Заставить заплатить. Наверно, шейхам было легко объяснить ему, что мир порочен. Он это и так знал.

Фонари тут действительно были красные. Хотя их – как подсказала «Ультрапедия» – поставили относительно недавно, во время последней реконструкции этого квартала, который в двадцатые годы захирел из-за запретов правозащитных организаций («женщина не должна быть мясом на витрине!»), а потом в тридцатые серьезно пострадал во время беспорядков и долго стоял полузаброшенным из-за негласных запретов со стороны исламской общины города на порочный образ жизни.

Но с новой стабильностью экономики недвижимость здесь снова стала дорожать, а с системой глобального спутникового мониторинга и следящими дронами – порядок вернулся. Еще на протяжении восьми лет тут в стеклянных боксах и за окнами выступали только роботы и крутились трехмерные изображения. Ведь специалистами по gender studies было доказано, что влечение к противоположному полу является всего лишь социальным конструктом, а не биологической потребностью.

Но потом снова вернули живых женщин, потому что профсоюз работниц этой сферы выиграл суд и у городской ратуши, и у Европейского Женского Фронта, и даже у двух имамов – все из которых требовали вечного запрета на богопротивное зрелище.

Запрет отменили, признали неконституционным.

После новых изменений в глобальном законодательстве и нравах вернулись и «жрицы любви», уже не как парии, а как представительницы профессионального сообщества. Этот злачный район был известен на весь мир и представлял собой культурный бренд. Выглядел он как сплав седой древности и «золотого ХХ века», которому почему-то присвоили статус эталона цивилизации. От современности тут были только роботы – куда же без них, мусорщиков, носильщиков и торговцев?

Сначала Ларсен прошелся по Чайна-тауну. «Ультрапедия» сказала, что раньше тот был совсем маленький, но после волн беженцев Темного Десятилетия разросся в четыре раза. Впрочем, едва ли десятая часть китайцев жила изолировано. Остальные без труда интегрировались в городе и по всей стране. Как происходило повсюду на планете.

Посмотрел на китайских драконов. Прокатился на рикше, обычном, хотя и механические тут были. Совсем как в Азии. Пообедал в ресторанчике – не очень плотно. Никакой утки по-пекински, только порцию лапши чаджанъмён.

Впрочем, публика тут была такая же смешанная, космополитическая – как и на других улицах Амстердама. Только седоусые (усы у них висели совсем как у драконов!), козлобородые старики в свободных одеяниях, засевшие в витринах лавочек, были похожи на состарившихся бойцов «триад». Хотя, скорее, были обычными ремесленниками или торговцами, а то и вовсе банковскими клерками на пенсии, в молодости щеголявшими в европейских костюмах, а к старости вернувшихся к традициям предков.

Насытившись – и визуально, и телесно – Абдул-Рашид направил свои стопы в самое чрево порока. Именно так себе он мысленно сказал.

Несколько угрюмых небоскребов-миражей в духе Чикаго времен «сухого закона» частично заслонили северный край неба. Сотканные из холодной плазмы – ионизированных молекул воздуха – они тоже были испещрены рекламой. Считалось, что они добавляют атмосферности, но судя по местной прессе, в городском совете уже пару лет шли дебаты – отключить их или оставить. Тут мог бы сниматься хороший фильм-нуар, в котором органично бы смотрелись пьющие детективы в широкополых шляпах и мокрых от дождя плащах, роковые красотки и жестокие убийцы за каждым углом.

Впрочем, один убийца тут действительно был. Никто не допустил бы его до такого важного дела, если бы он не был хоть раз испытан кровью.

Настоящие высотки в этом районе строить было запрещено, как и в соседних. Небоскребы высились в семи километрах к северу, в заливе – их фундаменты уходили прямо под воду, в скальное основание вокруг которого был насыпан остров Утопия, и их огни были хорошо видны отсюда в любую погоду. Как и мельтешащие между ними коптеры и конвертопланы.

Это было одно из немногих мест, где действительность не уступала миражам-голограммам и «оболочке». Просто, когда ты открывал «оболочку», ты начинал видеть немного другие картинки – не совсем те, которые встречал на улице без нее. А если ты решал откуда-нибудь из гостиницы «подключиться» и прийти в это место уже в виде аватары – то вполне возможно, увидел бы третьи. Хотя большинство объектов реального мира имели в сети своего двойника, это не касалось рекламы – она везде была разная, подстраивалась под каждого конкретного человека, и ее было много, хотя и не всегда она выглядела как реклама. Иногда смахивала на дружейский совет. Проще было пересчитать островки, где ее не было.

Пушеры тут продавали свой товар открыто. Их ассортимент был сертифицирован. Впрочем, и нелегальной дурью они могли обеспечить всех желающих. Здешнее Управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков считалось одним из самых ленивых в мире. Даже странно, что смертность от передозировки тут была очень низка.

Этот город когда-то называли «Гангстердам». Лет двадцать назад тут могли зарезать или продырявить башку за золотую цепочку или дешевый гаджет. Даже в Старом городе. Но еще раньше шорох наводили воины ислама – не Братья Пророка, их тогда еще не было. Обычные муджахиды под духовным руководством сбежавших из нищавшей Аравии племенных шейхов. Это началось после Второй Войны Судного Дня, когда весь мир лихорадило, и маячил призрак всемирного ядерного пожара. Кому тогда было дело до одного застреленного горожанина или его изнасилованной жены?

Но сейчас все было иначе – кибер-патрули и сплошное наблюдение со спутников не сделали преступников святыми – но сделали преступления против личности нерентабельными. И представители теневого мира переключились на менее опасные способы заработка. Бумажник украсть у того, кто не признавал электронные деньги, они еще могли. Так же как мошеннически увести энную сумму с электронного кошелька – с браслета или чипа-импланта. Особенно если сумма была небольшая и трактовалась как административное дело. Но на угон уже вряд ли решились бы. А грабеж, изнасилование и тем более убийство с целью ограбления стали в Северной Европе исчезающей редкостью.

«Разве что в гетто», – поправил себя Олаф. Но происходящие там вещи часто даже не попадали в статистику. Да и полиция – как знал Ларсен от товарищей по вере, многие из которых жили именно там – туда предпочитала не соваться.

У него самого никаких платежных чипов под кожей не было. Хотя нанести их было не больнее, чем наклеить пластырь. Но знаки дьявола ему не нужны.

«Если ты видел одно гетто, значит, видел их все. Это место, где закон есть только до наступления темноты или когда рядом проезжает полицейская машина. Но пока это говно не выплескивается за пределы округа, никого это не интересует. Ведь это не влияет на результаты выборов… А оно не выплескивается – для этого придумано много заслонов, и дроны с вооруженными контролерами среди них не самые мощные».

Поэтому в «чистых» районах совершались только киберпреступления или банальные кражи (а также редкие бытовые преступления, конечно). Чаще всего обворовывали беспилотные грузовики или торговые автоматы – порой с помощью технологичных резаков, а иногда и с обычным ломиком. Все-таки тут была Метрополия, а не третий мир, который теперь чаще называли Периферией.

Свет допотопных неоновых огней – настоящих или стилизованных, он не знал, но явно размещенных не только для освещения – вывел его к цели. В лужах отражались буквы и иероглифы наружной рекламы – и от переполнения сенсорных ощущений Абдул-Рашиду чуть не стало плохо. Вот что значит долго сидеть в тишине комнаты, заполняя время молитвами и медитацией. Конечно, это тебе не квартал Кабуки-тё в Токио. Но колорита хватало и здесь. В том числе восточного. Ведь в городе была самая большая диаспора в континентальной Европе. Да и многие девушки этого квартала были из Юго-Восточной Азии.

Район был магнитом для любителей «чувственных удовольствий»… точнее, для греховодников и распутников. И это был тот редкий случай, когда дурная репутация – без реальной опасности – не отталкивала, а манила, поэтому ее старались поддерживать, не наводя всюду футуристический лоск, а искусственно воссоздавая атмосферу порочных мест середины и конца ХХ века – например, Лас-Вегаса.

Де Валлен был старейшим и крупнейшим кварталом такого рода, и вместе с кварталами Сингелгебид и Рёйсдалкаде образовывал Россе Бюрт – район красных фонарей. Это он знал из «Ультрапедии».

Когда-то в молодости он хотел побывать здесь. Не потому, что его так привлекала продажная любовь. Для того, чтоб ее получить, даже из дома выходить не надо, не говоря уже про то, чтобы ехать в Амстердам. Просто в этом месте он видел культурный артефакт человечества и главный символ его состояния. Монте-Карло и Монако для этого слишком элитарны, а Вегас – слишком американский.

Но тогда в юности не сложилось, а сегодня его привело сюда совсем другое дело. Более важное, чем все, что он совершил в жизни до этого.

Здесь Олаф сначала побродил по узким переулкам, посмотрел на средневековые здания (возведенные за пару дней в 2040-х годах на месте пепелищ и пустырей). Поглядел на девушек и женщин за окнами и стеклянными дверьми, освещенных отблесками красного света (да, мужчин тут до сих пор «дискриминировали», но, как подумал Ларсен, может, оно и к лучшему. Хотя после тотальной переделки можно было устроиться и на эту работу). В некоторых свет был приглушен и лишь придавал матовость коже, в других – настолько ярок, что нельзя было определить даже расу. А в некоторых свет был таков, что кожа у девушек выглядела как у упырей или зомби.

Негромкий бит нуль-тридцатых годов стучал по ушам – подгоняя, но не сбивая с ног. Рядом с самими домиками играла более медленная и лиричная музыка. В зданиях покрупнее были и так называемые комнаты для встреч. Здесь были только живые девочки. Никаких кукол. На это был прямой запрет. Тоже своего рода традиция.

«Meet my pussy!», – гласила реклама на плазменном шаре, который левитировал в двадцати метрах над дорогой. Китайская кошка Китти призывно улыбалась, а стрелочка указывала к одному из зданий. Выделенная реклама стоила дорого. Но, видимо, расходы окупались.

Эти каморки напомнили ему аквариумы с рыбками. Хотя наверняка не ему первому. Причем не аквариумы в океанариумах, а стеклянные ящики из супермаркетов, где продают живую рыбу.

Сразу по трем каналам крутилась навязчивая реклама от компании Wholesale Drugs с улыбающимися мужчиной и женщиной на беговой дорожке (в начале они не улыбались, а наоборот пребывали в депрессии на фоне серых стен) – «Натуральный органический кокаин марки 7/24! Выбор активного человека!».

Трудно представить, что совсем недалеко живет своей жизнью благопристойный европейский город, а многие жители соседних районов здесь почти не появлялись.

Но секс-шопы, секс-театры, пип-шоу, музей каннабиса и кофейни, в которых продаётся марихуана, его не интересовали. На улицах можно было купить и чего-нибудь посильнее. Но ему наркотики не требовались. «Таблетки радости» были легальны, безвредны и почти заменяли их. Не заглянул он и в Музей проституции, расположенный в бывшем борделе.

Того, что он увидел за полчаса, было ему достаточно. Типичный “red lights district” – хоть и древний, но ничем не лучше, чем в Лос-Анджелесе.

Торговые боты – колесные, на воздушной подушке и даже бегающие на шести «ногах» – аккуратно следовали по выделенным полосам тротуара. Так же, как автоматические грузовики, которые никогда не вклинивались в поток транспорта, где хотя бы часть водителей была людьми. Правда, эта часть уменьшалась с каждым годом.

Вокруг было чисто и видны были вложенные в этом место деньги. Впитывающий воду и грязь пористый асфальт почти не нуждался в чистке ботами и поддерживал свое состояние сам.

Патруль он заметил издалека, потому что на них были комбинезоны со светоотражающими полосами. Конечно, в таких они заметнее для транспорта – и беспилотного, и традиционного, а значит, имеют меньше шансов под него угодить. Но зато в любой перестрелке стали бы отличными мишенями. Правда, никаких даже мелких перестрелок тут уже не было года три или четыре. Все-таки не Могадишо и не Детройт. Это были не кадровые копы, а контроллеры из добровольцев. Хотя им, конечно, платили за риск, который в общем-то был невелик в этом сытом районе, который явно просматривался десятками тысяч камер.

В Китае и России их бы называли «дружинниками», но суть была одна. Об их национальности можно было гадать. Но один явно был сикх, второй африканец, а третий мог быть и турком, и греком. Эти трое были не особенно опасны для него, потому что задачи у них были другие – они следили за районами, их постоянными обитателями (которых здесь не было) и гостями. А ориентировки на него быть еще не могло.

Они прошли мимо, даже не взглянув на него.

Вот и хорошо. Чем меньше внимания он к себе привлечет, тем лучше. Взгляд копа или «шакала» – такой же видео-регистратор, как стационарная камера.

В городе была ячейка Братьев, но обращаться к ним за помощью было нельзя. У него были другие задачи. Встретиться со связным, а потом сесть на другой поезд.

В метро ему попались на глаза проявления творчества – какая-то инсталляция экологов-экуменистов в виде гигантского слегка завуалированного символа плодородия.

«Дай им волю, и они объявят кучу дерьма арт-объектом, тем более ее глубокий философский смысл трудно оспорить», – подумал Ларсен.

Дело Энди Уорхолла и того парня, который поджег в 2025 году галерею «Тейт-модерн» вместе с экспонатами выставки самого Уорхолла, побеждало. В такие моменты Олаф думал, как же он хотел вернуть старый добрый патриархат. Когда грудью могли кормить только женщины, а в зачатии участвовать только двое, а не больше. Когда еще не было митохондриальной хирургии, а то, что развивалось, внутри яйцеклетки было таинством. Когда был один вариант построения своей личной жизни, а не множество. Когда мясники не требовали защиты у полиции от агрессивных веганов, а индуистский фестиваль красок не стоял вровень с христианским рождеством.

Правда, потом он сменил веру на еще более прямолинейную, и Рождество для него потеряло свою ценность. Но в остальном ничего не поменялось.

Высокий «пимп»[ii] в шубе, как у какого-нибудь русского боярина времен Николая Первого, выступил ему навстречу, одновременно открывая вкладку беседы и торговли. У пимпа был африканский парик, но лицо не черное, а европеоидное. Обычное средиземноморское – мог быть и французом, и итальянцем, и арабом из Сирии или Ливана. Черты лица были настолько правильные, что отдавали Голливудом.

Морок? Нет, использовать искажающие лицо приборы в общественных местах было здесь запрещено. Скорее всего просто пластика.

– Бон жур. Кого желаете, мон ами? – спросил пимп вслух, – Вам девочку? Девочку, которая была раньше мальчиком? Или что-нибудь оригинальное?

– Хочу нормальную взрослую женщину. Цисгендерную и гетеросексуальную.

– Зрелую? –светящиеся и выщипанные до тонкой нитки брови пимпа приподнялись.

– Да, но не старше тридцати пяти. Нормальной полноты и роста. Раса не принципиальна. Главное, чтоб выглядела женственно по стандартам ХХ века.

– А... традиция. У вас есть вкус, мсье.

– Данке.

– Выбирайте.

Во вкладке – то есть прямо в воздухе – развернулся голографический каталог с моделями. Олаф сделал вид, что смотрит его, читая справа налево, и пимп вдруг окликнул его слегка изменившимся голосом.

– У вас глобы, мсье?

– Нет, либеро. Я предпочитаю свободные валюты.

– Это хорошо, – улыбнулся пимп алмазными зубами. – Они сейчас дорожают. Потому что грядет буря.

Это были пароль и отзыв. Конечно, архаично. Но даже эти устаревшие верительные грамоты были надежнее, чем идентификация через цифру. Братья не доверяли цифре. Цифрой управляли те, с кем они боролись. Впрочем, Ларсен иногда подозревал, что все наоборот, и цифра сама управляет теми, кого они звали шайтанами и собирались уничтожить. Не важно.

– А вот это вам от нас, – с этими словами пимп передал ему яркий буклет из настоящей бумаги. С него глянцево улыбались Девушка Месяца. На ней были символические стринги и «пестис» в форме бутонов, прикрывавшие соски, да и то не полностью. Эти предметы одежды меняли цвет в зависимости от угла зрения. От ее безупречности становилось не по себе.

На нее Ларсен не накопил бы и за год своей официальной работы (которая была скорее прикрытием), если учитывать плату «лендлорду» и свой вегетарианский рацион питания. Он ведь давно не был астронавтом.

Но такой идеал и не требовался. Он привык в жизни довольствоваться малым.

Олаф убрал буклет в карман своих старомодных брюк с широким ремнем.

Конечно, в этом месте он мог сказать, что ничего из каталога ему не подходит – и уйти. Это был настоящий сутенер, а не поддельный – легенда должна быть подтверждена на сто процентов. А значит, и «товар» у него был в наличии. Но если клиент уйдет ни с чем, это может вызвать подозрения у других. И почему бы не совместить основную цель визита с получением разрядки? Деньги ему все равно скоро не понадобятся. И осуждение со стороны мудрых шейхов его пугать не должно. Скоро любые грехи с него спишутся.

– Выбирайте, мсье, – напомнил ему пимп.

– И как у вас дела в кризис? – спросил Ларсен, пролистывая пальцем в воздухе страницы. Пока ему никто не приглянулся. Всё не то.

– Прекрасно! – сутенер встряхнул дредами афро-парика. – Клиенты идут валом. Люди хотят выпустить пар. Больше, чем обычно. Посмотрите сюда… есть скидки. Или все-таки открыть закрытые страницы?

На закрытых страницах был такой товар, который даже либеральное законодательство региона сочло бы недопустимым. Не достигшие возраста согласия. Там же были анкеты тех, кто разрешал причинять себе настоящую боль и раны. Но и еще многое другое. Чаще такой ассортимент был доступен в более дешевых и негламурных местах – в порту или кварталах «социального жилья» – на границе с гетто или в нем самом (с риском подхватить какую-нибудь заразу – или и вовсе попасть в заложники). Но и здесь его можно было заказать. Ведь желание клиента – это закон. Конечно, это переслали бы клиенту по закрытому каналу, а не раскрыли в общей сети.

Но ему это было не нужно. Извращенцев он презирал еще до принятия новой веры, когда тусовался с белыми «арийцами».

– Нет-нет. Вот эта с зелеными волосами пойдет, – его взгляд упал на девушку лет двадцати пяти – тридцати, приятной округлости форм. Ему понравился ее осмысленный и даже чуть хмурый взгляд. Не покорный и не фальшиво развратный. И приклеенной улыбки на ней не было. Женщина, которая не притворяется, что работа ей нравится. Которая, возможно, даже хочет бросить ее, но нуждается в деньгах, и надеется вырваться отсюда и начать новую жизнь. Студентка? Молодая мать-одиночка?

Вэлфер отменили еще лет пять назад даже в Северной Европе. Больше никаких мер стимулирования рождаемости. Нигде.

Жаль, что нельзя прикоснуться к ней, попробовать на вкус, как яблоко в супермаркете перед покупкой через приложение M-taste.

То, что она была живая, ему понравилось. Именно то, что было нужно ему, чтобы снять напряжение. Иначе проще заказать кибер-леди. Тупая кукла из плоти и крови, еще и под «кайфом», ничуть не лучше куклы из биосиликона и пластика. А еще проще прямо в отеле-капсуле облачиться в сенсорный костюм с подключенными специальными опциями. Такое же ощущение нереальности и горького послевкусия одиночества.

Почувствовать жизнь в последний раз… В гурий он не верил. Это метафора, ее воспринимают дословно лишь неграмотные идиоты из гетто или пастухи из нищих селений в пустыне. Блаженство – будет. А вот радостей плоти – нет. Там за великим мостом из праха ждут уже другие радости.

– Отлично. С вас пятьдесят, – вывел его из размышлений пимп.

Никаких дополнительных опций заказывать не стал. Массаж? Было бы неплохо, но нет времени. Время – главный дефицит. Часы тикают. Он сам – бомба с часовым механизмом. Отметил галочкой только, чтоб на кровати были нормальные простыни. Чтоб она выглядела не как диван в гостиной, а как нормальное ложе.

Поднес свой браслет к считывателю, который появился из ниоткуда в руке пимпа.

– Пардон, мсье, – сказал пимп, когда деньги со счета успешно списались. – Но вам придется подождать около десяти минут. Ваш заказ сейчас прибудет. Вы видели предупреждение в каталоге мелким шрифтом, что не все наши сотрудники находятся на месте? Мы не имеем достаточно площадей.

– Видел. У меня микролинзы дают восьмикратное увеличение.

– В общем, извините за задержку, мсье. Если вам придется ожидать дольше пятнадцати минут, то всё за счет заведения.

– Сколько у меня будет времени? – он был первый раз в подобных пафосных местах. До этого он снимал шлюх только в дешевых притонах.

– У вас есть час.

– Мне хватит сорока минут. Мне надо успеть на цеппелин до Нью-Йорка.

На самом деле ему надо было на рейсовый городской коптер-бас, которые отправлялись до Утопии каждые десять минут.

– Скидки за неиспользованные двадцать минут не будет, – предупредил осторожный пимп. Видимо, ему попадались всякие клиенты. В том числе жадные и буйные. Но в данном случае он просто отыгрывал роль, поддерживая ему легенду.

– Окей.

Через девять минут прикатил дешевый мини-скутер – не левитирующий над магнитной дорожкой, а обычный, с колесами – на таких ездят даже дети, и с него легко походкой спрыгнула та, кого он выбрал. В реальности она оказалась чуть старше, но макияж хорошо скрывал все следы усталости и возраста. На него она взглянула таким же взглядом, каким работник конвейера смотрит на детали. На платье был виртуальный бэйдж с именем – Мэри. Которое явно было вымышленным. Ее тип лица был скорее славянским – широкие скулы, маленький носик. Волосы были синими, а не зелеными.

– Хэллоу! Извините за задержку, – сказала она ему, а с пимпом, видимо, обменялась сообщениями.

– Ничего, все в порядке.

Девушка немного отличалась от того, что было на картинке, но была так же похожа на его бывшую жену Элеонору. На ней было облегающее платье, похожее на вечернее, кроссовки “Nike”, а волосы не растрепались, несмотря на быструю езду без шлема, мгновенно приняв ту же форму, что была в каталоге. Волосы помнили эту форму.

А он сам вспомнил несколько сцен из своей жизни, сердце защемило ностальгией. Прах все есть и во прах обратится…

– Ваш номер – двадцать восьмой, мсье, – пимп щелкнул пальцами и указал на открывшуюся дверь.

Очерченный неярким световым контуром проход уводил в глубину здания – для совсем тупых в воздухе была подвешена голографическая стрелка. Абдул-Рашид ожидал увидеть внутри богатое убранство – люстры, портьеры, но холл был совсем как у обычной гостиницы. Разве что картинки тут были… тематическими. Стойка «ресепшна» видимо была рабочим местом пимпа, за нее он и уселся. Там стояла полупустая кружка кофе и раскрытая бумажная книга. Эстет, черт возьми. Ларсен не удивился бы, если бы это был учебник по квантовой физике или Альбер Камю, а совсем не Коран. Но все же этот человек был Братом, а его чудачества явно не мешали его долгу. Наружу фальшивый сутенер (который, возможно, завтра же оставит эту греховную работу), похоже, выходил специально, чтоб встретить важного посетителя, то есть его. В кои-то веки он был кому-то важен.

В углу застыл потертый робот-уборщик старой модели, напоминающий черепаху.

Они вдвоем с Мэри прошли по коридору. Комната, над дверью которой зажглась цифра «28», оказалась крохотной и чистой до блеска. Пахло чем-то ароматическим, но запах дезинфектора был сильнее. Над кроватью висел репродукция кого-то из ранних фламандцев. Естественно, с голой женщиной, разложенной на кровати, как полутушка в мясной лавке.

Крепко, но не настолько, чтоб остались синяки, Ларсен схватил женщину за руку – свою (точнее, арендованную), а не нарисованную. Он все-таки был не под «колесами». И усадил на узкую чуть пружинящую кровать.

– I wanna transfer some data into your HDD, – сказал он, обхватывая ее довольно грубо.

И она его поняла, хотя они оба никогда в жизни не видели «жестких дисков». Просто эта идиома вошла в английский язык, когда последние из hard drives еще использовались.

Это была не «умная кровать», способная принимать любую форму, подогреваться до нужной температуры и даже обнимать того, кому было одиноко (причем и без эротического подтекста). Обычная традиционная. И на ней были свежие простыни. Но спать на такой вдвоем было невозможно. Слишком узкая. Но она не для сна. Белье с сиреневыми цветами выглядело так, будто было только что отстирано и отглажено. И от него было неприятно коже, чувствовалось слабое статическое электричество.

– Давай сначала немного поговорим, Мэри, крошка моя, – сказал он, приблизив голову к ее шее.

Впрочем, это для него был ритуал. Он просто хотел услышать ее голос. Ему было безразлично, что она скажет.

– Что вы хотите услышать… мистер? – она даже не попыталась изобразить влечение и интерес. Крутанула головой, будто отгоняя сон, и зевнула. От нее пахло чем-то похожим на мятную жвачку. Кроссовки она сняла сама. Хотя они бы и не помешали.

Она была настоящей. Куда там пробным «фальшивым воспоминаниям», которые не стоят заплаченных денег.

То, что нужно. И чертовски похожей… Да, Элеонора тоже была не из горячих. И терпеть его не могла. Может, с самого начала. А может, просто остыла. Но он все равно был ей благодарен. Ведь именно из-за того, что она с ним сделала, свалив с этим немытым чистильщиком бассейнов из Акапулько… («Роберто? Альберто? Диего? – он не мог вспомнить как звали этого полукровку с ацтекскими чертами) – именно из-за этого он и попал к Братьям. То есть она направила его на истинный путь. Сама того не зная. Тупая стерва.

Еще сильнее прижав к себе синеволосую, он потянулся к «молнии» платья, но внезапно волна тревоги едва не прогнала уже начинавшее подступать возбуждение.

«А не засада ли это?» – подумал он, расстегивая застежку. Платье тут же упало на пол, не держась больше ни на чем. Так было специально сделано.

Но то, что он видел в Д-реальности, заставило его поежиться. Пимп, похоже, покинул свой пост и ошивался где-то в коридоре! Ларсен увидел его айдент, где в его профиле висела реклама. Со страшными орфографическими ошибками «клевые чиксы» приглашались на крутую работу (слово «job» так и сквозило многозначностью). Белый айдент медленно двигался в сторону их комнаты.

А что если этот чувак – двойной агент, а чикса – подсадная утка? И сюда уже выехали «робокопы»? Или оперативники СПБ?

«Херня. Я еще ничего не сделал. Мне нечего предъявить. Я чист как ангел. Покупаю легальную сертифицированную услугу. Мои связи им не распутать… так быстро. Братья? Не знаю никаких. А все, что есть в буклете – самоуничтожится при попадании в чужие руки. Связной может этого не знать, но я-то знаю».

Спокойно. Просто этот хрен делает вид, что боится за свой товар. Здесь на этаже еще три десятка таких же… грешников. И совсем не кающихся.

Да, пока он шел к номеру по коридору с мягкими плюшевыми стенами, до его ушей из-за дверей иногда доносились женские стоны, которые даже с такого расстояния казались фальшивыми. Мужчины молчали. Лишь кто-то один довольно хрюкал, как кабан. Айденты у большинства были выключены или просто закрыты профили. Но двое посетителей даже этим не стали себя утруждать. И можно было увидеть, что один был продавцом подержанных автомобилей, а второй работал в банке. Это место уравнивало всех… кто мог на него заработать.

Абдул-Рашид знал, если клиент начинал вести себя неадекватно или тем более вредить «менеджеру по оказанию секс-услуг» (если это не было оговорено и оплачено заранее) – запертая дверь тут же была бы разблокирована. И на помощь женщине пришел бы и сам сутенер с шокером, и, возможно, несколько его дронов, которых тот вполне мог прятать в карманах своей шубы. Например, модели «Оса» – от разряда которого конечность немеет на пару часов.

Там в карманах, конечно, поместилась бы и пара пистолетов, но огнестрельное оружие в Северной Европе запрещено носить открыто, а этот квартал и вовсе был свободной от оружия зоной. Тут было слишком много туристов, а такие вещи их распугивают. Что у самого Ларсена было против этого? Если его все же попытаются взять. Только бритвенной остроты лезвие, замаскированное в ремне, гибкое, но способное разрезать тело человека до кости одним движением. И ему уже приходилось его применять.

Впрочем, он не собирался делать больно этой милашке. В глубине души он был мягким и беззлобным. И даже животных любил. Даже харамных псов и свинок. Наверно за эту непритворную мягкость его и выбрали для миссии.

Похоже, его страхи были беспочвенны. Белый огонек в коридоре опять вернулся на свое место за стойкой.

Отключив Д-реальность, Абдул-Рашид полностью отдался процессу. Хотя страх, конечно, слегка подпортил ему момент, которого он ждал. Но фармакология помогла, как всегда.

А через полчаса он уже был в семи километрах – в новом районе небоскребов Нойе-Хафен, построенном на искусственном острове Утопия в заливе Эйсселмер.

Остров выглядел совсем как настоящий. Но уже в шаге от посадочной площадки было видно, что это место создано людьми. Диковинные кинетические скульптуры шевелились и двигались возле кромки воды, похожие на чудовищные деревья с морского дна. Они менялись, жили своей жизнью. В них он не мог узнать ни один образ европейской культуры. Да и мировой тоже. Иногда на их матовой поверхности ему мерещились лики искаженных существ, которые даже не были похожи на ночные кошмары Босха или Кафки. Воплощенная бесформенность, через случайные промежутки менявшая цвет и яркость. Инопланетная чужеродность в радужном спектре.

«Аватар толерантности. Странно, что они не назвали эту композицию так. А ведь кто-то считает это творчеством. Вырожденцы…».

К счастью, пешеходные дорожки, наземные и эстакадные, был окружены искусственным лесом обычных деревьев.

Вскоре движущийся эскалатор привел его к рукотворной скале.

Он мог себе позволить нормальную гостиницу, но остановился в капсульном отеле всемирной сети «Улей». Это было самое дешевое место в городе, через него проходила нескончаемая живая река приезжих. Даже сами горожане приходили сюда, чтоб переночевать раз-другой. Мало ли какие могут быть обстоятельства.

«СПБ сломают себе головы, анализируя профили десятков тысяч человек, их связи и перемещения по миру. Добавим им работы хаотичными перемещениями. А то они скучают», – говорил электронщик их ячейки, турок родом из Дрездена.

Нигде он не сможет так легко затеряться и в то же время не вызвать подозрений – как вызвал бы, реши снять какой-нибудь клоповник в гетто. А найти его – если понадобится – смогут и там. Гетто плохо патрулировалось не потому, что «робокопы» не имели на это сил и машин, а потому, что властям это было не очень нужно.

Его номер находился на шестом уровне – а всего их в здании было двадцать пять. Пущенная по кругу, словно у колеса обозрения, и никогда не останавливающаяся кабинка лифта (успевай зайти и выйти, пока она рядом с твоим этажом!) – подняла его на нужный level.

Пока Абдул-Рашид поднимался, через стеклянную стенку он видел, как сменяют один другой неотличимые этажи. За свою жизнь он видел и более странные лифты – которые летали со скоростью ракеты или могли перевозить вас не только вверх-вниз, но и горизонтально. А этот был похож на «патерностер», популярный в Европе первой половины ХХ века.

Должно быть, коридоры были единственным местом, где тут можно выпрямиться в полный рост. Но они были так узки, что вызывали ассоциации с подводной лодкой. Вдоль каждой стены шел ряд дверей, похожих на двери купе старинного поезда, какие теперь сохранились разве что в Северной Евразии. Хотя их металлический блеск и форма скорее оживляла в памяти образ океанского лайнера или космического корабля.

А вот и его этаж. Подножье здания омывал человеческий поток, но здесь наверху коридор был пуст. Все уже разошлись по своим сотам-ячейкам и собирались спать. Собственно, для сна сюда и приходили. Но все равно пахло подгоревшей пищей. И чем-то дезодорирующим. Хорошо еще, что сюда нельзя было с детьми и животными. Из-за одной из дверей доносилась тихая музыка. Кто-то слушал ее без наушников или смотрел шоу. Но шуметь здесь запрещалось. Как и вступать в интимные отношения. Могли аннулировать бронь и выставить на улицу. Впрочем, правила могли и нарушаться.

Добравшись до своего номера, Ларсен открыл его магнитным ключом, который получил внизу в автомате, заплатив дневную таксу. Внутри номер тоже напоминал каюту, но очень маленькую. В Японии, где эти отели придумали, тот был бы вдвое меньше – там умудрились бы вместить еще одно спальное место над его головой. Но европейскому менталитету это было не совсем по нраву, и такой дизайн остался островной экзотикой.

Но все равно потолок низок. Стоять нельзя, только сидеть или лежать. На человека отводится лишь около трех кубических метров пространства. И кроме универсального порта (и розетка, и сетевой линк в одном) и выдвижного ящика для вещей и одежды – никаких удобств в капсуле нет.

Зато было окно. За окном – которое по понятным причинам нельзя было открыть –жил своей жизнью новый деловой центр одного из главных европейских городов. Между светящимися, как пики Гималаев, вершинами башен мелькали красные и желтые огоньки коптеров, похожие на роящихся светлячков. Медленной тенью пролетел цеппелин – большой, пассажирский, похожий на сигару... для того, кто чист и не извращен. Скорее всего прибыл из Британии. Там в гондоле люди только что с комфортом пересекли море. Для них существовал специальный порт в трех километрах отсюда с огромными эллингами и причальными мачтами, расположенный на крыше двух соединенных вершинами небоскребов-близнецов.

А вот рекламные дирижабли сновали туда-сюда без остановки. Под одним из них висела гигантская фигура рок-звезды, стилизованная под Курта Кобейна, хотя наследникам вряд ли что-то перепало. Сходство было неглубокое. Да и остались ли у того наследники?

Когда Ларсен посмотрел в его сторону, волосатый музыкант улыбнулся персонально ему и произнес хриплым басом: “Live fast, dude! Try our pills of pure refined happiness! Keep yourself alive!”

Лучшебы сказал: «Better than suicide».

Человек в капсуле чертыхнулся и отключил Д-реальность. Мертвый музыкант замолчал, а дирижабль из разноцветного стал серым, как эта комната. «Свинцовый дирижабль» – почему-то вспомнилось ему.

«Спасибо чувак, я уже купил», – подумал тот, кого когда-то звали Олаф Ларсен.

А через полчаса ему пришла реклама. Интерактивное письмо было оформлено в жизнеутверждающие тона: «Устали от проблем? У нас вы всегда получите помощь и поддержку. Обращайтесь в ближайшее отделение Эвто-корп».

Сначала он расхохотался. А потом стукнул кулаком по межкомнатной перегородке со всей силы, оставив вдавленную дыру, почти сквозную. За стеной кто-то ойкнул. Но вмятина быстро «заросла», выправилась.

А Олаф представил себе, как выглядела бы эта же реклама, будь она правдивой.

«Устали от проблем? Жена ушла к другому? Не можете выполнить проект к дедлайну? Нечем платить кредит? Суицид – вот лучшее решение».

«Всё-то вы обо мне знаете, – подумал он, – Но у вас устаревшая информация. Эвтаназия, говорите? Я устрою вам такую эвтаназию, что даже ваши дети кровавыми слезами будут плакать».

У него были свои поставщики дури. И они позволят ему обставить свой уход с большей помпой, чем прыжок из окна.

От скуки Олаф почитал про эту корпорацию. Оказалось, что она транснациональная, но в основном оперирует в Скандинавии и здесь в Голландии. А также на территориях Японских островов. И ее годовой оборот – четыре миллиарда глобо. Число клиентов не разглашалось. Девиз: «Ваша жизнь – ваше право».

Конечно, вряд ли много людей его возраста воспользовались бы этим предложением. И в основном по этой дорожке уходили смертельно больные и те, чей возраст приближался к сотне. Но процедура была недешевой – и даже один клиент принес бы фирме прибыль. Прецеденты, как он знал, были – и среди людей моложе него, огорченных любовными драмами, поражением в борьбе с лишним весом. Или проигрышем в казино или в чемпионате по виртуальной игре.

В других частях континентальной Европы, а тем более в Восточной и обеих Америках вот так в лоб пропагандировать уход из жизни было нельзя, и можно было подать в суд за такое письмо. Все-таки национальные законодательства отличались в важных мелочах – где-то были запрещены сигареты с никотином и крепкий кофе, где-то – разрешен даже героин и бои без правил до смерти.

Тут была Северная Европа, где чужие права – это святыня, а отношение к смерти – философское. При этом именно этот сектор стабильно занимал первые-вторые места в рейтингах продолжительности жизни. Сколько там она была, средняя? Девяносто пять?

Молодцы, голландцы. По крайней мере, честные. Это лучше, чем когда с баннеров и экранов на тебя всюду смотрят счастливые семьи (ребенок строго один, но все же он есть, а родители выглядят так, будто вместе давно и все еще друг друга не ненавидят).

Да где вы такие семьи видели? Средний брак живет всего четыре года, а восемьдесят процентов распадаются в течение десяти лет. «Такова плата за свободу индивида», – твердят политики со всех трибун и амвонов.

«Да имел я такую свободу, – подумал Ларсен, – Верните мне старую замшелую традицию, сукины дети. Верните мне мою жизнь! А такая мне не нужна даже на сто лет».

Внезапно он услышал резкий дробный стук шагов по коридору и свист, похожий на шум маленького пропеллера. Потом короткую фразу, похожую на команду на незнакомом ему языке. С гулким звуком открылась дверь комнаты, соседней с его капсулой. Потом был звук, похожий на глухой удар и вскрик, который было слышно, несмотря на неплохую звукоизоляцию. Потом шаги загрохотали обратно к лестнице (которая тут тоже была, помимо лифта). Затем все стихло.

Он вспомнил как в толпе на движущейся дорожке перед отелем какой-то человек, он даже не запомнил его лица, вклинился к нему в интерфейс и начал грубо впаривать какой-то антиквариат. Это была грубость, все равно что толчок в спину. Абдул-Рашид послал ему в ответ короткую угрозу обратиться в полицию, и тот отстал. Мелкий жулик или воришка. А вдруг нет?

Он выждал два часа. Потом решил, что горизонт чист, и выходить уже можно.Приходили не за ним, а за каким-нибудь мелким нарушителем. Или активистом оппозиции – неважно, Фронды или Авангарда – и тех, и других арестовывали по всему миру в последние дни пачками. Но он не был ни тем, ни другим, и презирал их всех. Разве это борьба? Это говорильня. А борьба – это когда течет кровь и гремят взрывы.

Говорили, что половина городской полиции сектора была укомплектована теперь сотрудниками из Восточной Европы. То ли из Польши, то ли из Чехии, то ли еще откуда. Они там в Мировом Совете умом тронулись в связи с этими протестами? Перетасовывают свои силы. Неважно. Братьям эта грызня только на руку.

Потом он вышел в туалет, который все-таки имелся тут – один на каждый этаж.

В коридоре он слышал, как за закрытыми дверями «кают» кто-то плачет, кто-то заунывно напевает под нос на незнакомом языке, гнусавя и причитая. Переводчик в браслете услужливо подсказал – «язык тамильский, произведение – «Курал», собрание нравоучительных и философских афоризмов…». Перевод: «Беспечность, порождаемая головокружением от успехов, более опасна, чем ярость».

Индуисты, конечно, жалкие язычники. Но вдруг языком их древних лжемудрецов с ним говорит судьба? Стоило прислушаться и быть вдвое бдительным. И не позволять себе больше того, что он допустил сегодня, подумал Олаф.

В изрисованной похабщиной каморке (стены самоочищались каждый день, но надписи обновлялись быстрее) он справил малую нужду. Но не стал доставать предмет, который передал ему связной «Меча Пророка», помня о том, что здесь видеонаблюдение установлено со стопроцентной гарантией – даже вероятней, чем в номерах. Поэтому ничего запрещенного здесь делать было нельзя.

Выйдя из пахнущей едкой жидкостью для дезинфекции кабинки, он прошел чуть дальше, в слепой тупичок. Ему говорили, что в таких отелях окно в конце коридора рядом с сортиром обычно не блокируют и его можно открыть. Хороший лайфхак для самоубийц и любителей подышать воздухом. Мол, это нужно для легкого проветривания. А иногда, чтоб служитель – универсальный робот-мойщик, похожий на паучка – мог вылезать на карниз для чистки и обслуживания внешнего освещения – и залезать обратно.

И действительно – окно открылось, ушло в паз наверху. Высунувшись наружу и вдохнув приятный, пахнущий морем воздух, Ларсен вытащил из кармана буклет с красавицей. Разрезал ножом, которым на почте открывают коробки, глянцевую бумагу в области ее груди. Словно маньяк-убийца. И достал из прорези спрятанную там черную карточку размером с ноготь. Обычную «memory card» с закосом под старомодный дизайн. Но объем ее был в миллионы раз больше, чем тех, старинных.

Когда он шел назад, индус – или цейлонец – добрался уже до другой строки: «Можно достичь любой цели, если постоянно думать о том, как ее реализовать».

Переводчик явно подгонял древний язык под современный офисный канцелярит. Но смысл был понятен, и он был благосклонен к воину Пророка и его начинанию. Ларсен вернулся в свой номер и растянулся на узкой койке. За крошечным окном – но дающим даже при отключенном освещении достаточно света – среди бесчисленных офисных зданий (освещенных даже сейчас, ночью) высился черный, будто вырезанный из обсидиана небоскреб. Погребальный комплекс «Элизиум». Три в одном – крематорий, колумбарий и хранилище для трупов. Гораздо компактнее, чем плоское «одноэтажное» кладбище. И места хватит еще на много миллионов клиентов. Ведь они упакованы там куда плотнее, чем живые в капсульном отеле. Рекламный слоган там тоже хороший: «У нас лучшие виды во всем Рандстаде!». И «Поднимись в стратосферу!».

Рекламных агентов, подумал Олаф, надо жечь в крематориях живыми. И медленно, как гриль. Некоторые небоскребы в Северной Америке, точнее в ее сердцевине, безбожных United States – именовались «стратосферными». В какой школе учились авторы этого названия и знают ли они, где начинается стратосфера? Ведь «скайскрейперы» высотой в десять километров еще никто не строил. Максимум в один. Да и нужно ли? Но на безграмотных в технике клиентов такое слово действовало магически.

Уже лежа в капсуле, Абдул-Рашид побрился и привел себя в порядок. Оценил свой вид в зеркало – светловолосый, с бородкой, чуть лысоватый ростом под два метра плакатный скандинав лет сорока. Искусственно растянув уголки губ (выгляди позитивно, тварь!), он пришел к выводу, что производит благоприятное впечатление. Глаза немного выдают, но это можно исправить линзами. Он уже купил новые, а старые растворил в кислоте, чтоб гарантированно уничтожить память встроенного чипа. Просто стереть данные недостаточно.

Новые линзы исправят не только цвет, но и скорректируют выражение глаз.

Вот так. Не безумие берсерка, а деловая сосредоточенность. В самый раз для собеседования с «эйчаром»[iii].

В его профессиональных качествах вряд ли усомнятся, подумал Олаф. У него хорошее CV[iv] и отзывы от трех компаний первой сотни. И даже одной из «Великой десятки». Да, в последнее время он не летал, работал на земле. Но его заверили, что этого достаточно, чтоб его взяли в «EU Aerospace». Видимо, у Братьев были свои подходы.

На любые технические вопросы он ответит и любое тестовое задание решит. Гипнообучение во сне помогло освежить подзабытые навыки.

Главное, чтоб по результатам тестов его признали психически устойчивым.

И тогда с ним подпишут годовой контракт… из которого он проработает всего два месяца. Точный график полетов был корпоративной тайной, но Братья были если не вездесущи – то очень распространены по всем этажам общественной пирамиды.

Будущий воин Господа лежал неподвижно и медитировал. Он думал о вечном. О чести и долге. О временах, когда мужчины были мужчинами, а слова последних – не пустым трепом, а законом. Женщины же были послушны и чисты, а правители – истинными отцами и пастырями для своих народов. Вспомнил как говорил шейх Мустафа: «Лучше быть глиной в руках у Творца, чем сыном вонючей макаки». И уж точно лучше, чем мечтать стать роботом.

«Эти времена вернутся».

Он вдруг вспомнил об этой женщине. Кто она? Зачем она это делает? Ведь ей это явно не нравится. Да не все ли равно?.. Всего лишь мелкая потерянная душа, одна из многих. Есть и куда более пропащие грешники.

Вспомнил момент их близости. Сам он оставался холоден и взял ее механически. Даже не как животное, а как машина – у быка, которого как-то он видел на ранчо, было больше страсти, когда тот покрывал корову. Просто нужно было прогнать ненужные мысли, которые отвлекали его от дела. Проклятые гормоны. Если бы можно было, он избавился бы от скверны навсегда. Но он еще до принятия истиной веры был пуристом по убеждениям, а значит, не считал себя в праве вносить в свое тело изменений. А после прихода к Братьям – и вовсе потерял это право. Все, что дано Всевышним – нельзя отринуть самому.

Но недолго ему терпеть тюрьму плоти.

Утром он сядет на такой же гиперпоезд до Гамбурга.

После испытательного срока его – как ему пообещали – обязательно назначат в экипаж корабля. И эти слова, он знал, не были пустыми. Кто-то в компании об этом позаботится. Главное суметь пронести на корабль карту. У кораблей класса “Eurofreighter” сильная защита от несанкционированного доступа. Но карта была не просто размером с ноготь. Она могла быть под него замаскирована.

А уж оружие – вернее, годный для убийства инструмент – он найдет легко.

Олаф всегда мечтал увидеть Луну вблизи. Жаль, подумал он, что не удастся ступить на ее грунт… или пыль. Вместо прилунения их ждет лишь состыковка с грузовым контейнером на лунной орбите.

Хотя главным для него будет тот момент, когда они будут возвращаться на Землю. Еще за тысячи километров до нее он начнет свою операцию.

*****

В жилом отсеке Олаф поймал парящую веб-камеру, которая выглядела, почти как ее аналоги пятьдесят лет назад.

– Братья мои, настал великий час! – так он начал свое видеообращение, которое пока лишь записывалось, но не транслировалось.

Иллюминаторов на корабле не было, но Ларсен выбрал фоном экран, на который транслировалось изображение земного шара.

Его речь была недолгой. Но зато ее услышат миллионы. Если не миллиарды.

Они ее услышат в любом случае. Потому что он записал ее основную часть еще на Земле.

Он не знал технических деталей, как Братьям удастся подключиться к глобальной микроспутниковой сети компании «Скай-Системз». И не питал иллюзий, что правительство и спецслужбы Корпуса мира не прервут трансляцию в первые же минуты. Ему сказали, что речь должна занимать не больше пяти. Он сочинил ее тогда не сам. Его заставили зазубрить с помощью мнемотехники готовый текст, который ему дали Братья. Никакой импровизации не позволили. Они пустят это в эфир, даже если сам он будет в это время уже испарен в облаке горящих обломков.

Поэтому теперь он решил добавить немного от себя. Это уже была его инициатива. Не Братьев. Но они не могли препятствовать.

– Это мои слова для всех верующих в Единого бога и всех народов, желающих свободы! Наше время вернется! Время правды, традиций и веры! Время людей, а не машин! А теперь специальное послание для жалких кровососов, которые присвоили себе право распоряжаться нашими жизнями, превращать мужчин в женщин, а людей в похотливых животных. Бегите и прячьтесь, черви, но вам не уйти от возмездия! Всего через несколько минут взрыв бомбы невиданной мощи возвестит начало новой эры. Эры милосердия и справедливости. А вы… вы просто сдохнете. Сейчас, в огне с небес, или чуть позже, визжа от страха. И никто о вас не вспомнит. Горите в аду, лицемеры. Иншалла.

Здесь была заключена небольшая ложь. Маленькое преувеличение, чтоб нагнать еще больше страха. Нет, ложь была не в том, что грядет эпоха мира и справедливости. А в том, что на корабле якобы была бомба. Ее не было. Сам корабль был ею. Никто не знал, что будет с грузом гелия-3 и ядерным горючим в топливных баках при ударе о поверхность с такой силой.

Скорее всего, радиоактивное облако и локальные разрушения, но никакой детонации. Но даже само падение на город корабля массой восемьсот тонн – несущегося со скоростью около десяти километров в секунду, должно иметь эффект, похожий если не на возможный результат падения астероида Икар, то на взрыв Тунгусского метеорита. И этот взрыв будет в шаге от штаб-квартиры Мирового совета! В самом сердце Шайтана. Конечно, все мерзавцы не погибнут. Но их трон затрясется. И тогда… это не было озвучено, но он и сам мог догадаться – в дело вступят его братья там, на Земле. По всему миру. Конечно, Союз Освобождения Земли и Авангард тоже попытаются воспользоваться сумятицей. Но у них ничего не выйдет. Их идеи слишком сложны, а сами они слишком глупы.

Закончив запись, он поставил таймер на отправку сообщения.

Он внес в курс все необходимые коррективы. Вернее, не сам, а программа. Троянский конь, которого ему передал на карте связной в Амстердаме. Никаким сетям Братья передачу этих трех гигабайтов не доверили. Криптографии они доверяли еще меньше, чем человеческой лояльности.

Ему оставалось лишь спрятать карту в личных вещах для проноса на борт – а после прохождения медосмотра спрятать на своей руке. А после, вернув ей первоначальную форму, вставить в локальный порт для установки на корабельный компьютер. Да, тут, увы, нельзя было обойтись без всемогущей цифры.

И вот рукотворный астероид с грузом гелия-3 был в его власти. И эра огненного Милосердия скоро должна скоро была наступить.

Ларсен старался не думать о тех жителях мегаполиса, которые к WorldCouncil и его лакеям отношения не имели. Нельзя пожарить бекон, не забив свинью… хорошо, что Братья не могли в этот момент залезть ему в голову. Ну ладно, не бекон, а бифштекс.

Был только один человек в Женеве, до которого ему было дело, который в свое время поддержал его в трудную минуту. И чтобы очистить совесть Абдул-Рашид – теперь уже он будет им до конца – отправил два часа назад шифрованное сообщение. Не сам отправил с борта, это сделала программа-органайзер с его ящика на Земле. Была маленькая вероятность перехвата. Братья бы не одобрили.

Но это уже не могло ничего изменить. С того самого момента, как он расправился с командой, а корабль под его управлением изменил курс, там внизу уже подняли тревогу. И забегали как тараканы. Всполошились и тайная полиция, и бюрократы, и военные. Хотя он все сделал по инструкции Братьев, пытаясь это скрыть. Не вышло.

Кто-то там внизу эвакуировался и прятался в убежища. Хотя они пока не могли знать его цель. Плевать. Все не спрячутся. К тому же главное даже не урон, а символ. Знак, что шайтаны тоже уязвимы.

Его наверняка попытаются сбить. Он читал, что у Корпуса мира есть несколько кораблей с противоорбитальным оружием. А он даже не заметит их приближения, ведь навигационная система «Теодора Рузвельта» не чета тем сенсорам, которые могут быть установлены на этих патрульных судах.

И на поверхности наверняка есть средства защиты – ракетные, ионные, рельсовые.

Странно, что они до сих пор по нему не выстрелили. Можно только гадать, почему. Вначале – и в эту деталь плана он тоже был посвящен – наземные службы водила за нос та самая программа, симулировавшая голос капитана корабля для связи с Центром Управления. Произошла минутная задержка всего одного сеанса связи из-за его, Олафа, нерасторопности.

Потом, когда отклонение от курса и отсутствие необходимого снижения скорости уже нельзя было скрыть и объяснить… они там внизу могли списать все на проблемы с системой управления. Даже без его участия программа честно изобразила (голосом покойного) жуткую панику и потерю контроля. Они могли заподозрить, что что-то не так с психикой капитана. Пусть лучше думают так.

Он попытался поставить себя на их место. После прохождения рубежа в двести-триста километров корабль наверняка оказался в зоне досягаемости противокосмической обороны. Но Братья говорили, что его новая траектория будет такова, что к Земле он приблизится над слепым пятном в ней. А после его движение будет пролегать исключительно над густонаселенными районами. Где даже падение горящих обломков приведет к многотысячным жертвам.

Да и сам корабль стоит очень дорого. С ним до самого конца пытались выйти на контакт. Они уже все поняли. Предлагали озвучить условия. Предлагали сдаться. Поэтому и не стреляли. Ждали до последнего.

Но вот эти попытки прекратились. Видимо, все сомнения у них исчезли. Но они не стреляли. Может, не имели на этой дистанции гарантии попадания и ждали, когда он приблизится. А может, кто-то там внизу вывел нужный сегмент их ПВО из строя.

Несколько минут он не находил себе места, ожидая вспышки. Думал, каково это – умирать таким образом. Успеют ли среагировать человеческие нейроны и передать мозгу боль разрушаемого тела.

Но стрельбы по нему не открыли. Бог, которого он так долго отвергал, вел его своей невидимой рукой.

А теперь, когда он уже вошел в верхние слои атмосферы под нужным углом, для них было поздно. Если траектория верна, то даже без пилота – и даже без автопилота – корабль ударит по нужной точке. Наверняка ей был Правительственный квартал Женевы, подумал Абдул-Рашид. Им поможет только его полное разрушение. Хотя и тогда высотный взрыв – не ядерный, но с разбрасыванием радиоактивных материалов – и падение обломков нанесут врагу немалый ущерб.

Возможно, его убьют раньше, чем корабль успеет войти в плотные слои атмосферы. Но он был склонен верить мудрости Братьев. Они бы не послали его на эту операцию, если бы она была безнадежной. Слишком большие средства были затрачены. Да, он обречен погибнуть, но гибель не будет напрасной. Многотонная махина должна попасть по городу. Хоть и говорили, что эти корабли безопасны, но у него были другие данные. Экологи долго протестовали против этих полетов в свое время. Немного успокоил их только перенос космодромов для тяжелых кораблей в необитаемые районы и на океанские платформы. Но сегодня полет пройдет прямо у них над головами…

От нечего делать смертник начал пролистывать вкладки на экране капитанского терминала. Большинство из них оказались заблокированы, будто система – вернее, перехвативший управление «троянский конь» – не собирались давать ему возможности порулить процессом самому. Это немного обескуражило. Вот насколько низко они ценили его, дипломированного инженера! Но, подумав, он успокоился. Не время для гордыни. Им там виднее, а любая самодеятельность может разрушить операцию, которая готовилась многие месяцы.

Крохотная красная искорка, мелькнувшая на одном из доступных экранов (который совсем не был похож на знакомые ему экраны радаров), не привлекла его внимания, и он тут же переключился на другой. А между тем искорка медленно ползла из верхнего правого угла экрана к середине. Приближаясь к точке пересечения осей. К своей цели.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[i]У земли скорость, соответствующая 1 Маху, будет равна приблизительно 340 м/с (скорость, с которой люди привычно считают расстояние приближающейся грозы, измеряя время от вспышки молнии до дошедших раскатов грома) или 1224 км/ч. На высоте 11 км из-за падения температуры скорость звука ниже — около 295 м/с или 1062 км/ч.

[ii] Pimp (англ.) – сутенер.

[iii]Эйчар – HR (human resource manager).

[iv] Сurriculum vitæ, CV (в переводе с лат. — «ход жизни») — краткое описание жизни и профессиональных навыков.

Часть 2. Ржавые земли

«Мой принцип – ставьте перед собой реальные цели.

А вот мои задачи на ближайшие сто лет.

Я хочу инвестировать в перспективные IT-стартапы,

которые обеспечат прорыв человечества к Сингулярности.

Хочу помочь нам превратиться в бессмертных постлюдей,

которые преодолеют биологические ограничения

и расселятся по вселенной, преобразовывая

материю и пространство.

Я собираюсь стать лидером в трансформации

homo sapiens в homo ultimus.

Тем, кто поведет человечество в новый мир».

Из интервью с Дмитрием Фельдманом, инвестором

и финансовым аналитиком из Кремниевой долины,

2035 г., за полгода до банкротства и депортации.

Слепой, налетчик пустоши

Ветер налетал порывами. То его не было вовсе, и повисал мертвый штиль, то вдруг он начинал рвать и хлестать. Щелкать, как кнут, когда на пути попадались преграды из металла или шифера… Ветер приносил с собой запахи мазута и гари. Запахи беды и катастрофы. Упадка и гниения.

– Ящер! – тихо позвал Слепой. – Будет буря? Что думаешь?

– Будет, командир, – разведчик в сером пятнистом камуфляже, слегка потрепанном, но еще крепком, даже не обернулся, продолжая смотреть на горизонт, на клубящиеся тучи. – Но не раньше, чем через час. Успеем дойти.

Винтовка казалась продолжением рук, настолько редко его можно было увидеть без нее. Минуту назад он приник к оптике, что-то высматривая в роще голых засохших апельсиновых деревьев, но сейчас был спокоен. А его чутью командир маленького отряда доверял.

Посмотрев вниз, тот, кого в Ржавых землях знали как Слепого – а раньше под другим, ныне забытым именем – увидел лужу, покрытую радужной маслянистой пленкой. А ведь когда-то тут была процветающая ферма, на сотне гектаров выращивали фрукты и овощи. Теперь от хозяйственных построек остались коробки стен без крыш, а поля затянуло илом. Линия железобетонных столбов, ушедших на несколько футов в грязь, обозначала направление к городу.

Слепой тряхнул головой. С поверхности мутной воды на него глядел потертый жизнью, но еще не старый мужик. В темной пропыленной одежде, с черной повязкой на левом глазу. Правый светился умом и волей, которая всегда заставляла его врагов отступать, а товарищей – прислушиваться к нему. Он настолько привык обходиться одним глазом, что почти не ощущал неудобств. И сужения поля зрения тоже уже не замечал.

Отхлебнув из фляги, висевшей на поясе, он поморщился. Фляга хорошая, армейская, с камуфляжным чехлом. Но вода была затхлая и вдобавок еще пахла машинным маслом и пластмассой. Прополоскал рот, но воду не выплюнул, а проглотил.

Нет, у них не было дефицита питьевой воды. Контролируя три скважины, два десятка колодцев и устье чистого, незагрязненного ручья, который брал свое начало в Каскадных горах, а также несколько километров его каменистого русла, бригада даже продавала воду всем желающим. И для питья, и для полива. Конечно, у местных реднеков, чиканос и особенно городских беженцев не было денег, поэтому платили они за живительную влагу в основном натурой, отдавая не меньше половины своего урожая. А ведь еще существовал налог за защиту. Который они тоже платили бригаде. Поэтому, когда урожая не хватало, чтобы рассчитаться, – платили своим трудом, практически рабским. И все равно оставались должны, попадая в кабалу. Что поделаешь, жизнь – жестокая штука.

Потрескивал в кармане разгрузки счетчик. Нужная вещь там, где вода размыла и разрушила не только фруктовые плантации, но и немало химических предприятий и пару АЭС. И так же потрескивала рация, включенная на сканирование эфира на самых популярных в Долине частотах. Но эфир был пуст. Все попрятались в ожидании песчаной бури. Самое время, чтобы сделать вылазку и собрать все ценное, что могло остаться от разграбленного каравана старьевщиков из города.

За ним шли, ступая почти след в след, как серые тени, его бойцы. У многих лица были закрыты платками на манер арабских шемагов. Хотя как раз арабов среди них сейчас не было.

Некоторые из местных почему-то не доверяли мусульманам. А сам он плевал на предрассудки и не доверял никому.

Через полчаса они миновали межевой знак – опору линии электропередач со скелетом на самом верху. Костяк был настолько отбелен временем, солнцем и ветрами, что уже не привлекал ворон, а его отдельные части были искусно соединены проволочками, вставленными в просверленные дырки, и только за счет этого держались вместе. Костяная рука, подвязанная веревками, указывала на север, как стрелка компаса. Костей, конечно, был недокомплект – чертов шутник использовал только самые крупные. Ящер даже помнил его прозвище, хотя того шутника уже почти год не было в живых, а его собственные кости растащили койоты.

Они шли вдоль шоссе, которое можно было узнать только по ободранным рекламным щитам и проржавевшим дорожным знакам. Кругом было поле засохшей грязи, из которого торчали редкие автомобили – в основном легковушки, то отдельно, то сбившиеся в кучки. Среди них возвышались несколько бензовозов с давно сухими цистернами и пара фур, разграбленных еще в первую неделю Потопа.

По мере приближения к Сакраменто машины попадались все чаще. В них почти не было мертвецов, потому что беженцы – кроме самых глупых и жадных – успели их бросить, видя приближение волны. Но дальше в сторону мегаполиса скелетов попадалось более, чем достаточно, потому что дороги были запружены, и далеко не всем удалось добраться до возвышенностей. В самом городе катастрофа застала людей врасплох и многие не смогли спастись, потому что эвакуацию объявили слишком поздно, и волна цунами прошлась по городским улицам, поднимаясь в узких местах и низинах до третьих этажей. Выжили те, кто успел забраться выше. Все, кто не хотел бросать свои дома и имущество – отправились на корм рыбам. Сами рыбы, впрочем, недолго радовались – море отсюда ушло, и осталось болото, которое постепенно высыхало под жарким калифорнийским солнцем. Теперь тут была пустошь.

Но город-могильник им сейчас был не нужен. Поэтому, не доходя до приметного виадука, где часто случались засады (которые устраивали в основном они сами), группа свернула на однополосную бетонную дорогу, тоже почти скрытую наносами, и пошла на юг.

Они никогда сами не называли себя бандой, хотя именно так их звали другие. Бандой черепов, или skullzz. Татуировки в виде скалящейся черепушки были у каждого.

Это место не знало ядерной войны, хотя и выглядело очень похоже. Катастрофу принесла вода, а не огонь. Та самая вода, которая по иронии судьбы, была для них дефицитом и драгоценностью, за которую убивали… при том, что другой, бесполезной соленой воды всего в десяти милях было столько, что хоть утопись.

Но пресной не хватало. И половина ее была отравлена. Не зря тут в Ржавое озеро впадала река Дохлая. Тоже появившаяся уже после потопа.

– Я на позиции, – произнесла рация голосом Раджи. – Фиксирую перемещение объекта. Объект похож на собаку. Продолжаю наблюдение.

Слепой поморщился.

– Говори по-простому, индус. Ты не в Болливуде. И даже не в Голливуде.

– Понятно, босс. Продолжаю наблюдение.

– Смотри, не проворонь чего-нибудь. И не выделывайся.

Он имел в виду: не изображай из себя американского военного из кино, когда сам ты не ветеран из «Морских котиков», а выходец из трущоб Бенгалии. В отряде полный интернационал, какой только возможен. И он был приблизительным срезом населения Побережья, а не чем-то экзотическим.

Раджа − новенький, его звучное прозвище было чем-то средним между авансом и издевательством. Его приняли в группу всего месяц назад, раньше он жил в Дэдпорте, в палаточном лагере беженцев, где только у самых богатых имелись трейлеры или переделанные под жилье контейнеры, и перебивался рыбалкой и охотой на мелкую дичь типа собак, а может и кошек.

Пока он себя ничем толковым не проявил, хотя и косяков за ним тоже не было. Сегодня ему доверили прикрывать их в головном дозоре отчасти потому, что он был одним из наименее ценных.

В небе кружил стервятник. На обочине у щита, где еще висели выцветшие обрывки баннера – «Всего «49.99 долларов!» – валялся череп лошади, будто реквизит для фильма-вестерна. Рядом с ним, свернувшись, лежала змея-гремучка. Но не успела она даже принять угрожающую позу, как была убита, а ее тушка – убрана в вещевой мешок. Пригодится на ужин.

Костей вокруг полно. Не зря это место зовется теперь Bonevalley – Костяная долина. А вот живности тут мало. Помимо людей во время привалов надо опасаться лишь змей и скорпионов.

Вот только они не собирались делать привал.

– Это городские? – спросил Слепой у помощника.

– Нет. Какие-то новые. Никто их тут раньше не видел.

– Вышка стоит на нашей территории. Какого дьявола они вообще сюда влезли? – произнес Слепой, скорее размышляя, чем ожидая ответа. – Думают, мы совсем сдулись?

– Оборзели, – произнес другой его подручный по кличке Палач. – Надо разбираться.

Высокий, смуглый, с покрытым шрамами никогда не улыбающимся лицом, он похож на героя фильмов Тарантино или Роберта Родригеса. Его национальность никто точно не знал – говорил он без акцента и без местных словечек, а следы от ожогов и старых ран делали лицо похожим на маску. Но свое дело Палач знал, и правой рукой шефа был именно он. Еще он улаживал все проблемы силовым путем, а не дипломатическим (этого он не умел). А заодно лично пытал и калечил тех, на кого указывал Слепой. Должников, пленных из соседних бригад, просто случайных чужаков-бродяг. Не всех, но тех, кто мешал их бизнесу.

– Надо, – кивнул главарь. – Но хорошо бы миром. Нам сейчас любые непонятки лучше решить без стрельбы.

Еще бы, подумал он. С востока жмут Костяные головы. С юга, c другого берега Реки Страданий, неглубокой протоки, которая возникла уже после потопа, лезут Сыновья пустыни. С запада − океан, воды которого стояли на новой береговой линии с тех пор, как полуостров стал островом. С севера горная цепь Сьерра-Невада. С юго-востока пока еще не жмут… но мир с Койотами шаткий – того и гляди решат попытать счастья, почуяв слабину.

Они и так потеряли несколько ферм, которые платили хорошую дань. Патроны заканчиваются, остались только самые ходовые, а крупнокалиберные пулеметы давно молчат, оказавшись на голодном пайке. Бензина тоже почти нет, поэтому и «технички» – пикапы пустыни, и байки стоят мертвым грузом в гаражах. А самое главное – грузовики не на ходу, а значит, нельзя организовывать свои караваны, приходится полагаться на пришлых. А они сегодня есть, завтра нет. Материальная база слабая: почти нет запчастей. Мало и солярки. Без этого того и гляди остановятся помпы, тогда воды станет втрое меньше. А значит, меньше и дохода от арендаторов в Долине. Они просто разбегутся. Получается замкнутый круг.

Нет, им сейчас еще одна война не нужна. Их и так потрепали. Надо отжать Вышку, но по возможности мирно. Просто оставив своих людей на заправке. На этой точке, помеченной на картах громким словосочетанием “gasstation” – конечно, даже духу бензина давно нет – но зато там удобная позиция на возвышенности, откуда простреливается та самая Вышка (иначе называемая Качалкой) и все подъезды к ней. Если занять заправку – можно прогнать чужаков со старого нефтепромысла, где давно кто-то соорудил кустарную установку по добыче нефти, которая меняла хозяев раза четыре.

Или хотя бы обговорить с ними условия, на которых они оттуда слиняют.

Такая вот, блин, геополитика.

Вдруг Слепой поднял руку. Отряд остановился. Главарь привык доверять своим предчувствиям. Часто именно они выручали. Хотя знал, что это чутье могло быть и перестраховкой. Много раз именно игнорирование предчувствий, неоправданный риск – позволяло получить самые жирные барыши.

А сейчас ему казалось, что риск оправдан. Надо отхватить этот вкусный кусок, пока поляну не застолбили другие. Тогда у бригады будут шансы выжить. Иначе труба. Каюк. Поэтому, постояв примерно полчаса, после небольшой разведки, они снова двинулись в путь.

За пару миль до Качалки близко к шоссе подступали два безымянных и почти симметричных холма. Издалека, с их наблюдательной точки – крыши делового центра, где они находились час назад – эти холмы были похожи либо на сиськи, либо на задницу, в зависимости от вкусов смотрящего. Между ними на дороге виднелась вереница проржавевших «траков» – тяжелых грузовиков с прицепами. Останки раздербаненного каравана, который попал в засаду именно там, где его было удобнее всего взять в клещи. Караван чужаков с материка – а значит, считался законной добычей. Но унести с собой все ценное налетчики – те самые Костяные головы – не смогли – их прогнали явившиеся на звуки долгой перестрелки Ангелы ада.

Бонхеды оказались не робкого десятка, и отбивались умело, оправив на тот свет немало бывших байкеров. Потом к тем подошла подмога от их корешей из города – и они все-таки перебили Костяных. Но у «ангелов», которые уцелели в бою, просто не хватило ни сил, ни техники, чтобы собрать все законные трофеи. А к тому времени, когда они вернулись, все ценное уже растащили бригады поменьше и просто фермеры и бродяги. Трупы обглодали до костей койоты, волки и птицы. В этих местах столько костей, что несколько десятков костяков ничего не изменили в пейзаже.

Кольнуло в ноге. Да уж. Старость не радость.

И в тот момент, когда он непроизвольно посмотрел на свое колено, раздались выстрелы.

Первым упал Палач, но упал легко, пружинисто, одновременно крикнув:

– Засада, ложись!

Ящер последовал его примеру. А вот двое из бойцов-автоматчиков, которые были не такими расторопными, упали мешками, получив по пуле. Остальные, впрочем, успели залечь, одновременно с ними укрылся за широким гладким камнем, похожим на гранитный обелиск, и сам Слепой.

Рефлексы уже не те.

Бойцы залегли, поливая из двух автоматов и пулемета чахлые кусты на пригорке, откуда по ним вели огонь. Там дрожали ветки и виднелись блики. Тут уж было не до экономии патронов – живыми бы остаться.

Щелкали одиночные выстрелы из полуавтоматического оружия. Чуть приглядевшись, вели огонь не в пустоту, а на поражение, заметив врага. Маскироваться гады не умели. В бригаде было несколько хороших стрелков, которые могли любому дать «прикурить». С той стороны продолжали стрелять, но интенсивность огня сразу упала, как только бригада дала им ответку по полной. Кто-то бросил из зарослей гранату. Но она взорвалась, не долетев, и осколками не задело никого.

– Их мало, – услышал главарь в секунду затишья шепот Ящера. Тот лежал метрах в пяти и методично стрелял по кустам, перед каждым выстрелом тщательно высматривая цели.

Напали чужаки не в самом удобном для себя месте. На этом небольшом возвышении, не дававшем особых преимуществ, было негде спрятаться, кроме пары кустов. А вот внизу, где проходил отряд, ландшафт был таков, что найти укрытие мог для себя каждый.

Несколько напавших уже лежали неподвижно. Один скатился прямо к ним по склону, ноги другого торчали из зарослей. Они были одеты не в пустынный камуфляж, а как беженцы – грязные джинсы, засаленные куртки, на ногах стоптанные кроссовки.

«Их осталось двое» – показал с помощью пальцев правой руки Ящер. Через минуту, когда вся банда сконцентрировала огонь, остался один.

Еще выстрел… И с той стороны все смолкло.

– Чисто, – услышал он голос Раджи. – Я его снял, командир. Последнего!

Со всеми предосторожностями бригада выдвинулась к тому месту, где лежали трупы нападавших.

А вот и нет. Последний был жив, хоть и подстрелен. Он лежал на животе в луже крови и пытался подняться, бормоча бессвязные ругательства. Рядом валялся в пыли его рюкзак, который Ящер ударом ноги отпихнул подальше, чтобы тот не достал оттуда что-нибудь. Внутри позвякивало.

Лежащий выглядел плохо. Пуля попала ему в живот, с такими ранами в пустоши не живут. На вид ему лет тридцать, он был в кожаной куртке, бритый, с черными усами, похожий на мексиканца. Его полуавтоматическую винтовку AR-15, Ящер сразу забрал себе по праву трофея.

Подбежали еще трое «черепов», и пока двое бойцов держали умирающего на мушке, третий, не обращая внимания на причитания, перевернул его на спину и обыскал, сорвал кобуру с пистолетом и ножны с охотничьим ножом.

Только после этого Слепой подошел поближе, неспешной походкой хозяина положения.

– Вы что, дебилы? – остановился он рядом с подстреленным, стараясь не запачкать сапоги его кровью. – Зачем вы напали? У вас же шансов не было.

– Ты что, еще ничего не понял, русский? – произнес, глядя на него с презрительной ухмылкой, лежащий, – Дело не в тебе и твоей банде. Просто среди вас фашист.

И посмотрел мимо него на Палача – с ненавистью. Настоящей ненавистью.

– Красная свинья, – вдруг ответил пленнику человек со шрамами, подходя поближе и с хрустом наступая тому на запястье, – Даже жалко, что не могу убить тебя здесь. Но когда я доберусь, то отрежу тебе уши и яйца. Меня зовут Родриго, свинья. До встречи в реале.

Слепой вдруг понял, что впервые слышит настоящее имя Палача. Они вообще редко звали друг друга настоящими именами. Вот его, например, звали Виктором, а многие ли знали об этом? Ему не были известны настоящие имена почти половины из двенадцати оставшихся в живых членов бригады. Кстати, убитым надо подыскать замену в городе.

– А ты молись, фашистская мразь, – заговорил раненый совершенно спокойным, лишенным интонаций голосом, глядя в глаза Родриго. – Думаешь, вам простили Гвадалахару?

Остальные смотрели на них с неподдельным удивлением. Кто такая или что такое эта Лохара?

А вот эти двое друг друга похоже, прекрасно поняли.

– Да, краснопузый, круто мы вас покрошили. И еще будем. Вы же хотели земли, амиго? Вот мы вам ее и дали, – произнес Палач, еще больше вгоняя командира и соратников в ступор.

– Еще посмотрим, кто кому даст.

Граната появилась у раненого в руках из ниоткуда. Только что ее не было – и вот он уже сжимал рубчатый круглый предмет размером с крупное яйцо. А время замедлилось, будто секунды растянулись до минут.

Он не выдергивал чеку. Но тем не менее она взорвалась раньше, чем хоть кто-то успел среагировать. С виду это была обычная «лимонка», но ее взрыв оказался белой плазменной вспышкой, которая накрыла всех, кто был рядом. Последнее, что увидел Слепой, прежде чем вывалиться в реал, был ужас в глазах Палача… на груди которого расплывалось пятно чернильной пустоты. Чистого ничто. Это было похоже на «артефакт» – как называли не только предмет, но и дефект изображения, в просторечье именуемый glitch – «глюк». Но глюков такого размера Слепой никогда не видел.

Хотя он уже был никакой не Слепой, командир бригады пустынных рейдеров из Ржавых земель, а Виктор Семенович Григорьев, скриптор из России. Не бандит, а уважаемый человек, творец сценариев для вирок, которого знали миллионы по всему миру.

*****

Виктор Григорьев, скриптор, Российское Государство

На мгновение все вокруг стало черным, будто он окунулся в небытие.

Попытался зайти снова. Активировал взглядом команду «обновить».

Connecting to VR-area 235. Please, stand by.

На мгновение вокруг зажегся синий свет. И тут же снова стало темно. Лишь красная надпись мозолила глаза:

Critical error. Disconnecting from VR-area 235. Please, try again later.

Да что за хрень?

Игрок отчаянно затряс головой, пытаясь снять шлем, пока не вспомнил, куда надо нажать, чтобы ослабить застежки, препятствующие спонтанному снятию устройства во время онлайна.

В глаза сразу ударил свет. Но это только с непривычки. Жалюзи были опущены, слабым ровным свечением горел потолок. В полутемной комнате было так тихо, что слышно было, как работает почти бесшумный кондиционер. Где-то за стеной в прихожей жалобно мяукала и скреблась собака.

Ах да. Некому ее вывести.

Маленький колесный слуга «умного дома», который водил тойтерьера гулять, неделю назад сломался – забился шерстью вал. Сам дом был хоть и «умным», но без сервисной компании починить дрона не мог. А сервисники уже второй раз переносили сроки, потому что не было каких-то редких комплектующих. «Вы купили японского робота, которых уже на тот момент не делали, – вспомнил он диалог с ними. – Взяли бы нового китайского или хотя бы российского – проблем бы не было».

Поэтому и приходилось, кряхтя, выходить с животным на задний двор по старинке. Все же он был не такой сволочью, как ее прежний хозяин, который запрещенную операцию на голосовых связках ей сделал, а когда надоела – сдал в приют, где ее должны были усыпить, если бы не нашлись добрые руки.

«Иногда так делают и с людьми, – подумалось ему. – Разве что с их согласия».

Хотя насчет доброты… это еще большой вопрос. Никогда Виктор Семенович себя добрым не считал. И когда он получал свой законный отдых – весь мир должен был подождать. Но псина, которой он в шутку дал имя Муму, ждать не желала, и своим почти кошачьим (хорошо еще, что не человеческим) голосом напоминала об этом.

Чертыхаясь, он отстегнул костюм от креплений для рук и ног. Хватит на сегодня изображать из себя не то витрувианского человека да Винчи, не то распятого Христа.

Откинул прозрачную крышку. У него была капсула от “Dream-Worlds” одной из самых дорогих моделей. Мягкие податливые стенки и никаких ассоциаций с гробом Дракулы. В бюджетном (нищебродском, как сказали бы в пору его молодости) варианте хватило бы костюма и очков, но мягкая фиксация конечностей предохраняла от травм, а капсула – от риска упасть с кровати.

Он застал все это уже взрослым. И помнил эволюцию VR-систем от простейших очков и шлемов начала века, заменявших только дисплей, до систем с полным погружением, напоминающим REM-сон, то есть близким к осознанным сновидениям. Или, скорее, к тем картинкам, которые уставший человек видит на границе сна и яви, только здесь мозг генерировал их в ответ на слабые визуальные сигналы прибора. Задача прорисовки изображения делилась между цифровым видеопроцессором и вычислительными мощностями аналогового человеческого мозга. Хоть и не поровну и не напрямую.

Да, все это миллион раз уже описывали фантасты, в том числе он сам в своих ранних рассказах. Ну что тут скажешь? Предвидели правильно, в отличие от тех творцов, искренних и умных, кто писал про космические корабли с ламповыми компьютерами на перфокартах.

Компьютеры были уже квантовые, а инопланетные миры пока еще оставались недоступны… за крохотным исключением. Для единиц, первопроходцев Луны и Марса.

А вот виртуальные активно осваивались всеми.

Молодежь знала VR уже только такой и никакой иной. Мониторы они видели только в школьном курсе истории техники, как и «мышки», «клавы», джойстики, ноуты и шлемы с очками первых моделей. Хотя все эти вещи реально использовались до сих пор, пусть и не производились. Их наштамповали столько, что на сто лет вперед хватит. И пользовались ими не только дикари в бедных и отсталых районах, но и целые сообщества ретроманов, которых еще называли ретрофагами.

Первые виртонавты действительно ходили, переставляя ноги, по подвижной платформе, похожей на горизонтальный траволатор. Прыгали на месте, сжимая в руке рукоять несуществующего автомата, и поворачивались всем телом на звук выстрела. Действительно повторяли все движения. Все это стало темой для множества пародий, которые особенно любили ретрограды пенсионного возраста. Но теперь это было в прошлом. Сегодня все пользователи виртуала были почти неподвижны, а костюмы фиксировали и интерпретировали самые слабые сокращения мышц. В речь превращались такие же слабые движения губ.

Он поднялся на ноги. В принципе, в костюме можно было не только спать или дойти до туалета. Можно было завтракать, не снимая, или даже сходить в какой-нибудь магазин на углу. Благо, он был похож на гидрокостюм, а в таких теперь иногда ходили по улицам, и не только на пляже и за городом, а просто в спальных районах. Такая мода. Кто-то ходит как дровосек, кто-то как аквалангист, а кто-то с ушами японской лисицы кицунэ.

Впрочем, этих «маленьких магазинов на углу» осталось мало даже в Москве. Зачем ходить на угол за хлебом или молоком, если все, что надо доставят на дом? А кое-что уже можно напечатать или вырастить у себя на кухне. Кухня у него была одна из лучших в премиум классе. Не эта ерунда в духе ретрофутризма и игры Fallout… механические руки, которые на ваших глазах могут смешать коктейль прямо в бокале. Курам на смех. Нет, нормальная функциональная вещь, сплошные овалы и круги, белый цвет, как у старого доброго «Айфона». И все упрятано в эргономичный корпус. Когда крышка открывается, человек получает готовое сервированное блюдо или напиток.

Молл – это другое. Туда еще ходят те, кому за пятьдесят. Это не магазинчик, это все-таки культурный досуг. Хоть и тоже с сильным оттенком ретро. Ну, какой человек, ценящий свое время, пойдет сегодня в кинотеатр? Театр и то популярнее... за счет претенциозной элиты и тех, кто хочет ею выглядеть.

Из той же серии были ретро-лавки, где те эстеты, у кого в голове «теплые ламповые мозги», могли купить себе радиолы, граммофоны, кассеты, CD-диски или другой антиквариат. А еще барбер-шопы с живыми цирюльниками и кофе-хаузы с живыми баристами. Григорьев всегда путал последних с барристерами из стран англосаксонского права, а кофе пил обычный, причем редко вне дома. Зачем переплачивать дармоедам?

Но все это претенциозное старье было жутко популярно. Этот культ старины вообще-то его слегка злил. У него дома было только то старье, которому не было функциональных аналогов.

– Да не скребись ты. Сейчас, сейчас, – проворчал он собаке.

Сами собой поднялись жалюзи. Солнце ударило в глаза, теперь в полную силу, как боксер. Но зрачки быстро подстроились под изменение освещенности. Одновременно, экономя электроэнергию, погас потолок.

За окном возвышались египетские пирамиды из Долины Царей, поднимаясь тремя ярусами из-за горизонта в лучах солнца. На их фоне подмосковный пейзаж смотрелся особенно забавно.

Это место ему нравилось. Экология, логистика, да и цены божеские. А пейзажи он менял время от времени, делая наложение, не закрывавшее, впрочем, обзор. Неделю назад там была Эйфелева башня. Москву тоже частенько ставил. Это было видно со всей территории участка. Вот только смотреть на это было особенно некому, потому что гостей он к себе больше не приглашал, и таких шумных компаний, как в прежние десятилетия, не собирал.

Виктор Семенович прошел по комнате от капсулы к окну и обратно. Мышцы его были относительно крепкими, несмотря на возраст – он знал меру во всем. И даже если бы лежал в виртуале целыми днями, с зондом и внутривенным питанием, как некоторые извращенцы – они не стали бы дряблыми, потому что костюм слабыми электрическими импульсами не давал крови в мышцах застояться, а самим мышцам – бездействовать. К тому же он отводил по часу-другому в день на физическую активность – пробежки, плаванье, несложные упражнения на домашнем тренажере.

Хотя все равно заметно, что бицепсы и грудные мышцы уже не те, что пять лет назад. Но тут уже дело в возрасте, а не в виртуале. Обманывать природу можно только до определенного предела. Дальше уже даже достижения науки не помогали.

Виктор Семенович снял VR-сьют, пропахший потом, и поплелся в ванную. Сначала обычный душ, потом ионный. Конечно, бактерицидный костюм для гигиены без воды, в котором можно вообще не мыться, для совсем ленивых, стоил недорого. Но Григорьев считал, что это перебор и первый шаг к деградации.

Освежившись, надел шорты и футболку.

В противоположном конце коридора в комнате, где поддерживалась минимальная влажность, стояли в специальном шкафу его роботицы, деактивированные. Не стоит верить разработчикам о «всепогодности», если знаешь о случаях отказа в гарантийном ремонте – мол, пользователь сам виноват. На словах с ними можно хоть купаться. На самом деле короткий душ или помещение в воду им не вредили, но нахождение в ней в течение длительного времени, как говорили опытные владельцы, могло повредить кожу. Он предпочел не рисковать.

Одну из них Григорьев купил себе сам, из любопытства. Вторую, не зная, подарил товарищ. В большом пустом доме было не так одиноко, а с системой «умный дом» они прекрасно интегрировались. Могли подать что нужно и пыль смахнуть. Но двух одновременно он никогда не включал.

Хотя вот уже месяц он не включал ни одну. Даже забыл последние имена, которые ставил им до сброса настроек и чистки памяти. И аккумуляторы были вытащены.

Конечно, годились они не только для уборки. Любой взрослый человек поймет. Но, во-первых, у него возраст уже не тот, и самочувствие в последний год не ахти, а во-вторых, нельзя отвлекаться от дел. Странно, но почему-то близость даже с такой женщиной вышибала из колеи сильнее, чем виртуальная стрелялка. Инстинкт верил, обманывался, заставлял думать о бездушной железяке и привязываться к ней. А это лишнее.

Ладно, хоть не надо их в рестораны водить и свидания лишены тягостных пауз, обид и недомолвок. Кастомизация внешности от фирмы производителя была выполнена идеально под его вкус, впрочем, он мог поменять эти параметры в любой момент. Цвет кожи, расу, возраст, комплекцию. Разве что рост был неизменен, да и пол им сменить было нельзя, ха-ха. Но ему и не требовалось. Как установили маркетологи, мужчины – по крайней мере, гетеросексуальные – приобретут робота в женской комплектации, то есть гиноида (gynoid) – даже если никогда не планируют заниматься с ним... точнее с ней, чем либо, кроме прогулок по лесу и приготовления пищи. Просто чтобы радовала глаз.

Видела бы Ольга – конечно, прокляла бы его. Она всегда была ревнивой, даже переписку его читала. Хотя поводов никогда не давал.

Да, они неживые. Но на вопрос «А как же душа?» он ответил бы по-еврейски, встречным: «А у многих ли людей она есть? И многие ли из тех, у кого душа имеется, готовы раскрыть ее даже близким?».

После душа Виктор Семенович прилег на диван на одну секунду, помня про собаку, но диван сам принял нужную форму, наивно думая, что хозяин расположился надолго.

Кроватный столик уже был тут как тут. Эта штука умела не только регулировать свою высоту, не только была сама трехмерным экраном и обладала объемной памятью. В нее еще был встроен универсальный порт, который мог читать хоть мемо-карты, хоть любые древние накопители: даже флешки и экзотические Memory Stick Pro. Все, кроме разве что дискет и перфокарт. В столик была встроена система для акустической левитации пищи, которая воплощала в жизнь мечту одного из персонажей Гоголя. Можно было есть маффины, пончики, куски чизкейка, не рискуя запачкать пальцы в глазури или креме.

Чертыхаясь, Виктор Семенович отпихнул ногой приставучий столик, встал и вышел в холл, прицепил обычный кожаный поводок к потертому ошейнику отчаянно скулившей собаки и вышел с ней во двор.

Дал ей сделать свои дела, порезвиться и побегать двадцать минут, а сам тем временем медитировал, глядя, на облака в небе и на лес за рекой. Лес был настоящий, а не посадки шириной в сто метров. Там начиналась территория национального парка «Лосиный остров». Почти элитное место.

Он в свое время радовался, когда недорого отхватил этот дом у старого знакомого, который сильно нуждался в деньгах. Щелковской район, недалеко от Звездного городка, с видом на лес, озеро в километре и шоссе именно на таком расстоянии, на каком нужно. С двумя гектарами земли и фруктовым садом. Что еще надо? И все это за деньги, на которые и половину квартиры в столичном муравейнике постройки времен миллениума не купишь.

Если бы мир действительно пережил потоп – он бы заметил неудобства от этого факта нескоро. Не раньше, чем через месяц. Хотя все коммуникации к дому были подведены, включая газ, тот мог быть полностью автономным, как корабль. Линии электропередач, как и везде в цивилизованных местах, не уродовали пейзаж. Но в летние погожие дни дом чаще продавал энергосети избыточную энергию от солнечных панелей, чем покупал ее. И все это он делал без участия хозяина.

Пока Муму оббегала кусты и гоняла шмелей – Виктор Семенович отстегнул ее ненадолго, хотя доверия ей пока не было, уже один раз паршивка пыталась удрать за чьей-то кошкой – старик смотрел на увитый лианами забор соседа-менеджера биотехнологической компании. Потом на переливчатый ажурный забор соседа-дизайнера, менявший цвет в зависимости от настроения – то ли хозяина, то ли наблюдателя. Потом на плывущие по небу облака.

Вдохнул запах скошенной травы и увядших цветов. Посмотрел, как подстригается в последний раз перед зимой лужайка. Птиц уже не было, улетели.

Маленький огород – обычный, традиционный, у него тоже был. Без всяких наворотов. Иногда он даже возился на нем сам, ему нравилось работать руками. Но сейчас овощи с открытого грунта уже были убраны, земля стояла голой. Остались только оранжереи. В них растения будут давать урожай круглый год.

Неужели это все достанется сыну? Интересно, сколько ему понадобится времени, чтобы выгодно… или хотя бы без потерь продать это «дворянское гнездо», добавить еще малую толику к своим капиталам? Нет, дело не в том, что жалко, что гложет жадность. Этого нет. Но есть горячее желание жить и видеть эту картину и завтра, и через десять лет…

Вдруг он вспомнил о своих обязанностях главы банды. О подопечных в игре. Надо все же разобраться, что там случилось.

Виктор Семенович развернул экран – по стариковской привычке на столике в беседке, хотя мог бы и в воздухе перед лицом. Выбрал вкладку с «Ржавыми землями». Одну из самых часто вызываемых за последний месяц.

Зажегся логотип. Суровые земли пережившей потоп Земли приветствовали смелых духом… а летающий рекламный баннер настойчиво предлагал игрокам поменять свои кровные глобо на игровые «доллары Побережья». Нет уж, дудки. Он и так столько вложил, что админам хватит и на настоящее шампанское и на живых девочек, а не только на суррогаты.

Загрузка заняла считанные секунды.

Это была олдскульная игра, поэтому тут не было полного реализма, а сохранялась определенная дискретность в духе старой школы RPG. При погружении мир воспринимался как достоверный. И мозг – глупый и наивный – почти не замечал легких нестыковок, склеек, сшивок, слишком широкого угла обзора из глаз, устойчивости тел к незначительному урону, высокой выносливости и подвижности. Всего, что упрощало gameplay.

Можно было играть и без костюма, шлема или очков. С экрана. Но мир игры был – по современным меркам – довольно статичным и бедным. И маленьким – почти плоская карта восемьсот на двести километров. Поэтому молодежь «Ржавые земли» не особо жаловала, зато ее ценили геймеры-старички. Ведь она была стилизована под ролевые тактические игры начала века.

Это у него был третий персонаж. Двух убили. Как звали первого, он уже и забыл, тот «погиб» совсем зеленым. Второго звали Странник, и его было жаль. Он подорвался на мине, будучи одним из королей пустоши.

Но что это за хрень, из-за которой их всех вышибло в реал?

Виктор Семенович нечасто заходил в «Земли» через экран, но сейчас был именно такой случай. Снова залезать в костюм он не хотел.

Connecting toVR-area 235.

Вроде бы аккаунт начал грузиться. Но через считанные секунды появилась знакомая надпись:

Critical error. Sorry, disconnecting from VR-area 235.

На третий раз войти удалось только в режиме зрителя, пассивного наблюдателя, неспособного повлиять на события.

Перед ним появилась та же местность, где он находился совсем недавно. Только теперь он видел ее не своими глазами. Он смотрел на локацию со стороны, сначала с высоты птичьего полета, потом с десяти метров над уровнем «пола», нулевого уровня, который совпадал с уровнем шоссе. Все «персы» так и стояли на своих местах. Включая его собственного аватара. Неподвижные. Впрочем, некоторые лежали. Видимо, те, кого момент потери связи застал в неустойчивой позе – они попадали на землю. Значит, физика работала. А вот Палач – стоял столбом. В той же позе, в какой Григорьев видел его в последний момент своего нахождения в игре. Даже дыра в груди по-прежнему была. Только кровь не текла. Словно время для него остановилось.

Если не брать двух «застреленных» новичков, недавно пришедших в бригаду из Нубограда, и Палача (у этих троих было «ноль HP») – у остальных показатели жизни были в норме. Hit poitns на месте, от 80 до 100%. Endurance points, также известные как stamina – чуть потрачены после перехода и битвы, но до потери сознания или истощения далеко. Кровопотери и тяжелых ран ни у кого. Будто плазменная граната никому не нанесла урона. Хотя в сеттинге «РЗ», который отражал реальность конца ХХ – начала XXI века, никаких плазменных гранат быть не могло.

Даже экспа начислилась за убитых неприятелей! Хорошо еще, что других опасностей вокруг не было. Потому что за время вынужденного паралича команду могли заесть даже мобы – собаки или волки. А еще тут иногда рандомно появлялись пустынные дикари – мародеры в масках, похожих на смесь противогаза и хоккейной защиты, вооруженные мачете, битами, обрезками труб и изредка гладкостволом. Эти боты на сильное поселение фермеров, на базы группировок и стойбища автокочевников не нападали, да и лут из них самих падал не особо ценный, поэтому их отстреливали только для экспы и для порядка. Но на группы, идущие пешим маршем по глобальной карте, дикари иногда нападали, даже не имея шансов на победу. И забить парализованных могли легко.

Странно, что AI не взял отряд под контроль на время дисконнекта. Вроде бы на этом сервере данная опция включена по умолчанию, и отключить ее нельзя.

Внезапно персонажи начали шевелиться – видать, его teammates восстановили контроль над ними. Хотя нет. Снова застыли. И сам он пока не мог получить контроль над своим персом. Так же, как не смог через шлем.

Секунду спустя изображение пропало вовсе, сменившись знакомой чернотой. А дальше игра не откликалась ни на какие команды.

Он уже сформулировал в уме запрос в службу поддержки, наполовину из матерных слов, но программа быстро облекла его в корректную словесную форму. Ответ пришел мгновенно: «Приносим Вам извинения, но в данный момент на сервере ведутся технические работы. Время ожидания – приблизительно шесть часов. Оставайтесь с нами!».

Снова напомнила о себе боль в ноге. И, конечно, она была настоящей. Не симулированной квазиболью, которая должна была обозначать все неприятные ощущения в виртуальном мире. Он снял костюм, и квазиболь уже испытывать не мог, как и симуляцию давления на участки кожи. Да и что такое «quasi pain» по сравнению с настоящей болью? Легкое покалывание, слабый дискомфорт, который чувствуешь даже когда тебе в игре ломают руку или отрубают кисть. В этой игре можно было потерять конечность или глаз. Последнее как раз испытал его аватар, но даже окривевший персонаж был ему дорог.

Тут все было настоящее. Коленный сустав нуждался в замене. Так сказал доктор на последнем приеме. Как и многое в организме, например, треть позвоночных дисков. Не говоря уже про сердце, хоть оно и так было уже давно даже не донорским (он сменил три), а искусственным. Весь организм нуждался в обновлении. Не в апгрейде, а в капитальном ремонте. Но он обязательно этим займется. И более радикально, Это будет не просто плановый курс омоложения.

Виктор Семенович открыл в другом окне чат их бригады. Все были онлайн.

Статичных аватарок нет ни у кого, все в настоящем обличье. Так уж у них с самого начала повелось. Хотя чаты, где видны реальные лица, были штукой непопулярной, потому что люди далеко не всегда хотят, чтобы на них смотрели во время разговора. Может, они голые или сидят на унитазе, или небритые и нечесаные. Или у них за спиной не тот интерьер, или не то место, которое указали при локации. А женщинам вообще тяжело. Вдруг она думает, что камера снимает ее по пояс, а оказывается, что и ниже? А там на ней немодные джинсы или леггинсы застиранные. Или ничего нет, и целлюлит виден. Так и не стала массовой видеосвязь, не говоря уже о голограммах. Большинство консервативно и предпочитает стиль эпохи ранней Сети. Не эпохи VGA и MS-DOS, конечно, а десятых-двадцатых годов, эпохи “Facebook”, “Skype” и HTML5. Времени, которое считают золотым. Может, по недоразумению.

Испуганные лица команды показались ему похожими на лица детей, хотя младшему из них было хорошо за тридцать. Тут восьмилетние редко играли, это тебе не “Lifecraft”. Его приходу они были явно рады.

– Хорошо, что ты здесь, чувак, – приветствовал его Ящер. – WTF, босс?[1]

– OMG! Почему стоим? – вторил ему Раджа.

– Хз, – ответил Виктор Семенович alsoknownas «Слепой» кратко. – Сейчас выясню.

– IMHO, сервер заглючил и упал от той гранаты, – разумно предположила Мэй, тихая домохозяйка из Китая.

Многие интернациональные выражения транслятор оставлял в латинице.

– Возможно, – согласился Виктор Семенович. – Или его вырубили. Сейчас, наверное, объявление вывесят. Тормозят админы.

И в этот момент плашка «ТЕХНИЧЕСКИЕ РАБОТЫ НА СЕРВЕРЕ!» появилась у них перед глазами. И таймер.

Посетители чата переглянулись. И их можно было понять. Таких сбоев не случалось уже много лет.

Им было лет по сорок-пятьдесят – и выглядели они далеко не такими орлами, как рейдеры пустыни в камуфляже, армейских ботинках и бронежилетах. Тот, кого в игре звали Слепой, давно не удивлялся контрасту между брутальностью аватаров и заурядностью самих игроков. Они были разбросаны по миру от Индонезии до Колумбии и от Норвегии до Южной Африки, говорили и писали на разных языках (хотя транслятор приводил для него поток их речи к нормам РРЛ – русскому разговорно-литературному, а для каждого к его родному языку или наречию), но что-то в них было неуловимо общее. Какая-то неприкаянность. Впрочем, он допускал, что это временное состояние, когда они только вывалились из игры и еще не адаптировались к реальному миру. В реальной жизни не он один был успешным.

Худые и толстые, мужчины и женщины. За спиной у тех, кто включил камеру, если приглядеться, можно было разглядеть интерьер их комнат. Но судить по нему об их достатке было бы опрометчиво. Богач мог играть, сидя в пустой голой комнате, а живущий на пособие – нарочно поставить в зону обзора камеры все ценное, что есть в доме. Где-то там у каждого валялся и шлем с костюмом, а у тех, кто победнее – очки. Но все они умели заходить в игру и через экраны, чего молодежь вообще не делала.

Две домохозяйки – китаянка из Гонконга и гречанка с Кипра – играли мужскими персонажами. Раньше была в команде боевая девка, которую по манерам можно было принять за лесбиянку, коротко стриженная и накачанная, любимым ее оружием был метательный нож. Таким был персонаж. А оказалось, что играл за нее длинноволосый манерный хлыщ лет тридцати пяти из Осло, Норвегия. Но все знали пункт №8 пользовательского соглашения: «Пол персонажа может не совпадать с реальным полом игрока». Вроде он говорил, что натурал.

Игра была независимая и не попадала под «Лос-анджелесскую конвенцию о равной представленности в произведениях искусства». Процент женщин, расовых типов и наличие меньшинств тут не регулировалось ничем, кроме желания самих игроков. Но поскольку по сюжету действие происходило в Калифорнии после глобального потепления и таяния полярных шапок, да и среди аудитории были люди со всех континентов – их аватары в игре тоже отличались разнообразием оттенков кожи. Но почему-то сейчас в команде все персонажи принадлежали к сильному полу. Хотя это словосочетание давно уже было не в ходу.

Виктор Семенович пусть и изображал из себя иногда типичного “male chauvinist pig”, ничего не имел против негров и азиатов. Привык кое-как и к тому, что на свете есть геи и трансгендеры… хоть это далось ему нелегко, а в пору его молодости для их обозначения имелось другое слово. За женщинами он тоже, убедившись в этом на практике, признавал равный интеллект.

Но перегибы политкорректности раздражали его до сих пор, хоть и меньше, чем сорок лет назад. Поэтому во многие популярные вирки – сюжеты к которым, наступив себе на горло, писал, чтобы заработать на хлеб с маслом – сам он был ни ногой. Видеть чернокожего крестьянина в Венгрии тринадцатого века или лесбиянку-капитана пиратской галеры берберов на Средиземном море без усмешки не мог. Одно дело, когда это старая игра начала века с угловатыми моделями персонажей, мало похожая на жизнь. Или вирка, но про будущее или выдуманный фентези-мир. И совсем другое, когда вирка претендовала на достоверность и историчность. Для него это разрушение реализма портило весь кайф даже при хорошем сюжете и сеттинге.

Скрипты он все же писал – деньги, увы, не растут на деревьях. Григорьев еще помнил те времена, когда у слова «скрипт» было другое значение, и его знали только программисты. Теперь так называли любой сценарий.

В команде почти все были «поздней зрелости», а он был среди них самый старший, настоящий патриарх, даже уже вышедший на пенсию, до которой не каждый из них доживет. Это тебе не начало века, когда на нее выходили и в шестьдесят. Халява кончилась.

Но своим team mates разрешал обращаться к нему не только по игровому нику, но и просто по имени, без отчества. От других, кроме близких знакомых, Виктор Семенович все же привык слышать имя-отчество и обращение на «вы» в русском, а в английском фамилию и слово “mr.” – mister. Рассуждая: пусть его считают замшелым ретроградом, но странно, когда десятилетний называет глубокого старика – «эй ты, Витёк!». А новое поколение выходило в сеть почти с рождения и никакому такту они не были обучены. И он не миллиардер, чтобы запросто называть себя Джефф или Боб. С чужими людьми надо держать дистанцию.

В чате команды собрались все, даже убитые, которые заспавнились в стартовом городе, который неофициально звался Нубоград, и куда попадали все новички нулевого уровня. Не было только Палача, которого звали Родриго, как недавно выяснилось, и который имел какие-то терки в реальном мире с одним из этих ушлепков. Знать бы еще, в чем дело…

– Ты офф, босс? – спросил его чех по имени Мартин. Известный в игровом мире как пустынный налетчик Ящер.

– Да, на сегодня все, – ответил Виктор Семенович, вытирая пот со лба и краем глаза следя за собакой, чтобы не перемахнула забор. – У меня дела. Ты порули, пока Палач… то есть Родриго, не выйдет на связь. Буду часов через 12. Goodbye!

Просто минуту назад включился напоминатель. Значит, уже 13:00, и надо проверить почту.

Он вышел из чата. То есть оффнулся окончательно. Усилием воли заставил себя закрыть вкладку с самой игрой, все такую же черную.

Дела, дела, надо заняться делами. Проверить почту, ответить на письма.

Почта у него не обновлялась в реальном времени. Специально, чтобы не отвлекать от творческого процесса постоянным назойливым прилетом писем. Большинство из них не стоили его внимания, хоть и были письмами от людей, а не спамом от ботов (последний отсеивался еще на дальних подступах). У него стоял самый лучший софт, который определял с 95-процентной вероятностью, что перед ним в Сети – бот. Даже если тот вел себя, совсем как человек.

Виктор Семенович вручную просматривал почту три раза в день. Иногда еще реже. Все, кто с ним работал, знали об этой причуде скриптора – о том, что он не всегда онлайн. Ему при его статусе и не такое прощалось. Да и все же он не оператор термоядерной электростанции, чтобы всегда быть наготове.

У вас 7 непрочитанных сообщений.

«Ну-ка, посмотрим, что там есть».

Ага! Два из них – рекламная чепуха от людей, предлагающих свои услуги издателя или агента. Надо отписаться, чтобы не доставали. В черный список.

Третье – от ремонтников фирмы «Робофикс». О том, что починили дрона-выгуливателя… важно, но может подождать.

Четвертое от сына. Пишет, что надо встретиться. Ничего, тоже потерпит. Все имущественные вопросы они уже обговорили, но так и не пришли к общему мнению. Говорил же один бизнесмен, что дети – худшее вложение капиталов. Они не вернут инвестированное в них время, силы и внимание. А о процентах и говорить нечего. Конечно, он любил сына по-своему, как напоминание об Ольге, и гордился его достижениями. Но видеть часто не хотел.

«Как это не заводить детей? – шутил в молодости. – А кто в старости подаст стакан огненной воды?». Но после смерти дочери мысль о том, чтобы стать родителями еще раз в голову даже не приходила. Хотя тогда уже было и искусственное вынашивание, и подробные генетические тесты. А сейчас поздно даже усыновлять. Разве что робота, ха-ха. Воды мог подать умный холодильник, который приезжал на голос, как собака. Даже лучше собаки.

Пятое – письмо поважнее ─ от издателя, замечания по сюжету «Викинга-мстителя». Подумать над образом антагониста, сделать его менее сложным и противоречивым. Тоже подождет. Завтра подумает. Слишком сложный, значит? Говорят, любой персонаж, в которого автор вкладывает душу, похож на него самого. А злодей там получился колоритный.

Шестое сообщение ─ от Родриго Мендеса. Отправлено всего пять минут назад. Написал он Виктору впервые за все время их знакомства в игре.

Сообщение было коротким. «Виктор! Это троян. Я таких не видел. Чуть не сдох IRL. Перепад напряжения. Сейчас в больнице. Не до игры. До связи. Палач».

Оригинально. А не врет ли он, чтоб оправдать свой уход? Может, просто на службу вызвали? Он же вроде какой-то коп. Да и фамилия наверняка выдуманная. Виктор Семенович, конечно, слышал байки про вирусы и трояны, которые могли нанести вред оборудованию и физическому телу пользователя. То есть wetware. Но пока ни одного подтвержденного случая не было. И все его знакомые технари смеялись над этой идеей. Говорили про степени защиты и протоколы безопасности, потешались над глупыми гуманитариями.

И, наконец, последнее письмо – от Лилии Золотниковой. Напоминание о том, что его очень ждут на похоронах Михаила.

Какой позор! А он и забыл. Не то, что тот умер, конечно, а что сегодня похороны. Совсем заигрался. Черт, не пойти нельзя. Молодец она, что напомнила.

Эх, отправиться бы в кругосветный круиз. Не на корабле, конечно, это слишком скучно, а на дирижабле. Или просто полететь на самолете, выбрав пункт назначения случайно. Билеты на обычный пассажирский джет из Москвы, не суборбитальный, были, конечно, дороже чем на «Титан», но все равно ему это по карману. Даже бизнес-класс. Можно взлететь в Шереметьево-2 и сесть на любом другом континенте. И никакие визы не нужны для богатого законопослушного гражданина Всемирного Содружества.

Но нет. Сегодня нельзя. Его ждут на этом чертовом кладбище. Боже мой, как он не любил некрополи, могилы, колумбарии. Терпеть не мог похороны и всякие дни поминовения. Ни торжественные, ни элитные, ни обычные. Где женщины, как черные галки в платочках. Где мужчины ведут пустые разговоры о том, что «еще один прибрался и нам черед придет». «Все там будем». И пьют настоящую водку, в кои-то веки вырвавшись из объятий Здорового Образа Жизни, который не мешал им умирать уже в шестьдесят. Хотя статистика вещала про чудеса в увеличении продолжительности жизни. Видимо это случалось не с теми, кто работает до упаду в офисе. И нельзя было им ответь: «Черта с два я. Я там – не буду!».

А еще там будут святоши и священники – неважно какой конфессии. Они навевают сладкий дурман и обещают вечность… за счет веры, а не науки. Но их разговоры о небытии будут даже в нем… в глубине его души пробуждать мысли о том, что пора и честь знать. Пора уступить дорогу молодым. Посвятить им остаток жизни и уйти на вечный покой, оставив после себя потомков и дело своей жизни. Такой вот инстинкт смерти, который запрятан у человека глубоко, и включается в определенный момент вместо инстинкта жизни.

И смертники. Там будет много смертников. Нет, не тех, которые взрываются. Хуже. Тех, которые согласны безропотно умереть. Хотелось сказать им: «Да очнитесь. На дворе не девятнадцатый век. Уже рак лечат в терминальной стадии. И рак, и старение – почти один и тот же сбой обновления клетки. Подождать еще немного – и смерти не будет. Сорок лет максимум. Но не поверят. Потому что для большинства из них смерть очень даже БУДЕТ. И они это знают. И если поймут, что ты хочешь выкарабкаться, как лягушка из маслобойки, как крыса из мясорубки, то получишь только ненависть и зависть. Поэтому лучше молчать.

Он заказал такси. Точнее, аренду автомобиля на полдня, выбрав из десятка операторов – «Автопарк «Союз». В качестве маскота[2] у них был летающий чувак в костюме супергероя с серпом и молотом на груди. Да, в РГ декоммунизации не было, в отличие от многих других мест. Здесь вся символика прошлых эпох органично вписалась в рынок... вместе с теми, кто ее продвигал.

Красный плащ голограммы, выросшей из ничего прямо на столе, развевался в полете. Приняв заказ, шустрый советский супермен снова исчез в столе. Это, конечно, не всемирная сеть типа “Roadrunner”, наследник почившего Uber’a, а небольшая, но быстро развивающаяся московская фирма. У Виктора Семеновича была их именная платиновая скидочная карта, которую он получил во время рекламной акции. Пять процентов плюс накопительные баллы. И у них можно арендовать машину на 12 часов, что было для него удобнее разовой поездки на такси (вдруг еще куда-то в столице заскочить понадобится?), и выгодней, чем долгосрочная аренда. Отчего же не воспользоваться? Тем более, в качестве бонуса можно получить ведерко с очень вкусным пломбиром. Были у них и летающие автомобили, но в Москве слишком много ограничений на них. А carsharing удобная штука. Но это больше фишка Западной Европы. Почти во всей Периферии считается, что машина должна быть СВОЯ, даже если на последние деньги куплена и влетает в копеечку.

Свою «Ладу-Супериору» Григорьев разбил месяц назад по собственной вине, и в другой стране за такое опасное вождение его бы лишили права управлять транспортными средствами. А здесь отделался штрафом. На просторах РГ еще много значило иметь правильных родственников. Его самого спасли от травм системы безопасности, на которых он не экономил.

«Поиск транспортного средства по вашему запросу займет приблизительно 26 минут».

Как долго! А вроде не час-пик. Попробовал запросить другие компании, но там срок ожидания оказался еще больше. Надо было заказать заранее, а он валялся в «анабиозе».

Ну, ничего, зато успеет сделать еще одну мелочь. И пока диспетчерская система «Союза» искала свободную машину с учетом его требований, он решил почитать новости.

Зашел в теплицу, задумчиво сорвал с ветки нектарин и съел его. Косточки не было. Скоро уже опадут, несмотря на локальный подогрев. Собирать их он всегда любил сам. Хотя его «девочки» могли это сделать за пару минут. Но если и это доверять машине, то зачем вообще жить на лоне природы?

Открыл Новостной канал, и начал быстро сканировать его глазами методом скорочтения.

«И что там масон грядущий нам готовит?».

Новости были в основном хорошие и нейтральные – о жизни «звезд», спортивных состязаниях, в том числе по киберспорту, новых премьерах, необычных происшествиях и курьезах. Где-то родилась собака с человеческим лицом. Где-то родились девятерняшки. Кто-то получил премию Дарвина, но остался жив, зато потерял способность к репродукции.

Вести о биржевых кризисах, росте цен и проблемах «задниц мира» – дефиците воды, еды или избытке населения – тоже имелись, но читать их было не интересно. Ценных бумаг Григорьев не покупал, а Африка как голодала сто лет назад, так голодала и теперь. Термин кризисной социологии “assholes of the world”, синонимичный фразе “a failed state”, ему нравился своей точностью. Хотя, возможно, фильтр пропускал только самые безобидные из негативных новостей. Например, такие.

"Let them live and die peacefully!" – скандировали экологи, пикетируя правления агрохолдинга Beef-co, – "Animalsarefriends, notmeat!"

Он знал, что агроконцерны стали пускать под нож стада, поскольку держать их невыгодно, и переходили на выращивание искусственного мяса. Но вместо эйфории это вызвало у продвинутой публики гнев, ведь для нерентабельных животных производители организовывать приюты не собирались, вместо этого обеспечив им эвтаназию и превращение в мясопродукты. Этим и была вызвана ярость «зеленых». В эпоху «бифштекса из пробирки» и вертикальных ферм у традиционного животноводства, грязного и трудоемкого, да и «кровавого» – не было шансов.

Новости науки и техники Виктор Семенович пролистнул. Что ни день, то что-то новое, и все сливалось в бесконечный поток. Обычно это поднимало ему настроение и вселяло оптимизм. Потому что река информации казалась ему широкой дорогой в будущее или сверкающей лестницей в небо. Но не сейчас.

«В Европе построена новая аккумуляторная система накопления энергии, которая сможет хранить 1 тераватт…».

«Найдена новая область применения полимерных сверхпроводящих наноструктур, обладающих свойствами сверхпроводника при комнатных температурах…».

Обычно он впитывал такое как губка. Но теперь хотел найти ответ на конкретный вопрос.

«Троян против людей», – спросил он Помощницу. У него была настроена базовая на территории РГ «Марфа Посадница v 2.3».

Коряво сформулировал, но лучше сходу не смог, а напрягаться лень. Старость не радость.

И тут же Виктор Семенович поморщился от обилия лишней информации, которую выдал поисковик. Обычно у него стоял фильтр не только на докучливых людей, траблмейкеров, но и на политику, чтобы отсекать все материалы, связанные с ней. Этот фильтр экономил много времени и еще больше нервных клеток. Но сейчас он его отключил. И вместе с нужными данными лавина новостей о каких-то столкновениях и протестах, о которых он знать не хотел, захлестнула экран. Пришлось немного ограничить ее шлюзами дополнительных запросов. Все новости были совсем свежими, от двух часов до 30 минут, и в них был некоторый разнобой в части фактов и цифр. «Марфа» составила ему выжимку из новостной ленты, которую он прочитал по диагонали:

Срочные новости…

Террористическая акция с использованием уязвимости игрового оборудования…

Эпилептический припадок и перепад напряжения…

Госпитализировано 125 человек, 1 человек погиб от отказа кардиостимулятора…

Избирательность атак… Жертвы – представители силовых структур, чиновники регионального государственного аппарата…

Представители власти отказываются от комментариев…

Мировой совет предпримет дополнительные меры…

Большинство инцидентов зафиксированы в Центральной и Южной Америке...

Временная блокировка серверов…

Члены «Союза операторов игр» гарантируют пользователям возврат денег…

Конечно, они всё пообещают. Все, что угодно, даже бонусы и халяву, лишь бы игроки не разбежались. Ведь для них это хлеб насущный.

Но текучка игроков из одних проектов в другие будет. Люди перейдут в игры от более крупных производителей, где обещают более надежные меры безопасности, а теперь еще и вводят страхование здоровья и жизни. Конечно, это повлияет на почасовую оплату. Тем, кто победнее, придется уходить в бесплатные пиратские игры. Небольшой риск был для игроманов не так страшен, как лишение ежедневной дозы виртуального мира.

Хотя Виктор Семенович сам создавал вирки, это слово вызывало у него отвращение своей корявостью. Когда-то их звали "рилки", а еще раньше – "симулки". Ударение везде на первый слог. Все эти словечки ему были так же неприятны, как какой-нибудь "ховер-борд" в значении всем знакомой летающей доски, которые, слава богу, запретили в парках в черте городов. Так же противны, как "бутер" в значении "бутерброд". Он еще помнил времена, когда кусок хлеба со спрэдом или какой-нибудь пастой называли просто бутербродом. Их тогда в основном покрывали сыром и колбасой. Он даже помнил значение слова "баттхерт", хотя его никто уже не употреблял двадцать лет. И даже застал в обращении олбанский язык падонкафф, про который теперь знали только лингвисты, хотя пара выражений из него в активном вокабуляре Сети осталась. Да, старость не радость. Чувствуешь себя живым осколком Атлантиды, исчезнувшей цивилизации. Чужаком среди аборигенов нового мира, даже если говоришь с ними на одном языке и не хуже разбираешься в любых современных штуках.

Вирки так вирки, черт с вами, молодежь. На английском все было проще. VR-games или VRG, и точка. Ви-ар-джи. Про себя он чаще называл продукт своей деятельности именно так.

Значит, массовые вирусные атаки. Уже лучше. Ситуация проясняется. Выходит, не враки. Но как это связано с Латинской Америкой? Что-то плохое заваривается в мире. При последнем слове мысли сами переключились на образ чашки чая… а лучше кофе. Поможет рассеять туман в голове. Виктор Семенович не относился к тем маньякам, для кого приготовление и употребление кофе было целым ритуалом. Встречались эстеты, которые по старинке заказывали зерна, обжаривали их и мололи на ручной кофемолке, потом варили в медной турке. Смешное слово.

Все эти этапы скриптор доверял кофе-машине. Благо, их придумали задолго до его рождения, а у него на кухне стояла модель, разработанная в начале века. Это как микроволновка – можно сделать ее компактнее и мощнее, но принцип, сто лет назад запатентованный создателем военных радаров из фирмы “Raytheon” исправно служит и поныне.

Пока готовилось кофе («он» в начале века, строго «оно» в середине), Сеть вдруг выдала ему в уголке экрана порцию рекламы якобы на основе его предпочтений.

«Агент возьмет на себя продвижение вашего творчества всего за…»

Золотое правило: все, кто просят деньги, сразу идут лесом. Никаких книг из буковок он больше не пишет. А для продвижения его сценариев агент у него уже есть, причем живой и один из лучших. Выбираем: «Не показывать больше эту рекламу и пожаловаться на отправителя».

«Как написать 10 бестселлеров за год! Советы начинающему сочинителю». «How to write a best-seller in less than 12 hours!», – появилось в другой части экрана.

Заблокировал и тоже нажал «пожаловаться». Тем, кто заходил через шлем, было бы хуже – информация лилась бы и в глаза, и в уши.

Все это он и без них знал. Уж его назвать начинающим было глупой шуткой.

Конечно, он знал, как написать книгу за пару часов. С помощью нейросети, без человеческого участия, можно сочинить и сто скриптов (или романов) на пятьсот тысяч знаков каждый – в год. Можно и двести штук, и триста, и даже тысячу, и миллион, если «железо» позволяет. Но продюсеры их не купят даже за копейки. Они и сами могут нажать кнопку. Это развлечение для детей, которые выкладывают свои поделки на свободных площадках в Сети, и делают к ним такую же дешевую визуальную часть из готовых макетов. Засоряют ноосферу бесконечными походами за кольцом всемогущества, принцессой в башне, святым Граалем и так далее, борьбой с драконами и темными властелинами.

Виктору Семеновичу автописательство никогда не нравилось. Может, тут дело в ревности творца, а может, в том, что даже сейчас, после сорока лет улучшения алгоритмов, внимательный глаз замечал «руку» машины – шаблонность, уходящую корнями в «бродячие сюжеты» и элементы волшебной сказки, выделенные еще фольклористом Проппом, а также некоторую «искусственность», связанную с непониманием неорганическим автором смысла происходящего. Разум зрителя не осознает, но инстинкт видит, что люди ведут себя не по-человечески и спотыкается на этих «мелочах». Хотя, может, это видит лишь взрослый.

А вот полумашинный метод генерации сюжетов уже интереснее. Он вроде бы лишен этих недостатков. Ведь весь психологизм автор сочиняет сам. Первые образцы такого софта появились еще в конце десятых – начале двадцатых годов, но тогда их использование скрывалось, а когда всплыло наружу, было несколько грандиозных скандалов с участием пары мэтров и десятка авторов попроще. Хотя, казалось бы, что плохого? С помощью «помощников» профессионал может быстро и довольно качественно клепать сносные вещи, ведь компьютер возьмет на себя черновую работу по написанию стандартных сцен, Которые занимают 70-90% ткани произведения. А еще по компиляции, по подбору оптимальной композиции (завязка-нарастание-кульминация-развязка).

Но этот способ любим и дилетантами – на их беду. Им всегда кажется, что работу с готовыми шаблонами никто не заметит. Этот метод требует гораздо больше времени, чем машинный, но в итоге все равно оказывается в разы быстрее «живого» сочинительства. Но, увы, ненамного креативнее. Потому что в мозгах среднего творца шаблонов не меньше, чем у нейросети. Поэтому и продукт их совместного творчества почти ничем не отличается от того, что робот напишет без помощи человека. А иногда отличается в худшую сторону из-за изъянов логики. Проверено: дилетант-человек с помощью машины сочиняет менее грамотно, чем одна машина самостоятельно, потому что расслабляется и доверяет компьютеру то, что лучше бы сделал сам. В будущем разработчики обещали довести до релиза прямую вербализацию мыслеобразов с помощью нейросети. Вот тогда можно будет разгуляться. Но это уже другая история.

Сколько он ни блокировал рекламу, все равно эта тварь узнавала, что он скриптор, а не архитектор. Проклятая m-reality. Market reality. После появления Д-реальности маркетологи придумали «реальности» на каждую букву латинского алфавита, включая даже F-реальность, от слова флирт.

Да, он писал не только скрипты. Его перу принадлежали штук двести рассказов и даже три традиционных романа. Встречались эстеты, которые любили читать, и даже те «извращенцы», кто любил именно бумажные книги. Субкультура библиофилов была не очень многочисленной в процентном исчислении, но по всему миру их насчитывались миллионы.

Но эти книги он написал давно. И уже много лет создавал только сценарии к интерактивным играм.

И если его рассказы и три романа были серьезной научной фантастикой (он когда-то потратил на них кучу времени, но они не принесли ему много денег), то все его сценарии были относительно простыми боевиками. Они были похожи на экшн-романы, которые годах в семидесятых клепали на западе, а на рубеже веков – и по эту сторону океана.

Сюжет был стандартный – про крутого мужика с автоматом… топором, копьем, дробовиком, Избранного, мстителя или защитника угнетенных, который ведет геноцид злодеев – либо восстанавливая справедливость, либо просто завоевывая место под солнцем. Главное правило – открытый мир, свобода выбора, простой сюжет и не меньше одного яркого события на три минуты времени. Никаких долгих нудных путешествий. Не меньше одной драки или одного трупа NPCна семь минут. Не меньше одной сцены секса на двадцать минут… и пусть феминистки кричат про объективацию. Они не целевая аудитория, а для целевой аудитории надо делать именно такой продукт.

Конечно, он не относился к этому слишком серьезно, не забывая вставить в тексты элементы иронии и постиронии. Для него это была просто работа. Хотя он не чурался и того, чтоб вплавлять в эту жвачку умные мысли, которые могут заставить кого-то из потребителей напрячь извилины. Это было сродни дрессировке. Но он всегда знал в этом меру, помнил о запросах потребителя.

Раньше аудиторией такого чтива были парни до 18 лет, потом до 25, но с инфантилизацией общества потреблять их стали мужчины до старости. Ну, и некоторые женщины. Это не значит, что люди поглупели. Может, наоборот. Человек тем и отличается от шимпанзе, что играет в игры и играет роли всю жизнь. На этом, черт возьми, и построена цивилизация, более сложная, чем обезьянья группа.

Григорьев был не ученым, а творцом… но не обиделся бы, если б его назвали ремесленником или бизнесменом. Он считал себя не менее важным для человечества, чем те, кто изучает строение материи и способы ее преобразования. Ведь он и его коллеги создавали для них всех – и для безработных, и для тягловой силы, и для умных мозгов – развлекательный контент, без которого они бы взвыли. Который был им нужен как пища и вода. А именно – создавал скрипты, то есть сценарии, делая половину работы в процессе девелопмента новых VRG. Второй частью была визуализация – но это уже задача других, визуалов.

Его задача, как Виктор Семенович считал, была важнее, тоньше. Когда-то режиссер был главнее сценариста, а теперь – наоборот. Потому что визуализация может выполняться машиной почти на том же уровне. А хороший скриптор… нет, не мертвый скриптор, а пока еще – живой человек. Если надо произвести эксклюзивный качественный продукт, а не жвачку для совсем уж непритязательных пожирателей попкорна.

Жаль, что он не сверхчеловек. Уж он бы не стал тратить сверхсилы на ерунду. Когда только начали появляться модификаторы, куда более скромные, чем в кино, он сразу захотел сделать себе апгрейд. Хотя бы мелкий. Но при жизни Ольги не мог («засунешь в себя хоть одну железяку, разведусь»). А потом правительство поступило как в плохих видеоиграх, и запретило почти все, кроме короткого списка, из которого три четверти устройств предназначались для больных людей, а не для улучшения здоровых. А то, что все-таки допускалось – не покушалось на кардинальное повышение параметров. Усилил зрение. Но даже одобренные Всемирной Организацией Здравоохранения апгрейды периферической нервной системы и кровоснабжения поставить не смог, организм был слишком изношен. Поэтому он был почти «базовой моделью». Как и девяносто пять процентов людей.

А значит, приходилось повышать эффективность того, что имеется. Виктор Семенович следовал нескольким простым правилам. Поняв, что нельзя избавиться от прокрастинации полностью, он ограничил себе часы на развлечения, и хобби, оставив из них только важные и приятные, безжалостно убрав бесполезный веб-серфинг, сплетни и склоки. Работая, он умел входить в состояние «потока», в котором человек полностью включён в то, чем он занимается, как шестеренка механизма. Но прокрастинация – это жизнь, и поэтому он позволял себе послабления. Он не для того так долго карабкался наверх, чтобы пахать четырнадцать часов в день без выходных, даже если это и принесло бы ему еще больше денег, хотя в молодости так и делал. Но теперь игры занимали у него несколько часов в день.

А вообще, лень – это болезнь творческих людей. Возможна ли прокрастинация у гребцов на галере? Так и представляешь себе, как они томно вздыхают, смотрят на неподвижное море и пытаются сочинять стихи гекзаметром между ударами плети надсмотрщика. Потому что не гребется, настроения нет, эх.

А у солдата... да хоть и майора на поле боя, под огнем вражеских батарей? «Ох, мне не хочется штурмовать этот некрасивый грубый блиндаж, товарищ генерал, я лучше пойду, почитаю книжку». То-то же! Но все это примеры из прошлого. А в новом мире почти у всех есть священное право на прокрастинацию. Ну а те, у кого его нет… они где-то далеко на периферии, настолько далеко, что трудно поверить, что они существуют. Вот роботы – есть. А люди, которые руками перебирают рыбу… или мусор… или рубят мачете сахарный тростник – есть ли они? А кто-то и мыслящий тростник с помощью мачете рубит. Но слава богу и эти далеко.

Помимо борьбы с прокрастинацией, надо еще держаться подальше от хронофагов. Людей-пожирателей времени, у которых есть суперспособность «задолбать до смерти нытьем». Было у него несколько таких родственников и друзей, и каждый мог отнять не один час бесценного времени, просто загружая его мозг рассказами о своих проблемах или сплетнями об общих знакомых или вовсе чужих людях.

В глубине души Григорьев даже сейчас, после оглашения врачебного «приговора», надеялся, что время, отпущенное ему не закончится так быстро. Врачи могли ошибиться, а может, поможет экспериментальная медицина.

Он немного занимался биохакингом. Эти люди с помощью лекарств, диет и насилия над образом жизни пытались продлить свои дни. Даже без всяких апгрейдов, хотя одно другому не мешало. Конечно, для настоящего хардкорного биохакера он был слишком мягок к себе. Вел себя почти как смертник. Много рисковал. Ел вредную пищу. Почти не думал о распорядке дня. Не принимал длинного списка дорогущих добавок. Но кое-что он все-таки делал.

Смертниками в этой субкультуре, близкой к трансгуманизму, назывались не те, кто взрывал себя на вокзале, а те, кто смирились с конечностью жизни. Собирательный образ смертника, над которым потешались трансгуманисты был таков: плохо одетый «синий воротничок» (пишет это слово как «воротничек»!), который верит в бога, слушает старье вроде рэпа или рока, суеверный и необразованный, покорный власти и судьбе. А общий подход такого кадра к жизни можно выразить эпитафией одного мафиози начала века: «Вот кинул я последние две «палки», и увезли меня на катафалке».

Сам Григорьев с этим делением не был полностью согласен. Считал, что все сложнее.

Настоящие маньяки биохакинга жили по такому строгому распорядку и с такой строгой диетой, что никакому древнему монастырю не снилось. Ложились и вставали по часам, ни секундой позже или раньше, лишали себя сахара, соли – полностью, многих других продуктов типа красного мяса и всего, что содержит глютен. Высчитывали оптимальные физические нагрузки, каждую неделю проходили медицинские обследования, принимали сотни препаратов… и часто умирали, не дожив и до восьмидесяти. Потому что все хорошо в меру. Даже борьба за долгую жизнь не должна превращаться в фанатизм. Ясно, что пичкать организм непроверенной дрянью надо очень осторожно. Это все равно, что использовать машинное масло с непроверенными присадками… или аккумулятор, который не прошел испытаний. А когда сердце стучит как двигатель на максимальных оборотах, а мозг пашет будто разогнанный старый процессор – жизнь легко может оборваться внезапно, будь ты хоть трижды трансгуманист. Но и диеты – спорный момент. Зачем вообще жить, если нельзя жрать, что хочется и получать другие удовольствия? Чего вообще стоит жизнь, пусть даже вечная, если ты себе не хозяин? Разве он кролик или козел, чтобы есть одни сырые овощи плюс горсть орехов? Да еще один раз в день, как некоторые проповедуют. И отказ от токсичных продуктов – это конечно, хорошо. Но почему-то организм позитивно откликается на прием легкодоступных углеводов, которых эти «взломщики» боятся, как черт ладана. Алкоголь, табак, жирное, жареное – перебрав такого можно почувствовать себя плохо на месте. А кому стало плохо от того, что он съел шоколадку или выпил чаю с сахаром, если он не диабетик? Никому. И польза от энергии для творчества и борьбы, от эндорфинов счастья многократно перекрывает вред «свободных радикалов».

«Гораздо полезнее отказ от токсичных людей, – подумал Григорьев. – Среди которых радикалов как хватает».

Ясно же, что все эти «чистки» – полумеры. Тело надо менять на новое. Или как минимум – кардинально перестраивать. Просто у большинства нет на это денег.

*****

Лорд Корнелиус, удельный князь

Пора выходить, кофе выпито, чашку унес столик, но машина еще не прибыла.

А, черт, совсем забыл! Поездка подождет. Сначала надо зайти в «Страну легенд». Машина уже в пути, но четверть часа еще есть.

И дело даже не в том, что надо собрать ресурсы и выбрать новое исследование в Магической академии, а иначе сгорят очки.

Просто на город могли напасть «Единороги» – не зверюшки-мобы, конечно, те безобидные, а гады из одноименного конкурирующего клана.

Появилась заставка с логотипом в виде летящего дракона и полоса загрузки – дань традиции. Барьер между реальностью и игрой. Психике это нужно. Загрузка заняла чуть больше времени, чем у «Ржавых земель». Эта вирка была лицензионной и современной. Здесь нужна была нормальная пропускная способность канала. Зато ее игровой мир был огромным и постоянно пополняемым. И в нем можно выбрать любой путь – от скромного крестьянина до великого завоевателя из человеческой ойкументы, от темного эльфа-некроманта до варварского шамана-варителя зелий. Игроков были десятки миллионов, и админам она приносила, по слухам, сотни миллионов международной валюты в месяц (региональные деньги в игре тоже принимали, но курс был невыгоден). Больше, чем бюджет многих мегаполисов или малых изгойских государств.

В «Страну легенд» с экрана почти никто не играл, ведь это накладывало много ограничений. Но для краткого «микроменеджмента» поселения – сгодится и такой вид. Представим, будто это старинная стратегия с видом сверху.

Даже через экран, который он развернул во всю ширину стола, Виктор Семенович увидел синее небо, яркое голубое солнце, похожее на Вегу, белые невесомые облака и прочие красоты этого мира. И он склонился над всем этим, как Зевс-громовержец со своего облака. Когда он был там, то на время забывал обо всем, даже о бедах и проблемах мира настоящего.

Цвета были невероятно сочные, более насыщенные, чем в реальной жизни.

Его город находился в долине, окруженной неприступными горами. С отрогов базальтовых хребтов падал, сверкая, водопад, дававший начало небольшой реке, которая крутила колеса нескольких водяных мельниц.

Над ремесленными слободами курились дымки – работали кузнецы, сукновальные и ткацкие мастерские. Ковали мечи и доспехи оружейники, готовили сбрую для будущей конницы шорники. На изумрудной лужайке перед крепостной стеной паслись крупные овцы, чье белоснежное тонкое руно было источником процветания града. Ткань из их шерсти – благодаря его мудрой политике по развитию экономики стала одним из товаров экспорта, который он поставлял на рынки соседей и в имперскую столицу.

Город и окружающий его ленный домен… проще говоря, княжеский надел размером в сто квадратных лиг, населенный верными крепостными, были отделены от внешнего мира горной цепью, протянувшейся в форме полумесяца. Они так и звались «Горы Полумесяца». Через них вел всего один перевал, по которому была проложена хорошая торная дорога, частично сделанная трехслойной по образцу римских, а возле города еще и мощенная камнем. Кроме как по ней в город можно было попасть только морем, а гавань и побережье, изобилующее фьордами, стерег мощный княжеский флот.

В самом узком месте дорогу прикрывал каменный княжеский форт, где стоял сильный гарнизон из копейщиков, тяжелых латников и лучников. И вот именно на него напали враги из клана «Единорогов», занимавших земли к северу! А соратники, чьи земли были к востоку, так и не прислали пока подкрепления.

Сразу же после завершения загрузки Виктор Семенович увидел в углу поля зрения красный значок скрещенных мечей, услышал звук боевых барабанов и горнов.

Ага! Атака! Переключиться на ручное управление… так меньше будут потери.

А черт, совсем забыл. Некогда! Придется доверить бой компьютерному генералу. Благо, он тоже неплохо прокачанный, да и сражаться придется под защитой родных крепостных стен и башен, которые он удачно оснастил скорострельными тяжелыми арбалетами.

Но азартнее и веселее было бы лично разбить этих супостатов. А потом нанести им ответный визит, взяв с собой, кроме верных легионов трех уже вылупившихся драконов и новые «скорпионы» – мобильные баллисты с бронебойными стрелами на запряженных двойками коней повозках. А требушеты будут собраны гномами-саперами на месте…

«У тебя не больше 15 минут», – напомнил Григорьев себе. – «Машина уже в пути».

Твердой рукой он нажал «автобой», и легион вернулся под командование компьютерного воеводы. Генерал отвесил игроку низкий поклон и приступил к отражению атаки, раздавая команды бойцам гарнизона.

А он займется городом. Скриптор включил таймер на напоминание, чтобы выдернул его из игры принудительно. Потому что знал, ─ есть риск проторчать там два часа и забыть про траурную церемонию напрочь. Здесь он не был главой клана, но имел статус топового игрока из первой сотни, в которой конкуренция за очки была жесткой.

Он перенесся на десять лиг – из форта в стольный град своего княжества, которое на Земле было бы размером с Лихтенштейн, но здесь было средним среди земель раздираемой феодальными распрями лоскутной империи, которой правила выродившаяся династия Моргенштайнов.

Перед глазами был его баронский… точнее, княжеский замок. Вился на главной башне княжеский штандарт в виде поднявшегося на дыбы черного вепря на фоне зубчатой стены. А вот и его тронный зал. Массивный трон, знамена и гобелены, рыцарские доспехи по углам. Или это големы-телохранители, созданные магией? Да, именно они, он сам их купил за реальные деньги.

Накрыт богатый стол. Виден запеченный целиком кабан на серебряном блюде с яблоком во рту, икра разных сортов в мисочках и рыба, похожая на осетра. В вазе лежат сочные персики. Можно было даже укусить, но прикреплять сенсор на язык он не любил, хоть тот и был крохотной незаметной нашлепкой. Поесть можно и в реальном мире. Затхлая вода в «Землях» была плодом его воображения. На самом деле там был лишь запах затхлости. Разработчики M-taste недавно решили проблему, как без вживления поместить датчик во рту так, чтобы он не мешал пользователю, но такая опция использовалась далеко не всеми.

«Лорд Корнелиус, мой светлый князь, рада вас приветствовать в ваших владениях! – Советница Мирослава улыбалась ему жемчужно-коралловым ротиком. Изображение автоматически отцентровалось на ней. – Следующие вопросы ожидают вашего высочайшего решения…»

Светлые волосы, заплетенные в две тяжелых косы. На них серебряная диадема с бриллиантами в стиле a la rus. Четвертый размер груди. Костюм типа «бронеливчик», мифриловые трусики и высокие кольчужные сапоги до колен прилагались по дефолту, а он не стал ничего менять. Шпага в украшенных изумрудами ножнах на крутом бедре. В этой игре дикое смешение эпох и культур не злило его, а веселило. Можно будет потом сменить компьютерную советницу на японку в кимоно, подумал Виктор Семенович. Но нет. Слишком чопорно. Лучше на лесную эльфийку с острыми ушами. Просто чтобы радовала глаз.

Если в «Ржавых землях» нельзя было вступать в интимные отношения ни с кем, то тут – если на тебе полный сенсорный костюм – пожалуйста, сколько угодно. Хоть с человеком, хоть с ботом. Для многих молодых именно это, а не битвы, стало главным наполнением игры. Но сейчас ему бы и в голову не пришло тратить время в игре таким образом. Ему больше нравилось быть полководцем, разделять и властвовать.

А прекрасная Советница между тем продолжала свой доклад.

Григорьев слушал, и от пункта к пункту все больше мрачнел. Где-то в пограничной крепости его гарнизон отбивал атаку, но ему на помощь уже шли несколько легионов от союзников по клану и эскадрон рыцарей храма – вместе справятся.

…Пираты пустили ко дну два его галеона рядом с побережьем. Естественно, груз шерсти они забрали себе.

…Разбойники шалят на дорогах, грабят караваны не хуже, чем его бригада в «Ржавых землях». Разоряют деревни, обдирают до нитки его крепостных… что имел право делать только он сам, угоняют его бедных подданных в рабство.

…Темные пророчества гласили о том, что сам Властелин Хаоса может посетить земли князя Корнелиуса. Ну а пока тут и там встречались его эмиссары – мятежники в красных колпаках и культисты Козлиного Божества.

…Именем светлых богов и алмазного трона император Северий VII Моргенштайн повелевал ему навести порядок в домене, уничтожить язычников, этим укрепив великую империю. За то полагалась щедрая награда в виде бонуса к приросту войск. А за непослушание и недостаток рвения можно было получить проблемы со Святой инквизицией.

...Гоблины, орки, тролли и другие существа досаждали своими набегами. Почему-то этих мобов стало так много, что даже его сильной армии, в которую он вложил немало честно заработанных глобо, приходилось туго. Бои шли по всему периметру владений. Для многих из этих тварей горы не были преградой, другие проходили через подземные ходы. Для легионов всегда была работа.

…Гильдия воров и Академия волшебников предлагали ему свои квесты, обещая награду. Но это было не срочно, и обе организации пока довольны им.

Эта игра нравилась ему своим масштабом. Ведь он начинал ее безродным искателем приключений, сиротой-мстителем, чью деревню уничтожили слуги Темного Властелина. А теперь он сам стал властителем, и уже сменил четыре феодальных титула. А в будущем, чем черт не шутит, может, будет и герцогом, а то и курфюрстом или даже королем целой провинции, куда входит десяток таких доменов.

Чудесная страна, где ночами две луны сияли в небе (одна из них – с диском как у Юпитера). В ночь двойного полнолуния полуголые девушки крестьянки, следуя древним обычаям, водили хороводы, не опасаясь даже Инквизиции, потому что по сюжету в этих местах еще были сильны пережитки распутного язычества. Последнее было важным атрибутом игры для многих игроков мужского пола. Естественно, Ольга ворчала, зная о наличии в игре такого контента. Хотя он был перед ней чист, ему и в голову не приходило использовать «Страну легенд» как виртуальный бордель. Хотя после ее ухода из жизни он и пустился во все тяжкие – во многом. Но в игре ему больше нравились битвы.

Виктор Семенович открыл общий форум, куда он уже недели три не заглядывал. С экрана тот выглядел текстовым, с гиперссылками, но при надетых очках и костюме – был настоящим Форумом – площадью с трибуной и амфитеатром, где можно как в лондонском Гайд-парке обсуждать разные вопросы.

Ему хотелось оценить по-быстрому, что нового произошло в игре. И сразу же он оказался будто в эпицентре ядерного взрыва. Какой-то эмоциональный разговор собрал десятки тысяч участников.

Трэд был длинный – ветку открыли дней двадцать назад. Пятого октября 2059. Начал эту тему Мефисто – известный персонаж-орк, которого он всегда считал испанцем, но тот оказался, судя по всему, из Латинской Америки.

Виктор Семенович не был знаком с ним лично, но знал, что тот очень высокого уровня, с кучей регалий и кубков за турниры, полным складом редких артефактов и горами золота. Не скандалист и не тупой новичок. И в политику он раньше не лез. А теперь именно его фраза была вверху:

– Remember Guadalajara! Nazi bastards and corporations will pay for their crimes! WorldCouncilwillpay!

– Si. – соглашался очередной комментатор с ним. – Они заплатят, друг. За каждого убитого.

– Очистим мир от этих крыс. Революция победит!

Тут он увидел, что у них обоих, да и у многих других вместо аватар были зажженные свечи. На эмблеме клана «Грифоны» вместо прежнего геральдического зверя изображен поминальный алтарь, укрытый красным знаменем со словом «Авангард». Вокруг него горели штук пятьдесят свечей. Рядом флаг, похоже, мексиканский. Но были и другие флажки и слово «Солидарность» на разных языках.

А люди всех люди заходили, выражали соболезнования. Этот поток казался бесконечным. Видны были плачущие и гневные эмотики.

Вдруг вклинился какой-то тип, тоже с мексиканским зелено-бело-красным триколором, но украшенным пурпурной лентой с короной.

– Fucking commies! You deserve it. Better dead than red! Muahahaha!

И был забанен. А через минуту вернулся снова с другими именем… или пришел другой? – и добавил по-испански. В русском переводе вышло в рифму:

– Гвадалахара. Хорошо, но мало! Ха-ха-ха!

Тут же поднялся дикий гвалт, взаимные обвинения и тонны ненависти.

Нелюди, фашисты, твари, убийцы. Так вам и надо. Земля будет чище без этих бандитов. Правильно, что убили. Да что они такого сделали? А то, что вас надо давить как тараканов. Или любите только сами расстреливать безоружных и в лагерях гноить? Ах вы твари, гореть вам в аду, мы до вас доберемся… до каждого… Нет это мы до вас… Смерть красным... Смерть фашистам… Да сами вы фашисты...

В ужасе и ледяной оторопи Виктор Семенович отшатнулся от экрана. Хоть это звучало и глупо, но тот показался ему теперь не порталом в чудесную страну, а воротами в ад.

Это и был баттхерт, который раньше еще называли словом бугурт. Вот почему ему вспомнилось это забытое сленговое слово. Butthurt. Боль в нижней части спины. То есть какой-то негатив, обида и озлобление. Но тут эта боль была совсем нешуточная. И непонятно, что ее вызвало. Ни клановые войны, ни турниры к такому озлоблению не приводили.

Похоже, на его глазах столкнулись люди с противоположными политическими взглядами. Такое и раньше бывало. И на национальной почве тоже. Но почему такой накал? Такое настоящее озлобление.

– Вы че, офонарели? – спросил Григорьев в чате, обращаясь не к кому-то конкретному, а ко всему hive mind, роевому разуму сообщества. – Это же игра. Какие на хрен «красные», «фашисты?».

– Ты совсем не следишь за новостями, Корнелиус? – написал ему один из роя.

– Высунь башку из задницы, мужик, – сказал другой более прямо. – Идет война.

– Молись и радуйся, что не у тебя дома, Корнелиус, – добавил третий. – Гвадалахара может прийти и к тебе.

Выходит, все это началось не из-за игровых конфликтов – как раньше – а из-за этой Гвадалахары. Вроде бы это город. В Мексике. Что там произошло? Вроде бы лет двести назад какое-то историческое событие. Но кто стал бы из-за этого гнать такую волну сейчас?

Ответ нашелся в сети легко. Война уже шла, и не виртуальная. Кровь пролилась настоящая. И совсем не два века назад, а примерно три недели; но даже трупы еще не все опознали. И это, похоже, было только началом серьезной заварушки. Хотя буча там, как оказалось, шла и до этого.

Странно, что он ничего не слышал. Хотя нет. Не странно…

Крупные новостные агентства ограничивались короткой сводкой с места событий. Власти от комментариев воздерживались. Виктор Семенович хотел спросить людей с форума. Но прежде чем он смог задать хоть один вопрос, окно чата исчезло. Совсем. И вместо него появилась надпись: «Уважаемые лорды и леди, мы приносим вам свои извинения! Чат временно отключен в связи со сменой политики модерации в игре. Оставайтесь с нами. Администрация Игры».

А через несколько минут пришло письмо от админов с пометкой «ВАЖНО» – напоминание о новой политике модерирования диалогов и обеспечения порядка в игре. С этого дня вводились драконовские штрафы за любую политическую пропаганду и провоцирование конфликтов (особенно на темы, не связанные с игровым процессом). Категорически запрещалось говорить о политике. При рецидиве следовала блокировка персонажа на три месяца, а при двойном – его удаление навсегда из базы данных. Невзирая на количество вложенных денег. Без права обжалования. Такой вот аналог смертной казни. Он помнил, что раньше за те же нарушения накладывали лишь «проклятие немоты» или «обет молчания» на срок от недели до месяца.

Мир куда-то катился. Вот только куда?

А ведь верно сказали… «вынь голову из задницы». Он следил за новостями в области крионики, кибернетики, генетики. Следил за ценами на «железо» – и для умного дома, и для собственного тела. За стоимостью операций и медицинских процедур – замены суставов, позвоночных дисков, других костей, тканей и органов. Но не за тем, что происходило во власти и социуме. Особенно на других континентах.

Многие из его знакомых тоже ставили этот фильтр, и жили спокойно, не вникая в разборки всяких остроконечников и тупоконечников. Существовал даже общий блок от негатива и потенциально конфликтогенного материала. Включив этот эвристический алгоритм, человек видел в Сети только хорошее и только то, что не могло вызвать именно у него отрицательные эмоции, а тем более спровоцировать на участие в ссоре. Но это уже было чересчур. От такого сиропа быстро бы затошнило. Хочется иногда и жареных фактов, и острых сплетен, и прочей соли с перцем. Но не политики, чтоб ее.

Итак, вроде бы все прояснилось. Какая-то очередная заварушка в странах Периферии, которую аборигены громко называют «войной». Не первая и не последняя, но к нему отношения не имеющая.

И все же настроение испорчено. А ведь еще предстояло ехать туда, где сама обстановка будет настраивать на невеселые мысли. Ну почему покойный был против кремации?

Виктор Семенович свернул экран. И тут же пришло сообщение о том, что машина ожидает его у дома.

Поскольку это не обычное такси, а краткосрочная аренда – можно не торопясь одеться. Все-таки на кладбище в спортивных штанах не поедешь. Да и куртку надо надеть. Хотя день был теплый для осени.

Почему еще не придумали прибор для автоматического выращивания на себе одноразовой одежды? Ладно, традиции и ритуалы это святое. Свадьбы, похороны, вручение диплома. Но в остальные дни можно носить что-то более удобное и футуристическое. Какой-нибудь комбинезон или тогу, как показывали фантасты. Какой архаизм, что одежда сохраняет тот же вид, в котором ее шили в эру мануфактурного и фабричного производства – со швами, пуговицами, кнопками, застежками… Давно можно придумать костюмы, которые более соответствуют эпохе. Вернее, они уже изобретены. Но консерватизм людей сильнее, чем их ум.

Облачившись в парадный костюм с белой рубашкой и черным галстуком, накинув легкую куртку, Виктор Семенович направился к воротам, откуда доносился сигнал ожидающего его беспилотного «Форда-Фотона». Он предпочитал электромобили этой марки.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1]WTF, вотафак (искаженное «What’s the fuck?» – «Какого хера?» – интернациональное выражение, обозначающее крайнюю степень раздражения и удивления).

[2] Маскот (маско́т, от англ. mascot — «человек, животное или объект, приносящий удачу») — практически любой узнаваемый персонаж, олицетворяющий собой некий коллектив: школу, спортивную команду, сообщество, воинское подразделение, мероприятие или бренд.

Часть 3. Небесная стража

« – И они хотят нас убедить, что необходимо выделять 16 миллиардов глобо ежемесячно... на что? На борьбу с летающими тарелками? На космическую оборону Земли?..

Если это шутка, то несмешная. За кого нас держат эти любители военных подрядов? Они считают, что обитатели Альфы Центавры так же глупы, как Дональд Трамп и Джордж Буш-младший? Что они прилетят наводить на Земле порядок?..

…сокращение расходов по этой статье всего на пять процентов помогло бы решить проблему вымирания земноводных в тропических островных экосистемах…»

стенограмма пленарного заседания Мирового совета, речь депутата, лидера партии «зеленых» Амелии аль-Фараби при обсуждении раздела «Безопасность» годового бюджета на 2058 год.

«Трейлер крупнотоннажный автоматический MAN-Colossus без рег. номера обнаружен в опечатанном складском помещении коммуны Фельдберг, земля Баден-Вюртемберг. Не откликался на стандартные позывные, не идентифицировался системами поиска. Внутри на покрытии пола обнаружены следы грунта, состав которого в настоящий момент отправлен на экспертизу. Расположение вдавленных следов на покрытии свидетельствует о транспортировке в кузове гусеничной техники массой более 10 тонн. Обнаружены признаки вмешательства в систему дистанционного управления трейлера…»

из протокола осмотра вещественных доказательств, Управление полиции сектора «Центральная и Северная Европа».

Эшли Стивенсон, 35 лет, лейтенант Корпуса мира ООН

Первые пять минут у нее не было никаких мыслей – только ощущения своего тела во всех физиологических аспектах. Боль – в основном в голове, жажда, тошнота, привкус крови во рту и чувство, что все тело равномерно покрыто синяками – от ягодиц до шеи.

Эшли сначала не поняла, где находится. Решила, что дома. Но почему тогда ей плохо, будто ее бульдозер переехал? И как объяснить странное чувство легкости во всем теле? Хотя одно с другим плохо сочетается.

– Господи Иисусе, да что со мной? – вслух сказала она.

Постепенно глаза привыкли. Кругом был полумрак, а не полная тьма. Комната, где она находилась, оказалась невелика, даже меньше, чем ее спальня. А сама она сидела в кресле, пристегнутая к нему гибкими ремнями и креплениям для ног.

Уже почти понимая, что к чему, Эшли протянула руку и освободила левую ногу. Это было непросто, но нужную последовательность действий для разблокирования стопоров она помнила. В свое время пришлось отработать до автоматизма. Открыть крепления кресла можно было не только в ручном режиме. Но именно к последнему способу она обратилась, потому что другой – с помощью универсального пульта в указательном пальце – не сработал.

Она начала освобождать вторую ногу, но, стоило замкам креплений с мягким щелчком отомкнуться, как женщина с ужасом поняла, что повисла над полом. А кресло прикреплено к потолку. Именно так решил вестибулярный аппарат.

На Земле Эшли из такого положения, конечно, упала бы головой вниз, а здесь плавно выскользнула из кресла и повисла в воздухе, дрыгая ногами.

Комната вращалась вокруг нее, как трехмерная модель. И было ощущение беспомощности, как во сне. То чувство, которое психологи квалифицируют как симптом депрессии. Вот только здесь это было в реальности.

Но тут же пришло понимание, что она всего лишь находится в невесомости. Тогда женщина перестала дергаться как жук на булавке, а развернулась вдоль своей оси и приняла «вертикальное» положение относительно пола. Необходимые для перемещения в пространстве движения их всех тоже заставляли вызубрить.

Уже что-то. Достаточно, чтобы понять, где она. Это был не первый ее полет на UNSS «Watcher-7». Но все предыдущие были учебными, и только три из них проходили за пределами атмосферы.

А что-то подсказывало ей: это не тренировка.

Тут Эшли вспомнила. Конечно, она знала, как начался тот сумасшедший денек, когда ее разбудил сигнал тревоги. Просто подсознание решило, что он уже закончился, и она снова на Земле.

Ее угораздило быть в составе дежурного экипажа и находиться на базе как раз в тот момент, когда произошло нечто из ряда вон выходящее. Поэтому у командования не оставалось другого выбора, кроме того, чтобы отправить их троих.

Ладно, с этим разобрались. Но даже для космоса… для внутреннего пространства скорлупки, которая от этого космоса отделяет… многое было не в порядке. На ней был шлем. Именно поэтому было душно, а воздух казался спертым. Видимо, кислород уже заканчивался. Она коснулась гладкой ткани костюма. Скафандры у них были как в суборбитальной авиации – легкие, но почти не стесняли движений. Для выхода в космос не предназначались, но от кратковременной разгерметизации должны были спасти. В случае аварийного падения давления в отсеках шлем должен был надуться, как мыльный пузырь, охватив голову астронавта.

Именно это, как она подозревала, и произошло. Но в памяти этот момент не отложился. Или куда-то из нее пропал.

Воздух имел привкус металла и резины, а может, пластика. Снимать шлем Эшли Стивенсон, лейтенант военно-космических сил Корпуса мира ООН (по-английски ее звание звучало как “first lieutenant”), пилот воздушных и заатмосферных судов – не торопилась. Надо было сначала выяснить наличие и состав атмосферы в отсеке.

Она привычно скосила глаза.

«Нет данных».

Для знакомой обстановки в «челноке», как они звали корабль, чего-то не хватало.

Ну да, «оболочка»! Ее не было.

Конечно, на борту Д-реальность была далека от того многоцветья, которое можно увидеть на Земле. Ни рекламы, ни моря ссылок. И у других членов экипажа в профилях не было никаких личных данных, кроме некоторых показателей здоровья. Коммуникация с поверхностью и вовсе была заблокирована и проходила только через терминал командира. Никакой лишней информации, только технические характеристики приборов и правила их эксплуатации. Кое-какие информационные ссылки можно было открыть, но в очень урезанном виде. И не из «Ультрапедии», а с базы данных на борту.

Но сейчас не было ничего из этого. Ярлыки к приборам, красные пометки командира, желтые заметки, которые она сама себе оставила – Д-реальность исчезла полностью и не включалась. Зрение не казалось ей урезанным только потому, что она и на Земле «оболочку» не любила. А в Академии их учили обходиться без «оболочки», как экипажи в прошлом веке, во времена легендарных аналоговых приборов. Для этого на корабле все системы отображения данных дублировались – и кроме линз в глазах членов экипажа и переносных «очков» выводились на обычные мониторы. Но сейчас ни один из них не горел. И «линзы» тоже почему-то не давали ночного зрения. Хотя в них был крохотный источник инфракрасного излучения, с помощью которого можно было видеть предметы даже в полной темноте.

Но слабый свет откуда-то шел.

Эшли три раза постучала указательным пальцем по подлокотнику. Там должен был визуализироваться пульт. Но голограмма не появилась.

«Фонарик, – вспомнила она. – В этом гребаном костюме встроен фонарик. И у него есть обычная кнопка. Может, заработает».

Кнопка была на запястье, примерно там, где пижоны носят часы.

Щелк! И полумрак отступил. В луче света, который вырывался из налобного фонаря, видимы стали все темные углы помещения («отсека» – поправила себя женщина). Она сменила режим, и теперь концентрированный пучок света падал туда, куда был направлен ее взгляд.

Тут же Эшли заметила, сколько в воздухе болтается предметов и сора, мешая зрению. В луче яркого света неподвижно висела пыль и обломки – несколько крупных и куча мелких.

Увидела она и второе противоперегрузочное кресло и фигуру, которая безвольно развалилась в нем. Двигаясь, как учили, будто переплывая реку, Эшли полетела вперед, слегка отталкиваясь от выкрашенной в серый цвет переборки. Ей понадобилось две секунды, чтоб преодолеть расстояние, отделявшее ее от второго кресла. Она остановилась и посветила фонариком в лицо сидящему. Он был невысокий, поэтому ошибки в том, кто это, быть не могло. Хотя это кресло принадлежало не ему.

Бортинженер и оператор систем вооружения, капитан Гарольд Синохара гермошлема на голове не имел. И дыхательной маски тоже. Эшли подумала, что он мертв, настолько тот был неподвижным. Его глаза были скрыты под линзами непрозрачного окулярного сенсора, напоминающего солнечные очки. И не ясно было, закрыты они или открыты.

Внезапно его рука дернулась. Он снял «очки» на мгновение, и пристальный взгляд заставил женщину вздрогнуть.

– Лейтенант Стивенсон, не светите мне в лицо, – произнес офицер, щуря и без того узкие глаза. – Я провожу диагностику. Сейчас закончу, и сможете доложить по форме.

Это все равно, что сказать «отстаньте!», оставаясь в рамках корректности.

Но, по крайней мере, он обратился к ней вежливо. На «вы». Как она смогла это определить, если он использовал английский язык, где церемонная словоформа “thou” исчезла много веков назад? А не японский, где есть куча различных форм вежливости. От дружеской до холодной и церемонной. Где, как она слышала, есть даже формы речи, которые может сказать только женщина или только в адрес женщины.

Все просто – даже когда он говорил на английском, Гарольд Синохара сильнее выделял прагматику высказывания, чем требуется. Вот и сейчас его фраза звучала предельно формально и жестко, хоть и вежливо. Эшли даже расхотелось говорить, что приблизилась она с целью проверить, жив ли он.

Она сразу уменьшила яркость. Помещение опять погрузилось в полусумрак.

«Чертов андроид. Я бы сказала, что о тебе думаю, если бы так не болела моя башка».

Тем более она сама – надо быть честной – беспокоилась о нем скорее как о члене команды, а не как о живом человеке.

Эшли уже чувствовала, что что-то пошло не так. И что от бортинженера во многом зависит, вернутся ли они на Землю. А что же случилось с командиром?

– Да сэр, – в тон ему ответила она. – Если нет более неотложных задач, позвольте мне пока заняться уборкой, сэр. Эти предметы могут попасть кому-нибудь в глаз.

– Конечно, – он кивнул, хотя все его внимание было направлено на то, что он видел в «очках». – Боюсь, нам тут придется пробыть долго.

И, конечно, никаким роботом он не был, хотя и вел себя иногда похоже. Как и она, он состоял из плоти и крови.

Эшли хотела ответить что-нибудь, но только хмыкнула. Оттолкнулась от пола и отправилась ловить летающие приборы, инструменты и куски внутренней обшивки. Она знала, что одном из отрезанных отсеков были магнитные ботинки, с помощью которых можно было бы «ходить» по «полу». Логично было бы встроить такие в каждый скафандр. Как и многое в корабле, это было не продумано.

Но она неплохо справлялась и без них, порхая как птичка. Все, что было полезного, она собрала в выдвижной запирающийся ящик, утопленный в переборку отсека, а все что походило на мусор – в мешок из резины с завязками, а сам мешок запихала в контейнер для сухого мусора в углу. Примерно такие использовали еще на МКС. Потом взяла пылесос и с кривой усмешкой за минуту втянула весь парящий в воздухе сор.

На Земле это делать было проще. Хотя ее стаж семейной жизни был мал. И почти всегда пылесосил робот-черепаха, а там, куда тот не пролезал – муж, по доброй воле. Впрочем, как оказалось, обойтись можно без обоих.

Все это время ей казалось, что австралояпонец смотрит за ней одним глазом и сейчас скажет что-нибудь про пользу женского труда. Но тот молчал, полностью поглощенный диагностикой. Конечно, он был капитаном по званию в табели рангов, а не капитаном «Наблюдателя-7». Должность командира корабля не называлась «капитан», все-таки они были не на флоте.

Но все равно капитан Синохара был для нее старшим по званию, хотя приказы до этого ни разу не отдавал. На это был командир экипажа… которого сейчас нигде не было видно.

– Наши дела плохи, – услышала она голос Гарольда. – Но могло быть и хуже

У них было почти одинаковое произношение. Хотя они были родом с противоположных сторон планеты. Australian English похож на British English гораздо сильнее, чем на американский вариант языка. Но сам ее коллега походил на англосакса меньше всего. Он выглядел как чистокровный японец, хотя и не был им. Этого впечатления не могло переломить его европейское имя. О том, что он метис, могла сказать разве что слишком светлая кожа.

Вот и сейчас он казался бледным. Но, может, это так падал свет.

Но что-то плохое определенно случилось плохое. Чтобы проверить свою догадку, женщина-пилот приблизилась к люку, ведущему в коридор, который соединял командный отсек с остальной обитаемой частью корабля. Люк был наглухо закрыт. А за толстым кварцевым стеклом обзорного окошка можно было разглядеть второй задраенный люк. Этот был аварийным, иллюминатора не имел и опускался только в случае разгерметизации. Там в этом узком пространстве горело красноватое аварийное освещение… которое в командном отсеке так и не включилось – и это говорило о проблемах в системе электропитания.

Выходит, аварийная заслонка перерезала коридор, который вел в бытовой отсек (который они называли кубриком, хотя он служил и спальней) и в приборный, и дальше, к энергетическому отсеку, который занимал треть внутреннего пространства корабля, но почти всегда находился в закрытом состоянии. А теперь все это было отделено от них стеной из сверхпрочного титанового сплава. Непроницаемой для воздуха стеной.

– Где командир? – спросила Эшли, уже не добавляя издевательское «сэр». Ей было по-настоящему страшно. – И что случилось?

– Командир теперь я. Майор Коберн мертв, – сказал Гарольд, и голос его был так же бесстрастен. На вторую часть вопроса он не ответил.

«Про мою смерть он сообщил бы таким же тоном», – подумала женщина.

– Я упаковал его в мешок и убрал его тело в шкаф. У него в голове дыра размером с монету, – продолжал капитан Синохара. – И это сделал не метеор, а поражающий элемент.

«Шкафом» они называли небольшой отсек-хранилище, его непрозрачная дверца была всего в паре шагов от кресла. Можно достать рукой. Хотя какие тут шаги?

Видимо, шок, который испытала Эшли, слишком явно отразился на нее лице.

– Какой еще элемент? Боевой ракеты?

– «Земля – космос». Нас атаковали.

– С поверхности? Гарольд, это правда? – больше она подыгрывать его церемониалу не собиралась. Зная человека пять лет, пусть даже «шапочно» – можно называть друг друга менее формально. Тем более, когда земля горит под ногами, и надо держаться вместе. Покойный майор, царь и бог на борту, еще на брифинге сказал им засунуть церемонии куда подальше и обращаться к нему и друг к другу по именам. В этой демократичности (или фамильярности?) была доля фальши, хотя пропаганда и твердила, что весь Корпус мира – одна большая семья, а в особенности его элита, военно-космические силы.

«Что за уставщина, леди и джентльмены? Мы на боевом задании, тут важна командная работа. Предлагаю называть друг друга по именам и без званий. Нас тут не сто человек команды. А в критической ситуации надо обращаться друг к другу быстро».

Они тогда ничего не возразили.

И тем более церемонии потеряли смысл, если на борту теперь остались они вдвоем.

– Это серьезно, да? – спросила она, глядя на напарника с тревогой. – Это не учения, приближенные к реальности? Нас не испытывают?

– А я что, похож на клоуна, Эшли? Вы вроде бы давно не стажер, а боевой офицер.

Скажи это другой, она бы подумала, что тот в бешенстве. И даже добавленное в конце фразы имя… было похоже на вынужденную уступку. Но голос Гарольда Синохары не выражал гнева. Ей иногда казалось, что он вообще не умеет его выражать. Злость и досаду – да. Но не гнев.

Да, Гарольд Синохара был ее инструктором по инженерной подготовке на высших командных курсах Корпуса мира в Бостоне. Хотя в первый день она принял его за кадета. Уж очень он был тогда щуплым, что вкупе с его невысоким ростом и лопоухостью вызвало у нее что-то вроде умиления. Да и форма у них была почти одинаковая, нашивки она не разглядела, а его айдент прочитать поленилась. И поплатилась за это. Спросила его какую-то ерунду про занятия, думая, что их статус одинаков, чем очень его, видимо, разозлила. Хотя Эшли поняла это не сразу – настолько непроницаемым было лицо японца (она про себя так его называла, хоть он был, если называть вещи точными именами, метис, хотя европейской крови в нем было немного).

Тот маленький инцидент стоил ей пары дополнительных дней в попытках сдать нормативы на тренажере. А он как нарочно постоянно подходил и контролировал. Симулятор полета был очень реалистичен, но ни одна из ситуаций не напоминала то, что произошло с ними теперь.

– А может, я похож на садиста? – произнес он, чуть смягчившись. – Наверно, я дал бы тебе знать, если бы это были учения.

После этого бортинженер надолго замолчал.

– Откуда выпущена ракета? – спросила Эшли, сложным акробатическим маневром посылая свое тело назад к ее креслу. Секунду она занимала положение в пространстве перпендикулярное тому, которое занимал собеседник.

– А не все ли равно? Пока сохранялась связь… в последние две минуты до удара… я слышал, что координаты ракетных пусков установили. Одна из точек – где-то в северо-западной части Германии. Шварцвальд. Другая – где-то на Балканах, горная местность. И атакованы не мы одни, а минимум три из кораблей, находившихся на орбите. Атакованы спутники класса «Гарпия» системы «Небесная сеть». Их кто-то расстреливал, как в тире.

– А тот лунный «грузовик», – спросила она, вспомнив, зачем они вообще тут оказались. – Что с ним?

– Он движется прежним курсом и идет на снижение. Он войдет в тропосферу как раз над Западной Европой.

*****

«Хьюстон, у нас проблемы», – это было любимое выражение Рона.

Оно означало приближение к некоему критическому порогу. Он его употреблял, когда напивался, и его могло вот-вот вырвать, когда не мог сдержаться в иных ситуациях, или когда просто бывал не в духе и вот-вот готовился впасть в истерику. Вполне нормальную для сидящего на успокоительных адвоката из мегаполиса, закоренелого холостяка и гедониста.

Естественно, он применял эту фразочку только в ее обществе. Потому что это была мягкая насмешка над экзотической профессией его сумасбродной GF. Сама «джи-эф» от употребления при ней этой фразы злилась, хотя и не до бешенства. Бешенство у нее вообще было трудно вызвать. Почти в любой паре она оказывалась той самой водой, которая может потушить любой пламень, хотя никто не назвал бы ее слабой или ведомой. Потушить и в хорошем смысле, загасив в конфликт, и в плохом, потушив то, что лучше бы оставить горящим.

Но сейчас Рона рядом не было, а значит, некому было произнести эту глупость. А между тем проблема определенно была.

И выражалась она в сигнале тревоги, который нельзя было выключить, как надоевший будильник (бегающий будильник был когда-то у них с Максом. Такая старая игрушка – его надо было сначала догнать, чтобы хлопнуть по нему и выключить. А еще он умел невысоко взлетать на пропеллере).

Чужих на базу проводить было нельзя, поэтому в периоды дежурства, переподготовки или бумажной штабной работы, она ночевала одна. Обычно по утрам домик будил ее медленно. Так советуют психологи. Конечно, у Рона программа «умный дом» была круче. У него она не только следила за всеми системами, не только управляла его распорядком, напоминая ему про заказ продуктов и оплату счетов (даже заказать и оплатить та могла самостоятельно), но и способна была полностью имитировать человеческое присутствие. Даже когда он бывал в разъездах, в его двухэтажном доме зажигался свет, двигались шторы, изредка включались экраны. Просто он панически боялся воров и грабителей, хотя в его районе такого не случалось уже лет двадцать.

Поставить такую систему в построенный на деньги налогоплательщиков казенный коттедж на военной базе было нельзя, да и не нужно. Тут все было проще. Только базовые функции. По утрам дом постепенно увеличивал освещенность, наполняя комнату приглушенными запахами и звуками соснового леса или Северного моря при легком бризе. А объемные картинки на стенах спальни создавали ощущение пробуждения на природе.

Но сейчас о плавности не было и речи. Нет, сигнал не рвал барабанные перепонки, но звонил громче обычного телефона. И так требовательно и настырно, что легко было проникнуться важностью.

Вначале Эшли приняла его за частный звонок. Это могла быть мама или Рейчел. Рон? Нет, он говорил у него сложное дело в Берлине, и до завтра он недоступен. Да и вообще она собиралась сказать ему, что он ей не пара, «ей надо двигаться дальше». Хотя он и сам мог опередить ее и такое сказать. Макс Рихтер? Нет и еще раз нет. К черту Макса. Пусть якшается дальше со своими дикарями. Нет, конечно, она его не сдаст, и даже попытается помочь, если он куда-то вляпается. Но и возврата к прошлому быть не может. Надо забанить и заблокировать его везде, внести во все черные списки, как она внесла его в свой самый главный – там, внутри, в сердце, в душе.

Но нет. Это был не частный звонок. Звук другой. Это была боевая тревога. Такое случалось не в первый раз. Учебные тревоги имели место каждый квартал. А несколько раз были и не учебные – когда случались крупные террористические акты в ближайших к ним секторах или угроза применения оружия… прежде всего ракетного. Тогда их приводили в боевую готовность. Хотя никогда у террористов не оказывалось ничего, против чего могли бы понадобиться орбитальные перехватчики. И наземные силы Корпуса вполне справлялись сами.

Даже невозмутимый Доминик не чесал свой клетчатый бок задней лапой, как он обычно делал по утрам, а с тревогой смотрел то на телефон с мигавшим над ним красным огоньком, то на свою хозяйку, которая, наконец, встала с постели и стояла в неглиже. И сама потягивалась, как кошка, выпрямившись во весь свой рост.

На секунду она поморщилась. Боль в низу живота напомнила о неприятном моменте жизни, который, к счастью, давно был в прошлом. Но тут же прошла, как и мысли об этом.

Чтобы снять трубку «тревожной связи», надо было не только встать с постели, но и сделать несколько шагов. Говорили, что это дисциплинировало офицеров корпуса («разжиревших сволочей и сучек», как называл их майор Коберн, сам тот еще лентяй).

Спальня была обставлена типовой мебелью из «Икеа», как и гостиная. В ней была узкая кровать, один шкафчик и две полки на стенах. В гостиной было немногим больше обстановки. А еще в домике была крохотная кухня, где можно разогреть еду, купленную в городе или в буфете, но трудно сварганить что-нибудь свое. Ну и конечно, душ.

На окнах – кремовые жалюзи. Скосив глаза вправо, Эшли узнала, что на улице тепло, а атмосферное давление пониженное. Понятно тогда, почему так побаливает голова. «Наверно, будет буря». И невидимые синоптики тут же подтвердили ее предчувствия, показав движение атмосферного фронта в сотне миль отсюда прямо перед ее глазами (Вживлять себе что-то на сетчатку Эшли не хотела и пользовалась, как многие, съемными линзами. Правда, эти последние и на ночь можно было не снимать. В них даже можно было плакать, как она несколько раз убедилась).

Здесь на материке бури и шторма случались пореже, чем на ее родном острове, но все же бывали. Прошлым летом серьезно затопило половину земель Германии, а также все страны, примыкавшие к Дунаю. И у них в Рейнланд-Пфальце дожди лили целую неделю. Даже сложная установка, которая должна была обеспечивать ясное небо над базой независимо от движений атмосферных фронтов, не смогла полностью защитить ее от непогоды. Молнии так и били рядом с ангарами и диспетчерской вышкой – конечно, снабженными защитой от атмосферного электричества.

В коттеджах – как и в других зданиях базы – действительно была связь на основе обычного голосового телефона. «Хорошо еще, что не с проводом и диском для набора», – подумала Эшли. Но таков был порядок и традиция. По мнению командования, это «приучало к дисциплине». Каждому сотруднику Корпуса на базе полагался специальный коммуникатор (крепился в нагрудный карман и был предметом шуток из-за своей неуклюжести). Большинство гражданских гаджетов на территории базы были запрещены, хотя контроль за этим был не так уж и строг. Наверно потому, что настоящей войны не было уже много лет. Они действительно были ленивой потерявшей форму армией мирного времени. Хотя иногда мир и нарушали разные локальные передряги. Но до участия стражей космоса дело никогда не доходило.

«И чего им надо? Неужели опять?».

Эшли пожала плечами и сняла трубку. Тут же ее лицо, еще добродушно-мечтательное – мечтала она о чашечке кофе с пирожным, – исказилось так, будто она съела лимон.

«Пять минут на сборы и на выход». И это была не шутка. Какой кофе? Даже душ придется принимать на бегу, а одеваться с такой скоростью, что впору забыть что-нибудь надеть.

Уже освежившись и одевшись, перед выходом она взглянула на «часы», скосив глаза влево.

Время еще было, и женщина-офицер на секунду задержалась у зеркала. Ее подруга Энн (уже давно – бывшая) шутила: «Тебе, Эш, надо обязательно успевать накраситься до того, как твой мужчина проснется. Тем более сейчас весь макияж занимает всего минуту».

Нет, она не была несимпатичной. Но во всех журналах изображали что-то другое. Кожа была слишком бледной – она постоянно обгорала на солнце, и не только на пляже. А еще бывает лицо у человека штучным, ни на что не похожим. А похожих на нее в любой подземке любого из городов, где преобладало европеоидное население (такие еще остались), можно было встретить двадцать, а то и сто. Достаточно высокий рост, худощавая, раньше были веснушки, но от них она избавилась, волосы соломенного цвета с оттенком рыжины, которая была видна при ярком солнечном свете. Глаза были серо-голубыми, но слишком бледными, чтоб быть выразительными. Кому-то они показались бы холодными и «рыбьими». Но кому-то нравились. Цвет можно было изменить без особого труда и затрат, но ее все устраивало. Мягкий овал лица, округлый подбородок и некрупный – не аристократический, но вполне аккуратный нос. Стрижка – короче, чем во время работы в «Люфтганзе» и в «Парадайз Тревел», ровно такой длины, какой было разрешено для офицеров обоих полов Корпуса мира.

И первые морщинки в уголках глаз. Чтоб их не появилось к тридцати пяти, надо было сдерживать эмоции. Не радоваться и не грустить. Но ей это не удавалось.

Повседневная форма летного состава – темно-синяя, определенно ей шла по своей гамме, хотя и была мешковатой и явно рассчитанной на бесполых существ.

«Ты сумасшедшая», – сказала себе она. – «В такой момент думать о такой ерунде. Надо бежать, машина уже, наверно, ждет».

Предупредили дважды, что это не учения. Но ведь ничего серьезного случится не может? На ее памяти ничего страшнее вылазок группировки имени какого-то Омара не происходило. Но и в этом случае Корпус обходился без судов их класса.

У крыльца, прямо на дорожке, обсаженной синими кустами роз, ее уже ждали. Знакомая фигура – человек помахал ей черной рукой с ладонью цвета кофе c молоком. Эшли и без «оболочки» знала, как его зовут, и помахала в ответ, широко улыбнувшись.

Хотя тревога никуда не делась. Она бросила последний взгляд на свой домик, на японский сад камней и живую изгородь. Слава богу, коттедж сумеет покормить кота шахматной расцветки по имени Доминик и почистить ему лоток.

Командование разрешало им содержать мелких животных и давало широкий простор для воображения при оформлении жилища. Даже зная, что отсюда в любой момент может понадобиться съехать, забрав вещи, и имея нормальное жилье в Лондоне, Эшли не могла отказать себе в удовольствии устроить сад по ее вкусу. «Если бы я не стала пилотом, я была бы флористом», – думала она, вручную работая секатором или лопаткой. Хотя особого труда это не потребовало – только пары вечеров и двух походов в магазин (заказать доставку дроном на базу было нельзя).

– Доброе утро, мисс Стивенсон, – приветствовал ее знакомый голос. – А я вас уже заждался.

Хайле Бекеле. Черный как ночь, в зеленой форме военной полиции, охранявшей базу и поддерживавшей порядок на ее территории. Не афроамериканец, а выходец из солнечной Эфиопии.

Обычно при встрече он улыбался во все тридцать два зуба, а, когда им случалось идти куда-то вместе по территории базы – в столовую или в офис интенданта – часто насвистывал какую-нибудь мелодию – этническую, симфоническую или нео-афро. А иногда и их гибрид в незнакомом ей стиле. Но сегодня его лицо было серьезным, если не сказать – хмурым. И остановился он за добрых три метра от нее. Хотя всегда стоял чуть ближе, чем требовалось. Ходили слухи, что он тот еще бабник и не прочь переспать даже со старшей по званию. Хотя командование и обещало драконовские наказания – вплоть до увольнения – за связь с сослуживцами, независимо от пола, на практике за такие связи (опять-таки независимо от полов) обычно наказывали только выговором.

Рон был почему-то уверен, что у них тут вертеп, поэтому очень удивлялся ее пуританским нравам и ярко выраженной моногамии. «Скучная ты, – говорил он. – А я думал, вы там каждую ночь зажигаете».

Рональд Уизерс был адвокатом по бракоразводным процессам. Они нашли друг друга в группе знакомств месяца три назад. Он написал ей первый. Видимо, его прельстила ее экзотическая профессия, а может, понравилась голограмма. Хотя до нее в этот же день он мог отправить запросы десяти другим.

«Ты защищаешь Землю от арахнидов и цефалоподов. А у меня работа попроще, – говорил он. – Я добрый волшебник. Делаю людей счастливыми».

Рон был чайлд-фри и семьей обзаводиться не собирался. Она – пока не собиралась, поэтому ее это устраивало.

Был он полный, хотя и не до ожирения, и как все люди такой комплекции – очень «озабоченным», и совсем не проблемой глобального потепления. Даже название базы, похожее на имя старой рок-группы, вызывало у Рона нездоровые ассоциации: «Ого. Помню у этих мастодонтов одну прикольную песенку».

И вспомнил целых три, и все про одно и то же. Вернее, в разных вариациях.

«Эшли, детка. Ну как, отметим сегодня? – написал адвокат ей прошлым вечером. – Я как раз выиграл сложный процесс. Настроен пошалить». (Подмигивающий эмотик).

«Рон. Меня включили в долбаный дежурный экипаж», – ответила она тогда, прикрепив грустный эмотик со слезой. – Значит, я должна торчать на территории... еще 22 часа».

«Сколько-сколько часов? Что за черт?»

«22, – написала она снова. – Ты что, ослеп?»

«Не вижу. Заменяется точками. Может это сбой?»

«Ну я и дура. Сообщения автоцензурируются. Что-то вроде перлюстрации писем. Я чуть не раскрыла тебе чертову государственную тайну».

«Раньше никогда такого не было».

«Надеюсь, у меня не будет проблем из-за тебя. Мне нужна эта работа. Мне надо расплатиться с долбаной ипотекой за долбаный дом, где я даже почти не живу. В общем, сегодня встретиться не получится, – подытожила она. – Извини, не могу больше разговаривать».

«Эй. А как же мотивирующее фото? Селфи на фоне вашей ракеты?»

«Ты что, идиот? – вспыхнула она, и, если бы он был рядом, ущипнула бы его. – Всего одно слово – геолокация. Я знаю, ты слишком тупой, чтоб быть агентом этих… Омар-Хаямов. Но все равно – нет».

«Давай так, – не унимался он. – Можно и не на площадке. Можно в коттедже. Ты в шлеме. И в том, что есть на тебе под этой ужасной робой. Я же не говорю, чтоб полностью...»

«У меня нет шлема. Я его дома не храню, как и скафандр. И вообще, отвали от меня, чертов девиант. Главное свои фотки не присылай в костюме Бэтмена и Супермена… или других героев комиксов. А то опять буду смеяться до колик, и морщины пойдут».

«Ну ты и стерва...»

«Жирный похотливый свин».

«Фригидная курица. Найду себе ту, которую не надо полчаса разогревать ради десятиминутного…»

«Пошел в задницу».

На этом Эшли прервала сеанс и добавила Рона в «черный список». Это был их не первый разлад, и уже через час она успокоилась и его из этого списка удалила. А уже к ночи написала ему что-то примирительное. Хотя сам адвокат явно еще дулся на нее. Впрочем, она тогда уже решила, что между ними все кончено.

База космических сил Корпуса Мира в Рамштайне была прямой наследницей бывшей базы НАТО. Здесь дислоцировались четыре орбитальных перехватчика (каждый был отдельной боевой единицей), два звена суборбитальных бомбардировщиков и много техники классом пониже. Последние полгода – с тех пор, как ее направили сюда из Хьюстона – это место было для Эшли вторым домом. Мама и сестра радовались, что ее перевели ближе к дому, но возможности навещать их чаще она не получила. Постоянно были то дежурства, то учебные полеты, то непонятно зачем ей нужная физическая подготовка.

Уорент-офицер Бекеле (она знала, что Бекеле у эфиопов – это не совсем фамилия, а что-то вроде «имени по отцу», примерно как у арабов и у некоторых славян. Но в профиле айдента у него стояла именно эта фамилия) распахнул перед ней дверцу камуфляжного цвета «Хавми». Эта машина досталась Корпусу еще от базы НАТО после расформирования той, как своего рода реликвия. На ней в свое время возили многих исторических личностей. А теперь это была личная машина полковника Винтерса. Командующего отдельной сводной эскадрильей «Европа» военно-космических сил Корпуса мира.

Хотя и у этой «старушки» был установлен новенький электромотор и современная ходовая часть и электроника. Весь остальной автопарк составляли новенькие электромобили “Spirit” от «Тошиба», из тех, что произвели уже после эвакуации мощностей с Островов в Австралию. Странно, что за ней не прислали такой.

«Да тут всего полмили. Почему не дойти пешком?» – подумала она, когда машина тронулась с места. Мотор работал абсолютно бесшумно.

– Полковник приказал доставить вас как можно быстрее, – ответил чернокожий младший офицер Military Police на ее невысказанный вопрос.

Уже садясь на заднее сидение, она увидела, как светится в кармане коммуникатор. В салоне, где было прохладно от работы кондиционера, женщина достала приборчик и увидела, что пришло сообщение от Рона.

«Эшли, прости! Я исправлюсь. Но дело сейчас не в этом. Я слышал в новостях… черт… если тебя пошлют сбить этого придурка… Отказывайся!! Ни в коем случае не соглашайся!! В мирное время они не имеют права заставить… У меня есть приятель, спец по трудовому праву…» – дальше она прочитать не успела.

– Отключите, пожалуйста, коммуникатор, лейтенант Стивенсон, – вежливым голосом, но не допускающим возражений тоном приказал ей военный полицейский.

Да, она была старше по званию, но здесь, за пределами стартовой площадки и ангаров Космических Войск, он имел право следить за соблюдением правил внутреннего распорядка даже офицерами ее ранга. И конечно, он мог отключить этот прибор и дистанционно.

Пришлось положить его в карман. Ниточка, связывавшая с внешним миром, была грубо обрезана. Эшли вздохнула и мысленно пожелала Бекеле полгода неудач на любовном фронте. Она вдруг почувствовала себя не отважной летчицей, а заложницей.

И все же подумала, что советом Рона не воспользовалась бы. «Есть такая штука, как присяга», любили повторять офицеры Корпуса, особенно приняв лишнего.

Да черт с ней с присягой… в нее еще в детстве вдолбили, что любой договор надо исполнять, хоть купли-продажи, хоть брачный, хоть с государством.

Может, она смогла бы жить дальше, даже зная, что струсила в момент, когда ей доверили важное задание. Хотя еще со времен пилотирования дирижаблей, она держала в голове, что у нее одна из тех редких профессий, которая подразумевает ответственность за чужие жизни.

А еще у нее ипотека. Наверно, самый сильный аргумент.

Кто сказал, что ее вообще собираются отправить на орбиту, да еще для перехвата другого корабля? Адвокатишка явно преувеличивал опасность. Он вообще был из тех, кто в жизни видит только угрозы: для своих финансов, для своего здоровья и для своего ненаглядного эго. И уж конечно, он не был мужчиной ее мечты. Впрочем, она и сама отдавала себе отчет, что далека от идеала.

Когда они уже подъезжали к штабу – трехэтажному зданию с облицовкой под мрамор, немного похожему на уменьшенный Белый Дом с колоннами, поддерживающими портик, над которым вился зелено-голубой флаг с земным шаром – она снова включила Д-реальность и увидела на парковке какую-то суматоху: мельтешение зеленых и белых айдентов.

Там уже стояли два «Спирита» – каплеобразные, обтекаемые. Чуть поодаль возился с газоном многофункциональный робот «Мелиор», выбрасывая фонтанчики воды, как кит.

Членам семьи здесь взяться было неоткуда. Но «зелеными» у Эшли отображалась не только семья, но и некоторые сослуживцы. Она настроила так для удобства.

Они припарковались, и Бекеле услужливо распахнул перед ней дверцу – едва ли по своей инициативе, скорее таков был приказ полковника, желавшего видеть ее как можно скорее. Все-таки выходец из Эфиопии прожил на Западе уже полтора десятка лет и знал, что излишнюю галантность к здешним женщинам на виду проявлять нельзя, даже если за закрытыми дверями и с выключенными гаджетами они позволяют делать с собой все, что угодно.

Как только дверца открылась, Эшли услышала рев мотора. Еще не успев поставить ногу в армейском ботинке на пористое бетонное покрытие стоянки, в десяти метрах от себя у самого бордюра она увидела винтажный коптер-байк незнакомой модели. Лопасти восьми роторов, расположенных вокруг открытого сидения, были только частично прикрыты кожухами – и было хорошо видно, как они вращаются. Впрочем, они уже сбавляли обороты – водитель на ее глазах заглушил моторы. Сам он был невысокого роста, в черной куртке, похожей на байкерскую, но без всяких надписей и декора. Лицо скрывал черный шлем с непрозрачным стеклом.

Вокруг летучего мотоцикла в напряженных позах застыли двое военных полицейских и офицер из этой службы, приветствовавший Бекеле кивком – тучный и массивный капитан по фамилии Гастингс. Бекеле с преувеличенным старанием отдал честь, приложив к фуражке черную руку.

Эшли знала, что некоторые владельцы байков и автомобилей нарочно делали им дизайн в стиле ретро – заходя в этом очень далеко. Имитируя ржавчину, грубые заклепки, сварные швы и висящие провода, трубы и патрубки, никакой нагрузки, кроме декоративной, не несущие. «Апокалиптический» тюнинг машин и одежды… да и оружия тоже – все тридцатые и сороковые был в тренде, как и сама эта субкультура. Своего рода память о войнах Темного десятилетия.

Но этот мультикоптер был не "Харлеем" и не «Трансформером» от "Тошибы", которые часто мелькают в клипах, а какой-то более древней моделью. Уж не в России ли его произвели? Какой-то корявый он, подумала женщина. И все же в корпусе и резких линиях чувствовалась мощь и, несмотря свой потрепанный вид, смотрелся байк круто… на взгляд двадцатилетнего подростка.

«Ультрапедия» угодливо сообщила, что, да, аппарат выпущен концерном «Калашников» в 2030 году. Следующая ссылка была на сетевой аукцион, где такой же антиквариат продавали по цене ее годового жалования. А она всегда считала, что получает немало.

Между тем водитель снял шлем и одним движением спрыгнул на бетон стоянки. Шлем вдруг потерял твердость, съежился, и человек свернул его, как носовой платок, а затем убрал в бардачок коптера. Следом за шлемом он снял и куртку, но не бросил, а аккуратно свернул и положил на сидение. Под ней на нем оказалась ничуть не помятая форма летного состава. Такая же, как у нее, темно-синяя. Он был невысоким, и явно происходил из Юго-Восточной Азии.

У них в Корпусе были представлены почти все нации – и Эшли кое-какие народы научилась определять на глаз. Как отличать китайцев от японцев? Первые похожи на котиков, а вторые на пучеглазых рыбок, говорил кто-то. Первые веселые, шумные, даже невоспитанные, а вторые холодные и сдержанные. Конечно, любое упрощение порочно. Но дает примерное представление о предмете.

Вот генерал Ю Линь – типичный китаец, хотя и из эмигрантов. Мог позволить себе и солдатский юмор, и брань, и резкую выходку. А этот почти наверняка был японцем. И даже пытаясь выделиться и подчеркнуть свою брутальность – один наряд чего стоил! – все равно выглядел сухо и чопорно. Хотя для японца слишком плотно сложен. Лицо скуластое, хотя и не круглое. Может, кореец? Да, не позавидуешь их народу. Если Япония и Китай отделались зараженными территориями и несколькими десятками тысяч погибших, то у них погибло почти сто тысяч и несколько миллионов покинули родину. А все из-за ненормального диктатора северян. Потом, правда, большинство вернулось. Но многие осели там, где жили беженцами. Хотя и из Японии было немало беженцев.

И тут его внешность показалась Эшли смутно знакомой. Тем временем они с Бекеле уже подошли к турникету, и сержант использовал свой пропуск, чтоб разблокировать его.

«Наверно, ошиблась. Мы для них тоже на одно лицо», – сказала себе она и пошла вслед за эфиопом, нетерпеливо указывавшем ей дорогу, которую Эшли и так прекрасно знала. Он распахнул перед ней с виду деревянную, но на самом деле выдерживающую попадание бронебойной пули дверь. В узком коридоре пропускного пункта их должно было просветить целая уйма детекторов, а постороннего – при сигнале “intruder alert!” могла застрелить на месте автоматическая пушка, которая уродливым наростом крепилась к камере наблюдения. Мало кто о ней знал. Нападения на базы Корпуса мира случались не часто, но порой стрельбу устраивали свои, у которых поехала крыша. Именно после очередного такого инцидента турели и установили.

– Пройдемте, нас ждут.

Она уже собиралась зайти вслед за эфиопом в здание, когда до ее ушей долетел разговор на повышенных тонах. Капитан Сэм Гастингс, которому уверенности добавляли двое рядовых, вооруженных импульсниками, напирал своим выступающим животом на все того же на невысокого азиата. Голос которого показался ей знакомым.

– Я вас, конечно, пропущу, – с расстановкой повторил офицер MP, выпятив губу и глядя сверху вниз на своего визави, – Но подам рапорт. Это военный объект. Полеты гражданского воздушного транспорт запрещены в радиусе трех километров от периметра.

Американец, он все равно использовал метрическую систему, поскольку в Корпусе мира применялась только она, даже в его объектах на территории США. И никаких миль и футов.

– У вас есть запись, капитан, – невозмутимо ответил новоприбывший, ничуть не растерявшись. – Я не поднимался над поверхностью на высоту больше полуметра. Значит, транспорт считается наземным. Будете и дальше меня задерживать или мне подать рапорт на вас?

На это военный полицейский сразу возразить не смог. На его лице заиграли желваки. Он то ли раздумывал, то ли лихорадочно читал через «оболочку» инструкции. Либо запрашивал высокое начальство. И, видимо, ему дали команду немедленно пропустить, потому что он махнул рукой.

– Проходите, капитан – произнес Гастингс, поморщившись. – Уорент-офицер Бекеле вас проводит.

Про бюрократию Корпуса мира ходили легенды. Говорили, что виновато китайское влияние, когда делегированные в международные силы офицеры из этой страны, принесли с собой свои конфуцианские традиции службы. А может, дело было не в этом, а в универсальном законе развития бюрократии.

Военные полицейские отошли в сторону, видимо, получив новое распоряжение по своей закрытой линии. Прилетевший на коптер-байке офицер окинул их торжествующим взглядом и почти строевым шагом направился к КПП.

А Эшли чуть не хлопнула себя по лбу, узнав его.

«Ничего себе, – подумала она, – Как время меняет людей».

Хотя времени с момента окончания ей командных курсов воздушной академии Корпуса мира прошло не так много – капитан Синохара изменился сильно. Теперь он смотрелся килограмм на пять тяжелее, чем тогда, и это явно не были килограммы жира. Неудивительно, что она не сразу узнала его. Нет, в чем-то он остался таким же. Все теми же были резкие черты худощавого лица, глубоко посаженные глаза, чуть оттопыренные уши – сильнее, чем полагалось иметь человеку монголоидной расы. Но совсем другой стала осанка и положение головы. И из глаз исчезла та легкая неуверенность, которую она раньше замечала у него, когда он старался быть строгим. А на лице появилась пара морщин и один тонкий извилистый шрам, пересекавший левую скулу. Как и прежде, его голова была выбрита почти до состояния голого черепа. Он был всего на пару-тройку лет старше их с Максом, но Эшли так и не научилась безошибочно определять возраст у людей азиатского происхождения – можно было дать ему и тридцать, и сорок.

В этот момент он заметил ее и повернулся. А может, просто считал айдент, который она не закрыла.

– Здравствуйте, мисс Стивенсон, – приветствовал ее Гарольд Синохара коротким полупоклоном. – Похоже, нас включили в один экипаж.

– Здравствуйте, капитан, – она не стала изображать поклон, ограничившись вежливым кивком, не более глубоким, чем принято в странах запада. – Рада вас видеть. Я только приехала и ничего не знаю. Уверена, что мы сработаемся.

Если честно, она была в этом не уверена. Человек он был жесткий и колючий. Это Эшли помнила еще по месяцам своей стажировки. Вспомнила, как он скрупулезно перечислял ей ее ошибки, допущенные в «полете» на тренажере-симуляторе, глядя на нее своим невыразительным взглядом. Вспомнила его тон, когда он отчитывал ее за двухминутное опоздание (она тогда проспала). И то, что он тогда сам был не очень опытный как преподаватель, не делало его менее требовательным. Даже наоборот.

– Я снимаю квартиру в городе, – объяснил Гарольд ей, но так, чтоб слышал и капитан Гастингс, – Это разрешено. Меня известили о включении в дежурный экипаж из-за болезни лейтенанта Петаччи… четырнадцать минут назад. Бедняга заработал расстройство желудка. Должно быть, съел пиццу в нашей кантине. Пойдемте на брифинг.

Скупо кивнув капитану MP на прощание, Синохара вслед за женщиной-пилотом прошел через турникет. Когда он поравнялся с ней, Эшли почувствовала едва уловимый аромат дешевого мужского одеколона, который вчистую перебивался запахом бензина. Или на чем там летал его байк? На груди у японца виднелся желто-красный значок. Щит, стрелы, орел с золотыми крыльями… или это феникс? Нет, птица Гаруда. Эшли видела такие ордена – у ветеранов в сетевом ток-шоу про сложности их адаптации в мирной жизни. Женщина хотела напрячь память, но «Ультрапедия» все рассказала за нее.

«Орден за миротворческую кампанию в Индонезии (2057-2058), второй степени. Данным орденом награждался рядовой и офицерский состав Корпуса Мира, а также сотрудники частных военных компаний, принимавшие участие в миротворческой миссии.

Многочисленные жертвы среди мирного населения, применение тяжелого вооружения… сделали данную компанию непопулярной в обществе и привели к широкому антивоенному движению во всем мире. Двадцать шесть офицеров и рядовых Корпуса осуждены за военные преступления. Двадцать из них впоследствии оправданы кассационным судом».

Вот где он пропадал последние два года.

Шагая почти вровень, они оказались в безлюдном холле, залитом ярким светом, к которому ей всегда приходилось долго привыкать.

– Рад вас видеть, коллеги, – услышали они громкий хриплый голос майора Джорджа Уилларда Коберна еще прежде, чем увидели его самого. – Проходите, не стойте столбами. Времени у нас очень мало.

Их ждал всего один человек, который поднялся им навстречу из глубокого кресла, стоявшего возле кулера с водой и небольшого столика, на котором были разложены бумажные книги в пестрых суперобложках и журналы комиксов. Даже среди военных были любители этого ретро-хобби. Тут же стоял смятый пустой стаканчик от кофе.

Командир корабля был похож на коротко стриженного седеющего льва, и совсем не светского. Или скорее даже не льва, а аллигатора из болот Алабамы. Несмотря на возраст, у него не было ни одного лишнего килограмма. Горделивая осанка, выправка настоящего военного… в мире, где кадровых военных не было несколько десятилетий, а были только полицейские и жандармы. Но весь этот лоск разбивался о несколько диссонирующих деталей – плохо выбритый подбородок, красноватые глаза и мешки под ними, похожие на черные круги на морде у панды.

В первый день их знакомства, когда их несколько месяцев назад поставили в один экипаж, Эшли показалось, что Коберн не очень-то рад их компании.

«И кого мне дали? – представила она, как он говорит своим брюзгливым тоном, растягивая слова, как выходцы из южных штатов. – Техник-япошка и женщина-пилот. Не хватает только черномазого четвертым».

Но вслух он ничего подобного не произнес. А может, она зря приписывала ему такой шовинизм. В своем поведении майор Коберн всегда оставался корректен. И его профессиональный уровень казался ей недосягаемым, хотя поговаривали, что его лучшие годы давно позади. Возможно, что-то в семейной жизни – о которой мало было известно – вызвало ту трещину, которая пролегла через всю его личность, затронув и карьерный рост… которого не было уже десять лет.

– Это даже хорошо, что вы знаете друг друга, – произнес майор, глядя куда-то в сторону. – Будем надеяться, что капитан Синохара не будет делать вам никаких поблажек, мисс Стивенсон. Я со своей стороны не буду делать поблажек вам обоим. Дело перед нами серьезное.

Он выглядел встревоженным, взбудораженным, хотя обычно перед взлетом этот военный астронавт зрелых лет казался спокойным, как слон.

– Времени у нас мало, поэтому в конференц-зал не пойдем, – сказал майор, переводя взгляд то на японца, то на женщину, – Полковник поручил мне провести брифинг по упрощенной схеме. Сам он сейчас на вышке, в ЦУПе. Координирует действия экипажей. Вы уже наверно слышали про «безумный грузовик»?

Гарольд кивнул, а Эшли помотала головой. Похоже, даже Рон, и тот был более осведомлен, чем она.

Майор Коберн слегка вздохнул. Видимо, ему хотелось ограничиться загрузкой файла им в раздачу. Но это была его обязанность, черт возьми, все им разжевать.

– Пойдемте со мной, – буркнул он. – По пути расскажу.

И двинулся быстрым шагом к запасному выходу из здания. Они едва поспевали за ним через вереницу коридоров с разметкой на стенах. Через пару минут они оказались на парковке с противоположной стороны штаб-квартиры, где их уже ждала другая машина. Водителя в ней не было. «Спириты» часто делают в беспилотном варианте, и это был именно такой. Когда они заняли места и машина тронулась, Коберн заговорил хорошо поставленным голосом, уже без своего южного акцента:

– Сорок минут назад лунный грузовой корабль «Теодор Рузвельт», класса “Eurofreighter”, полное название «EF-12 Ultra Heavy», собственность компании «EU Aerospace», покинул рассчитанную для него траекторию и прекратил необходимое для безопасного сближения с Землей снижение скорости, которое должно было завершиться посадкой на космодроме Гибралтара. Как вы помните, мы используем его для приема грузов, потому что космодром Куру в Южной Америке недоступен. А сам корабль мы собирались посадить, поскольку на период кризиса все полеты к Луне предполагалось прекратить. Не успели. Итак… какое-то время он не отвечал на запросы ЦУПа. Затем связь возобновилась, но то, что они нам посылали, выглядело как дезинформация. Они сообщили о технической неисправности. Снижение скорости возобновилось. Но оно было явно недостаточным для безопасного вхождения в атмосферу и тем более посадки. У командования подозрения относительно несанкционированный перехвата управления кем-то из членов команды. Введен в действие протокол 9/11/2001.

«Терроризм с применением воздушных (и космических) судов», – вспомнила Эшли. Она хорошо училась. Но запомнить было легко. Название ассоциировалось с терактом в Нью-Йорке.

– Мы должны принудить его к изменению курса и посадке на запасной космодром на Гибралтаре. В случае неподчинения и дальнейшего неконтролируемого снижения за пределами отведенного коридора – уничтожить. Вернее, принять участие в его уничтожении согласно приказам Центра управления. Кроме нас есть еще шесть кораблей серии «Наблюдатель», которые тоже подняты в воздух, и два новых боевых микроспутника «Гарпия» с ионными двигателями, способных маневрировать на околоземной орбите. Плюс одна наземная ракетная батарея, в радиус действия которых он попадает. Но это на крайний случай. Никто не хочет, чтоб в цивилизованных уголках мира с неба падал дождь из обломков.

– Кто его захватил? – не сдержалась Эшли. – Что им нужно?

Коберн метнул молнию из-под насупленных бровей.

– Прошу, не перебивайте меня, когда я говорю, лейтенант. Террористы, кто же еще? Об их принадлежности пока говорить рано, данные уточняются и отсеиваются от дезинформации. Их мотивы и оправдания нам и вовсе не интересны. Сразу три группировки на Земле взяли на себя ответственность. Одна в Европе и две в Азии. Остальное вам знать для выполнения задания не обязательно. У нас время только на то, чтоб говорить по делу. Все данные и коды доступа вы получите прямо сейчас. А все приборы и ценные вещи оставите здесь, – он указал на дверь помещения службы внутренней безопасности и проследил, чтобы они вдвоем зашли в нее и под электронную роспись сдали все ценности сонному белобрысому шведу – офицеру охраны. Тот сложил в специальные контейнеры их громоздкие военные коммуникаторы, браслет Эшли, старинный военный хронометр Коберна, медаль Гарольда, а также их линзы (взамен гражданских они получили другие, специальные).

Это была обычная практика. Во-первых, это лишний вес, во-вторых на борту эти устройства им не понадобятся, а в-третьих их работа может вносить интерференцию в системы корабля. А с недозволенными имплантами их просто не допустили бы до полета.

Все коды авторизации и необходимые данные будут загружены в их универсальные чипы, которые им сейчас пропечатают. Эшли уже знала эту процедуру, поэтому была готова к тому, что в следующей комнате офицер медицинской службы – средних лет полячка по имени Ева с труднопроизносимой фамилией, полной шипящих звуков – с помощью прибора, похожего на шприц-пистолет, вживила им на кожу указательного пальца чипы размером с булавочную головку. Они были похожи на металлического цвета точку и не вызывали дискомфорта. Примерно так же уже много лет вживляли всем желающим «денежные» чипы.

– У меня такой уже есть, – майор показал руку. Он прошел эту процедуру первым, пока они доставали из карманов коммуникаторы.

Это был простейший имплант, и его вживляли главным образом потому, что любую ключ-карту или устройство памяти можно потерять в суматохе, которая иногда бывает на борту. После рейса его удаляли за полминуты. Этими чипами, в отличие от «денежных», нигде кроме как на борту «Наблюдателя» нельзя было пользоваться. Вся процедура заняла пять секунд и была не больнее обычной инъекции. Только немного кольнуло. Заодно на борту эти штуки выполняли функцию универсального линка и пульта управления для всех систем корабля. Именно для всех систем, а не только для тех, которые относились к их компетенции. Каждый из них мог при необходимости заменить каждого, а в крайнем случае и обоих.

«Теоретически все могла бы сделать и автоматика, – подумала Эшли. – Почему корабль не может быть таким же беспилотным дроном, как наши атмосферные штурмовики? Зачем экипаж, если ИИ справляется лучше – и с навигацией, и с корректировкой огня? А можно вообще управлять этим болидом с Земли. Мы в околоземном пространстве, тут нет никакой задержки в приеме и передаче сигнала».

Ответ она знала, и именно Синохара в свое время дал ей его. Она была любознательной студенткой. Люди нужны на борту на случай непредвиденного отказа автоматики. Также они должны быть последней линией защиты от перехвата управления. А еще потому, что кое-кто боится доверить такую власть искусственному разуму. Даже если он пока имеет воли не больше, чем насекомое. Страх богатеньких стариков, которые помнят компьютеры размером с сейф и с монитором, похожим на древний телевизор. Но уже в их детстве были фильмы и книги про роботов-убийц.

А еще люди могут нести юридическую ответственность. Задачи солдата и копа уже может выполнять машина. Но за любую машину пока отвечал человек. И если бы не было их, за корабли все равно кто-то бы отвечал, сидя Центре Управления. Уж не решило ли руководство, что у экипажа будет больше стимулов бороться за живучесть корабля, если он сидит в нем, а не управляет им с безопасной Земли?

Затем их быстро осмотрела врач, а ее электронный помощник – переносной медицинский бот – взял у них по несколько капель крови и замерил пульс и давление.

Через десять минут, уже сменившие комбинезоны на специальные и одетые в скафандры, они были на стартовой площадке. Их привез туда беспилотный «Спирит» майора. И никакой толпы провожающих и журналистов не было, как бывает на гражданских пусках – никого, кроме четырех техников и троих офицеров службы наземного контроля.

Корабль стоял вертикально в окружении фиксирующих ферм, величественный и совсем не по-военному выглядящий. Он сохранил неуловимое сходство с первыми «челноками». Даже пусковые контейнеры противоспутниковых ракет «Эваланш» – по четыре с каждой стороны корпуса – можно было принять за научные приборы. Корабль уже был подготовлен наземными службами – заправлены ракетное топливо и окислитель. Блоки с тритиевым топливом для термоядерных двигателей были загружены еще раньше, как и все необходимое для жизни экипажа. Эти запасы всегда были на борту, только освежались по мере необходимости.

Эмблемы ООН и Корпуса мира располагались на коротких крыльях. Черные буквы названия корабля – “Watcher-7” – тянулись вдоль фюзеляжа.

Через пятнадцать минут они втроем поднялись на лифте и вошли в шлюз. Эшли в очередной раз отметила, насколько большим корабль выглядит снаружи (сорок метров длиной!) и насколько он маленький и тесный внутри. Через двадцать минут (уже была объявлена по громкой связи десятиминутная готовность) – заняли места в противоперегрузочных креслах, которые тут же перевелись в положение, близкое к положению лежа. Еще бы, в момент взлета их вес увеличится почти в семь раз. Из-за этого почти все операции, связанные с управлением кораблем при отрыве от земли и в последующие несколько минут, производились автоматикой. Сердцу трудно будет прокачивать потяжелевшую кровь против вектора силы тяжести.

Естественно, все они прошли жесткий отбор и подвергали себя достаточно интенсивным тренировкам, которые Эшли ненавидела. И все равно им было далеко до первопроходцев из тех времен, когда космонавтов было двести человек на весь мир и с каждым носились как с рок-звездой. Никто не крутил их в центрифуге каждый день и не держал в барокамере часами. Требования к ним были не сложнее, чем к космическим туристам.

Площадку уже давно покинул весь наземный персонал, укрывшийся в защитном бункере. Вся техника была отведена почти на восемьсот метров. Удерживающие устройства отъехали в стороны по рельсам, освобождая ракету. Даже старомодно, «лампово» выглядящие прожекторы отодвинулись от площадки подальше. Иначе даже при штатном старте пламя из дюз почти наверняка повредило бы часть осветительных приборов. Оптические системы тоже наверняка были надежно защищены от экстремальных температур и светового излучения.

Откинувшись в кресле, через крохотный наушник Эшли услышала, как объявили о минутной готовности.

«Наблюдатель-7, это Центр Управления. Даем разрешение на взлет. Не подведите», – услышали они.

«Как будто его могли не дать?» – подумала она.

Начался обратный отсчет. Это была не только древняя традиция, от которой не отступают, даже когда время в дефиците, но и насущная потребность синхронизировать действия наземных служб, каждый из которых, как и сами военные астронавты, должен знать, какая из операций должна быть произведена в какую секунду. Невзирая на то, что почти все это делала автоматика, контролировали процесс и отвечали за него по-прежнему живые люди. Таковы были протоколы.

«10,9,8,7,6,5,4,3,2,1. Start!» – прозвучало над площадкой.

– Let’s rock, – успела она услышать голос командира, который потонул в реве двигателей – это заработали химические стартовые движки. Эшли почувствовала, как ее вдавливает в кресло.

Да, корабли этой модели были чем-то сродни первым пароходам – новейшие технологии уже были в них применены, но соседствовали с решениями прошлого века. В них имелись и «паровая машина», и «парус» – то есть и химический ракетный двигатель, который использовался при старте и был достаточен для маневров в космосе в случае отказа основного, и ТЯРД – термоядерный ракетный двигатель, “fusion rocket”.

Стало немного дурно, как всегда бывает при старте. Весь набор ощущений включал в себя нарастающий рев двигателей, пусть приглушенный, но проникающий даже в кабину, вибрацию и давление, будто тебя придавил сверху кто-то тяжелый, вроде борца сумо. Ощущение не из приятных. Она постаралась очистить разум и сосредоточиться на работе. Благо, от них пока не требовалось ничего, кроме контроля параметров. Пуск «вели» автоматика и наземные службы.

Продолжая наблюдать за цифрами, она подключилась к внешним камерам и увидела, как быстро уменьшаются в размерах здания базы внизу. И вот те уже слились в черное пятно на фоне зеленых

Сначала можно было

Но потом снаружи полыхнуло белое пламя, и женщину вдавило в кресло с удвоенной силой, будто сумоистов стало уже два. Включился термоядерный двигатель, и они резко рванули вверх. Поверхность теперь отдалялась, улетала с бешенной скоростью, будто падая в пропасть. Сначала она превратилась в расчерченное на квадраты поле – серые квадраты были городскими кварталами, а зеленые – фермерскими угодьями или парками. А потом все творения человеческих рук исчезли из виду – своей Китайской стены в этой германской земле не было.

Высота 10 000 м.

А чуть позже они вышли за облака. Ждать идеальной для пуска погоды Центр управления не имел возможности. Какое-то время спустя внизу был только белый облачный океан.

20 000.

30 000.

Но вот он будто рассеялся, и проступили очертания рельефа европейского континента, его рек и озер. Она сразу узнала Рейн и тянущиеся к югу, забирающиеся все выше Альпы. Но по сравнению с этой высотой даже они были крошечными.

50 000.

Кривизна земной поверхности уже была заметна, хотя на мгновение ей даже показалось, что Земля выглядит как слегка вогнутая чаша. Но это был даже не оптический обман, а психологический, и через секунду эффект прошел. Зато на севере уже можно было разглядеть береговую линию Северного моря и остров, где она родилась, а на юге – Швейцарию и Италию, извилистое побережье моя Средиземного.

Никаких философских мыслей в голове по этому поводу не было. Просто работа. Место глупостям и лирике будет только после возвращения.

Все эти высоты были для Эшли Стивенсон привычны еще со времени работы на стратосферных дирижаблях. Хотя, конечно, эти виды воздушного транспорта совершенно по-разному используют воздушную стихию.

– 60 секунд, двигатели функционируют устойчиво, тангаж и рыскание в пределах нормы, – сделал командир протокольное сообщение для Центра Управления.

Выше начинались высоты, которые были знакомы ей уже по суборбитальному челноку. Небо стало стремительно чернеть, обретая свой настоящий цвет. Солнце тоже уже отличалось от того, которое люди видят внизу. Оно стало более четким и контрастным.

На таких высотах на большой скорости некоторые самолеты еще могли летать, используя подъемную силу воздуха для управляемого аэродинамического полета. У «прогулочной лодки» – легких суборбитальных челноков компании «Starboat», имелись складные крылья для полетов в атмосфере. А «Наблюдатель» во многом копировал «Спейс Шаттл», и крылышки у него были куцыми как у курицы. Он не был предназначен для атмосферных полетов. Совсем. Только взлет и посадка под чутким руководством автоматики.

И если «Шаттлы» разгоняли до первой космической твердотопливные ускорители, а «Буран» взлетал с помощью тяжелой «Энергии», то у «Наблюдателя» их заменяли термоядерные двигатели, занимавшие половину внутреннего пространства корпуса. Но взлет на них с поверхности оставил бы поле выжженной земли с радиусом в полкилометра и угрожал бы сильным радиоактивным заражением местности. Их включали только после достижения определенной высоты.

Выше начиналась уже сфера чисто баллистического полета, управлять которым можно, только используя реактивные силы.

Пламя по-прежнему вырывалось из дюз. Они сбросили первичные разгонные блоки (они будут использованы повторно, потому что даже Корпус не мог позволить себе быть расточительным) и летели теперь на чистом термояде.

Оба ее напарника были неподвижны в своих креслах, как изваяния. Для управления кораблем в этот момент работы им руки не требовались, и они держали их на подлокотниках кресел. На данном этапе все делала автоматика, но при необходимости экипаж мог вручную управлять параметрами систем с помощью простеньких сенсорных поверхностей. Никаких нейроинтерфейсов, которые уже ставили на гражданские автомобили и экзоскелеты для людей с ограниченными возможностями, здесь не было. Слишком высока была бы цена любой ошибки распознавания сигнала.

Гарольд на мгновение встретился с Эшли глазами, но тут же отвел их и погрузился в свой монитор. На секунду ей показалось, что у командира Коберна в глазах промелькнуло выражение тревоги. Но ни один мускул на лице его не дрогнул, и она вполне могла ошибаться.

Постепенно давление на грудь и поясницу уменьшалось. А значит, они уже набрали нужную скорость, и двигатели больше не работали в максимальном режиме.

А еще через несколько минут Эшли почувствовала, как все тело охватывает легкость, которую чувствуешь в состоянии свободного падения. Она была привычна к этому ощущению, но все равно каждый раз вначале находила его неприятным. Но уже через несколько десятков минут к нему привыкала. У нее от природы был хороший вестибулярный аппарат.

Значит, их корабль стал искусственным спутником Земли, и центробежная сила, которую он набрал, сравнялась с силой тяжести на данной высоте, Наступило состояние динамической невесомости. Раньше она думала, что невесомость это как антигравитация. Что стоит подняться на сто километров над землей, и сила тяжести отключится. Но правда в том, что даже на вершине горы высотой в триста километров – если бы такая на планете была, – сила тяжести почти нормальная. На считанные десять процентов меньше. До тех пор, пока вы с этой горы не спрыгнете с разгоном до нужной скорости (если у вас есть при себе реактивный двигатель). А причина невесомости в окрестностях Земли и других планет – всего лишь сложное взаимодействие гравитации и инерции.

«К сожалению, ваша масса меньше от полетов не делается, – говорил им один из старших инструкторов, французский летчик-астронавт Ренье. – Есть лишь два варианта, когда она может измениться. Но поскольку попасть в гравитационную аномалию в окрестностях Земли невозможно, можно только обделаться от страха».

– А что это вы сидите, будто воды в рот набрали? – произнес Коберн, откидываясь в кресле и отстегивая крепления. – Не молчите. Мы только что стали гребанной космической станцией. Бутылку шампанского не предлагаю откупоривать. Да у нас ее и нет. Надеюсь, мы не сдрейфим и выполним нашу великую миссию, которую нам поручило многонациональное полигендерное человечество.

Так он корректно поиздевался над ними обоими. А заодно над ее страхом и над героическим пафосом, который майор приписывал (может и ложно) Гарольду. Но тот просто игнорировал его подначивания, а не устраивал пикировки. Сама она тоже решила не обижаться на пустой треп.

Они не были самым слаженным экипажем в истории. Их вызвали, потому что они находились в пределах досягаемости базы Рамштайн. Только и всего. Да, при комплектовании они прошли пару тестов, но идеальной психологической совместимости от них никто и не требовал. Наверняка был и еще один, запасной экипаж, но видимо тот был еще хуже. Эшли подумала, что, составляя эти дежурные экипажи, никто всерьез не думал, что им придется совершать боевой вылет. Потому что таких боевых вылетов еще не бывало.

Она вспомнила, что черная кошка между командиром и Гарольдом пробежала уже в первый их тренировочный полет пару лет назад, до его отъезда в Индонезию, когда их в первый раз поставили вместе. Своими мелкими и несправедливыми нападками – куда более ядовитыми, чем придирки самого Синохары к ней во время стажерства – командир явно старался тогда вывести Гарольда из равновесия, но не смог. Все они просто разбивались об стену его выдержки и спокойствия.

Вот и сейчас они продолжили это занятие.

– Можете издеваться, Джордж, – в этот раз капитан Синохара, наконец, ответил ему, – Но ведь именно для этого нас готовили. А не для того, чтоб мы наливались виски в баре и слушали кантри.

Черт возьми, таким он определенно нравился ей больше, чем когда просто молчал.

– А вы хотите себе лавры Брюса Уиллиса? – смерил командир взглядом подчиненного, – И не надеетесь. Если этим умникам из Башни не удастся уболтать этого шизика-угонщика, корабль собьют «Гарпии». Мы до него даже не долетим, как нас развернут. А кроме этого никаких боевых вылетов у нас не будет. До самой смерти от старости. И вообще это полная глупость и трата денег. Весь пилотируемый космос. Блажь и чепуха. Романтика для сопляков.

«Кто такой этот Уиллис?» – подумала Эшли. «Ультрапедия» не работала, а в бортовом компьютере информации не было. Она устала от этого старческого брюзжания.

– Разве я сказал о лаврах, сэ… Джордж? – возразил Гарольд. – Я говорю лишь о том, что после бездействия мы наконец-то занимаемся делом. Даже если пострелять не придется.

– Эх ты. Полицейский приносит пользу не только тогда, когда ловит плохих парней. Вы оба слишком молоды, чтоб это понять.

«Ничего себе, молоды. Ну прямо дети, да».

Она видела, что японец собирался сказать что-то еще, но тот сдержался. В его культуре было не принято перечить старшим.

Эшли не разделяла воодушевления своего бывшего инструктора по поводу полета. Она предпочла бы, чтоб они вовек не пригодились старушке Земле. От нехорошего предчувствия екнуло сердце.

«А все-таки ты трусиха, – подумала она. – Ну и разводила бы свои цветочки, какого хрена тебя потянуло сюда? Ты ведь не хотела никому что-то доказать. Ты хотела только заработать. Неужели нельзя было найти способ безопаснее?».

Хотя полеты на гражданском «челноке» (кроме первых двух рейсов!) никогда ее не пугали, а даже вызывали странное чувство радости, переходящей в восторг, которая появлялась именно в момент отрыва от Земли и достигала пика в миг появления эффекта временной невесомости. Но там все было иначе. Там не было таких перегрузок. Там все было рассчитано для безопасности и комфорта неподготовленных пассажиров. Пассажиры обычно тоже были в восторге. Кроме некоторых. Но даже этих гражданских перед стартом проверяли на симуляторах и несколько дней готовили.

«Нашли чему радоваться. Тому, что их челнок падает на Землю, но в определенный момент останавливается, – говорил на это Максим. – Можно сигануть с крыши – почувствуешь то же самое. Пустая трата денег богатеев, когда в Африке голодают дети».

К моменту ее работы там, этот челнок был уже не развлечением для миллионеров, а дороговатым, но вполне доступным способом отдыха для среднего класса. Многие покупали такие туры с детьми, на праздники, свадьбы и другие торжества. Случалось Эшли пилотировать судно и без пассажиров – с прахом недавно умершего владельца швейных фабрик из Бенгалии. Пепел был распылен над водами Ганга, хотя с высоты двухсот километров его должно было разнести на весь полуостров Индостан. Как же давно это все было… Конечно, она невольно вспомнила Макса. Или просто Максима, как он часто называл себя, ставя ударение в этом имени так, как ставят его французы. Или русские? Она уже не помнила.

Последующие десять минут не происходило ничего. Они спокойно двигались по орбите как искусственный спутник, не тратя горючее. И выжидали. Других приказов от Центра Управления не поступало.

Судя по тем крохам информации, которую сообщили команде «Наблюдателя-7» – грузовик по-прежнему отвечал на все запросы, но продолжал приближаться к Земле, не снижая скорости. Командир «Наблюдателя-7» высказал подозрение, что ответы генерировала программа, а экипаж захваченного судна мог быть давно мертв или выведен из строя. То есть, что судно могло управляться дистанционно. В Башне сказали, что «приняли его слова к сведению». Возможно, они и сами так считали. Судя по всему, Центр Управления продолжал с «Теодором Рузвельтом» постоянный радиообмен, но сам орбитальный перехватчик в этом не участвовал, и никто его команду в известность не ставил. Точно так же они не поддерживали голосовую связь с другими перехватчиками. За исключением пары напутственных фраз в самом начале. Хотя их местонахождение и траекторию полета видели. Все остальное было отдано автоматике.

Время тянулось медленно.

Эшли вспомнила, о чем она думала в тот момент, когда по ним был нанесен удар. О том, как неудобно устроены на борту туалет, душ и как тяжело пользоваться в космосе средствами гигиены. Как плохо было этой русской космонавтке Терешковой. Ведь это было еще лет восемьдесят назад. И с комфортом на том корабле все было еще хуже, чем у них сейчас.

А потом был вскрик Коберна. Который в отличие от них не сидел в кресле, хотя и должен был, а находился на полпути от бытового отсека, где он разжился ежедневными рационами астронавтов. Собирался ли майор съесть их один или поделиться с ними? Этого она не узнала.

– Какого …? Дьявол! – услышала она его вскрик. – Протокол «А-4»!

Это означало «ракетную атаку».

Не рассуждая, Эшли активировала систему активного маневра. Для этого требовалась команда пилота.

Секунду назад она не видела на экране радара ничего, и вот цель появилась из ниоткуда, как призрак. Вернее, это они были целью для этого быстро перемещающегося объекта. Ракета явно была на основе продвинутой стелс-технологии. И двигалась со скоростью восьми Махов. Они «увидели» ее, когда до столкновения оставалось полторы секунды.

Было и ручное управление, но даже ее отточенные рефлексы ничего бы не дали, если бы не заложенные в автопилот шаблоны маневров, из которых искусственный интеллект корабля выбрал по его мнению оптимальный. Она не стала вмешиваться. Такие скорости не для человеческого восприятия.

Заработали в полную силу термоядерные двигатели левого борта, и «Наблюдатель» заложил крутой вираж, который был бы невозможен в атмосфере, но здесь в безвоздушной (почти) среде оказался вполне допустим. Их с Гарольдом вдавило в кресла, а командира, который находился в это время на ногах, ударило о переборку так, что он охнул.

«Он не должен был покидать своего места», – отметила про себя Эшли.

С трудом майор Коберн добрался до кресла, пристегнулся. Женщина заметила у него на лице кровоподтек.

– Я… в порядке, – сказал он.

– Восемь ловушек запущены, – спокойно и сухо отчитался Гарольд. Он все выполнял по заученному протоколу. – РЭБ работает в полную мощность.

– Пронесло, – услышала она приглушенный голос Коберна.

И в этот момент пролетевшая мимо ракета сама выполнила круговой разворот и вот уже снова мчалась к ним. Тепловые ловушки она словно не заметила. И система постановки помех, которой окружил себя корабль, тоже на нее не действовала.

А на радаре со стороны земной поверхности появились еще две такие же ракеты.

– ПР пошли, – таким же голосом киборга сообщил Синохара. – Подбили одну. Вторая… в ловушке. Третья… заходит обратно. Вижу еще две!

Эшли их тоже увидела. Теперь они приближались к кораблю с трех направлений. И летели совсем не по прямой линии, а маневрировали, виляли из стороны в сторону.

– Отстрелил все ловушки, – японец все так же хранил спокойствие Будды. А может, только притворялся.

Да, беречь их уже не было смысла, может, хоть одна притянет к себе одну из этих штук. И противоракеты тоже. Эшли увидела, как одна за другой маленькие светлячки отделяются от «Наблюдателя» и летят в сторону непрошенный гостей. В ее голове мелькнула совсем не женская мысль о том, что, если корабль поразят, боекомплект может сдетонировать. Поэтому от него лучше избавиться.

Тут уже никакой маневр не мог их спасти. Эшли честно попытались, то есть перевела ИИ в режим максимальной чувствительности, наплевав на расход топлива и перегрузки. Корабль закрутился волчком, но одна ракета ударила их в заднюю полусферу. В годы стажерства это словосочетание казалось ей чертовски пошлым.

Последним, что Эшли услышала, был вопль командира, похожий на рык зверя сквозь стиснутые зубы. А потом она непроизвольно закрыла лицо руками, как делают, когда падают лицом вниз. В этот момент в них попали еще раз. И была вспышка, грохот, а после полная темнота и долгая ватная тишина.

*****

Лейтенант Эшли Стивенсон хорошо знала историю, хотя и не любила этот предмет в школе. Поэтому она знала, что это не первый космический бой. Первый имел место, когда северокорейские ракеты атаковали спутник «Дамокл», с чего началась Вторая Корейская война.

Случай с «Теодором Рузвельтом» не был и первым эпизодом космического пиратства – в 2045 году террористы-экологи из организации «Зеленый мир» уже захватывали экспериментальный шаттл корпорации «Айнхорн-индастриз» и пытались посадить его на территории одного из африканских изгоев, чтоб принудить Мировой совет, правительство Всемирного Содружества и корпорации Десятки «прекратить глобальный экоцид и истребление видов», к которому якобы приводило использование термоядерной энергии. Корабль им посадить удалось. Но добились террористы только своего истребления силами спецназа Корпуса. Естественно, при оказании вооруженного сопротивления.

Но сейчас был первый случай, когда угроза оказалась так велика и потенциальные жертвы могли исчисляться сотнями тысяч. Не долларов, а жизней.

Эшли подумала, насколько Земля, лежащая далеко внизу у них под ногами (хотя можно было развернуться, и та стала бы висеть уже над головами), слаба и уязвима. Как же ничтожно мало продвинулось человечество в освоении космоса за время ее жизни! Да и за жизни двух прошлых поколений тоже. Да, появилось постоянное поселение на Марсе. Где люди заперты под своим куполом – днем они не могут на поверхность выйти из-за радиации, а ночью их перемещение ограничивает жуткий холод. Конечно, все они герои – выбравшие жизнь и смерть на Марсе. Но будет ли польза от их подвига? Или это напрасная трата денег и сил?

Да, есть база на Луне. Которая полагается на Землю во всем и не проживет без нее месяца. Да, уже давно существуют две околоземные станции и одна окололунная. Но они зависят от материнской планеты человечества еще сильнее, хотя людей там всего по двадцать человек.

И за сто лет космической эры – разве это не мало? Где обещанные звездолеты и колонии на астероидах и внешних планетах? Так и остались в мечтах. Человечество так до сих пор и сделало из своей колыбели только робкие первые шаги, как годовалый ребенок, который то и дело падает и набивает шишки. Но за это же время оно здорово разрослось, растолстело, да и колыбель свою загадило основательно…

Чепуха. Эти мысли больше похожи на то, о чем любил рассуждать ее бывший. А для нее космос был такой же работой, как труд психолога, адвоката или дантиста.

Между тем, Гарольд встал со своего места. Снял «очки» и начал кругами летать по отсеку. Медленно, плавно. Хорошо еще, что по отношению к ней он был расположен не вверх ногами, а то у нее закружилась бы голова.

– Что ты делаешь? – произнесла Эшли с недоумением.

Гарольд Синохара, конечно, не самый приятный спутник. Скорее уж робот проникнется сочувствием, чем он. Но в этом был и свой плюс. Когда тебя не жалеют, то и сама себя жалеть едва ли будешь. Поэтому она совсем не хотела, чтоб он сошел с ума. Лучше уж соседство с привычным занудным перфекционистом, чем с психом.

– Я закончил диагностику, – снизошел японец до объяснения через несколько секунд. – И я размышляю. Думаю, что же делать дальше.

Он остановился, и у Эшли отлегло от сердца. Не сбрендил.

– Так что с кораблем? – в голосе женщины была тревога.

– Повреждения серьезные… хотя и не критические. Отказ почти всей электроники. Разгерметизация пяти из десяти отсеков. Потеря сорока процентов кислорода. Плюс они ослепили нас и вывели из строя все средства коммуникации.

– И что мы будем теперь делать? – спросила она, глядя на него требовательно и настойчиво.

– Продолжать выполнять задание.

– Ты сошел с ума, да? – вырвалось у нее раньше, чем она поняла, что наплевала уже и на субординацию, и на этикет. – Мы чуть не сдохли, а ты думаешь только…

– Нет, Эшли, – Гарольд, казалось, совсем не был зол. Не сказал ей закрыть рот и слушать старшего по званию. Как сделали бы на его месте майор Коберн или генерал Ю Линь. – Я нормальный. Просто мы по-прежнему на службе, если ты не забыла. Поскольку Джордж мертв, я теперь командир корабля исходя из параграфа №8. И я приказываю продолжать операцию.

Он сказал это очень сдержанно, не унизив ее достоинства.

«Потому что ты умнее их обоих и знаешь, как использовать ресурсы подчиненных», – подумала она, немного придя в себя. Ей стало стыдно за свои слова.

– Наладить связь в ближайшее время не получится, – продолжал японец. – А значит, надо действовать, будто мы – последние. Именно для этого нас запихали в эту консервную банку. Мы должны остановить его. Я просчитал его траекторию. Он нацелился на Женеву.

Эшли охнула. Конечно, будь это Лондон, где жили ее мать, сестра и племянники, ее тревога была бы сильнее. Но тоже хорошего мало. Это была далеко не самая крупная агломерация Европы, но уж точно самая важная. Если не мозг, то сердце Содружества и его символ.

– Но даже если бы связь была исправна, я соблюдал бы радиомолчание и не отвечал бы на позывные, – продолжал Гарольд. – Там внизу у наших врагов может быть еще что-то запасено. Можно нарваться на новый удар. Пока мы не выполним задачу, нельзя резко менять траекторию и выдавать хоть что-то в эфир. Надо делать вид, что мы погибли, а корабль несется по инерции. Будем притворяться мёртвыми, как суслик перед ястребом. А сами тем временем попытаемся его достать.

– А разве спутники или ракеты земля-космос…

– Всех «Гарпий» над Европой эти уроды скорее всего сбили, – проговорил Синохара, – Остальным понадобится минимум десять часов на смену эшелона и орбиты.

С земли, конечно, могут попасть. Во Франции на базе Шамбле-Бюссьер современные рельсовые пушки. Но это все, что у них есть. Ракетная база Повидз в Польше… там противоракеты старые. Которые годятся только против древних МБР. Их должны были модернизировать в прошлом году, но почему-то опять не нашли денег. Если «грузовик» не сбросит скорость ниже десяти скоростей звука… они могут попасть в него только случайно. А он не сбросит. «Рельсам» я не доверяю.

– У него на борту бомба?

– Я уверен, что ее нет. Она ему не нужна. С таким ускорением ему даже не надо падать на правительственный квартал. Достаточно вблизи. От взрыва погибнет все живое в радиусе нескольких километров. А это ведь главный город Содружества. Не тундра и не пустыня. Погибнут сотни тысяч людей. Не говоря уже об административном коллапсе.

– Как же вышло… что этот город ничем не прикрыт?

– Я тоже хотел бы знать. Не ждали, что у террористов столько сообщников внизу. Вот это операцию они провели. Сотни людей задействовали. Может, тысячи. Но эти ниточки пусть потом СПБ распутывает. Конечно, над Москвой, Вашингтоном, над Колорадо или над Ванденбергом его бы сбили сразу. Но это Западная Европа. Швейцария! Тут живут люди, которые помешаны на экологии. Которые не любят концентрации ракетного оружия с ядовитыми двигателями. Гребанные пацифисты, как сказал бы наш покойный командир. Которые привыкли, что их безопасность обеспечивают другие. Может, они и заслужили что-нибудь себе на голову. Но мы еще живы. И через считанные минуты сблизимся с этим недоделанным камикадзе.

– Мы летим с ускорением? – догадалась Эшли. Она уже научилась отличать полный покой от даже небольшого разгона.

– Не более 0,2 g. Просто корректируем курс. Мы держимся той же орбиты, которую заняли до попадания. Четыре из двадцати маршевых двигателей работают. Но лучше бы их все закоротило. Есть новость хорошая и плохая. Хорошая. Наша траектория почти пересекается с траекторией «Теодора Рузвельта». Он приближается к планете, и, если не изменит курс, скоро окажемся у него на пути.

– Мы что, можем столкнуться?

– Нет, конечно, но пройдем очень близко. Всего в тридцати километрах. Сам он воспринимает нас как космический мусор, у него слабые радары, а в радиодиапазоне мы не излучаем. Можно будет отстреляться всем, что есть… из восьми «Эваланшей» – пять доступны. И кинетическая пушка тоже, но лучше обойтись без нее. А теперь плохая новость. Мы можем не успеть выстрелить.

– Это еще почему? – Эшли уже сама злилась, что приходится вытягивать из коротышки каждое слово клещами. – Что показал твой осмотр? Что нам угрожает, Гарольд?

– Самое страшное – это не системы жизнеобеспечения. У нас воздуха на месяц. Воды с учетом рециркуляции сколько угодно. Правда, продуктов всего на неделю. Но если не сумеем стабилизировать оставшиеся двигатели, через пару часов будем радиоактивными обломками с вкраплением органических молекул.

Он слабо улыбнулся, буквально чуть приподняв уголки рта, но она поняла, что он не шутит.

– Я не могу отключить эти движки, контрольные цепи повреждены. По моим прикидкам, это дает высокую вероятность критического нагрева в течение нескольких часов. И тогда... бабах!

– Если не починим их?

– Если не отключим. Да, тогда мы лишимся почти всей энергии. Но солнечных элементов хватит, чтоб продержаться до прихода подмоги, если тратить экономно. У нас ведь еще аккумуляторы есть.

Эшли знала, что главное в ТЯРД-двигателях – удерживающий раскаленную плазму электромагнитный контур. Внутри которого, очень грубо говоря, постоянно взрываются небольшие термоядерные бомбы. Если это магнитное поле любого из движков отключится… нет, двигатель не остановится. Просто корабль разорвет на клочки. Да, в этом был ключевой недостаток этой прорывной… но пока еще необкатанной технологии.

Гарольд между тем уже стоял у шкафчика с инструментами. Он рылся в нем, иногда вытаскивал то один, то другой прибор, но снова откладывал обратно.

– Шимата, – наконец, выругался он по-японски.

Эшли знала, что это означает «ошибся». Но в данной ситуации можно было перевести как: «проклятье!». Или «дерьмо, черт, облом!».

– Эти штуки для мелкого ремонта. Серьезный предполагалось проводить на заводе. Кто вообще придумал эти табели снаряжения? – и он еще раз неразборчиво произнес что-то на языке своих предков.

Наконец, в его руке оказался крохотный предмет, похожий на ручку или лазерную указку. Микрорезак для нулевой гравитации. Капитан Синохара нажал на кнопку, и из наконечника появился пятисантиметровый красный лучик. Эшли догадывалась, почему тот сделали видимого спектра. Иначе можно себе руку или шею проткнуть невидимым острием, и заметишь это слишком поздно.

«Да что он собрался им делать?» – только и успела подумать женщина, когда японец вдруг с гортанным вскриком полоснул себя лучом по указательному пальцу.

Он сделал круговой надрез вокруг его основания. Рассек мякоть. Кость, судя по всему, не задел. Иначе бы просто ампутировал его. А он просто снял с него кожу, словно напальчник.

От неожиданности Эшли вскрикнула и зажала рот рукой. Неужели психика невозмутимого спутника дала трещину? Не говоря о том, что она не любила вид крови с детства.

Но сначала крови не было, разрез был чистым. И вдруг из него появилась тягучая капля, не красная, а мутно-желтая, как нерафинированное масло. Она росла, похожая на насосавшегося клопа, но раньше, чем успела сорваться, Гарольд промокнул ее салфеткой.

Больше крови не было. Зато из разреза выдвинулось нечто черное, похожее на скелетированный палец, состоящий из суставчатых сегментов. Или на насекомое-многоножку. И этот странный палец, который мог бы изобразить художник Гигер, вдруг начал вытягиваться как телескопическая удочка. И быстро обогнал в размерах соседние, живые. Когда он прекратил расти, место, где он соединялся с живой плотью, уже было сухим. Сам «напальчник» Гарольд убрал куда-то в карман.

– Пригодится. Потом так же прирастет на место. Не бойся, остальная кожа настоящая.

Японец пошевелил рукой. «Палец» задрожал. Он то выпрямлялся как антенна, то свивался в кольца, то раскачивался как маятник. И вдруг закрутился с такой скоростью, что исчез из виду, как лопасть пропеллера. А потом снова застыл. Капитан Синохара вытер эту странную штуку салфеткой от оставшихся следов смазки.

Судя по всему, это не доставляло ему больших неудобств.

– Вот я и закончил калибровку. Это манипулятор, подключенный к нервным окончаниям. Заменяет почти любой инструмент. Я в основном буду им паять и резать. Поставил перед самым полетом. Пришлось прятать от старого засранца, а то списал бы меня на берег. Еще не прижилось. Вернемся… удалю. Неудачная модель.

– А нельзя было «перчатку» или «присоску»… – Эшли тоже кое-что понимала в манипуляторах, на уровне технического колледжа.

– Контакт хуже. Эту я воспринимаю как часть себя. Точность до микрометров. Конечно, это потребовало кое-какого апгрейда здесь, – он похлопал себя по позвоночнику и по локтю.

– А разве это разрешено? – удивилась Эшли.

– Для астронавтов? Конечно, нет, – ответил Синохара, для пробы хватая и стегая этим «пальцем» предметы в кабине с невероятной точностью. Оказалось, что он может вытягиваться почти на полметра, – В командовании сидят замшелые бакаяро, которые хотят, чтоб мы были как космонавты времен «Союза» и «Аполлонов».

– А если бы его у тебя заметили? При осмотре. Тебя бы не допустили до полета.

– Они не стали бы меня резать. Наноскоп у нас не применяют. А рентген его не покажет. Это керамика и биопластмасса, а не металл. Хотя металлический был бы дешевле. Потрогай, не бойся.

– Нет, спасибо, – Эшли представила, как эту штуку можно использовать в качестве оружия, и ее замутило. Например, как легко через глазницу проткнуть кому-то мозг. Или задушить, перехватив горло тугой петлей. – А я и не знала, что ты…

– Киборг? Совсем нет. Я только слегка улучшенный. Некоторые из нас пошли гораздо дальше.

– Из вас… это из кого?

– Ты слышала что-нибудь о «Детях Вендиго»?

– Нет.

– Я тебе расскажу. Все равно они меня выгнали. Расскажу, если останемся живы. Если нет… не обессудь, – он завис в воздухе рядом с ней, как привидение, и направил на нее указательный палец. Страшный протез почти уперся женщине в плечо, покачиваясь, как голова гремучей змеи. – А теперь слушай меня внимательно. Подключайся к системе корабля и отслеживай параметры состава и движения атмосферы. Я поставил заплатки в трех местах, пока ты… была в отключке. Ремонтный дрон исправен, – он указал на небольшой аппарат в углу, состоящий из двух соединенных друг с другом полусфер и похожий на пылесос, в корпусе которого имелось несколько вмятин, – Поэтому включи его. Если увидишь, что где-то воздух уходит, делай что хочешь, но устрани утечку. «Затыкайте хоть своей задницей, ребятки», – японец очень правдоподобно изобразил акцент дикси покойного жителя Алабамы.

Эшли невольно улыбнулась. Она едва ли не впервые видела, как он шутит.

– А мне придется проникнуть в реакторный отсек. Там есть воздух. Правда, на пути туда, в двух отсеках, его нет. Если не сумею починить, нам крышка. Если ткну куда-нибудь не туда… нам тоже крышка, – он надел гермошлем. Его лицо за стеклом сразу стало далеким, будто потеряло свое выражение.

– Есть другой выход?

– Как это обычно… нет, – голос капитана Синохары теперь доносился до нее с искажением. – И последнее. Если я не вернусь, но успею выключить термояды… не пытайся посадить «Наблюдателя», как свою прогулочную лодку, на химических двигателях. Ты не сможешь. Корабль поврежден, автопилота нет. Даже если восстановится связь и телеметрия… его масса и аэродинамика тебе знакомы плохо. В атмосфере он имеет летные качества утюга. В нем нельзя зайти на второй заход. Промахнешься мимо полосы – считай, что уже в раю. Еще и внизу кого-нибудь угробишь.

«То есть сделаю за террориста часть его работы».

– В точке сближения отстреляй все, что отстреливается, а потом замкни все системы на кабину и сиди спокойно, кружись вокруг Земли, максимум через пять дней тебя вызволят. Спасательные корабли у Корпуса, да и у частников остались.

Это звучало оскорбительно, но она и не подумала обижаться, потому что знала, что он прав. На секунду ей показалось, что он смотрит на нее человечнее, чем должен смотреть командир да и любой военный.

– Но если начнет резко падать давление… не жди. Катапультируйся. Посадка будет довольно жесткой, но ты это отрабатывала… на сносном уровне. Машину, конечно, жалко. При отделении кабины она, с такими повреждениями, скорее всего, развалится. А это деньги налогоплательщиков, мозги конструкторов и инженеров. А также труд безымянных роботов-сборщиков. Но на твою подготовку тоже деньги потрачены, – он чуть усмехнулся. – Поэтому погибать бессмысленно я тебе не приказываю.

«Да я вообще-то и не собиралась», – подумала Эшли. Но мысленно пожелала ему удачи. Остаться совсем одной в обреченном корабле не хотелось. Но и прыгать тоже не очень. Кабина, то есть командный отсек, могла превращаться в спасательную капсулу. Но приземление в ней пугало почти так же, как висение на орбите. Сначала в свободном падении лететь в гравитационный колодец, а потом с парашютом, но все равно быстро снижаться где-нибудь в Атлантическом океане, в шторм… или в Альпах… или на территорию африканского rogue state, которое даже в ООН не состоит. Все это лучше увидеть в Д-реальности или интерактивном фильме, чем испытать в жизни.

Между тем Гарольд уже подлетел к люку, который вел во внешний коридор. Перчатка костюма, который он снимал, чтоб проделать эту пугающую манипуляцию с рукой, была снова на нем.

– Если я вернусь, то вернусь быстро. Успокойся, – он словно понял ее мысли. – Самурай всегда должен быть готов к смерти. Откуда знать, что придет завтра – следующее утро или следующая жизнь?

Если он хотел ее подбодрить, ему это удалось. Эшли чуть не рассмеялась. Ну не мог же он жить по кодексу бусидо? Человек конца двадцать первого века, инженер-робототехник… и одновременно наемник с медалью за жестокую бессмысленную войну. Нет, это было не позерство и не ирония, а еще один парадокс.

– Надень шлем, пока я выхожу. Будет скачок давления. Через минуту можешь снять. Я дам тебе знать, когда буду возвращаться.

– Надеть, чтоб святой Петр спросил меня, какого хрена у меня такой плоский нимб? – ей хотелось сказать это бодро, но голос подвел, она закашлялась. А может, сыграла шутку атмосфера. Но вряд ли Гарольд что-то расслышал, потому что уже нырнул в люк ногами вперед. А через пару секунд люк закрылся за ним.

Она успела только заметить, как в красноватом свете в этом импровизированном шлюзе, который раньше был просто отрезком коридора, над трубами клубится то ли пар, то ли иней. Или и то, и другое вместе. Непонятно было, ледяной ли там ад или раскаленное пекло. Красный полумрак прорезал фонарь японца, но, когда опустилась заслонка, она потеряла его из виду.

Эшли сняла шлем через несколько минут. И сразу поняла, что оттуда, куда ушел австралояпонец, тянуло именно холодом. В кабине стало на несколько градусов холоднее. Впрочем, система поддержания температуры работала. Пока еще работала.

Начиналась самая неприятная часть. Тяжелее всего ожидание, когда от тебя мало что зависит. Она думала о том, насколько она беззащитна в этой скорлупке. Достаточно ли они экранированы от космической радиации?

Нет. «Наблюдатели» не были предназначены для полетов за пределами земной магнитосферы. Все-таки они были созданы, чтоб прикрывать Землю, а не Луну. И уж точно у них не было такого многослойного корпуса, каким обладали марсианские корабли-«ковчеги» – хоть частные, хоть национальные.

После перенесенных повреждений титановый корпус с экранно-вакуумной теплоизоляцией на основе покрытой специальным сплавом полимерной пленки может местами напоминать решето. Попавшие… вернее, взорвавшиеся вблизи них ракеты, как говорил японец, были не слишком технологичные, и кроме электромагнитного компонента несли в себе что-то вроде шрапнели. Дешево и сердито – то же самое оружие хорошо показало себя в борьбе против спутников.

А если она будет болтаться здесь до тех пор, пока не начнется солнечная буря? Вроде бы их не должно быть, но кто знает. Эшли чувствовала себя так, будто в любой момент мог начаться шторм, а она стояла раздетой на голой скале. Солнечная радиация ничем не отличается от «обычной». И будет обидно, если удастся добраться до Земли только для того, чтоб долго и мучительно умирать в госпитале Корпуса мира, прикованной к постели, распухшей и с сочащейся кровью кожей? Даже несмотря на то, что расположен госпиталь в красивейшей Нормандии, климат которой почти не отличался от британского.

«А ведь он там может получить дозу и от реакторов...».

Чтоб чем-то занять себя, взяла пылесос и убрала из воздуха и со всех поверхностей отсека все, что напоминало загрязнение. На второй раз.

Потом села в кресло Гарольда (которое принадлежало командиру судна) и подключилась к системе… странно, что та еще работала хотя бы частично – и запустила ту же проверку, которую двадцатью минутами ранее провел ее спутник. Все данные были в том же состоянии, которое он описал, кроме показателей давления и содержания кислорода. Воздух выходил, хотя и медленно. Где-то рядом.

Эшли вздохнула и пошла оживлять дрона. Через корабельную систему он не активировался. Через пять минут робот, специально предназначенный для несложного внутреннего ремонта, был в ее распоряжении. Поверх одной из металлических заплаток, поставленных японцем, она поставила еще шесть – будто латая дырявый надувной бассейн. И неожиданно это сработало. Утечка или исчезла, или перешла на уровень «несколько молекул в минуту».

Он вернулся через пять минут, перед этим сказав ей по интеркому надеть шлем. Ей уже тогда показалось, что с голосом его что-то не так.

Люк закрылся за ним, и японец с трудом снял шлем и перчатки. Его ресницы были все в инее, а лицо – синюшным, почти черным, как у уорент-офицера Бекеле. Он трясся и сразу схватился за переборку, хотя, как и она, не весил почти ничего и не мог упасть.

Первым ее побуждением было поддержать его, но он отстранился, а Эшли от короткого прикосновения успело обжечь холодом.

– Я в порядке. Кусо…

Она знала, что это означает «дерьмо», и может использоваться в переносном смысле.

Ему понадобилась минута, чтоб выровнять свое положение в пространстве и встать параллельно с ней. Особенно страшно выглядели его руки.

«Сильное обморожение. Может развиться некроз», – подумала женщина, и открыла аптечку первой помощи. Под ее крышкой были как обычные средства для обезболивания, остановки кровотечения и снятия шока, так и небольшой «интеллектуальный помощник». Но она даже не посмотрела на бота, а открыла то отделение, где лежали традиционные средства. Бот не был волшебным, а «медицинских капсул», которые еще век назад нафантазировали фантасты – таких, куда можно было бы поместить пациента с тем, чтобы всеми этапами лечения руководил робот – земные технологии пока создать не позволяли. В крупных медицинских центрах что-то отдаленно похожее было. Но не в космических кораблях. А диагноз тут она и сама могла поставить.

– Несколько минут… низкой температуры. Я знал, что скафандр не годится. Но у меня природная терморегуляция. Я не зря хотел побывать… на Марсе. Оу! Жжется… Спасибо. Таких друзей как ты еще поискать. Твою мать, как жжется.

Она вдруг поняла, что он разыгрывает ее. И может терпеть и не такую боль. Именно в этот момент японец подмигнул ей и замолчал, а дальше уже стоял безмолвно.

Гарольд позволил потратить на себя всего пять минут. Обработать ожоги и похожие на ожоги следы обморожения, которые покрывали кожу его рук и лица. Потом он знаком приказал ей убрать аптечку.

Все оказалось не так страшно, как ей вначале почудилось. Только повреждения кожи, которые не угрожают жизни.

– Я выключил эту дрянь. Теперь мы проживем дольше.

Надо же, а она даже не заметила изменений в режиме снабжения энергией. Видимо, обитаемая часть корабля была физически отрезана от двигателей, и вырабатывавшиеся ими мегаватты островок жизни в кабине «Наблюдателя» уже не получал.

– Лейтенант Стивенсон, займите место в амортизационном кресле! В вашем, пожалуйста, – она поморщилась от его резкого голоса, когда он указал ей на ее ошибку. Она-то уселась в ближайшее, то есть в его. – Из-за повреждений мы успели получить слишком большое отклонение от курса. Теперь должны подкорректировать его с помощью химических. Возьмите на себя управление. Помните, что автопилота в нашем распоряжении нет.

Эшли села в кресло пилота. По привычке попыталась подключиться к терминалу, но кроме мониторинга он не позволял сделать ничего. Оставалось только ручное управление. Отдаленно похожее на то, что есть в пилотской кабине атмосферных самолетов. Не совсем штурвал – скорее джойстик. Но ей эта штука все равно казалась жутко архаичной и неудобной.

– Пристегнитесь, – напомнил ей японец. Почему-то она почувствовала, что он перешел на формальный стиль.

Сам капитан Синохара пристегнул себя не раньше, чем она сцепила все крепления и зафиксировала себя в кресле, которое само приняло нужное положение. Это не была опека мужчины над женщиной или даже более опытного астронавта над менее опытным. Это была обязанность и ответственность командира, и уставу это не противоречило.

«Я не балласт, – подумала бы она в другое время. – И дело не в достоинстве гендера, пола или какой-то еще общности, а в моей личной гордости».

Но сейчас было не до гордости, и она думала только о том, как хорошо переложить с себя ответственность за выбор дальнейших действий на кого-то другого. А она с радостью поможет ему в реализации той тактики и стратегии, которую он выберет.

– Левый запасной и правый запасной… подать питание! Через три минуты вывести на полную мощность! – сказал капитан.

Она перевела двигатели в режим прогрева. Подала топливо. Включила зажигание. Постепенно повысила мощность. На секунду ей показалось, что она чувствует вибрацию и слышит треск переборок. Но это ощущение прошло.

Зато Эшли почувствовала, что у нее снова появился вес. И вес этот опять вжимал ее в кресло, хоть и не так сильно, как при старте. Вдруг дала о себе знать боль в спине, хоть это и было пока легкое покалывание.

– Я снова чувствую массу.

– Вес, – поправил ее Гарольд. – Я тебе это уже говорил когда-то. Хотя… если бы масса была меньше, то меньше был бы и вес, ведь так?

«Если мы не разобьемся, я ему это припомню» – подумала Эшли.

– Через сорок секунд переведите мощность на половинную, – услышала она все тот же ворчливый голос Гарольда. – А еще через две минуты заглушите.

Конечно, она знала основы баллистики и динамики. В космосе, где нет трения об атмосферу (разреженная атмосфера не в счет, если речь идет о таких малых промежутках времени), приобретенная скорость не исчезнет даже после выключения двигателей. Хотя здесь речь шла скорее о векторе этой скорости.

И после корректировки курса, судя по расчетам, они пройдут еще ближе от «Теодора Рузвельта». Всего в двадцати пяти километрах. Почти вплотную. Вернее, он пролетит пулей мимо них, входя в атмосферу по своей пологой траектории.

Тут уже не промахнется и слепой. Главное, чтобы сами «Эваланши» не подвели. И словно угадав ее мысли, Гарольд заговорил:

– Пять ракетных установок готовы. У ракет собственные двигатели, их запуск нам ничего не стоит. Но для кинетического орудия, как я сказал, энергии мало.

Скорострельная тяжелая рельсовая пушка могла распилить любую цель пополам разогнанными до бешеной скорости с помощью электромагнитной силы снарядами без грамма взрывчатого вещества. Но посадила бы их аккумуляторы за пару выстрелов, после чего им пришлось бы бороться уже за свое выживание в остывающем корабле. Раз уж они были на голодном энергетическом пайке, а из солнечных панелей после шрапнельной атаки раскрылось только десять процентов, лучше было обойтись без этого.

Примерно через десять минут Гарольд вывел ее из полудремы, в которую Эшли уже было впала, требовательным голосом объявив:

– Лейтенант Стивенсон, не спите. Минутная готовность до начала атаки.

Она взглянула на движение на экране «очков» кляксы, обозначавшей «Теодора Рузвельта». Они были приближались к точке максимального приближения.

Эшли почувствовала, как у нее потеют ладони. Судно, которое они преследовали… вернее, неслись ему наперерез, было обманчиво беззащитным (она перечитала все данные с брифинга и просмотрела все схемы). Оно наверняка не могло открыть по ним ответный огонь. Но там внизу у него явно были вооруженные до зубов сообщники. Которые могут их сбить, если они раскроют себя.

– «Эваланшами» по объекту, – приказал Гарольд, не давая ей рассуждать. – С опережением. Цель – передняя полусфера. Все пять установок, огонь!

Они подошли близко к нему. Эшли включила внешний обзор, приказала искусственному интеллекту захватить цель в объектив и в 32-кратном увеличении увидела на фоне обманчиво близких звезд «Теодора» в виде яркой светящейся точки. У него были такие же термоядерные двигатели, как у них, только его были полностью исправны. И работали в полную силу. Пилоту террористов было, должно быть, несладко, разгон вдавил его в кресло (если только это был не автомат), но корабль набирал скорость, судя по приборам.

Если он и сбрасывал ее, чтобы ввести в заблуждение ЦУП, то теперь пытался компенсировать эту потерю. Ни о каком торможении и речи не было.

А «внизу» в нескольких сотнях миль зелено-коричневая земная поверхность медленно двигалась, как разворачивающееся полотно. Эшли узнала очертания Средиземного моря и подумала, как хорошо бы оказаться сейчас в Ницце на пляже. Она пообещала себе, что если выживет, то обязательно возьмет отпуск и проведет его не на очередных тренингах… и не лазарете, а на пляже Лазурного побережья.

Да кто же он? Даже если кораблем управляет автопилот, без предательства кого-то из экипажа не обошлось. Интересно, установили ли аналитики из СПБ его личность? Кто из команды мог пойти на такой поступок? Вряд ли преступники сумели завербовать сразу нескольких астронавтов “EUAerospace”. У Максима в свое время было много проблем со службой внутренней безопасности из-за его круга общения. Но, конечно, это не Корпус мира, где все биографии просвечивали под микроскопом, а частники.

Чтобы выпустить ракеты, простого движения руки по сенсорной поверхности было уже недостаточно. Нужно было два подтверждения и нажатия на самые настоящие клавиши, с которых перед этим снимался защитный колпачок.

Все пять ракет, способные поражать цели и в атмосфере, и в вакууме, направились наперерез лунному «грузовику».

Наэкране радара Эшли увидела, как пять крохотных точек быстро приближаются к крупной кляксе. Она двигалась быстрее, чем они. Но они направлялись туда, где цель окажется спустя несколько секунд. Ракеты были достаточно интеллектуальны.

Включила визуальный обзор. Из-за отказа коммуникационного оборудования нельзя было подключиться к камерам самих «Эваланшей», но даже через оптику «Наблюдателя» женщина увидела достаточно – пять кратких и быстро погасших вспышек в кормовой части огромного, похожего на кита, корабля.

Хорошо различимые и в видимом, и особенно в инфракрасном спектре струи плазмы, которые выбрасывались из дюз «Теодора Рузвельта», исчезли. Видимо, был поражен двигательный или энергетический отсек. Но скорость вражеского корабля это уже никак не повлияло.

– Ракеты… – только и произнесла она.

– Не разнесли его. Они против спутников и легоньких шаттлов. А у него корпус прочнее нашего, и он просто крупнее. Долбани его кинетическим, – сказал Гарольд. Вернее, приказал. – На один выстрел из рельсотрона у нас энергия есть. Целься в геометрический центр.

Раньше функции стрелка должен был выполнять командир, как первое ответственное лицо. Но раз Синохара делегировал эту роль ей, а не взял на себя, значит, у него были на то причины. И вряд ли он боялся ответственности. Скорее считал, что она не хуже справится с прицеливанием при недостатке данных от приборов.

«Теодор» уже пролетел мимо, и теперь они стреляли ему вслед.

Действуя как по учебнику, Эшли осуществила захват цели. Энергия на ускоритель уже была подана капитаном. Она нажала на еще одну кнопку… и отсек, а значит и весь «Наблюдатель», ощутимо тряхнуло.

Сам снаряд невозможно было увидеть. Зрение успело различить только слабую вспышку. А через несколько секунд «грузовик» на мгновение охватило свечение, куда более яркое, чем давали его двигатели. Потом оно стихло, и чужой корабль стал темным в оптических приборах. Но в инфракрасном диапазоне был хорошо виден.

– Попали! – радостно крикнула Эшли, как будто могло быть иначе. – Он подбит!Разгерметизировался! Продолжать огонь?

Эшли выжидала, готовая к любому ответу. Тем временем конденсаторы орудия перезаряжались. Гарольд молчал.

Субъективность времени растягивала секунды в минуты.

– Ну так что? – нетерпеливо переспросила она.

– Я думаю.

Женщина закусила губу, словно от обиды или нахлынувшей головной боли. Японец сидел в своем кресле, неподвижный, как китайский божок.

– Еще раз, – наконец, изрек капитан. – В центр. Видишь, там что-то вроде перекладины? Бей туда.

При увеличении действительно можно было увидеть, что «Теодор» не монолитный, а напоминает тримаран, состоящий из трех корпусов, двух больших по краям и центрального – меньшего размера.

И она сделала, как он сказал, нажав на кнопку, которую они между собой почему-то называли гашеткой (хотя слово это впервые она услышала от покойного командира). Вспышка рядом с «Теодором» на этот раз была слабее. Все, что могло там взрываться, уже взорвалось. Визуально это было не заметно, но, судя по радиолокации, профиль «грузовика» изменился. Носовая часть фюзеляжа отсутствовала. Она летела уже как отдельный объект.

– Стрелять еще раз? – уже без прежней уверенности спросила Эшли. Она увидела, что капитан Синохара закрыл от нее данные о системах жизнеобеспечения. Видимо, чтоб не отвлекалась.

Сам он занимался расчетом корректировки их курса. Ведь каждый выстрел бросал их в сторону по закону сохранения импульса. И неслабо бросал.

Ей сразу начало казаться, то и освещение светит тусклее, и дышать стало труднее. Но это были чисто психологические феномены. «Эшли, мало какой мужчина на твоем месте чувствовал бы себя спокойно», – как-то сделал ей неуклюжий комплимент Рон. А ведь он говорил о тренировочных полетах.

– Отставить, – после секундного молчания произнес австралояпонец. – А то обесточим систему жизнеобеспечения. Его траекторию мы уже слегка изменили, и он не попадет, куда целился. Сам подонок мертв. Этот гроб все равно упадет на Землю. Может, он распадется в атмосфере на более мелкие обломки и часть из них сгорит. А если нет… я просчитал его точку приземления. Он теперь… совершит жесткую посадку в безлюдном месте в Альпах. Большего мы сделать не можем.

– А детонация гелия-3?

– Да нет там уже никакого гелия. Контейнеры с грузом мы только что сожгли.

И он опять погрузился в «боевой транс».

– Почему с Земли все же не попытались сбить его «рельсами» или ракетами?

– Не знаю, Эшли. – Гарольд снова смягчился, и перешел на неформальный тон, – Может, надеялись до последнего образумить и посадить на космодром. Корабль стоит сотни миллионов глобо, как и его груз, а акционеры не любят терять прибыль. Может, диверсия. А может, они стреляли с французской и польской базы, но промахнулись. Вряд ли они надеялись на нас. Хотя, конечно, запеленговали наше движение и поняли, что мы живы. Это тоже хорошая новость.

– А те… плохие… тоже могли понять?

– Эшли, сейчас не «холодная война» и не начало века. Поверхность контролируется ООН. Даже территория изгоев и временно вышедшие из-под контроля сектора доступны для десанта с конвертопланов. Я уверен, что атаковавшие нас с тех гор в Германии… уже трупы. Или захвачены. Они были смертниками, – его спокойный ровный голос действовал успокаивающе. – Надо взять себя в руки. Вначале я думал, что наши шансы вернуться живыми процентов сорок. Теперь они возрастают до восьмидесяти. А сейчас мне надо заняться системой обогрева. Нельзя дать ей отключиться. Но я справлюсь один, а ты отдыхай.

Про террориста он словно забыл. Видимо, они сделали все, что могли, и дальнейшее от них не зависело. «Теодор Рузвельт» – вернее то, что от него осталось – уже вошел в плотные слои атмосферы, охваченный желто-красным свечением. А через несколько секунд с хорошо заметной вспышкой он исчез, причем нельзя было даже понять, произошло ли это при ударе о поверхность или при взрыве в сотнях метров над ней.

Эшли последовала его совету, откинулась в кресле и постаралась принять более комфортную позу и расслабиться. Она не устала, гораздо больше ей надоели бытовые неудобства. Она чувствовала себя очень дискомфортно, волосы казались ей грязными, и не помогало даже то, что они коротко подстрижены.

Им предстояло провести здесь еще долго – в тесной кабине, в невесомости (это состояние называют микрогравитацией), где невозможно нормально помыться, а чертов туалет – запасной, поскольку основной остался в «замороженных» отсеках – расположен в укромном закутке в углу, за раздвижной ширмой. И запас еды в надоевших тюбиках у них в кабине был очень ограниченный по количеству и по составу.

Пока она отдыхала, Гарольд курсировал между своим креслом, шкафчиком с инструментами и большой дырой, которую он проделал в одной из переборок. Она знало, что это покрытие из обычного пластика было декоративным. Теплоизоляцию он не тронул. В этом простенке он исчезал иногда по плечи, а иногда целиком, что-то там колдуя с корабельными техническими коммуникациями, которые даже не предназначались для ремонта силами экипажа. Во всяком случае, дрон ничем ему помочь не мог и стоял в стороне, потупив «взор». Похоже, австралояпонец его временно выключил.

Иногда ее спутник возвращался оттуда, неся как трофей нечто среднее между трубками и проводами. То и дело она отмечала боковым зрением быстрые движения его пальца-манипулятора, и каждый раз чувствовала неприятный холодок, когда эта штука разворачивалась в воздухе довольно близко от ее кресла. Похоже, он прямо тут в кабине вырезал, наплавлял, делал трехмерные слепки как 3Д-принтер, отмерял, резал и соединял воедино… Его мастерство могло бы вызвать комплекс неполноценности, но она подозревала, что во всем флоте далеко не каждый кадровый астронавт был способен на такое. Про нее и говорить нечего.

«А не угробит ли он нас?».

Но его труды дали свой результат. Видимо капитан немного оптимизировал подачу энергии. На время в кабине отключились все приборы, и стало темно. Но система регенерации воздуха работала теперь как надо. Это она поняла по тому, что вскоре прошло ощущение тяжести дыхания и сдавленности в груди, которое накатывало на нее десять минут назад. Через пару минут и свет зажегся.

– Спасательный челнок сможет достигнуть нас через несколько суток, – снова заговорил японец. – Процедура спасения астронавтов из дрейфующих кораблей на земной орбите отработана хорошо. Если продержимся, останемся живы. Я попытаюсь наладить связь. Повреждена приемная антенна, но, думаю, смогу изготовить замену. Просто до этого были более неотложные дела. Разделим обязанности. Я займусь связью, а ты нашим выживанием. Я сделал все, что касается «железа», но нужно двадцать четыре часа в сутки следить за его работой. Этим ты и займешься. Естественно, пока спишь, я тебя заменю.

Эшли кивнула. Его безапелляционный тон в другое время уже надоел бы ей, но сейчас она слушала его сосредоточенно.

– Мы ведь сделали все, что могли, Гарольд? – вдруг спросила она.

– Конечно. Разве что не пожертвовали собой. Был бы я один… я бы еще подумал. Была у меня одна идея… Но тебе я приказывать умирать не имею права. Приказывать рисковать – имею. Это мы и сделали. А гарантированно погибать – нет. За такой приказ отдают под трибунал.

– А ты сам что, стал бы камикадзе? Обогнал бы его и протаранил корпусом? Если бы были движки и время набрать разгон.

– Этого недоделанного «бин Ладена»? – японец опять слегка улыбнулся. – Хотя, скорее «Мохаммеда Атту». Ну да, протаранил бы. Почему нет? Подумай, насколько моя жизнь стоит меньше, чем многие жизни и благополучие всего земного шара.

Кто такой Осама бин Ладен – Эшли знала, потому что события 11-го сентября 2001 года в школах Британии изучали довольно подробно. Кто такой Мохаммед Атта, она не помнила, но догадалась, что это один из террористов, сообщников этого саудовского миллионера, организовавшего атаки на Башни-близнецы в Нью-Йорке и Пентагон.

– Но я не хочу умирать, – продолжал японец. – И собираюсь вернуться к моим аквариумным рыбкам. Они без меня пропадут. А ты должна вернуться живой к Максу. Как там он, кстати?

Эшли была рада, что в темноте при свете аварийного освещения нельзя было понять, изменилось ли ее лицо. А оно еще как изменилось. Исказилось, как от зубной боли. Впрочем, боль была несильной, а рана – почти зажившей.

В ее профиле не было данных о личном статусе, поэтому он и не мог знать, что они с Максом давно не вместе. Поэтому она ответила не сразу.

– Не знаю. Мы несколько лет не общались, – наконец, выговорила женщина.

И, конечно, у японца хватило тактичности не расспрашивать дальше.

Гарольд снова углубился в манипуляции с коммуникационным блоком, которые казались Эшли странным шаманством или священнодействием. Хотя у нее всегда были высокие баллы по техническим дисциплинам.

– «Наблюдатель-7», «Наблюдатель-7» говорит центр управления базы Рамштайн, – наконец, прорезал тишину знакомый голос одного из диспетчеров Башни.

Эшли вспомнила его. Его звали Мартин Гатц, и это был полноватый рыхлый, похожий на штрудель, немец из Дрездена. Сторонник бодипозитивизма и веганства, который пытался и ее обратить в свою веру. Мол, как она может жить, когда из-за нее погибают живые существа?

«А как он мог так растолстеть на соевых бобах и шпинате?». Эшли не знала. Наверно, что-то с обменом веществ. Она даже не знала, кем он себя считает и кого предпочитает в жизни. Вроде бы был не женат. Но люди такого типажа мало кого привлекают.

Потом связь снова пропала на полуслове. Корабль словно издевалась над ними. Видимо, включение коммуникационной системы вызвало перегрузку, и пришлось снова обесточивать лишнее оборудование.

Под монотонные звуки работы кибернетического паяльника ее снова начало клонить в сон. Гарольд что-то бубнил себе под нос по-японски. Оказалось – считал от одного до ста.

«Ич»

«Ни»

«Сан»

«Ши»

И вдруг он окликнул ее:

– Эшли! Слушай! – он протянул ей свои «очки». – Там новости!

Линзы у них обоих не работали, а мониторы они выключили сами, отдав всю энергию прожорливой пушке, а потом чуть менее прожорливым системам жизнеобеспечения и ретранслятору.

Эшли надела очки и одновременно с изображением услышала звук. Это была запись, которую транслировали все официальные новостные каналы. От агентства «Рейтер»

Она увидела бесформенные летящие обломки, которые пылали прямо на лету. А потом вспышку на фоне гористого ландшафта. Запись явно была поставлена в замедленном темпе.

– Он промазал! Обломки упали в сотнях километров от Женевы, в горах! То ли мы его так хорошо сбили с курса… то ли этот осел неправильно рассчитал координаты и нормально данные в навигатор заложить не смог, – проговорил Синохара с непривычным возбуждением.

Едва ли не впервые в жизни она видела Гарольда таким радостным.

– Погибло совсем немного человек, – заговорил он снова. – Там нет никаких сооружений, кроме нескольких кемпингов и одной лыжной базы. Район уже оцеплен спасателями.

«Так все-таки погибшие есть, – подумала Эшли, чувствуя навалившуюся усталость, теперь моральную. – Не очень комфортно будет жить, если мне будут напоминать… особенно перед завтраком, что мы не сумели сделать так, чтобы обошлось без смертей».

Какая чушь. Все-таки Брюса Уиллиса тут не было. И несколько сот убитых – это не то же самое, что разрушенная мировая столица и взрыв на пару мегатонн.

На бурно выражаемую радость не было сил. Гарольд подлетел к ней и похлопал ее по плечу той рукой, на которой не было бионического протеза. Что в его исполнении выглядело как бурное проявление эмоций.

– Поздравляю. Вы отличный пилот. И стрелок тоже неплохой.

А это уже тянуло на сердечную похвалу. Но стиль опять стал очень формальный. Видимо, опять они даже не сэмпай и кохай[1], а сэнсей и его непутевая, хотя в чем-то талантливая ученица.

«Какого дьявола я все это терплю?» – подумала она. Но, впрочем, подумала беззлобно.

– Интересно, что будет дальше?.. – Эшли имела в виду, конечно, политические последствия инцидента.

А он понял ее не так.

– С нами все будет нормально. Я вернусь к своим роботам, а ты… – он на какое-то время замолчал. – Будешь жить дальше.

– Но зато теперь мы будем героями. Звездами на всю оставшуюся жизнь. В такой истории тотального fuckup'а должны быть герои.

– Не будем, – спустил ее с небес на землю Гарольд. – Вся эта история будет засекречена от начала до конца. И это хорошо. Это в наших интересах.

Чего у него было не отнять, так это прагматизма.

– Нужно соблюдать режим экономии припасов и воздуха. Нам придется рассчитывать на наихудший сценарий – что мы проведем в корабле десять дней. Я уже рассчитал оптимальные рационы. Нам надо снизить потребление кислорода и еды. Поэтому никаких физических нагрузок. Упражнения не нужны. Мы в невесомости год не будем жить. Сидим, спим, перекусываем. И ждем спасателей.

Вдвоем на орбите, в тесноте, где места не больше, чем в одной спальне. Эшли вспомнила похожие фильмы. Романтично? Как бы не так. Могло бы быть что-то интимное в этой ситуации, будь с ней кто-то другой. Но Гарольд Синохара был не из таких. Он точно не был геем, и где-то в Японии была у него жена, хоть он и почти не жил дома. Возможно, эпизодические отношения с женщинами у него имелись, насколько она знала из сплетен еще в Бостоне. Корпус мира достаточно проницаем для слухов.

Но его принципы и моральные устои… про это тоже она знала. Скорее можно было ожидать неприятностей от промышленного ассемблера со сборочной линии завода “Sony” или от охранного бота той же компании, чем от него. Он был уравновешен, бесстрастен и предсказуем. Может и не самый приятный попутчик, но точно самый надежный. Правда, беспощадный к себе и требующий того же от других. Но, может, именно благодаря этому свойству они остались живы.

Почему-то – несмотря на все различия – она увидела его слабое сходство с тем человеком, о ком она не хотела вспоминать. Одна ее подруга говорила, что нет ничего скучнее таких мужчин. Правда, эту подругу уже несколько раз бросали в самых тяжелых жизненных ситуациях и один раз чуть не убили.

Не очень уместные мысли для женщины в тесной скорлупке в сотнях километрах над Землей…

Эшли подключилась к камере внешнего обзора. Энергии на нее требовались сущие крохи, поэтому они ее не отключили. Ни одну из трех целых после взрыва.

Земля плыла внизу, далекая и близкая одновременно. Она подумала на мгновение, как же это похоже на взгляд из пилотской кабины "Титана". Хотя они были на такой высоте, куда даже экспериментальные вакуумные дирижабли не могли забираться.

Когда они с Максом работали в «Люфтганзе», им казалось, что вся жизнь впереди. Могла ли она подумать, что жизнь будет такая, как сейчас?

Их почти никогда не ставили на один рейс. Видимо психологи компании, отслеживая все возможные отношения между сотрудниками, считали, что это нежелательно. Но несколько раз, когда были замены кого-то из их напарников – по болезни, травме или личным обстоятельствам – им все же приходилось отправляться в небо вместе. И тогда это было непростое испытание – на протяжении всего полета нельзя было не то что притронуться друг к другу – слова лишнего сказать. Даже слишком выразительный жест или взгляд был нежелателен и мог сказаться на их карьере. Каждый кубический сантиметр внутреннего пространства гондолы – не говоря уже о пилотской кабине – контролировался, и все записывалось и анализировалось службами безопасности и управления персоналом корпорации «Люфтганза».

Зато после прибытия, получив два дня выходных, они наверстывали то, что упустили – в гостиницах Нью-Йорка, Мадрида или Берлина. Эшли никогда не считала себя «горячей» в том смысле, в каком это нравится мужчинам. Наверно, дело в знаках зодиака и годе рождения по китайскому календарю. А может, в консервативном воспитании. А может, в генетике и физиологии. Но с Максом было совсем не так, как с Роном. Гораздо жарче и гораздо более взаимно. А не так, когда думаешь во время «этого»: черт возьми, скорей бы уже все закончилось, чтоб пойти выпить чашечку кофе. И спать.

Воспоминания… от которых стало сначала теплее, а потом холоднее… и больно, как от фантомной боли в отрезанной руке.

Макс. Максим. У него была немецкая фамилия Рихтер, хотя он был совсем не по-немецки темноволос, а широкие скулы напоминали о славянском типе лица. Его бабушка родилась в Казахстане. Что для Эшли звучало как название магической тюрьмы из книжек о Гарри Поттере. С Максом они были – избитый штамп! – «красивой парой». Если не красивой, то гармоничной. Сам Макс хоть и имел слегка топором вырубленное лицо, но был высокий и широкоплечий и считался среди ее подружек очень завидным приобретением.

Если среди его предков выходцы из Казахстана – немцы-«казадойчи», как их называли – то, видимо, он был не чистокровный германец. Но кого в современном мире интересовали вопросы крови? Макс показывал ей скан бабушкиного документа, с серпом и молотом – там их фамилия была на кириллице.

Макс был добродушный, но смелый. Когда на вечеринке в Лос-Анджелесе явно искавший конфликта мексиканец назвал его Боратом – он обратил все в шутку. Мол, не знает, кто это такой и пиндосовские фильмы не смотрит. Но когда они уже вдвоем с ней гуляли вечером по пляжу, а из темноты материализовались три фигуры с остекленевшими глазами и на плохом английском попросили перевести им тысячу глобо «на реабилитацию больного друга» – Макс сразу заслонил ее собой. Быстро поняв, что они сближаются не для дружеской беседы, а один из них вооружен чем-то похожим на шокер. Но применить свое оружие бандит не успел, потому что потомок казахстанских немцев свалил его с одного хука, а потом сложил обоих его приятелей пополам, затратив ровно по одному удару на каждого.

Отец его был из Берлина. Мать родилась в Лейпциге. А вот бабушка (по материнской линии) говорила, что она русская, хотя была немкой и родилась в Казахстане. Это было странно и взрывало ей мозг. Почти как фраза на русском, которую Макс приводил ей как пример квантовой неопределенности: «Да нет, наверное».

Вообще-то Эшли верила в судьбу, но то, что они встретились – скорее случайность, чем провидение. На Земле было много учебных заведений, где готовили пилотов для такой техники, как дирижабль «Титан», хотя дистанционно на симуляторе их проходить было нельзя – слишком большая ответственность. Они встретились в Лондоне.

Мирное, спокойное время... Кто мог подумать, что всего через несколько лет «Титанами» будут управлять только искусственные пилоты. А всем сотрудникам пяти крупнейших трансатлантических линий придут обычной бумажной почтой красочные письма с благодарностью от компаний… а еще уведомления об увольнении и небольшие компенсационные выплаты.

Кто мог подумать, что скоро Корпус мира будет не сидеть на тренировочных базах, а то тут, то там сражаться с террористами на разных театрах военных действий – от Индонезии до Южной Америки?

А Макс мелькнет и исчезнет. Как вспышка молнии. И из Корпуса, и из ее жизни.

Где-то в этом месте она провалилась в сон. И приснился ей именно Максим. С одной стороны, это было не удивительно. Мозг генерирует сновидения из материала, который получил за время бодрствования. А если мозг ставит перед собой задачу разгрузить сознание своей владелицы, то он точно не будет использовать для снов образы сумасшедшей гонки кораблей, пожаров, взрывов. Так что все логично. Но… какое ей до него было дело?

Она увидела странную вариацию их первой встречи наедине. Уже почти романтическое свидание, а не просто встречу двух друзей. Хотя картинка и сильно отличалась от того, что хранилось в памяти – хоть в ее личной, хоть в облачной. На самом деле они ходили то ли на роллер-дром, то ли в центр киберспорта, а во сне это был чопорный Кенсингтонский сад.

Но там на самом берегу озера у статуи Питера Пэна этот балбес сказал ей те же слова, что и в реальности:

«А хочешь, я поцелую тебя туда, куда еще никто не целовал?».

Наверно ее лицо покраснело – то ли от смущения, то ли от злости. Вот уж точно намек не по адресу. Ее подруги меняли парней как перчатки, и практиковали такие вещи, которые даже не «восемнадцать плюс», а «двадцать пять плюс». А у нее была только пара эпизодов старомодной влюбленности, как в викторианских романах, которая не закончилась ничем. Ну, почти ничем. Кое-что было. Но разово. И это к середине третьего десятка лет!

Она ничего тогда не ответила, а он взял и поцеловал ее в макушку. Макс был выше сантиметров на десять, и ему это было легко.

«Неправда. Мама делала так», – сказала она, порозовев, но уже без обиды. Ей совсем не хотелось его прогонять или угрожать судом за харрасмент.

В этот момент она очнулась. Что-то на самом деле касалось ее головы. Это был плавающий в воздухе тюбик с пастой. Не зубной пастой, а итальянским национальным блюдом, переделанным в рацион для астронавтов. Тюбик был мягкий и не имел острых краев.

– Если проснулась, поешь, – услышала она голос Гарольда. – Надо себя заставлять. Желудок склеится.

Эшли вспомнила их с Максом дом в Лондоне, в районе Ислингтон. Который теперь был только ее дом. Боль ностальгии неожиданно резанула ее. Нет, с домом-то ничего не случилось. Он стоял по-прежнему, с садом, которым занимались в ее отсутствие только бездушные роботы. Хотя и нуждался в небольшом ремонте. Как говорил агент по недвижимости, чтоб продать это строение за оптимальные деньги, надо вложить в него еще сто тысяч глобо. В некоторых комнатах требовалась новая внутренняя отделка. Они даже задумали там небольшую перепланировку, пока еще были вместе. Но начать ее можно было только после того, как была бы выплачена вся сумма ипотеки банку.

Но пока они в нем жили, это было милое место. Если бы Макс больше внимания уделял ей, и меньше – своим шизанутым друзьям, все вышло бы иначе.

Она вспомнила, как перехватила входящий траффик и отследила каналы, которые он открывал – и ладно бы это было порно! Но это был «Разоблачитель», его вел какой-то экспат китайского происхождения. Который и на родине был диссидентом, а, эмигрировав в Брюссель, продолжил разоблачать уже Мировой Совет. Хотя уже тогда начались первые аресты и, что еще хуже, блокировки счетов и чипов, после которых даже на такси не проедешь.

«Ты неприятностей хочешь? И для себя, и для меня? – возмущалась она, немедленно заблокировав ему доступ не только к сети, но и ко всем системам умного дома, – Че Гевара, твою мать. Какое Сопротивление? Мы что, в оккупированной Франции 1944 года?»

«Примерно так», – с горькой усмешкой ответил Максим.

Чуть позже она узнала, что он переводил деньги на краудфандинговый счет фонда для покупки каких-то приборов в Южной Америке.

«Какого черта ты тратишь наши деньги на дела непонятных аборигенов? – взъярилась она, устав от его уверток. – Как их там? Сандинисты?»

«Неосапатисты».

«Они что, астрономы? Какого хрена им нужно столько оптических устройств?».

Он не сразу ответил, а только улыбался, и ей пришлось топнуть ногой.

«Эш, детка. Крестьяне полуострова Юкатан страдают от нападения болотных крокодилов, которые расплодились из-за того, что корпорация «Юнайтед Продактс» угробила экологию региона. Оптические сенсоры на дронах помогут им справиться с напастью.

«А тепловизионные детекторы им зачем? Крокодилы – хладнокровные рептилии».

«Беспроводная передача энергии там почти не работает. Все по старинке, по проводам. А из-за тамошней жары часто перегреваются трансформаторы».

Вроде бы звучало складно. У нее тогда заболела голова и она махнула рукой, поняв, что на каждый ее вопрос у него найдется готовый ответ. Она просто попросила его так больше не делать, потому что свой лимит благотворительности они исчерпали на много лет вперед. И одно дело помогать трансгендерам с острова Барбадос в борьбе за их законные права, или защищать пингвинов, и совсем другое – содействовать истреблению крокодилов, которые не виноваты ни в чем. Какими-то немытыми пеонами в пончо и сомбреро. Так она себе представляла неосапатистов.

Она проснулась. В отсеке горел слабый свет.

Гарольд сидел в кресле, так же неподвижно, как вчера, когда она очнулась после беспамятства.

– Мне не дает покоя мысль, – вдруг сказал он, как-то почувствовав, что она не спит (может, все-таки видел ее параметры?). – Что если «Тедди» просто приманка. И они не надеялись, что прорвутся. А целью были мы. Нет, не мы лично, а корабли Корпуса.

– Да ты что?.. – всплеснула руками она. Это было страшно. Действительно страшно. Почти так же страшно, как если бы целью атаки были персонально они. Потому что если дело касается таких масштабных вещей, то никто и нигде не может чувствовать себя в безопасности.

А значит, все может не закончиться и после возвращения на Землю. Она вдруг всем существом почувствовала близость бесконечной тьмы и космического холода.

– Ты обещал рассказать про «Детей Вендиго», – вдруг вспомнила Эшли.

Хотелось отвлечься, пусть даже и послушав его монотонный лекторский голос.

– Ах эти… зануды.

Гарольд Синохара называет кого-то занудой. Это как в английской поговорке: a pot calling the kettle black.

– Это международный клуб умников, – объяснил японец. – Конструкторы роботов, нанотехнологи, биотехнологи. Это не коммерческая компания, а объединение любителей. Хотя иногда из этих хобби вырастали стартапы, которые потом становились крупными проектами ценой в миллиарды глобо. Но это не про меня. Я на это только тратил деньги, а не зарабатывал. Я ведь тоже занимался проектированием и макро-, и микророботов, и пытался выращивать искусственные организмы. В нанотех только не лез. Это скучно. А потом меня исключили из клуба и внесли в стоп-лист «за антигуманную деятельность», и это закрыло мне доступ к лучшим сетевым площадкам. Потом мне просто это надоело.

– Тебя заблокировали за наемничество? – догадалась Эшли. – За Индонезию?

– Да уж точно не за то, что я играл по ночам на скрипке, – ответил Гарольд. Его кресло находилось слишком далеко, чтобы в темноте она могла понять, улыбается он или наоборот, печалится. – Чертовы моралисты. Как будто они никого не убивают, даже когда едят соевый бифштекс или хлеб из хлореллы. Но их идеалы мне близки. Они борются за ничем не ограниченный вертикальный прогресс. Причем не такими методами, как этот Авангард или ему подобные бунтари. Которые на самом деле только толкают нас назад, прикрываясь социальной риторикой. Но хуже всего… эти неолуддиты – «Сыны Земли», «Братья Пророка», «Арийский легион» и им подобные. Какая глупость и подлость бороться с будущим! А власти идут на поводу у невежественной толпы и ограничивают свободу использовать импланты, перекраивать свое тело… я говорю о более серьезной переделке, а не о смене расы или пола.

– А ты считаешь… – начала было женщина.

– Я считаю, что зло в мире от предрассудков, а не от технологий, – чувствовалось, что японец сел на своего любимого конька, и из прежнего молчуна превратился в фонтан красноречия. – Пусть люди преобразуют свое тело как хотят. Ставят любые апгрейды. Пусть сращивают себя с машинами. Или друг с другом в один организм. Разве это не здорово?

– Немного… страшно.

– И вовсе не страшно. Мы на пороге нового мира. Там впереди вечная молодость и вечная жизнь, победа над тюрьмой плоти и барьерами разума… другие планеты нашей системы… экзопланеты… и вся вселенная. Которую можно будет посетить не в таком корыте, как наше… и не в «Корабле поколений», где люди переваривают свои же отходы миллион раз подряд. Можно будет самим летать среди звезд! Или даже самим стать звездами.

– Кстати, о звездах. Там финал «Голоса планеты» будет в воскресенье. Надеюсь, мы все-таки вернемся.

Гарольд издал звук, похожий на фырканье ежа, и замолчал. Но, по крайней мере, она отомстила ему за его покровительственный тон и зазнайство.

– Да ладно тебе. Я пошутила. Я вовсе не такая дура. И шоу это не смотрю. Странное название для клуба интеллектуалов.

– В мире у многих вещей странное название. Знаешь, что означает моя фамилия?

Женщина помотала головой.

– «Поле и низкорослый бамбук».

Эшли засмеялась.

– Вот видишь, – кивнул капитан Синохара. – Тебе тоже кажется, что это странно. При чем тут я и поле с бамбуком, да еще и низкорослым? В краях, где рос мой отец, было больше лесов, чем бамбука. Если мы вернемся на Землю живыми, я подарю тебе магнитик на холодильник с острова Хоккайдо. Там жили мои предки с незапамятных времен.

– Я холодильником почти не пользуюсь. Он у меня вечно стоит пустой. Кушать хочется, но нельзя… надеюсь, твоя сингулярность поможет людям обходиться без диет. Наверно, и мое имя «Эшли» что-нибудь означает… Так почему этот клуб называется «Дети Вендиго»?

– А… Это просто. Название обыгрывает имя духа-людоеда из индейской мифологии. И, конечно, цвет индиго как символ таланта и исключительности.

– Понятно. Наверно, тот, кто это придумал, имел в виду, что цена прогресса может быть очень высокой. И угроза от неправильного использования его плодов.

На какое-то время в отсеке установилась тишина.

– Кто-то на Земле в разведке должен ответить за этот фак-ап, – пробормотала Эшли, опустошая пищевой тюбик и запивая его водой из трубочки.

– Это не просто fuck-up. Это измена, – Гарольд снял «очки». Он только что закончил очередной сеанс связи с Башней. «Наблюдатель», держитесь, помощь близка» – все время говорили на той стороне.

Но зато они узнали, что корабль террористов промахнулся почти на сотню километров и упал высоко в горах, в трех милях от вершины Пуант-де-Шалюн, что возле города Мьёсси, во Французских Альпах. Погибло около трехсот человек. В основном туристы и местные жители. Никакой детонации не было. Заражение было минимальным, хотя и объявили второй уровень радиационной опасности в секторе.

Но еще они поняли из тех крупиц данных, которые выдавал неохотно делившийся информацией Центр Управления, что на Земле творится много других нехороших вещей. Которые Башня называла уклончиво «политической нестабильностью» и «массовыми акциями гражданского неповиновения». Все это было и до их полета. Эшли слышала в новостях. Возможно, события над Европой, которые произошли на их глазах, стали катализатором неких глобальных процессов. А может, это совпадение.

Все это им предстояло выяснить уже после приземления. Пока они вертятся на орбите, им оставалось только есть, спать и занимать себя ни к чему не обязывающими разговорами в ожидании спасательного шаттла. Сразу два судна частных компаний, зафрахтованных Корпусом, уже готовились к старту. Но все системы жестоко изуродованного, но выжившего перехватчика работали стабильно, утечек больше не возникало, и не было причин катапультироваться.

Спасли их из потерявшего управление корабля через пять дней.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1]Сэмпай[1] (яп. 先輩 букв. «товарищ, стоящий впереди») — японский термин, обычно обозначающий того человека, у которого больше опыта в той или иной области. Если один человек занимается чем-то дольше другого, то он — сэмпай. Сэмпай также используется как именной суффикс, который добавляется к соответствующему имени. Кохай (яп. 後輩 ко:хай, букв. «товарищ, стоящий позади») — противоположное понятие: человек, менее опытный в некоторой сфере занятий.