В сердце Леса октябрь

Глава 1

В сердце леса октябрь

Феу[1]

Восемь своих жизней я выходила замуж за короля. Другие семь своих жизней я становилась ведьмой Леса. И нынешняя моя жизнь должна была стать девятой в роли королевы. Но судьба распорядилась иначе. Я ведьма Леса. Священная ведьма Леса — девятую свою жизнь. И девятую мою жизнь моя сестра — на троне земли туманов, холодной воды и сочной травы. И это — несправедливо.

Порядок вещей между Лесом и людьми был установлен в тот момент, когда ведьма Леса впервые соединила руки своей сестры и короля, пришедшего с земли, без остатка поглощённой морем. Сакральный брак между вождём людей и женщиной, чьё имя означало власть, скрепила клятва со стороны короля пожертвовать жизнью ради земли. Теперь уже — своей земли. А Лес пообещал — возвращать из мёртвых каждого, кто будет отмолен в священной роще. Лес дал обещание не королю, но его народу, общему народу тех, кто жил здесь, и тех, кто пришел сюда с оружием. В день королевской свадьбы было заключено ещё множество браков, и теперь на этой земле живут те, кто родился от них.

Сейчас обещание Леса, магию одинокого и горького возвращения души от лесных корней, выполняю я. Однажды я пришла от ворот замка короля в дом, стоящий на границе Леса, дом моей бабки, а дом многих, многих поколений ведьм. На линии, пролегшей между владениями корней и миром людей. Там я зажгла свет, растопила печь, налила воды в котёл и стала ждать, глядя на то, как огонь играет на его кованых боках. Стала ждать тех, кто не согласится с самой властной силой цикличного мира. Со смертью.

Я желала уединения. Я не хотела думать о том, как в полумрак древнего дома однажды проникнет стук с улицы. Потому как не принимать смерть и не принимать жизнь — по сути одно и то же.

Умирая, каждый из нас возвращает свою душу к корням Леса. И Лес, наш господин, однажды вместе с соками новой весны принесёт её в новорождённое тело. Ждать разумно и просто — если потерял однажды, следует просто ждать, когда Лес вернёт в мир всё ушедшее. Вернёт в пахнущее сладкой теплотой тело дух, ставший мудрее и терпеливее. Ставший добрее и сильнее на одну жизнь.

Потеряв кого-то, мы с печалью приобретаем новую, удивительную надежду увидеть в мальчике или девочке того, кого однажды проводили на погребальный костёр, и стать для него тем, кем он стал для нас однажды, отдать вечный долг. Видеть, как душа нашего близкого продолжает вечное движение в корнях великого Леса. Поступать так — естественно и безопасно.

И глупо, страшно прийти к моей двери и просить меня, ведьму, нарушить заведённый порядок вещей и позвать душу назад, в мир живых, оторвать от корней, отмолить у Леса и вырастить новое тело, вдохнув в него старую жизнь и старые воспоминания.

Этой магией я отрываю душу от корней навсегда. Тот, кто отмолен, отнят у вечного движения рождений и смертей, должен отправиться в странствие без надежды на пристанище, он не сможет больше оставаться на месте и, умерев, исчезнет навсегда. После его смерти уже не будет надежды на новую встречу с близкими. После смерти его ждёт только тьма.

И вот в мою дверь постучали.

Я не открыла тогда, и тот, кто пришел ко мне на порог, вернулся назад, в мир людей. Прошло время, и ко мне постучали снова. Я налила себе отвара из трав и продолжила ждать, уставившись в танцующий огонь. Стук повторился. Снова. И снова. И снова. Тот, кто пришел ко мне на порог, не покинул его в тот день. Не покинул и в ночь. И так я ждала трое суток, и когда они истекли — тогда и только тогда, я отворила дверь.

С тех пор всё повторилось много десятков раз. Время научило меня видеть, что движет приходящими к двери моего дома, теми, кто омывает порог мой слезами и стоит там три дня и три ночи на коленях, прося об одном — пустить их внутрь и позволить попробовать найти умерших в корнях Леса, куда возвращаются в посмертии все.

Что происходит с теми, кому я открываю дверь? Сперва они рассказывают мне историю. Потом вместе мы ищем в корнях душу того, за кем они пришли. После я приманиваю её, уговариваю Лес её отпустить.

И тогда она прорастает назад, в мир живых, и я ваяю из молодого ствола для неё тело. С этого момента эти двое — тот, кто просил, и тот, кто вернулся, — связаны, но только друг с другом, и оторваны от остального мира навсегда. Не проклиная, Лес отнимает их от себя прочь, и они должны уйти. Уйти далеко, как можно дальше и от родного края, и от дома на самой границе Леса, подарившего им эту особенную связь.

Да, мир большой, и как только душа твоя становится неприкаянной, а её время больше не принадлежит великим корням Леса, тоска тянет тебя далеко, далеко… Туда, где понятие «дом» обрастает другими смыслами так, как обрастает другими листьями по весне голая ещё вчера ветвь.

Прорастание в мир людей занимает много времени. Как минимум один сезон, но настолько быстрых возвращений я могу назвать всего пару. Такого не случалось за последнюю декаду лет ни разу. Обычно это два года, а всего на зов Лес даёт три лета, после чего становится ясно — душа ушедшего сама не хочет расставаться с корнями. Всё разнится, всё изменяется, как сама жизнь.

И это — справедливо.

Прошедшее лето выдалось необыкновенно жарким, и сегодня я радуюсь приходящей прохладе. Тому, как отошел в туман выдавшийся тяжелым и душным год.

Наступил последний день октября.

Сегодня я везу отдать последнюю свою поделку и чувствую, как в воздухе разливается свежесть сытного периода года, а воздух медленно наполняется призраками, проникающими через истончившуюся завесу между мирами.

Я наслаждаюсь алеющей кроной бука, раскинувшегося на перекрёстке. В вечерних сумерках падающий на желтеющую траву свет делает её особенно яркой на фоне неба почти черничных тонов. Доверяя своей старой кобыле, я опускаю поводья и просто сижу, глядя на запущенную, нехоженую уже давно дорогу, где травы достают телеге до самого днища.

Моя поделка сидит на телеге спиной к моей спине. Когда они смотрят на Лес, то спокойнее. Не знают, куда уведёт их новая жизнь. Где найдётся место для тех, кто не живой, но и не мёртвый уже, кто оторван от корней своих, от своего неба, в вечном скитании по дорогам огромного мира.

Прядая ушами, моя Мэрриал берёт правее, сворачивая с останков тропы, и неторопливо бредёт к белым шляпкам поганок, выросшим ровно по кругу у тёмных морёных стен деревенских домов. В эту сторону поселение не разрасталось, словно ведьмин круг — пятно прокаженной плоти на желто-зелёном ковре лесной опушки, и коснувшийся гибельного пятна двор заболеет, погибнет и заразит неизвестной хворью всё окрест.

Туда, в деревню, я никогда не заходила и ни в одном из этих домов не была. Даже смерть кажется здесь более желанной гостьей, чем ведьма. Больных ко мне всегда приводили, а когда и приносили, не чураясь идти на самую лесную границу. В доме моём для обстоятельного разговора, собираясь передать плату за лечение и совет, оставался только староста. Остальные же, кланяясь в землю, спешили отбыть в обратный путь, а кланяясь, следили за тем, как бы взгляд их случайно не зацепил тех, кто пришел ко мне побираться доброты, или, того хуже, одну из моих поделок. Хуже всего — незаконченную.

Так мы с людьми и разделили землю: деревня принадлежит им, дом на границе Леса и всё, что в ведьмином круге — моё.

Сейчас в круге стоит девушка. Совсем молодая, но с осунувшимся, выцветшим лицом и тощими руками-ногами. Даже ключицы у её бедных плеч заострились от длинного, выматывающего поста. Его она держала, пока я медленно и внимательно вырезала свою поделку, возвращала тело пришедшей на зов душе.

Только завидев старую Мэрриал, просительница принимается топтаться и расхаживать, выглядывая вперёд и не находя себе места. От радости она то и дело закрывает темной от работы в поле ладонью рот, скапливая у прижатых к щекам пальцев горячие искренние слёзы. Чудо свершилось. Сегодняшний вечер навсегда останется в её памяти как самый счастливый на её веку.

В не знающем конца и остановок пути, куда они отправятся вдвоём с моей поделкой после того, как та превратится снова в человека, она поймёт, в какую ловушку сама себя загнала, но сделать уже ничего не сможет. Никто из них не сможет. Хуже и тоскливее смерти бывает только жизнь без надежды обрести дом — и пока живёт эта девушка, она будет помнить и знать: она могла оставить душу своего возлюбленного там, в корнях Леса, но именем их любви позвала его назад, и он останется тенью.

И тень этой второй, окончательной смерти будет над ними витать всегда.

Кобыла, размеренно перебирая ногами и низко наклоняя голову, входит в круг, сбивая недавно подкованным копытом несколько шляпок поганок. Они отрастут опять. Чтобы повозка остановилась внутри круга, Мэрриал приходится пройти его насквозь и притоптать ещё несколько грибов с другого края. И эти скоро поднимутся заново. Здешняя великая грибница — почти ровесница Леса. Она знает, где и когда ей надлежит выпустить наверх несколько новых молодых тел.

Как только мы останавливаемся, девушка, чьего имени я за пять лет её послушничества так и не спросила, бросается ко мне. Забыв поклониться, она принимается целовать мне руки, называя матушкой. Я отстраняюсь и жду, пока она позволит мне слезть и продолжить работу. Солнце неумолимо клонится к верхушкам деревьев. День иссякает. Иссякает год. К концу подходят труды.

Наконец я спешиваюсь. Прохожу вдоль телеги до другого её конца и останавливаюсь напротив поделки. Тело рослого крепкого юноши сидит на краю телеги свесив вниз широкие босые ступни. Молча достаю я из поясных ножен короткий широкий нож и, осторожно им орудуя, поддеваю узлы на путах его рук и ног, затем, убрав лезвие, встаю сбоку от поделки, сложив руки вместе внизу живота.

Я закончила свою работу. Между людьми и Лесом заключён договор, и вот, снова, он исполнен. До самого конца. Солнце садится, сама осень клонится к закату этими сегодняшними сумерками, и наступает время, когда остаётся только совершать ритуалы и ждать.

Девушка проходит мимо меня, опускается перед поделкой, обращённой пока своим невидящим взглядом всё ещё в сторону Леса. Тощие руки молодой женщины блуждают по плечам ещё не живого юноши, груди, животу, проверяя всё на реальность, проверяя моё мастерство на ощупь.

Примяв коленями траву, девушка торопливо надевает невысокие кожаные сапоги со странными для меня подошвами, придуманными для долгой ходьбы. Они стопчутся в пути. И они, крепкая молодая пара, — стопчутся. Нигде теперь им не будет покоя. Стопчется вся их жизнь до кровавых мозолей. Но то — только их судьба.

Взглядом я тороплю просительницу, и она спохватывается. Не от того, что не жила предстоящем ей счастьем, не видела его под веками каждый раз, когда закрывала глаза, и не от того, что не его наступления желала, три дня и три ночи смазывая слезами мой порог. Она просто залюбовалась им, этим мгновением перед тем, как сбудется самая сокровенная, самая тяжелая, вымечтанная её надежда.

Девушка поднимается на ноги и нежно целует губы когда-то утраченного и вновь обретённого сейчас жениха. Его, того, кого отмолила, отпела у корней, чью душу выманила на свет, кого выпестовала, вынянчила ростком на ладони. Кого не отдала смерти. Ценой своего счастья. Спокойствия и жизни среди людей — не отдала.

Она его целует, нежно касаясь горячими слезами его прохладных от вечерних сумерек щёк, смеётся, глядя на то, как отражается её лицо в его глазах, гладит, гладит по волосам, и сама не верит своей нежности, небывалому своему счастью. Он отворачивается от Леса, смотрит на неё и медленно вспоминает. Себя, свою прежнюю жизнь, её. Завершаясь, поделка становится возращённым к жизни через корни и дерево человеком.

— Идите, — напоминаю я девушке, и она тянет наречённого за руку, побуждая встать с повозки.

Он слушается, спрыгивает на землю, оступается. Она подхватывает его, помогает подняться, снова целует. Бегом возвращается за узелком с небогатыми своими припасами в долгую дорогу и спешит до последнего луча солнца увести его за пределы ведьминого круга.

Пересекая очерченную поганками черту, они снова должны были бы начать принадлежать людскому миру, но они уже навсегда помечены мной, Лесом. В пути их никто не тронет, разве совсем отчаявшиеся. Для обычного народа, даже для лихих людей, от них слишком плотно веет могильным холодом, тёмными кронами, освещёнными алой луной, кровью, слезами, но хуже всего — тоской. Великой, неискупимой тоской, а с ней свяжется только тот, кто не дорожит собой. А пока в округе не голодают, то и людей таких мало.

Выбравшись из ведьминого круга, они перестают принадлежать мне. Но не возвращаются назад. Их жизнь и судьба с этого момента изменяются, вытягиваясь в уходящую за горизонт нить дороги. Они нигде не смогут остановиться, нигде не смогут найти приют. Конец их дороге положит одна только смерть.

Бесконечный одинокий путь для них начался.

Проводив взглядом пару ещё немного, я поворачиваюсь, собираясь отправиться в обратный путь. Прочитав моё намерение, Мэрриал фыркает и тащит телегу вперёд, чтобы развернуться чуть дальше на поляне.

Я слышу шорох и резко вскидываю голову, насторожившись. Из-за камня возле первых деревьев поднимается и бежит ко мне со всех ног молодая простоволосая женщина. Недавно родившая — видно по животу. Она перебирает сбитыми в кровь босыми ногами с ожесточённой, выпивающей все силы из её измученного беременностью и родами тела. Я останавливаюсь и внимательно всматриваюсь в её лицо, ловлю полубезумный взгляд, сосредоточенный на моём белеющем под тёмным капюшоном лице.

Сегодня последний день октября, и солнце уже садится, но если она доберётся до ведьминого круга до того, как исчезнет за краем земли последний луч, то перестанет принадлежать миру людей, и я ей позволю плакать у моего порога, закрою перед ней дверь. Пусть она просит и просит, и просит меня до изнеможения. Может, она сдастся в этом невыносимом страдании и вернётся назад, в дом к мужу и золовкам. Может, ещё одумается, выберет людей.

Примет смерть того, чьё тельце, завёрнутое в подол юбки, она сейчас отчаянно крепко прижимает к груди. Так будет проще, так будет правильней. Так она переживёт своё горе, свыкнется с судьбой, успокоится, но не станет очередной вечно тревожной тенью на бесконечной дороге, пролегающей от смерти к смерти.

Я смотрю на её отчаянный рывок, на лихорадочную надежду в её глазах и почти упускаю мгновение, когда ей наперерез выскакивают из-за тёмных деревенских стен двое мужчин. Прятались во дворах, караулили её. Ждали, когда же она решится на безрассудный, находящийся за гранью надежды поступок. Первый — молодой, одного возраста с несчастной, другой куда старше. Муж и свекор, скорее всего, а может статься, муж и отец.

Я понимаю, что в их засаде и в беге, броске наперерез может не быть ничего от любви, от ласковой трепетной жалости, сшивающей вместе две жизни. Просто нежелание потерять в хозяйстве здоровую, способную родить молодую женщину, за которую уже заплатили свадебный выкуп. Такая куда ценнее младенца, умершего родами, особенно — девочки.

Если несчастная до меня добежит, если успеет добраться, уцепившись за задержку мужчин из-за помешавшей им Мэрриал, недовольно всхрапнувшей от поднявшейся суеты и потрусившей вперёд, закрывшей тем самым женщину от ловцов телегой и своим телом… Если она окажется здесь в ровном круге из белых поганок, она будет принадлежать мне.

Мужчины уйдут. Её прошлая жизнь исчезнет, развеется белым пеплом. Её ребёнка я положу в землю и укрою рыжей листвой, а ей я разрешу его звать, звать и звать оттуда, из-под великих корней Леса назад, давая ему возможность вернуться в мир и прожить всё уготованное ему. Я знаю, что если она добежит, то уже не отступит. Те, кто приходят сюда вот с такими же маленькими свёртками, никогда не оборачиваются на мир живых и никогда не останавливаются.

Ей нужно лишь пересечь черту, пока солнце ещё не скрылось за линией земли. Так мало. И так отчаянно она рвётся. Оба мужчины принимаются оббегать Мэрриал с разных сторон, и первым это удаётся тому, кто постарше. Он оказывается рядом с беглянкой, уже протягивает руку, но та, проявив небывалое для такой измождённой женщины проворство, шарахается в сторону, и мужчина падает, до последнего не переставая пытаться её схватить.

А затем падает и сама женщина. На бок, как будто сраженная. И скоро я понимаю, так и есть: молодой преследователь, не успевая её перехватить, вынул камень, припасённый за пазухой вот на всякий самый случай, и метнул сильно и метко, разбив женщине голову.

Оказавшись в пожухлой траве, молодая мать и тут не оставляет своего упорства и, не поднимаясь, продолжает ползти как есть: на четвереньках, прижимая к груди тело младенца одной рукой. Рядом оказывается старик и прижимает её к земле, навалившись сразу всем своим весом.

Некоторое время они вдвоём борются со всей возможной яростью и ожесточением, но в абсолютном молчании она, каким бы безумием это не казалось, пересиливает закалённые летами изнурительной работы в поле руки старика и дотягивается до краешка ведьминого круга. Проносит через белый ядовитый гриб свою тёмную от грязи и густого полевого загара ладонь. И замирает.

Задыхаясь, захлёбываясь воздухом и потом от непосильной борьбы, смотрит она на меня одним своим черным, почти вороньим глазом, пока другой заливает густая багряная кровь. Я смотрю на Лес. За деревьями солнце скрылось, ещё когда она только решилась на свой побег, но до линии земли оно могло ещё и не доползти.

Сейчас все трое ждут моего решения, а я обращаюсь внутрь себя, касаюсь ласково Леса, сейчас и всегда зовущего меня изнутри моего тела. Голос его смолк, стих. Зов его успокоился, соки в стволах притихли, принялись готовиться к холодам.

Год закончился. Октябрь истёк. Началось безвременье между годами.

Она не успела.

Я выхожу из круга, беру под уздцы Мэрриал и дотрагиваюсь до её ушей, успокаивая. Потом направляюсь к дороге домой. Кобыла бредёт рядом. Там, за моей спиной, до женщины и старика добирается метнувший камень мужчина. Он садится подле них, заключая беглянку в объятия. Грубые, угловатые, но я понимаю, что он бежал не за работницей, способной ещё рожать и рожать. Он стремился удержать в мире живых женщину, с кем хотел остаться вместе столько, сколько отпустят им Лес и боги. Может, будут у них ещё дети, может, выживут, построят собственные семьи. Пусть.

Пусть никого из них я никогда не встречу у своего порога.

Мы с Мэрриал заворачиваем на прямую тропу к Лесу. Высокие травы снова принимаются щекотать лошади брюхо, и только тогда за моей спиной наконец раздаётся полный темного горя вопль. А потом его сменяет отчаянный, но уже ищущий утешения, плач.

[1] Здесь и далее в названиях глав — руны старшего, младшего и англосаксонского футарка. Руна «феу» означает «скот», «богатство», «благосостояние», «имущество».

Глава 2

Уруз[1]

До резкого прихода зимних ночей ещё далеко, но когда мы добираемся до дома, тьма уже густо расплывается по воздуху. Я распрягаю Мэрриал, отвожу её в сарай, ухаживаю за ней перед сном. А закончив, затворяю за собой дверь и уже собираюсь направиться в мерцающий тягостным светом окон дом, как слышу движение в роще.

Такого не должно быть, и я направляюсь туда, сливаясь тёмным плащом с подступающей ночью. Тонкие деревца встречают меня своими несовершенными, выращенными ради поделок телами. Всего сейчас переступить мой порог сумели пятеро человек, простившихся с миром живых, и ещё одна, не сумевшая отмолить у корней сестру-близнеца, осталась у меня навсегда прислуживать. Здесь они жили пока поделка готовилась перед тем, как уйти в ведьмин круг для трёхневного поста перед вечером, когда я привезу им законченное дело своих рук и их слёз.

После того, как она потеряла сестру-близнеца, своё отражение и продолжение каждой мысли, вернуться в мир людей для неё уже было немыслимо, и я позволила ей остаться. Мой дом, несмотря на то, как много у нас грубой и тяжелой работы, стал для этой онемевшей в горе женщины пристанищем, как и потеря, в которой она навсегда осталась.

Священная роща принимает меня. Знаками выказав при входе уважение её темнеющим силуэтам, я прохожу мимо четырёх незавершенных поделок. Одно дерево выращено недавно, и в него только-только начинает возвращаться отмоленная безутешным отцом душа сына, умершего от болезни в дальних краях, в погоне за призрачным счастьем.

Вторая уже наполнена жизнью, у её корней устроен небольшой алтарь. Этим летом я начала выманивать на одну сторону соки, несущие в себе время брата, которого не смогла уберечь после смерти родителей старшая сестра. Мальчик очень отзывчивый, и по весне я сразу же начну вырезать ему новое тело.

Третья же поделка готова больше, чем на половину. Ноги до середины бёдер древнего, но крепкого старика уже будто готовы снова шагнуть в мир, живущий под солнцем и лунами. Его отмаливала от корней дочь. За всё это время не проронила она ни слезинки и три дня просидела у моих дверей, подновляя порез на щеке и смачивая кровью порог. Даже в этом бдении она оставалась закалённой воительницей, презиравшей любую слабость.

Вперёд она идёт не ради жизни или утерянной в смерти власти отца. Её душу гнетёт какая-то нераскрытая им семейная тайна, к ней душа этой молодой женщины прикована накрепко, и ради её раскрытия готова молодая воительница идти туда, куда и боги не хотят смотреть. О большем я её никогда не спрашивала и не спрошу. Корни услышали её, а значит, она тут находится по своему праву.

И, наконец, та, кого следующей осенью я, если Лес даст, повезу на телеге до ведьминого круга. Деревянная статуя молодой статной женщины с высокими скулами и правильными чертами лица, гордой осанкой, холодным взглядом, более всего напоминающее зимнее утро. Она отвергла нескольких женихов, ушла служить молодому единому богу, но там, вдали от родных краёв и Леса, мор быстро забрал её.

Здесь один из тех, чью страсть она отринула. Хочет, чтобы она изменила решение, вернулась к истокам своих жизни и веры, прошла по всей земле туманов, холодной воды и сочной травы, разнося древнюю веру в Лес. Да вот только сам он умирает — болезнь уже глубоко в его лёгких, — и, может, до следующей осени он и не доживёт.

Тогда поделка, даже обросшая кожей, костями и жилами, так и останется поделкой, никто не вдохнёт в неё душу своим неугасимым внутренним огнём. Я слышала, этот молодой бог, ставящий себя выше всех прежних мудрых богов, сразу забирает душу каждого своего последователя себе, в какую-то неясную небесную высь, и никто из них уже никогда не будет принадлежать Лесу. Не этот ли бог наслал на влюблённого юношу болезнь? Не этот ли бог сейчас спорит с корнями моего господина?

Порой я чувствую приближение тьмы. Слышу ночами, как дикий вепрь размером от неба до земли, от горизонта до горизонта бежит, вспарывая клыками само время. Но этими же снами чувствую: время ещё не пришло. Пока жив Лес, нам не нужно бояться нового мира. Того, где новый молодой бог назовёт весь наш жизненный уклад сказкой, отворяющей врата в страну неизъяснимых демонов. И тьма, надвигающаяся на нас, остаётся всё той же непроглядной, но эфемерной тьмой.

Здесь, в священной роще, чья почва заботливо укрыта ворохом багряно-золотой листвы, тихо. И тишина эта выдаёт присутствие чужака, затаившегося в темноте и задержавшего дыхание, скрываясь. Но он или она не знает, что тишина в мире, всегда полнящемся приятными моему уху звуками ночного леса, ненормальна. Тишина — богохульна, противоестественна, преступна. Она выдаёт того, кто её породил, кто стал её причиной.

Сова, что в темнеющих в наступающей ночи ветвях не заняла свой насест, ведь мышь, выбравшаяся в надежде поживиться семенами, не решилась пройти сюда. Бурозубка, увлечённая охотой на ночных насекомых, оставила добычу, намеченную ей, испуганная чужим теплом. Вороны, внимательно следящие за своей территорией, поднялись выше и наблюдают за тем, чем обернётся его преступление тому, кто посмел зайти в священную рощу. С концом октября — только им одним принадлежащую рощу.

Ведь здесь находится человек. Осквернитель, посмевший нарушить древний запрет, порядок времён и царствий на живой земле. Никто не может приходить сюда после конца октября. Никто, кроме меня, ведьмы людей и Леса, ходящей на границе между мирами.

Я прохожу вперёд и останавливаюсь перед пятым участком, где посажен ясень, так и не выбравшийся на поверхность. Как ни звали, как ни просили его пробиться сквозь почву к солнцу, семя сгнило в земле. На этом месте я и вижу тощее и тёмное тело нарушительницы, замершей между разрытой листвой и пытающейся слиться с чёрной землёй.

— Уходи, — приказываю я ей холодно.

Услышав мой голос, женщина торопливо поднимается на колени, потупив взор, но всё в её позе и даже сложенных на бедрах руках отражает несгибаемую волю и присущую ей отроду заносчивость супруги герцога.

Пока её муж находится в постоянных, одна другой дольше, отлучках, присоединяя к их славному герцогству одни за другими земли племён и пируя при королевском дворе, эта женщина сама вершит суд и распоряжается казной. Этим она приобрела себе славу правительницы, чей стан сплетён из железа и лепестков диких роз.

Её имя герцогиня Реканда. Она привыкла решать всё сама. Она повелевала стадами овец, кораблями в портах, тавернами, ночами, рождающимися для теневой жизни, самоцветами в сокровищнице. Вот только собственное лоно восстало против неё, и дети один за другим рождались мёртвыми.

И под конец она потеряла и дар зарождать в себе новую жизнь. Последний младенец, выживший в родах, стал и последней её попыткой продолжить род и оставить на троне собственных потомков. Надеждой, вспыхнувшей и угасшей вместе с летней лихорадкой, оставившей пустыми многие колыбели.

Герцогиня Реканда пришла сюда, как все другие. В ту ночь, когда я открыла ей дверь дома у кромки Леса, она не посмела говорить со мной свысока. Да, она не собиралась принимать судьбу изгнанницы, готовилась погрузить герцогство в кровавую бурю войны за право оставить возвращённого от корней наследника, но то уже не касалось меня. Я, как и велело моё ремесло, три дня и три ночи слушала её плач у своих дверей.

Слушала мольбу и готовность идти в смерть и за грань смерти, встречать любые телесные муки в обмен за возможность вернуть себе того, без чьего нежного тёплого прикосновения вся её жизнь не имела ни смысла, ни продолжения. Готовность не спать и не есть, готовность сутками напролёт лежать вот так, ничком на земле, и просить, и просить, и звать к себе назад маленького человека, чей сладкий запах ягод и молока простит все грехи и всю боль, всю усталость ласково снимет с души.

Ничем не отличалась она от тех, кто ждал сейчас меня в доме. И потому я открыла герцогине дверь, как открывала её крестьянке и пастушке. Ничего не выходило за рамки обычного в скрипе петель и шуршании двери о порог и притолоку. Так же, как и все остальные, дама Реканда звала и звала, звала и звала своего младенца от корней, но тот так и не ответил, так и не пришел.

— Я даю на зов три года, — напоминаю я ей, не меняя сурового тона голоса. — Тот, кого ты хотела вернуть, остался с Лесом. Душа его уже стала соком корней. Сколько бы времени ты ни провела здесь, звать уже бесполезно.

— Полночь ещё не наступила, — отвечает холодным шепотом мне женщина, привыкшая к власти.

— Да, но время Леса не подчиняется людям. Октябрь истёк, когда солнце скрылось за горизонтом и пришло время зажечь костёр и проводить этот год. Сделай так и отпусти сына. Больше у тебя ничего не осталось.

— Нет, ведьма, — шелестит герцогиня Реканда, сделав шаг ближе ко мне в темнеющем холодном воздухе. — Прежде, чем отправиться сюда, я собрала знания со всей земли, с каждой пяди кромки туманов, и знаю, что ты можешь позвать от корней того, кого выберешь сама, если отдашь себя рогатому господину Вероду.

— Если умру? — ухмыляюсь я.

— Ты всё равно умрёшь, ведьма. Каждого ждёт свой конец, но там, за туманами, ведущими к твоему дому, разгорается новая война, и моей земле нужен тот, кто даст ей уверенность в завтрашнем дне. Отдай себя Вероду, отдай свою плоть господину полуночного октября, и твоя жизнь, твоя смерть обретёт смысл. Твоя кровь будет течь в каждой капле холодных ручьёв во владениях моего сына.

— Уходи.

Герцогиня из железа и лепестков диких роз замирает, затем отстраняется, вернув себе в этом движении стать знатной дамы, и заканчивает, как она думает, наш разговор:

— Если я больше не принадлежу твоему дому, то свободна оставаться, где хочу.

— Ты не свободна. Ты — изгнана.

Власть. Вот чего я не разглядела в ней, когда открывала дверь. Власть проросла в её кожу, власть проросла в её плоть, власть пустила корни в её костях, и она врала каждый раз, когда соблюдала законы моего дома. Даже выше законов Леса она ставила себя, всякий договор соблюдая только до тех пор, пока его условия удовлетворяли её желаниям.

Но потом, не получив желанного, она шла на войну против любых сил, лишь бы добиться своего. Разве не такую волю воспевают год от года странствующие барды? Разве не эта сила, побеждающая смерть, приятна каждому уху и глазу? Она, она. Но здесь, на границе Леса, я этого не потерплю.

— Уходи, — повторяю я, глядя в её сияющие волей вороньи глаза. — Три года прошло.

Она поднимается с колен и молниеносно бросается на меня, будто бы не провела здесь весь день и тело её не замёрзло и не одеревенело от изнуряющей молитвы, бесконечного и отчаянного воззвания к корням. Кинжал с узким длинным лезвием появляется в её руках буквально за мгновение перед тем, как вонзиться в мой живот, но я перехватываю лезвие.

Те, кто не уходит спустя три года безуспешного зова, почти всегда вот так пытаются напасть. И я готова. Им бесполезно угрожать, такие, как эта отчаявшаяся, не боятся уже никаких проклятий. Особенно она, готовая возвести на трон людского графства молодого наследника, уже умершего раз и оттого заранее отвергнутого народом.

Я стискиваю пальцы на её холодном запястье, перепачканном в черной земле. Стискиваю руку герцогине из железа и лепестков диких роз. Я никогда не делаю бесполезного и уж тем более не пугаю тех, кто ничего и никого не боится. И я никогда не нарушаю своего слова.

Мы вступаем в схватку. Она — в попытке пересилить меня отчаянным натиском женщины, сражающейся за будущее всего своего рода и собственной великой земли, а я — только тем, что смещаю большой палец немного вправо. И влево. Всего на толику. Так они могли бы скользить от холодного пота, покрывшего всё тело графини, пошедшей против великого Леса. И когда подушечка моего пальца возвращается на своё прежнее место, кожи под ней уже нет.

Моя рука касается древесной коры, покрывшей запястье моей противницы. Я не шевелюсь. И не делаю ни шага назад. Я не угрожаю тем, кто нарушил священную границу завершающегося года. Я их караю.

Нечеловеческий крик вырывается из горла женщины, посмевшей звать после того, как октябрь истёк. И нож сам выпадает из её руки. Она отскакивает назад, с силой вырываясь из моей хватки. Свет восходящей холодеющей луны озаряет её первые фаланги, но серебро лучей тонет в бугристой коре, сковавшей пальцы.

— Теперь проклятьем мы связаны, и сбежать слишком далеко от меня ты не сможешь. Не сможешь и слишком близко подойти. Времени оставаться в облике человека тебе осталось до полуночи, пока полностью не истечёт октябрь или — до своей смерти. Даже если наложишь на себя руки — всё равно обратишься заживо в дерево, прорастёшь корнями в холодную землю и будешь мучаться до самого конца зимы.

С этими словами её руку я отпускаю.

Оказавшись свободна, графиня бросается прочь из священной рощи, споткнувшись по пути и упав в облетевшую листву. Сберегая голову, она вытягивает руки вперёд и снова утыкается глазами в переставшую казаться человеческой ладонь. Краткого взгляда достаточно, и, поднявшись на ноги, она уносится прочь, не разбирая дороги и не понимая ещё — пугающее уродство своё она забирает с собой.

Я смотрю ей вслед. Беги, беги. Чем быстрее бежишь, тем быстрее кровь пульсирует в твоём теле, куда так плотно проросла власть. Что ты делала до того, как пришла сюда? Меняла фазы луны для зачатия, меняла мужчин, справедливо полагая: семя герцога испорчено. Нет, нет, милая, это в тебе, в тебе изнутри прорастает яд.

Это тебе Лес не дал детей, и у его корней всем, кого ты родила, было лучше, лучше, чем у твоей груди, лучше, чем в колыбели твоего высокого замка. Холодные ветра голых крон и проникновение втолщь черной почвы выбрали твои дети, отвернувшись от багряной парчи.

Ты думаешь, ужас пронизывает твоё тело сейчас. Подожди ветров зимы, сестра, и тогда, когда тело твоё будет не способно ни жить, ни умереть, узнаешь ты истинную силу моего проклятья. В Лесу всё связано между собой и корни всего плотно переплетены. И боль прорастёт внутрь тебя.

Я опускаюсь на колени и, положив ладонь на оголённую почву, прошу у неё прощения. В качестве жертвы и дара я делаю на ладони надрез оброненным графиней ножом. Сжав руку в кулак, я даю нескольким каплям упасть на чёрную почву, а потом ласково укрываю её листьями. Отдыхай, земля. Ты долго трудилась. Отдыхай.

Я поднимаюсь. Приношу извинения деревьям потревоженной рощи и медленно возвращаюсь в дом. Занятые своими делами, мои постояльцы встают с мест и почтительно приветствуют меня. Я здороваюсь с ними взглядом. О том, что произошло в священной роще, они не знают, но я припозднилась, и потому между нами незримо витает дух напряжения.

Мне подают умыться и почтительно снимают плащ. Я прохожу вперёд и занимаю место во главе стола. Теперь к уже готовой трапезе могут присоединиться и остальные. Они оставляют свою пряжу и шитьё. Старшая сестра, вымаливающая братика, помогает подняться с лежанки больному. Сегодня пограничная ночь, и он очень слаб, но праздновать должен обязательно, иначе зима заберёт его, и та скульптура девушки с высокими скулами так и останется изваянием. У неё не будет шанса поклониться родной земле и вернуться душой к истинным богам. Он встаёт.

На дальнем конце стола уже занял место и, как я вижу, ждёт меня уже давно безутешный отец. Он не знает, чем себя занять. С тех пор, как он здесь, ему постоянно холодно. Между коленей он непрестанно наглаживает деревянную фигурку лошадки. Её он в подарок сделал сыну. На летнее солнцестояние выточил ему медведя. Они только вдвоём будут друг у друга там, в вечном странствии, куда отправятся от этого порога.

Воительница, не прося разрешения, наполняет водой огромную чашу в центре. Туда в середине ночи я пущу плавать по сухому листу от каждого за этим столом. На каждый такой лист следует уронить по капле крови и следить за тем, как она растечётся. По этой крови я по очереди прочту наше будущее.

Отставив кувшин для священной воды, женщина берёт другой, внутри которого колодезная вода. Воительница молча наполняет наши кубки, начиная с меня. Моя служанка в это же время поднимается из подпола с наполненным кувшином для пива и так же, по кругу, освящает этим напитком воду, капая туда немного.

Когда больной с помощью своей сердобольной помощницы садится, заняв последнее место за столом, я понимаю: что-то случилось. Я чувствую приход беды, и словно бы эхом этого ощущения в моей голове возобновляется зов Леса — вот только он чужой, инородный. Словно бы… словно бы звучит он задом наперёд.

Мне несложно определить причину инаковости, так как я знаю заклинание, приведшее к этому. Кто-то обратил вспять время в Лесу. Точнее, замедлил его, как замедляется сердцебиение спящего медведя. Кто-то отдал годы и годы жизни, заставив Лес поменять правила течения октября. Заставив время внутри него течь неправильно. Иначе. Управляемо.

В стену дома словно молотом с силой ударяет ветер. Дом вздрагивает. Дрожь от удара пробирает его насквозь, и ветер сразу же бьёт в другую стену.

— Ольга! Ольга! — кричит ветер отчаянно женским голосом.

— Это ведьма, — узнаёт воительница. Она тянется за оружием, только из уважения к празднику отложенным ею от стола.

Я кладу ей руку на плечо, останавливая.

— Она мне знакома.

Я встаю.

Ветер же продолжает стучать, неистовствуя и захлёбываясь в вое.

— Ольга! Ольга! — зовёт он, и я знаю, чьё имя он произносит.

Я одним движением распахиваю дверь. Очередной шквальный порыв ударяет мне в лицо, неся с собой сор и опавшие листья. Я поднимаю предплечье, закрывая глаза. Волосы мои взметаются высоко, напоминая этим крылья белого ворона.

— Ольга! — взывает передо мой полупрозрачная фигура, отчего-то стоящая на коленях и кричащая мне, как в небо. — Одна только Ольга!

И я отвечаю:

— Здравствуй, моя сестра.

[1] Может означать «тур», «морось», «вода», «окалина».

Глава 3

Турисаз[1]

Колдовство вокруг моего дома обрывается так же резко, как и началось, оставив только странный, идущий в обратном направлении зов Леса. Почти против воли я оборачиваюсь в сторону его тёмных, безмолвных ещё так недавно стволов.

Теперь правила Леса другие. Правила времени другие. Если я останусь стоять, мир не изменится, но стоит мне двинуться по направлению к Сердцу Леса или прочь от него, я сразу почувствую всю мощь заговора, сосущего из наложившей его ведьмы годы жизни так же, как выпивает из цветка нектар пчела.

Движение по направлению к Сердцу Леса будет означать и движение назад во времени, но это колдовство будет затрагивать лишь тело Леса — его листья, его ветви, его стволы, — и не распространится ни на кого из людей или зверей. Ни на кого, кто имеет душу и разум. Но теперь, если идти вглубь чащи, то год не кончится. Он ещё долго не кончится, но граница его всё равно приближается к нам вместе с поступью Верода, ключника октября.

Я не почувствовала, как заговор этот плёлся, как струи тяжелого ветра собирались вокруг, но этим и искусна моя сестра, фея Гоисвинта. Её манера править всегда невесома, как воздух, она направляет разумы мужчин и женщин к нужному ей решению, и они сами не замечают чужого влияния. Когда мужчины хватаются за мечи, она лишь смотрит на них с покровительственной мягкостью и ничем не перечит, но кровь всегда течёт по руслу, указанному ей. Такова наша королева. Через все наши рождения и смерти — такова.

Так же говорят люди, приходящие ко мне сквозь пелену тумана. Им я склонна верить, ведь ведьме, взошедшей на престол, такой и надлежит стать. И эту силу своей сестры я прочувствовала сама, а я — ведьма Леса.

Но с тех пор прошли годы и годы. Как бы ни сложились наши жизни и наши с сестрой отношения, я, истинно благословляя, всегда поднимала чашу за верховного короля и его супругу, сидящую одесную ему на троне, королеву Гоисвинту. Сестру мою.

Так какая же сила смогла перебороть ветер? Какая сила заставила её кричать и плакать? Какая сила заставила звать меня? Не иначе как в опасности её единственная дочь и моя возлюбленная племянница Ольга, чьим именем она меня призывала.

Ольга, от чьей колыбели меня прогнали за стены замка и к которой запретили приходить так, будто наложенный на меня запрет не был простыми словами. Так, будто в мире есть стены и двери, рвы или решетки, способные удержать меня, если я захочу прийти.

Неожиданно я вспоминаю герцогиню Реканду, проклятую мной. Холодная безжалостность собственных слов снова пробирается мне под одежду, просачивается сквозь кожу, сдавливая когтистою лапой сердце. Не потому ли я так оказалась с ней строга, что сама не имею преемницы и меня злит мыль о ней, посмевшей не смириться со своим отвержением, как смирилась когда-то я, вернувшись сюда, к Лесу, ни с чем?

Но нет… Наказание наложено за осквернение рощи, нерукотворного святилища древних богов. Чистоте священной рощи я посвятила свою жизнь. Я наложила заслуженное и равноценное наказание.

Ольга.

От размышлений меня отрывает приближающийся стук конских копыт. Сюда рысит не один конь. Целый отряд пренебрёг святостью Леса, забыв о том, какая сегодня ночь. Они смеют освещать дорогу факелами, нарушая тьму, хотя тьма по своему праву входит в мир, по своему праву накрывает Лес. Все, кто надвигается сюда, кем бы они ни были: королями или воинами, пастухами или гребцами, прокляты, потому что нарушили границы, установленные самим годом, освящённые сакральностью ночи.

Вернув на плечи плащ и подпоясавшись мечом, я выхожу на дорогу. Иду вперёд решительно, прямо глядя на приближающихся всадников. Они и не думают придержать измотанных коней. Но вот первый из них замечает меня, одинокую фигуру на дороге, и, подав рукой знак остальным, осаживает своего скакуна. Пегий дестриэ, останавливающийся передо мной, взмылен. Он косит на меня широко раскрытым, красным от ночной скачки глазом.

— Где верховный король? — кричит на меня рыцарь, восседающий на нём.

Плаща на рыцаре нет, герба его я ни на чём другом не вижу. Если бы не руки, если бы не осанка всадника, всю жизнь сражавшегося в седле, по одежде я не отличила бы его от разбойника, давно промышляющего на богатой дороге и разжившегося рыцарским конём.

— Где твой король, ведьма?! — повторяет он, в запале хватаясь за оружие, и теперь я знаю точно, точно слышу в его голосе: он — не один из мечей мужа моей сестры. Не по его приказу и не для его защиты он здесь, не весть от Гоисвинты он мне несёт, нет.

Он здесь, чтобы их найти и убить.

Он чужак. Он зовёт меня ведьмой, желая меня оскорбить. Он не знает, на кого посмел повысить голос. Я смотрю на коня и чувствую, как страх растекается под кожей бедного животного. Во многих битвах верный дестриэ нёс своего хозяина, а может, и не одного, но Лес, Лес страшнее всякой схватки, где оружие встречает оружие, ведь мечи между собой равны, а Лес — всегда больше и выше любого, кто входит в него, посмев не поклониться.

Я говорю, глядя в расширенный от темноты и страха глаз взмыленного животного:

— Ты не найдёшь покоя.

Дестриэ срывается с места в галоп, уводя за собой остальных. Обречённой вереницей проносится отряд мимо моего дома, ныряя в черные объятия крон, готовых принять их души. Факелы их гаснут от резкого ветра, дыхание их холодеет с каждым ударом о землю копыт, а тропа исчезает под гривами лошадей.

Мужчины кричат. Пытаются осадить, пытаются остановить понёсших коней, но тех уже пленил и запугал Лес. Те уже во власти древнего жестокого могущества, многократно усиленного на границе года.

Мне жаль коней — те без всяких сомнений погибнут, занеся всадников далеко в непроглядную чащу, но души их вернутся к корням и там впитаются с соками в новую жизнь, поднимутся со стволами к солнцу. Тех же, кто пытается управлять ими, ждёт совсем иная судьба. Год пройдёт и, возможно, у порога следующей зимы я буду здесь кровью кормить их изголодавшиеся души.

Но где же Ольга? И где сейчас моя сестра королева?

Я возвращаюсь в дом. Кратко рассказываю своим гостям обо всём произошедшем и наказываю им не открывать дверей и провести все ритуалы для смены года, какие в эту святую ночь только надлежит провести, не дожидаясь меня.

Воительница приклоняет передо мной колени и поднимает меч на вытянутых руках, собираясь поклясться мне в готовности защищать, но я перехватываю её за запястье:

— Ты здесь не для меня. У тебя есть дело, кое тебе надлежит закончить.

— Я не смогу сделать задуманное, если ты умрёшь, ведьма Леса.

— Умру я придёт другая, — уверенно отвергаю я её меч во второй раз, почувствовав холод у самого сердца. Кто, кто придёт сюда, если сейчас я умру?

Даже толики моей неуверенности воительнице хватает, чтобы предложить мне меч и в третий раз:

— Я не могу ждать. Мой отец был убит в постели, лишившись славы своих седин. Говорят, отняла его жизнь, гревшая его ночью, но мы с братьями согласны — перед смертью он сражался, и тело уложили на одр замертво. Он умер не в битве, не на троне, лишившись головы от руки сына, как то заведено в нашем краю. По земле идут разговоры — великий герцог умер от руки шлюхи, и я не позволю им расползаться дальше! Я и мои братья хотим знать, кто совершил злодейство против нашего отца. Мы хотим его возвести на престол и убить там, во славу богов земли! Мы хотим поднять воинов и пойти на того, кто подослал убийцу! Но если буду слишком долго ждать новой ведьмы Леса, за народной молвой я не угонюсь. Один мой брат может подняться против другого. Во взаимных оскорблениях они забудут моего отца. И он никогда уже не сможет умереть верно.

Итак, она сражается со временем и молвой. Я беру её меч. Против таких противников нужно разить, не ведая жалости и промедления. Они, во всяком случае, никогда не пожалеют в ответ.

Я выхожу, и молодая молчаливая прислужница запирает за мной дверь. Меня она будет слушаться и за порог сегодня не выйдет, окон не откроет, а разожжёт свечи и принесёт по жертве из мёда и дурмана в каждом из углов дома, обмажет усы духам Леса кровью и брусничным соком. По кругу мои гости пустят кубок с отваром из кореньев и ягод. Их мы собирали в верные дни и часы на верных полянах Леса. В середине ночи каждый разрежет ладонь, капнет на сухой лист, пущенный в чашу, и попытается прочесть свою судьбу.

Может, тогда борьба истончившихся миров и обойдёт их стороной. Может, тогда демоническая пляска сгущающейся тьмы не заметит дрожащего света окон. Может, Верод, великий ключник октября, с чьей густой черной шерсти постоянно стекает кровь и от чьих шести рогов поднимается пар, не подберёт отмычки к двери дома и не явится на порог, облизывая его длинным, доходящим до самой земли языком. Это решит Лес.

Я делаю шаг в сторону чащи и вижу, как недавно упавший лист отрывается от земли и медленно поднимается вверх, возвращаясь назад, к ветвям. Я делаю ещё шаг, и он продолжает своё движение назад во времени. Такова сила наложенного на Лес заклятья: всё, у чего есть душа и разум, продолжают выбирать свой путь, но тело Леса во времени застывает.

Не пройдя и нескольких шагов, я останавливаюсь и задираю голову, почувствовав в небе движение вороновых крыльев. Птиц кружит восемнадцать. По шесть на каждого умирающего, значит, всего с Гоисвинтой пришло двое из тех, кого ждёт Лес. Одна из них её маленькая дочь Ольга, а кто третий? У неё родился ещё один ребёнок?

Я устремляю шаг в сторону чащи. Воительница неотступно следует за мной, и я чувствую, как её тонкий слух уже вычленяет в поступи нового года звуки, чуждые засыпающему Лесу. Здесь скрип вёсел — то проплывают над нами демонические души умерших за греблей рабов. Теперь те разыскивают в метущихся облаках своих господ, но могут растерзать и случайных путников. Вот тихий плач тех, кто умер в тюрьмах. В последнюю ночь октября они оказываются на свободе и пугаются её, пытаются найти дорогу назад, в застенки, куда уводят с собой скот, а порой и людей. Вот смех упийц и ведьм, неверно смешавших зелья, они стали проводниками безумия. Если теперь они кого поцелуют, тот со временем наложит на себя руки, а прежде — изрежет себе серпом или ножом всю кожу и выколет глаза.

Но все они, те, кто не дает сейчас покоя моей доблестной спутнице, — всего лишь пена на гребне волны подступающей ночи. Всего лишь молодая поросль у корней вековых дубов. Удаляясь в сторону Леса, я слышу поступь копыт Верода, звон его необъятной связки, где находятся все когда-либо выкованные ключи мира. Медленно, медленно он приближается к Райкулле — двери, сплетённой из живых ветвей тысячи деревьев всех пород, какие только есть в Лесу. Верод протягивает ключ к её замочной скважине двери Райкуле. Та расширяется и сокращается в биении, подобном сердечному. Близится, близится полночь. Скоро, скоро он её откроет — и начнётся настоящий танец демонов и теней.

Над моей головой проплывают растопыренные оголённые ветви буков, куда с бесслышным шорохом возвращаются листья. Моя спутница крепче сжимает меч, и по движению её пальцев я слышу, что ей почудилось, будто те собираются напасть, превратившись в черную от голода руку мертвеца. Это — правда: те действительно часто с последним соком поднимаются в стволы, но пока я рядом, ни один из них не посмеет напасть.

Недовольный крик воронов ведёт нас в чащу, и я ускоряю шаг: уж больно птицы над моей головой разочарованы. Раз за разом они опускаются вниз, желая получить лакомство, но что-то им мешает напасть на людей, чью плоть они уже сочли своей. Уж не в топь ли угодила Гоисвинта? Не в болото ли завёл её Лес? Неужели так далеко зашла моя сестра в своём отрицании его власти над ней? Неужели так возгордилась её голова, увенчанная короной с острыми зубцами?

Чем ближе кружащие птицы, тем больше я уверяюсь в своей правоте, и скоро мы обе срываемся на бег. За нами неотступно следуют тени, гонимые плетью Верода. Ей он встречает тех, кто непочтительно пересекает конец года, кто не кается в своих грехах, кто не интересуется своей будущностью. То слева, то справа вспыхивают в Лесу одинокие блуждающие огни, заставляющие порой даже меня присмотреться: не фонарь ли это Гоисвинта подняла над головой, пытаясь подать мне сигнал? Не факел ли догорает в детской ладошке Ольги, дрожащей от страха волков?

Наконец я вижу их — целый отряд из тяжело вооруженных воинов, повозку, медленно затягиваемую трясиной. Здесь около двадцати человек, но из них жизни лишь троих Лес ценит, лишь три шестёрки воронов вылетели на пир из их плоти. Горят факелы и даже масляные лампы, не жалея света. За повозкой, вокруг которой собрались все мужчины, почти исчезла из вида подвода с припасами и водой.

Но хуже всего другое: тонут Гоисвинта и Ольга. Моя сестра стоит на мёртвой уже лошади, только её перламутрово-белая грива осталась лежать на мутной холодной воде. Гоисвинта держит как можно выше на руках полуобмершую от страха Ольгу, но держит девочку и топь, и никто, никто из воинов, сопровождающих их, даже не пытается помочь.

Я замираю, понимая, в чём дело. Я понимаю, для кого именно вылетела третья шестёрка. И этому человеку я отказываюсь помогать. Гоисвинта видит, как выпрямляется моя спина, как поднимается подбородок.

Моя сестра не пытается скрыть какое святотатство совершила, но чувствует и то, как ослабло давление топи, затягивающей её и Ольгу вниз. Воительница наклоняет к ней ствол молодой рябины с ещё зелёной кроной и протягивает руку к спасению, безотрывно глядя на меня.

— Нет, — говорю я, как только она выбирается на твёрдую землю у моих ног.

— Ради Ольги! — пытается умолить Гоисвинта.

— Нет!

Вымокшая, продрогшая до костей девочка смотрит на меня с холодной злобой. Её светлые волосы потемнели, а розовое личико бледно и скрыто за грязью. Она не помнит меня. Может, знает по рассказам и понимает о моей замершей в непреклонном решении фигуре только одно — я последняя надежда для неё, Гоисвинты и мужчины, лежащего в повозке, так отчаянно спасаемой собравшимися вокруг рыцарями. Последняя надежда для неё, Гоисвинты и её отца — короля. И я отказываю им, хотя могу помочь.

— Ты не понимаешь, против кого он сражался! — говорит Гоисвинта в отчаянии. — Ты не понимаешь, что сейчас происходит с нашей родиной! Какая угроза над землями из тумана, холодной воды и сочной травы!

— Я знаю достаточно. Во всяком случае, больше женщины, поменявшей дом на границе на корону с острыми зубцами.

— Ты знаешь о Лесе много, сестра, но не ведаешь о внешнем мире, — продолжает меня убеждать фея, заклинающая воздух. — Тропы продолжают истончаться, вехи истираются и пропадают. Может статься, скоро Лес будет оторван от мира и сюда больше никто не придёт. Во внешнем мире идёт война!

Война всегда идёт. Этим она очень походит на Верода. Я бросаю на Ольгу быстрый прямой взгляд. Девочка не отводит глаз и не ёжится, показывая, как хочет вернуться в родной замок, к знакомой и простой обстановке. Эта стойкость мне нравится, но вместе с тем я думаю о том, какими методами Гоисвинта воспитывала дочь. Вернувшись взглядом к сестре, я говорю сдержанно:

— Ты пришла сюда со своим единственным ребёнком и умирающим мужем на руках. Кто напал на вас? Что случилось с землями, венчанными тебе?

— Черными волнами от океана на нас годы напролёт нападали люди из далёких земель. Их выгнали с насиженных мест воины, пристёгивающие к сёдлам стремена. И каждый вытесненный, каждый изгнанный, один отчаяннее другого ищет новые земли для жизни. Все они тёмной кровавой волной бегут на север, на мой и наш север, сестра. В страну туманов, холодной воды и сочной травы. Долго верила я, что кровавая волна разобьётся об острые скалы наших родных берегов, долго верила я, что тучи их стрел исчезнут в тумане моей земли, буйные травы опутают их ноги и утащат под землю, в тёмные чертоги смерти, но нет. — Она быстро и нервно улыбается, глядя на меня с колен. — Ничего этого не случилось, и моего королевства больше нет. Мой земли и страны больше нет. Эта тонущая телега — всё, что осталось от войска моего верховного короля, всё, что осталось от того, над чем властвует корона моя с острыми зубцами — умирающий муж, лежащий внутри, и дочь, для которой нет трона.

— Тогда заходи в мой дом и отдохни у очага. Раздели со мной трапезу конца года, и мы вместе подготовим короля к погребению, — приглашаю я и поворачиваюсь, сердцем почувствовав, как топь отпустила уже почти заглоченную ею добычу и продрогшим воинам удалось вытащить переднюю пару колёс на твёрдую землю.

Гоисвинта хватает меня за плащ. Она не поднялась с колен, ладонь её всё ещё крупно дрожит, но сталь в её движении чувствуется настолько сильно, что я понимаю — велением королевы я не вернусь в свой дом. Может, я не вернусь туда никогда.

— Мой муж не проиграет! — предсказывает, приказывает, провозглашает она. — Мой муж не умрёт!

Обернувшись, я отвечаю ей словом Леса:

— Мы все вернёмся к корням.

— Ты слышала мои слова? Захватчики уже здесь! Они идут по нашей стране. Они собираются отобрать священный меч нашего короля, они собираются посадить меня или Ольгу у своих ног в подчинении, взять в жены силой, они хотят взять корону моего мужа и венчать ею свою голову!

— Отсюда всё это далеко.

— Всё уже случилось! Лес оторвался от мира людей. Теперь ты даже не чувствуешь происходящего, скоро у тебя не останется ничего, как и у меня ничего не осталось! Верни силы моему мужу, подними от корней моих воинов! Дай мне армию, лишенную слов, и с ней я вернусь и спасу свою землю в час великой нужды!

— Год окончен, сестра, — тихо говорю я, заставляя её принять правду.

— Нет!

Её хватка, если это только возможно, становится ещё жестче. И я глазами Леса вижу, как мечи перерезают горло скачущим во весь опор дестриэ. Вижу так ясно, что моя кожа ощущает кипящую кровь, брызнувшую из горящих от скачки вен. Я вижу, как воины падают с проклятых мною коней в перины из листьев, возвращающихся к своим ветвям, взрывая латами муравейники, с трудом оправившиеся после летней засухи.

Я вижу, как поднявшиеся на ноги в зачарованном лесу воины видят перед собой герцогиню из железа и лепестков диких роз и не смеют поднять против неё меч. Она покажет им, где я. Она покажет им, где тот, кого они ищут. Если только они согласны зайти за ним в Лес. Если только они согласны пронести на своих плечах тяжесть её жажды мести. Они согласны. Они сделают это.

— Полночный час ещё не наступил, — умоляет меня моя царственная сестра. — Верод ещё не вставил ключ в пульсирующую, как сердце, замочную скважину двери Райкулле, а значит, есть время!

— Ты пожертвовала временем своей жизни, наложив заклятье на октябрь, ты и исполняй своё намерение. До круга стоящих камней отсюда недалеко, и каменный алтарь, поднявшийся из земли в день её сотворения, ждёт своего короля, если он помнит свои обеты. Вперёд, моя сестра! Корона, как я помню, венчает твою голову, а не мою!

— Рогнеда! — кричит Гоисвинта, впервые за долгие годы называя меня по имени. — Мои слова — ничто без тебя! Я пойду на всё, чтобы вернуть свою землю, но ты мне нужна!

Она показывает мне подвешенную на шнурке половину заговоренного на смерть амулета, и я понимаю, насколько она отчаялась. Я разворачиваюсь от неё и иду в Лес.

[1] Может означать «шип», «колючка», «великан», «гигант».

Глава 4

Ансуз[1]

Промокшие Гоисвинта и Ольга идут рядом со мной. Мне хотелось бы послать воительницу к Дому принести им тёплую сухую одежду, но сейчас это слишком опасно. К сожалению, мне остаётся только просить Лес не дать им заболеть. Ради них я даже не могу остановиться и разжечь костёр, ведь задуманное Гоисвинтой не терпит и минуты промедления.

— Ты знаешь кто я, дитя? — спрашиваю я продрогшую девочку, и та крепится, заставляя голос свой не дрожать:

— Ты последняя ведьма Леса. Моя тётка Рогнеда, чья корона — острые вершины елей.

Я внимательно смотрю на Гоисвинту, и та тихо объясняет слова дочери:

— Дома ведьм Леса исчезают из мира людей. Какие-то из них разоряются огнепоклонниками. Теми самыми людьми, пришедшими из-за моря. Другие же растворяются в тумане, и никто не может найти к ним дороги. Договор почти никто не исполняет. Взывая к Лесу, я провела нас через туманы. И даже я, фея ветра, ошиблась.

Её слова я слушаю в мрачном молчании. Действительно, с сёстрами-ведьмами я не видалась давно, но всё же всегда чувствовала их присутствие в Лесу. Все они, как и я, имели сестёр, заключивших брачные союзы с королями нашей земли. Те стали символами власти для них. И если исчезают дома ведьм, то и священная власть скрывается от королей в тумане.

Неужели Гоисвинта права, и я слишком погрузилась в своё ремесло и не заметила, как некоторые из этих душ ушли в корни, а другие покинули мир людей? Впрочем, в последнем я никогда не стану винить никого из ведьм Леса. Мы служим не людям, и только людская вина в неисполнении древнего договора.

Я снова наклоняюсь к племяннице:

— Знаешь ли ты о своей судьбе, дитя?

— Я стану твоей ученицей. А когда ты уйдёшь к корням, я стану лесной ведьмой вместо тебя.

— Ты говорила ей обо всём с рождения? — осведомляюсь я у сестры.

В глубине сердца я всё же надеюсь, что на великую жертву её подвигли долг рода и мудрость родившей нас земли, а не страх за потерю власти. Но мои надежды ошибочны:

— Нет.

Не так много лет прошло с того момента, как передо мной закрыли двери замка, где родилась Ольга, когда я, как мне и должно, пришла за младенцем в день летнего солнцестояния. Наступило время отнять её от груди. Сестра ослушалась меня, ослушалась Леса, решив оставить при себе первенца. Я думаю, происходящее сейчас с нашей землёй и домами ведьм — плоды её поступка. Гоисвинта пытается оправдаться, но прячет глаза:

— Долг превыше жизни и счастья. Вот чему я научила её.

Да, не ей уже, закрывшей передо мной двери, говорить о таком. Но всё же о долге она своём вспомнила сейчас. Судьба её дочери принадлежит стране, народу, верховному королю. Хорошо, но научила ли Гоисвинта Ольгу, что всё это, прежде всего, принадлежит Лесу?

Королева и дочь королевы с одинаковым достоинством взойдут на жертвенный алтарь и на престол, выпьют вино и яд, овладеют любовником и мечом, но ради кого и чего? Не слишком ли много упущено времени и не станет ли Ольга теперь одной из тех ведьм, кто больше служит людям, чем Лесу? Кто считает дом на краю Леса тюрьмой, а не притвором священной рощи? Какая судьба ждёт Лес и договор, если исполнять его будет такая ведьма?

— Ты обучала её колдовству?

— Как и всякую королеву. Ольга хорошо знает травы, может найти простой путь в тумане, вселить страх в небольшое животное, а иногда ей удавалось испугать и лошадей. Но всё же лучше другого умеет она читать воинов и их особенности. Выбирать правильных придворных для нужных целей, считать цифры и соединять рыцарей в отряды. Такому искусству её научил отец.

— Полезное искусство, да только нет у неё больше воинов и придворных, как и двора больше нет, — угрюмо вздыхаю я и смотрю вперёд.

Небо над нашими головами светлеет. Теперь скрежет призрачных вёсел, крики неупокоенных душ, беспокойная поступь упийц, вставших из гроба, больше не слышны. Поступь Верода не ощущается больше за нашими спинами, и притих шорох его языка по засыпающей земле. Последняя ночь октября отступила, уступив несколько часов вновь затекающим в стволы сладким сокам.

Таковы законы Леса, забирающего чужие годы: он делает время очень тяжелым, и оно медленно течёт. Тем медленнее, чем ближе мы к его Сердцу. И если идти бодрым шагом или бежать, коли знаешь дорогу, то время можно обогнать и получить несколько лишних дней для исполнения желаний твоего сердца. Я снова смотрю на сестру. Желание её сердца очень велико. Оно почти равно самому Лесу. Но, возможно, ради людей и страны, ради соглашения, заключённого однажды, Лес согласится с ней.

Король берёт в жены деву Леса, заключая этим священный союз со своей землёй. Заключая союз, король обещает пожертвовать жизнью в тёмный час для ради своей земли, а королева обещает отмолить у корней его и его армию. Вот в чём король клянётся Лесу, а Лес — через свою деву — королю. Слово данное нерушимо, и именно к нему и взывает Гоисвинта через меня.

Я оглядываюсь на тяжелую телегу. Её, неповоротливую, воины с трудом, без лошадей катят по всё более плотному Лесу. Скоро начнётся настоящая чаща, и умирающего придётся нести на носилках из плотной кожи, где он сейчас лежит, как на простыни. Тела короля мне не видно, и я отвожу суровый взгляд.

— Неужели ты готова посадить отмоленного у корней на трон своей земли?

— Он вернётся к жизни, и это главное, — говорит мне Гоисвинта. Голос её звучит отстранённо. Недаром: ей приходится отрицать впитанное с малолетства знание — отмоленный никогда и ни в чём не будет знать покоя. У него не будет голоса.

— Такая жизнь у него будет последняя. Умерев, он никогда уже не вернётся к корням и в будущих жизнях ваших вы никогда не встретитесь.

— Я знаю.

— Но знает ли он? Какую свою жизнь ты живешь? Глядя мне в глаза, ты чувствуешь — не первый и не второй раз мы встречаемся на нашей земле. Мы были с тобой врагами, которые уважали друг друга, теперь мы с тобой сёстры, меж которых пробежала тень и которыми мы не рождались, одна из нас — ведьма Леса, а другая — королева. Ты знала всё. Знала с самого начала, но кто он? Иногда во снах я вижу того, с кем сливалась я в супружестве в прошлых жизнях, и это никогда не человек, лежащий в телеге, и ты, как я знаю, видишь тоже.

Она отворачивается от меня, вздрогнув, словно бы я дала ей пощёчину. Действительно, последние слова слетели с моих губ почти помимо воли. Уж слишком давнюю обиду я обнажила только что. Отворачиваюсь и я. Жду, когда Гоисвинта первая возобновит разговор.

— Лес отверг меня, сестра, — тихо произносит она, хотя я ждала властного и холодного тона. — Но ты хорошо чувствуешь своего господина, Рогнеда. Даст ли он мне вернуть в бой столько воинов, сколько полегло в бою?

— Ты думаешь только о них? О воинах, кого ты сможешь вернуть?

— И их боевых конях. Их мечах и латах. О чём ещё дано мне думать во время величайшего сражения нашей земли туманов, холодной воды и сочной травы? Мои жизнь и судьба, смерть и возрождение моего мужа, даже будущность моей единственной дочери ничем не отличаются от монеты, отреза ткани или любого товара на базарной площади. Мы отдадим всё, лишь бы противостоять захватчикам.

Она говорит долго и спокойно, давая мне время справиться со странной и сильной эмоцией, всплывшей из тёмного омута прожитых лет. Как бы ни сложилось наше прошлое, Гоисвинта сказала правильно: нам не о чем теперь говорить, кроме воинов, коней и идущей битвы. Но всё же сейчас, когда всё, что мы знали, погибает, и друг у друга остаёмся только мы вчетвером, стоит вспомнить всё объединяющее нас, как и разведшее по разным дорогам судьбы.

— Если Лес даст королю возродиться, то потребует от него пойти на битву против захватчиков и их огненного бога.

— Потому мы и идём к алтарю Леса.

— Безусловно. Но вряд ли Лес оставит жизнь твоему мужу после битвы. Он заставит его в сражении искать смерти, а если та отринет его, то король должен будет сам взойти на алтарь нашей матери и так окончить все свои жизни в один миг.

Гоисвинта воспринимает мои слова спокойно. Если они и воплотили в жизнь самые страшные её предчувствия, то во всяком случае не превзошли их. Сглотнув, она сухо мне отвечает:

— Костёр на этом алтаре удобрит почву, откуда поднимутся всходы сочной травы для наших стад.

— Ты не увидишь его больше никогда. Когда уходит жизнь от корней, уходят даже сны.

— Я знаю. Я фея воздуха. И довольно об этом. Я должна знать об Ольге.

— Ольге? — осведомляюсь я, подражая одной из тех бесчисленных высокомерных речей, какие без счёта лились на пирах, пока замки её родной земли ещё не обратились обугленными руинами.

— Она должна знать свою судьбу.

— Гоисвинта, — отрезвляю я её, — во второй год её жизни, на летнее солнцестояние я пришла к дверям королевского замка, будучи в своём праве забрать твою первую дочь, мне обещанную. Обещанную как ведьме Леса в обмен на то, что я оставлю двор и удалюсь от людей, бросив своего жениха. Я так и сделала. Я бросила возлюбленного, обручённого со мной. Ушла к Лесу. И мой жених стал твоим мужем. Но когда я пришла за преемницей, ты — не открыла дверей. Ты нарушила обещание. И мне, и Лесу. И тот отверг тебя, но ты хочешь всё: и верховного короля, и единственную дочь, и армию для свободы своей земли, хотя ничем не заплатила за своё счастье.

— Рогнеда, Ольга всё слышит! — шепчет Гоисвинта, желая умолить меня замолчать, но уже слишком поздно. Я опускаю голос до злого шепота, идущего ей прямо к сердцу:

— Теперь ты пришла не к ведьме. Ты пришла к сестре, обещая ей отдать дочь, однажды оставленную себе обманом. Поэтому всё будущее Ольги, всё уготованное ей, будет судьбой, на которую ты её обрекла, а не я. Да, одна твоя дочь стоила целой армии, моя сестра, но всё же ты её продала, как корову.

Мы обе останавливаемся, видя, как девочка от наших слов замирает, словно заледенев. Вдруг тяжело и часто задышав, она смотрит расширившимися от ужаса глазами сначала на меня, потом на мать, и, сорвавшись с места, опрометью бросается в чащу. Я хватаю Гоисвинту за руку, запрещая ей двигаться ей вослед.

— Вернись к мужу. Подержи его руку в своей. Ты не сможешь так сделать после его смерти.

Сама я ускоряю и без того широкий шаг. Поднимающееся в обратном течении лесного времени солнце снова выглядывает из-за низких свинцовых облаков. Мне не сложно разглядеть след Ольги. Уже и без того измотанная, она скоро выбьется из сил, и я смогу спокойно с ней поговорить.

Наверное, дороже Ольги у меня нет и никогда уже не будет человека, но она не знает, почему всё так. На то, чтобы объяснить свои чувства, у меня может уйти вся оставшаяся моя жизнь, и если дано мне будет Лесом счастье, так оно и сложится — я буду объяснять ей красивую сложность переплетения наших жизней, объяснять множеством способов.

Держа руку на мече, я бреду под медленным танцем осенних листьев, поднимающихся вверх и вверх в стремлении занять своё место на ветвях. Они касаются капюшона моего плаща, скользят по шерстяному платью. Контрастные лучи солнца, находящегося в точке своего одновременного восхода и заката, отражаются в крупных каплях на их золотых и багровых поверхностях, озаряя Лес светом миллионов крошек света, расщеплённого холодной водой.

Направляясь наперегонки с угасающем октябрём в Сердце Леса, я понимаю, за что именно и какую цену плачу. Я понимаю горе, постигшее Гоисвинту, и вес великой разлуки, вскоре ожидающей меня. Лес отходит от мира людей, и если армия, которую думает поднять моя доблестная сестра, не сможет одолеть наступающего врага, он исчезнет под натиском огня. Я больше никого никогда не увижу, кроме случайно заблудившихся путников.

Из ведьмы я стану хранительницей. Вот только мне будет некого и не от кого хранить. Мне казалось, будто мгла далеко. Знакомый мне мир мнился незыблемым на века и века. Но я обманулась. Огонь обманул меня — он маскирует собственный мрак глубоко в сердце своего пламени, и до него невозможно дотронуться. И его невозможно развеять.

Листья медленно летят вверх. Багровые, золотые и медные, некоторые сохранившие внутри себя зелёные островки, они поворачиваются, поблескивая крупными каплями вечернего дождя. Эти капли блестят на солнце цвета красного золота. Всё здесь пожрёт огонь. Пожрёт, желая насытить бесконечную темноту внутри себя.

Я вижу впереди племянницу.

Ольга споткнулась о мёртвое дерево и упала. Она собирается подняться, но оборачивается на меня и теряет равновесие. Я приближаюсь бесшумно. Стремительно и плавно настигаю её в дрожащем сиянии дождевых капель на поднимающихся листьях. Девочка обнажает кинжал с серебряной филигранью на рукояти и длинным остро заточенным лезвием. Им она, маленькая, может проникнуть в щель самых крепких доспехов. Она хорошо поступает. Теперь я могу говорить с ней не как с беззащитной.

— Как ты сюда попала, дитя? — задаю я ей вопрос.

Ольга теряется. Она ожидала, что я стану её утешать или уговаривать, и уже готовилась ответить дерзостью на любые ласковые слова, но простой вопрос вызывает у неё недоумение.

Я объясняю ей:

— Твой отец вёл своё войско в бой. Первым среди своих воинов он обрушился на врага, и его королева, твоя мать, находилась рядом с ним. Может, сражалась бок о бок в бою, а может, организовывала снабжение и помощь раненым. И то, и другое так, как подобает матери своего народа, встающей за него в час великой опасности. Поэтому она смогла вовремя забрать с поля боя раненого супруга и покинуть равнину проигранной битвы. Бежать в туман, желая найти себе новую армию, и вернуться, забрав своё. Но как во всём этом оказалась ты? Тебе нет и двенадцати, Ольга. Почему волосы твои убраны золотом?

Девочка понимает, о чём именно я спрашиваю её. Медленно она опускает стилет, впрочем, оставляя его на виду, и её пальцы в любой момент готовы снова выставить между нами острый воронёный клинок.

— Я готовилась к свадьбе.

— С кем?

— Вождём захватчиков.

— Огнепоклонником?

— Врагом моего отца. Равным ему по силе врагом. Если бы короли договорились о браке, свадьба спасла бы множество жизней и земли наши от разорения.

— Ты думаешь так, но разногласия между лесной страной и богом захватчиков слишком глубоки. Только один из этих культов и образов жизни породит преемников, способных построить города и гавани, покроет всю землю своими потомками. Будущее — слишком большое сокровище. Его никто не хочет делить на двоих, Ольга. Никто из королей не хотел соглашаться на мир до тех пор, пока у него оставался шанс победить силой оружия.

— Ты не можешь знать моего отца, ведьма. Ты не можешь знать его мыслей!

Я улыбаюсь. Улыбка пугает Ольгу. Она понимает, как глубоко ошибается. Я знаю. Я знаю верховного короля нашей земли. Я слишком хорошо знаю его.

— Мы обе знаем достаточно. Ты сама сказала мне: Король-огнепоклонник равен по силам твоему отцу. Значит, каждый из них мог победить. И только если бы армии, сражаясь дни и ночи напролёт, не смогли бы взять верх на поле боя, дело закончилось бы свадьбой по обрядам обоих земель. Ты стала бы защитницей Леса среди огня, Ольга. Но этого не случилось. Твой отец проиграл. Его разбили, и он умирает.

— Ты говоришь, моя мать не смогла продать меня замуж и теперь продаёт в услужение ведьме? Говоришь, судьба моя быть отданной против воли, и даже покупателя выбирает…

— … судьба, — заканчиваю я за неё предложение. — Твоя мать венчалась нашей земле, как и твой отец вступил в брак именно с землёй. Они супруги друг друга, но прежде всего они суженые туманам, холодной воде и сочной траве. И ты — прежде всего дочь своей страны.

— Но вдруг я не хочу этого? — гордо вздёргивает Ольга острый свой подбородок.

— Даже Лес не может заставить тебя желать или не желать чего-то.

— А если я поступлю так, как желаю?

Перед ответом я отнимаю руку от меча и соединяю ладони на животе, склонив голову.

— Чтобы поступить так, ты должна знать, чего хочешь на самом деле. Ты сама.

Ольга смотрит мне в самые глаза, и я понимаю остро и ярко стремление её сердца. Сейчас мне хочется обнять её и успокоить у себя на руках, и я делаю шаг вперёд, но меня прерывает видение. Сотни факелов, пылая, движутся между прямыми линиями буковых стволов. Псы спущены с поводков.

— Идём дитя, — протягиваю я руку, и Ольга непрекословно слушается. Если не меня, то искреннего беспокойства в моём голоса. — Тот, кому ты обещана невестой, здесь.

— Лес скроет нас? — спрашивает она, крепко стискивая мою ладонь.

Я не собираюсь ей врать.

— Лес будет тебя защищать, но твою мать он уже отверг.

[1] Может означать «бог», «дуб», «ясень», «устье».

Глава 5

Райдо[1]

Быстро, почти бегом мы с Ольгой возвращаемся к остальным. Гоисвинта уже высматривает нас с обеспокоенным лицом. Под глазами у неё залегли тяжелые тени горя, но она не может позволить себе отдать ни секунды жизни отчаянию. Завидев нас, верховная королева спрыгивает с телеги. Ей Гоисвинта приказала остановиться, давая отдых воинам и вместе с тем выбирая, как верно поступить: ветер уже донёс до неё новости.

— Кто смог провести армию завоевателей сквозь туман, сестра? — спрашивает она, и, к моему сожалению, ответ мне известен:

— Та, кто не слабее тебя духом и кто так же, как и ты, хочет вернуть от корней правителя. Пусть он ещё и новорождённый младенец.

— Назови мне имя.

— Герцогиня Реканда, правительница Весенних Земель.

Гоисвинта меняется в лице, и я внимательно вглядываюсь ей в глаза, ожидая, что она скажет.

— Весенних Земель нет уже много лет. Они пали после исчезновения герцогини, не оставившей наследника, когда герцог отказался жениться повторно и передал все свои наделы королю, вверив ему одному свой меч. От этого поступка подняли головы множество воющих меж собой лордов, потребовавшие признать себя новым герцогом. Даже король не смог найти способ примирить вождей, но они, испугавшись потерять надежду на власть над Весенними Землями, все отказали ему в клятве верности и пали перед огнепоклонниками один за другим. Великая утрата для мужа моего короля и его первого рыцаря.

— Когда всё случилось? Когда ушла герцогиня Реканда в мой дом?

— На четвёртый год жизни Ольги.

В потрясении перевожу я взгляд на подросшую девочку. Неужели так долог ныне путь сюда из мира людей? Герцогине Реканде, властительнице, чей стан соткан из железа и лепестков диких роз, чья рука прямо сейчас медленно становится Лесом, уже некуда возвращаться, но она этого не знает, и если ей сказать — не поверит нам. Она привела сюда врагов Леса, сражаясь за право своего нерождённого, мёртвого ребёнка взойти на уже павший престол, но борьбе её незнакома пощада. Она пойдёт до конца.

— Рогнеда, сестра, как нам поступить? — мягко зовёт меня верховная королева.

Гоисвинта, как и я, поняла в полной мере: Лес настолько отдалился от мира людей, что, возможно, нам уже некуда возвращаться, и наша земля сейчас пылает сотней пожаров, и народ в самый тёмный час остался без своего короля. Но мы здесь. Мы все втроём рядом: я, Ольга и Гоисвинта. Мы живы, и мы сильны. Я отвечаю сестре:

— Круг стоячих камней близко. Если тебе не хватит времени жизни, я присоединюсь к твоему заклятию и отдам всё. Я чувствую, Лес поддержит нас.

— Он спрячет нас, тетка Рогнеда? — умоляюще спрашивает Ольга. Она кажется себе маленькой, и маленьким представляется ей весь наш отряд беглецов, почти в отчаянии бредущих по великому древнему, зачарованному феей Лесу.

Но что значит для Леса размер, как он читает и как понимает его, Ольге ещё предстоит узнать. И один из уроков скоро будет ей преподан.

— Дитя, герцогиня Реканда идёт именно по моему следу. С того момента, как я прокляла её, мы стали связаны. Она нарушила древний обычай и святость рощи, где выращиваются тела для отмоленных мертвецов. За это я наделила её судьбой бродить вокруг моего Дома, не в силах приблизиться к нему и не в силах слишком далеко уйти. Прокляла медленно терять человеческий облик. Однако у всего есть и вторая сторона. Теперь моё проклятье обернулось не просто против меня, но против всех нас, так как она найдёт нас повсюду. Я не боюсь смерти, но если останусь я здесь одна и встречу всё бесчисленное воинство огнепоклонников, то вы потеряете проводника. Вы не сможете найти круг стоячих камней и воззвать к Лесу.

Ольга отступает на шаг, поняв, в какой узел скрутилась вокруг нас судьба, и замолкает. Я обращаюсь к выдохшимся, вымотанным воинам, только выбравшимся из жестокого сражения. Кровь врагов страны туманов, холодной воды и сочной травы ещё не высохла на их доспехах. Руки их мелко дрожат от длительного напряжения, но лица суровы и намерения тверды. Я коротко приказываю им:

— Следуйте за мной неотступно. Лес не простит ни того, кто свернул, ни того, кто отстал.

Повернувшись, я уже делаю шаг, когда Гоисвинта стискивает в пальцах моё запястье:

— Он умирает, но ещё не в беспамятстве, моя сестра. Ты можешь подойти к нему.

— Мне незачем и некогда. Друг другу мы сказали всё, что могли уже давно, и с тех пор я — ведьма Леса, а ты — верховная королева.

— Не надо пытаться представить всё так, будто это только твой выбор, Рогнеда. Всё-таки он тоже принял решение. Всё-таки, сказала своё слово и я.

— У коронованного властителя земли выбор не велик: он должен обвенчаться с девой Леса, иначе династию оставит его священная сень и в час великой нужды он не сможет обратиться к древним чарам, как сейчас. И если одна дева ушла, он должен жениться на второй. Возможно, ты хорошо правила, Гоисвинта, но правление твоё, каждый твой шаг и каждый твой выбор, всё привело к поражению на поле брани, и сейчас уже ничего не зависит от твоей власти. Для будущего нашей земли важно только то, какая я ведьма.

Вырвав руку, я отправляюсь вперёд, снова ускорив шаг. Листья, уже коснувшиеся краем земли, снова поднимаются. Скрип телеги, снова приходящей в движение, рождает во мне тягостные мысли. Все слишком устали.

Конечно, выбиваются из сил и наши преследователи, но мы соревнуемся в скорости не только с ними. Задержавшись на ночлег, мы упустим и время, неукоснительно стремящееся к середине Леса, к его Сердцу, и если последний час октября прибудет туда раньше нас, уже ничего нельзя будет сделать, и все надежды Гоисвинты рассеются, как утренний туман над водой.

Я веду молчаливую, покрытую чужой и своей кровью процессию в самую чащу. Очень скоро искрящиеся в поднимающихся с коры каплях дождя стволы становятся ближе друг к другу, кроны закрывают восходящее вечернее солнце. С каждым шагом я чувствую, как мы становимся всё ближе к нерукотворному святилищу, я ощущаю его близость, сердце моё радуется, но и приближение герцогини Реканды я чувствую, а потому каждый шаг приносит мне и спокойствие, и тревоги.

Снова и снова перебираю я в голове варианты колдовства огнепоклонников, способного поразить нас. В раздумьях, я то и дело поглядываю на Гоисвинту, привыкшую принимать тяжелые решения, но просить у неё совета не решаюсь. Не дело для ведьмы Леса перекладывать бремя на чужие плечи. Тем более, сестра сможет предвидеть последствия не более моего.

Я чувствую перемену в поведении воинов. Они стараются больше смотреть вниз, чем на дорогу. Таково время. Мир, нужно думать, действительно изменился, измельчав, раз воины короля боятся священного места своих же предков. Дороги, покрытой великой славой созидания и военных побед.

Разговаривать с ними и убеждать в том, что здесь им ничего не грозит, я не стану. Здесь опасно, и хорошо, раз люди всё ещё умеют читать предупреждения, пусть те дошли до них только через сказки у домашнего очага. Тем более неспокойно здесь для тех, кто попытался в убеждениях своих высмеять и очернить данное землёй ему наследие.

Ольга снова берёт меня за руку. Как давно я мечтала о её прикосновении. Чувствую, как трепет, уходящий сейчас из моего тела, гнездился у сердца уже много, много лет и холодных зим. И я забыла вовсе, как чувствовала до того, как он выточил себе в мыслях моих дупло. Маленькая ладонь Ольги в моей мозолистой руке делает наш проход по алтарной тропе правильнее. Мы вместе идём вперёд и ведём за собой короля, как и должно то быть от веку, как и должно то быть от корней.

Справа и слева от нас высятся вековые дубы и буки, и из ствола каждого из них выступают вросшие человеческие скелеты. Где-то кости утопают в теле дерева наполовину, в иных на треть, а третьи поглощены корой, камбием и заболонью почти без всякого остатка, всё вобрано дубом в себя.

Воины боятся поднять глаза, а я рассказываю Ольге о том, как в древности сюда приводили стариков и старух, принявших решение умереть не в своей постели. Они желали протянуть своё могущество, своё покровительство роду и его обычаям далеко за пределы смертной жизни. Впрочем, поступали так и умирающие от ран или лихорадки воины, почувствовавшие свой конец.

Сперва же все они сочетались священным браком с деревом, куда им предстояло врасти. Этот брак похож на тот, которым король и королева сочетаются с землёй.

— Я тоже в священном браке, — прерывает мой рассказ девочка и поднимает на меня глаза. Я молчу, позволяя ей продолжать. — Я сочеталась с зимою.

— Такой брак, — говорю я назидательно, испытывающим взглядом проверяя, правду ли говорит Ольга или только рассказывает мне о своей игре, — надобно подновлять каждый год, ведь лето растапливает в день солнцестояние его узы.

— Да, я каждый год на третий день после летнего солнцестояния венчаюсь Господину Зимы.

Я оглядываюсь на Гоисвинту. Всё-таки она не оставила дочь без оберега. Год за годом Ольга тайно входила почти нагой, в одной только небелёной льняной рубашке, в озеро и там доныривала до самых тёмных и холодных глубин в поисках ушедшего в летний сон Господина Зимы. По преданию, он засыпает на лето в одном из котлов, какие народ земли туманов, холодных ветров и сочной травы приносит в жертву болотам, озёрам и морю.

Там, в холодной непроглядной тьме, моя Ольга поцелуем будила своего священного супруга, и медленно они поднимались вместе к поверхности, обновляя свой брак и защищая утробу Ольги от летней лихорадки и зимних морозов.

С Ольгой её супруг начинал путь от лета сквозь осень к началу своего царствия, набирая силу день ото дня. Стоя у неё за спиной, охранял бы он её белые щёки и волосы цвета цветочного мёда от жестокости со стороны другого, земного её супруга, со стороны будущей свекрови, золовок или двора.

Каждый, кто обидит супругу зимы, может не пережить холодов, и гордой дочери земли туманов, холодной воды и сочной травы будет всё равно, как назовут её люди. В этой стране на трон садится только та, кто обладает знанием о власти над ветрами и травами. Только фея может стать верховной королевой.

Кому, как не зиме, посватать в священный брак девочку? Ведь та ради своей страны может сесть на трон огнепоклонников. Кто, как не зима, защитит её? Со временем она смогла бы коснуться холодным зимним светом той темноты, той самой темноты, защищаемой ярким и неразборчивым своим сиянием.

— Рассказывайте дальше, тётушка, — просит меня Ольга, произнося последнее слово аккуратно.

Она ещё далеко не доверяет мне, но осторожно пробует перестать сопротивляться мысли, что уже с её рождения мы с ней связаны. Сейчас, когда на нас смотрят глаза стариков, чьи глазницы заполняла кора, я чувствую, как связи между нами крепнет.

Осторожно смотрю я на её платье, расшитое атласной лентой, с золотой пряжкой на плаще и богато украшенной самоцветами брошью в виде пояса, окружающего малиновку, символ уходящей в брак девушки. Её брак с королём огнепоклонников расстроен, и подвенечный наряд теперь носит она для Леса. Сама не понимая почему, ощущаю я, как злость поднимается от низа моего живота прямо к сердцу.

— После священного брака пришедшие сюда по три дня проводили под деревом в окружении своего рода, вспоминая и рассказывая о своей жизни, своих боевых товарищах и своих стадах, свободно гуляющих по нашей земле. Вспоминали холодные зимы, вспоминали голодные вёсны, вспоминали удалые праздники и всех, кто пал раньше их. Нередко так случалось, что тот или иной товарищ, ушедший к корням, уже заново рождался и слушал эти истории, сидя у ног старика девочкой или мальчиком.

Когда третий день истекал, старика привязывали к дереву и давали испить яд из красавки. Медленно, он сначала засыпал, а потом дух его возвращался к корням. Со временем плоть исчезала с костей. Их привязывали или осторожно прибивали к дереву, затем убирая верёвки и гвозди. На это имелись специальные мастера, чьё ремесло уже потеряно для нас.

— А это? — спрашивает Ольга, обращая моё внимание на саму тропу.

Я опускаю взгляд. Отчего же я злюсь? От чего и на кого злюсь? Ведь не против Ольги, не против Гоисвинты и даже не против короля восстало моё нутро. Кто-то другой заставляет меня испытывать жестокое чувство. Собираясь с волей, я пытаюсь посмотреть на замшелую дорогу под нашими ногами глазами идущей рядом со мной девочки.

Мёртвые нас окружают не только справа и слева. Дорога к лесному алтарю вся выложена костями тех, кто пожелал лечь в эту землю и оказался достоин. Ольга заметила, чем именно выложен наш путь одновременно с одним из воинов. Тот охает, чувствуя потустороннее присутствие. Я покровительственно кладу Ольге руку на плечо, объясняя причины, по которым люди хотели остаться здесь.

Сама же я размышляю над тем, как Гоисвинте приходилось иметь дело с теми, кто не понимает, зачем ложиться в землю, ведущую к алтарю твоих богов, зачем держать на собственных костях тех, кто идёт ему поклониться. Возможно ли, что настанут времена, когда люди не захотят охранять свою землю вовсе?

— Тех, кто здесь лежит и стоит, — учу я девочку, — запрещено отмаливать у корней. Они не могли заново прийти в эту жизнь через соки деревьев. Они уходили в перерождения, частью души всегда оставаясь здесь. Если какая-то кость или взгляд одного из черепов особенно взволнует тебя, заставит сердце твоё учащенно биться, а в груди родит ощущение необычайного единства, знай — возможно, это твои же кости и смотришь ты в глаза самой себе. Не подведи себя. Не урони свою честь.

— Да, госпожа Леса, — шепчет Ольга и внутренне вся сжимается. Очень многое лежит сейчас на её хрупких плечах, но я никак не могу облегчить её ношу.

Каким бы путём она ни пошла в жизни, пусть даже она и взбунтуется против меня, Ольга должна понимать, кто она есть, и никогда не терять власти, только преумножая её.

Впереди нас уже различимы мегалиты. Они сулят воинам отдых и новую работу для меня, верховной королевы и её наследницы. За все те века, пока камни спали в чаще Леса, они не утратили своей силы и наоборот, налились ею ещё больше, потому как связь между Сердцем Леса и опушкой всегда остаётся одинаково сильной. Ведьмы год от года выполняли заключённый раз договор, и он обновлял взаимные клятвы, когда-то звучавшие в кругу этих камней.

Пора бы им прозвучать вновь по древнему обычаю. Пора Лесу исполнить своё обещание первому из королей нашей земли почившему в его корнях.

— Пусть твоя мать распорядится в отношении костров, — прошу я Ольгу, и она отходит назад, к Гоисвинте. Она всё это время думала, как избежать остановок при нашем продвижении в Лес.

Уже сейчас воины разбились на три смены: первая катит телегу, вторая идёт рядом, неся дозор, а третья лежит внутри у ног своего короля, забывшись тяжелым, похожим на беспамятство сном.

В другие времена я сказала бы: они несут дозор у души своего короля в мире духов, но эти мужчины слишком далеко отошли от Леса и уже не умеют отпускать свой дух от тела, намереваясь с оружием в руках защищать душу раненого от опасностей порога между мирами. Но всё же, хотя бы внешне, их сон походит на древний обычай, и он укрепляет их братство.

Однако всё же эти воины сильно утомлены. Как бы ни храбрились они, как бы ни старались таить усталость, я вижу: ещё немного, и тот, кто нападёт на нас, сможет их победить по той одной причине, что никто из них даже не сможет удержать в руках оружие. А нападение стоит ждать очень и очень скоро, и надлежит бережно относиться к каждой крохе сил наших немногих воинов. И Гоисвинта делает для этого всё.

Вокруг нас летит ветром неслышный для человеческого уха призыв моей сестры. Она зовёт того, кто придёт в час нужды и понесёт своего короля. И на зов её отзываются.

Однако Лес задаёт вопросы.

Я вижу взгляд тёмных глубоких глаз величественных красных оленей, мощных вепрей и венценосных лосей, великих медведей, подходящих близко к алтарной тропе. Привлечённые зовом, именем верховного короля своей земли, они осеняют священные буки своим дыханием и не боятся друг друга. Но никто из них так и не подходит к телеге, не впрягается в неё, освобождая руки воинов для битвы, буде таковая случится.

Они задают вопросы. Глядя в глаза Гоисвинте, они спрашивают королеву о сожженных ради полей лесах, об изгнанных с лугов пчёлах, о реках, пленённых водяными колёсами, о храмах, воздвигнутых человеческой рукой и тем оскорбивших священные рощи и озёра, раньше служившие капищами. Это ли рука верховного короля?

Имеет ли он право взывать к Лесу, если сам остался глух, когда Лес взывал к его мудрой власти?

Чего хочет фея воздуха, севшая на престол дева Леса сейчас — отмолить своего короля, вдохнуть новую жизнь в увядающую землю? Железом покарать с железом пришедших на эти берега врагов?

Или это просто любовь смертной женщины зовёт её бросить вызов смерти, или то просто человеческая слабость и эгоизм гонят её вперёд и алчно требуют воззвать к древним обетам?

Может ли такое быть, что Гоисвинта хочет рядом с супругом сесть на оленя, готового стать для них дестриэ, и повести Лес за собой в великой брани?

Умереть, найти свою смерть в пылу кровавого сражения, больше никогда не родиться в этом мире, больше никогда не вернуться к корням, но побыть со своим супругом ещё один упоительный яростный миг, разделить с ним день, всего один день, но день великий, сияющий ярче всех прочих, что запомнится в веках и веках?

Умереть, навеки, окончательно умереть, но в объятьях того, кого она любит больше, чем любит Лес. Больше, чем любит свою землю.

Гоисвинта молчит. Молчит, боясь соврать, она не знает ответа на задаваемый вопрос. Я, ведьма осеннего Леса, ответа на него не знаю.

Держа одну руку на мече, я вхожу в круг стоящих камней. Меня со всех сторон обступают мегалиты. Опавшие листья при моём приближении поднимаются вверх, окружая меня золотой шуршащей вуалью.

Я иду к алтарю.

[1] Может означать «поездка», «путешествие», «верховая езда».

Глава 6

Кано[1]

Я вхожу в круг камней, и ветви смыкаются надо мной. На меня смотрит Лес и его обитатели, призванные Гоисвинтой. Вокруг меня люди, за моей спиной сражающаяся за свою землю королева, чьё оружие — сердце, бьющееся у меня в груди.

Передо мной настоящий, истинный алтарь Леса — древний камень, покрытый ярким в контрастных сумерках мхом. Лесу не нужны рукотворные церкви, он сам — жизнь, покрывающая всё в нашем мире. Не может существовать большего алтаря, чем поднявшаяся из недр земных твердыня, опутанная растением, живущим там, где нет земли.

За моей спиной наследная ведьма Леса, госпожа зимы, и её беловолосый супруг. За моей спиной умирающий верховный король, который жил со многими страстями внутри, и никто не знает, какой именно из них пагубных, тёмных он уступил.

Верховная королева Гоисвинта просит многого, она просит не одну жизнь, она просит армию. Просит её встать из древесных стволов и вступить в ожесточённый бой против надвигающегося врага. Она просит дерево встать против огня. Она просит последней, отчаянной битвы. Оттуда Лес может не выйти, не подняться больше над пепелищем.

Но Гоисвинте больше некуда идти. Мне — больше некуда идти. Нам, девам Леса, с рождения обречённым вступать в союз с королями этой земли, больше не у кого просить отцовской помощи и материнского наставления, но Лес древнее и мудрее нас.

Пусть время, замедляющее своё течение у самого Сердца Леса, могло уже предать нас и сделать нас ничем иным, как тенями, способными только двигаться, но не менять мир людей. Лес может уйти в туман. Лес может забыть про вековой наш договор. Лес имеет право, великое, вечное право нас отвергнуть, так как Лес нас породил и дал неизмеримо больше, чем мы имели право просить, больше, чем хватило у нас фантазии пожелать, потому как ни один младенец в утробе матери не умеет мечтать о рождении, возмужании, мудрости.

Время пришло. Так или иначе, мы должны начинать.

— Положите короля на алтарь, — приказываю я.

Сотник из воинов смотрит на Гоисвинту, ожидая подтверждения моих слов, и кивком она отдаёт добро. Я же смотрю на Ольгу и вижу, как глаза её наполняются слезами, а плечи начинают трястись, но, умирая от страха за отца и за нашу общую будущность, она не плачет. Плачу я, внутри понимая, как сейчас мертвеет в её душе то важное и нежное, что я так хотела бы сохранить. И я сохранила бы, не предай меня сестра, не прогони от порога прочь.

По смятенным движениям мужских рук я вижу: воины ещё не понимают, какой обряд нам предстоит. Они ждут не возвращения, а исцеления короля, они не осознают, с каким именно воинством они выступят плечо к плечу против врага, если Лес нас услышит.

— Ольга, иди в Лес и набери белладонны и болиголова, остролиста и папоротника, набери брусники и волчьих ягод. Они потребуются нам. — Ольга смотрит за круг камней и видит звериные глаза, испытующе блестящие в свете еле-еле поднявшегося над горизонтом солнца. Оно снова принялось клониться к закату, стоило нам остановиться. — Иди, дитя. Лес отдаст тебе всё необходимое, но торопись: Верод, рогатый привратник твоего священного супруга, идёт, желая отворить дверь Райкулле и остановить течение соков в стволах.

Девочка преодолевает страх и маленькой тёмной феей уносится за круг стоячих камней. Она проходит мимо красного оленя, мимо медведя, и они пропускают её безропотно, не обращая внимание на хрупкую фигуру, ведь их взгляды прикованы к грубым кожаным носилкам. В них возлагают на алтарь священного супруга земли туманов, холодной воды и сочной травы. Страны, возложившей на его голову корону с острыми зубцами.

— Сможем ли мы встретить здесь конец октября? — спрашивает меня шепотом Гоисвинта, подойдя ко мне совсем близко.

Ей страшно. Она не уверена в нашем успехе, и я разделяю её человеческий страх:

— Зависит от супруга, к которому ты вошла как дева Леса, сестра. — Я поворачиваюсь к ней, и взгляд мой ожесточается. — Ты говорила, что уйти в Лес — не моё решение, что он тоже выбирал. Но, сестра, если ты ликовала в тот час, когда верхом я покинула замок, ставший с того момента твоим домом, значит, на тебе одной лежит сейчас вся ответственность за грядущий обряд. Ты, а не я все эти годы сидела на троне рядом с этим человеком. И только на тебя ляжет вина, если он испугается смерти.

— Он готов, — сухо отзывается Гоисвинта, проглотив обвинение. — Он ничего не боится.

Ей горько. Она надеялась, что я уже не помню день, когда её интриги заставили меня вернуться в дом у Леса. Наверное, королеве хотелось увидеть, как старая вражда утихает сама собой и как со временем затягиваются долго гнившие раны. Вот только я не доставлю ей, получившей мужа и трон, удовольствия счесть всё между нами произошедшее неважным по той одной причине, что произошло всё давно.

Да, прошли годы, прошло почти двенадцать лет с момента рождения Ольги и ещё три мучительных года, в течении которых Гоисвинта не могла выносить здорового ребёнка. И всё это время ничего не занимало место в моей душе, кроме моих поделок и горя, приносимого людьми к моей двери.

Но к моему дому не являлась сестра, к моей двери не приходила Ольга. И человек, так горячо клявшийся мне в вечной своей любви, никогда не переступал порог моего лесного жилища. Только безутешные люди затерявшиеся в туманах, чьё горе и злость вывели их на свет горящих окон от двора короля зимы.

Теперь же всё здесь. И зерно, так давно посеянное в моём сердце, — зерно несогласия, обиды и ревности — уверенно протягивает молодые стебли к солнцу, непокорному времени. Я ничего не смогу сделать с этим пробившемся изнутри моего сердца чувством, и сражаться с ним из куртуазности я не стану. Я — ведьма. Я должна дать ему взрасти и увянуть, или же — сорвать и заварить в зелье. Иначе для нас всё потеряно. Иначе Лес просто не примет меня. Ни одну из нас.

Я иду к телеге, бесстрастно проходя мимо тела короля, пока его осторожно переносят к каменному ложу в середине круга стоячих камней и забираю последнюю флягу, где ещё сохранилась вода. Мою руку перехватывает сотник из воинства мужа моей великой сестры. Я смотрю ему прямо в глаза. Взгляд его теряет уверенность, а рука расслабляется на моём запястье. Уже больше из страха передо мной он объясняет:

— Это последнее.

— Тем ценнее.

Разворачиваясь, я возвращаюсь к алтарю и, расчистив от налетевших листьев выдолбленное в камне углубление, выливаю воду туда, у ног верховного короля земли туманов, холодной воды и сочной травы. Молодая вода в пророческой чаше отражает последние лучи солнца. Уставшее солнце не соглашалось нам святить. Мы его закляли. Мы его догнали, двигаясь по дороге из костей под присмотром трёхсотлетних буков и дубов, под взглядом пустых глазниц предков. Будь она благословенна, эта вода.

Ольга возвращается из Леса. Он дал ей нужные травы и ягоды. Я сплетаю их в пучки для обряда, перевязывая собственными волосами. Широким лезвием ножа обрезаю я седые пряди. Лес говорит со мной. Я слышу, чувствую, как под ногами дрожит земля, сотрясаемая сотнями копыт, как выдувают мощные ноздри горячий воздух, как огонь озаряет нижние ветки и сволы деревьев, выхватывая из благословенной мглы кору, как занимается сухая листва, как лай вырывается из оскаленных жадных пастей.

— Разденься, — велю я Гоисвинте.

Вздрогнув, она отвлекается от видения, которое ветер принёс и ей, оглядывается на меня и безропотно подчиняется, прикосновением к плечу передавая Ольге тот же приказ. Я вижу, как Гоисвинте стало легче от моего тона, словно ей снова дали расслабить руки, державшие вожжи уже много лет, словно входя сюда, в Лес, она вернулась туда, где не одинока, где всё ей знакомо.

И воспоминания невозвратимого времени детства, ощущение от близости черного моего плаща, запах простого шерстяного моего платья для неё — и защита, и отдых. Я злюсь на эти эмоции, но внимание моё перетекает к Ольге, чьи пальчики застыли на изукрашенном атласом вороте платья. Присаживаюсь перед ней на корточки, не жалея времени. Я отдала бы Ольге всё время моей жизни, появись у меня такая возможность.

— Ты останешься в нижней рубашке. Давай я тебе помогу.

С огромным, удовольствием помогаю я ей избавляться от золота в волосах и богатой сине-лазурной ткани свадебного платья. Снимаю всё это. Снимаю венчальный наряд. Словно бы очищаю от грязи. Пусть всё падает к подножью алтаря нашего Леса, пусть всё станет землёй, пусть! Я смотрю Ольге в глаза. Смотрю в глаза своей девочке.

— Ты никогда не станешь ведьмой Леса, если сама не захочешь. Ты никогда не станешь ничьей королевой, если не решишь так сделать сама. У тебя одна жизнь, и ни один трон, ни один король и ни один Лес не заберут тебя против воли, пока я здесь. И я не уйду, пока ты сама не сумеешь распоряжаться своим выбором. Ты поняла меня?

— Да, — говорит Ольга, но в глазах её я вижу тени сомнения.

Такая маленькая, она понимает, что я не могу обладать подобной властью. Такая маленькая, она ещё не понимает, что эта власть дарована ей одной.

— Сейчас всё будет так, как случается, когда ты обновляешь свой брак с господином зимы. Мы проведем обряд. Твой отец умрёт смертью, но потом он встанет заживо и поведёт новое воинство в бой. Так будет, и мы не можем иначе. Не потому, что этак решил Лес, но потому, что твой отец — верховный король и он так решил для своей земли, ещё только восходя на трон.

— Мне страшно.

Я благодарна Ольге за эти слова и обнимаю её, привлекая к себе в последний раз перед тем, как начать обряд. Затем мы отстраняемся, и я приступаю.

Пучки трав я располагаю по обе стороны умирающего короля, у ног его и у плеч. Ягоды растираю в каменной чаше, выдолбленной у его головы. Обнаженная Гоисвинта молча плетёт венки. Она не королева теперь, она дева Леса, послушница, пришедшая исполнить свой долг; она от него отворачивалась, но не забывала, так как вражеский меч на границах высоких берегов не давал ей забыть.

— Госпожа моя, — привлекает её внимание к себе пошедшая со мной воительница, — по вашим словам, многие из нас могли годами блуждать в тумане, и мир за пределами Леса изменился. Я здесь ради чести семьи. Могу я задать вопрос о том, имеет ли смысл моя борьба?

— Конечно, — отвечает королева, вместе сплетая травы.

— Мой отец был убит и уложен в постель, словно бы принял унизительную смерть, хотя мы знаем, что умер он, сражаясь с врагами нашей земли, пусть они и проникли украдкой в его покои.

— Я слышала об этом. Регнельд Сталерукий не твой ли родственник?

— Младший брат.

— Он — великий вождь собравший многие племена под свои знамёна с изображением красного ясеня. Даже не вождь, моя дорогая, он — король, союзник моего мужа в борьбе с великим злом, пришедшим на наши земли.

— Союзник? Но значит ли это…

— Да, — отвечает Гоисвинта, отложив почти доплетённый венок, и кладёт руку на мощное плечо воинственной девы, — он пошел на последнее сражение, придя под знамя с драконом. И пал под ударами огнепоклонников, как все пали на поле той битвы, защищая ваш дом и очаг. Весь твой род мёртв. Мне жаль, и прими мои слёзы, пусть сейчас я и не могу их пролить.

— Значит, моя война здесь, — заключает сухо и холодно воительница, обнажая клинок и вставая на страже у начала костяной тропы.

Не слушавшая их диалог Ольга передаёт мне законченный ею венок и ссыпает с разукрашенной соком ладони ягоды, обобранные с веток. На лицо отца ей смотреть страшно, и она отходит, принимаясь за венок для себя.

— Рогнеда, — шепчет король.

Я растираю ягоды.

Его пальцы, преодолевая слабость раненого и лихорадку ползут вправо, в надежде встретиться с моими руками. Семя. Семя сомнений, что он не ту женщину выбрал, что не та дева Леса села с ним рядом на трон, что не то чувство, не та любовь касалась его ночами, пускает жесткие корни в его отчаянно сражающемся со смертью сердце.

— Рогнеда, — повторяет он, взывая к нашему общему прошлому.

За огрубевшим лицом старухи[Я.1] [МЯ2] он видит женщину, которую сжимал в объятиях и называл своей королевой.

Я провожу черту ягодным соком по его сухому горячему лбу, рисуя прямую линию.

— Рогнеда, ты спасёшь меня?

— Не вас, но вашу землю, — отвечаю я.

Гоисвинта уже обнажилась, Ольга осталась в одной исподней рубашке. Снимаю одежду и я. На нас налетает холодный ветер последних часов октября. Моя сестра приказывает Ольге поджигать пучки трав справа от её умирающего отца, сама она касается огнём зеленых стеблей слева.

Обе они плачут и обе дрожат, но слёзы Ольги льются вниз двумя широкими солёными полосами по бледным щекам, шипят, падая на занимающееся на кончиках трав пламя; она дрожит от холода и нестерпимого страха, хотя недавно бесстрашно проходила мимо медведя и лося в поисках трав.

Глаза же Гоисвинты почти не покраснели, и слёз я не заметила бы, если бы не слышала, как они стекают, всего две, одна набежав на другую. Её дрожь мелкая, почти неразличимая глазу, нервная. Моя великая сестра одна понимает всю тяжесть на наших плечах, она одна знает своего мужа, знает, каким королём он стал и что он за человек.

Я начинаю тихо петь, и песнь моя рассказывает о древних временах и величии Леса. Конец октября приближается к нам, и мертвецы встают у круга камней вместе с лесными зверями. Бледные тени проходят мимо потемневших от дождя шкур, измученные лица проглядывают в дрожащем свете куцего пламени на травяных пучках — они один за другим гаснут, оставляя только тлеющие благоухающие кончики.

Воины видят их так же, как и мы. Видят их — и клыки хищных зверей, пришедших сюда для суда над верховным королём. Они обнажают оружие и встают кругом нас, будто могут нас и себя защитить от мощи заканчивающего года, истекающего октября.

Гоисвинта и Ольга соединяют ладони. Я обмакиваю пальцы в ягодный сок и рисую на их лбах линию и по три — на каждой щеке. Я беру за руки сестру и племянницу. Девочка, мать и карга — все мы трое стоим вокруг короля этих земель и готовы отдать его корням во исполнение его великой клятве нашей земле. Травы курятся перед нами, и мы медленно впадаем в транс, чувствуя, как мир соединяется с нами, как Лес соединяется с нами.

Я наклоняюсь над своим верховным королём, над повелителем нашей земли, не сумевшем защитить её железом меча. Я наклоняюсь над ним позволяя ему видеть мои глаза, и он приходит в себя и узнаёт меня, зовёт меня снова, словно бы раньше не звал, смотрит в глаза мои так, будто раньше никогда он в них не смотрел:

— Ты спасёшь меня.

— Пришло время вам умереть мой верховный король, — говорю ему я, и мои седые волосы колышет ветер, поднимающийся перед бурей, ветер качает мои обвисшие груди старухи. — Время вам умереть, мой верховный король. Только так земля ваша сможет возродиться.

— Нет, — шепчет он, и руки его сжимают меч, положенный ему на грудь, — нет! Уйди! Прочь, прочь от меня, ведьма!

Я в немой ярости смотрю на Гоисвинту, а она молчит, только глаза у неё расширились от страха и тело её сотрясается в отчаянной дрожи. Она ничего не может поделать. Она не смогла объяснить своему мужу реальность соглашения между ним и Лесом, реальность священной супружеской связи между ним и его родной землёй. Он до последнего считал это не более чем условием, при которых граничащие с Лесом племена согласятся с его властью и встанут под его знамёна. А теперь он хватается за призрачную нить между нами, как за жизнь.

Я верю, я вижу: верховный король хочет жить не из алчности. Конечно, он собирается встать и вернуться в бой, который, как ему, должно быть, кажется, он оставил не более, чем на час. Но это неважно, и помыслы, и верования его не важны сейчас, в священном кругу камней, когда к нам приближается целая армия, возглавляемая проклятой герцогиней из железа и лепестков диких роз. Неважно сейчас, когда время октября снова истекает, и поступь копыт, и звон связки ключей всё ближе и ближе. Мы недостаточно отошли вглубь последнего дня, и у короля нет времени метаться при выборе.

— Вы умираете, и вас ничто не спасёт, — говорю я, наклонив к нему ближе лицо. В блуждающих тенях немногих зажжённых огней, на фоне метущихся темнеющих крон оно выглядит[Я.3] [МЯ4] ужасающе. — Вы больше ничего не можете сделать сейчас ради своей армии, ради своей страны — только прекратить жить по собственной воле.

— Что говоришь ты, ведьма? — скалится на меня король. — Как я могу по своей воле перестать жить? Я веду за собою войско!

Я снова сморю на Гоисвинту. Она сейчас должна упасть на колени, взять его руку в свои и напомнить те многие речи, которые она говорила, объясняя древний обряд, в чьём центре теперь находится верховный король. Но она стоит. Перестав дрожать, замерев, как статуя, и я чувствую: меня предали. Лес предали. Король принял другую веру.

Гоисвинта слишком увлеклась ролью королевы просвещённой[Я.5] [МЯ6] страны. Слишком часто улыбалась, когда ей говорили, как не похожа она на древних дикарей, слишком часто забывала претворять через себя волю Леса и объяснять наши силы, и нашу власть, и надежду, а ведь её так просто предать, если забыть про древние наши обычаи!

Она его не обратила. Это он обратил её.

Я вижу, как звери один за другим отворачиваются от круга камней и уходят назад в родной Лес, а их место занимают призраки. Один огонёк за другим занимается в чаще, маня к себе, желая заманить в ловушку. Поднимается ветер. Ветер, непокорный уже сестре моей фее.

— Войско! Воины мои, сюда! — зовёт король. — Перед вами ведьмы, нечистые духи! Защитите меня от них! Вызволите и я вернусь на поле боя здоровым!

Я оборачиваюсь, и действительно — воины поднимают оружие и встают против нас. Они верили нам, но слово верховного короля для них — закон, и они сами видят: мы в колдовском месте, и сами видят духов октября, привлеченных шабашем. Сотник приказывает обнажить оружие. Обличает, что мы не женщины, а злые духи, принявшие их личины.

Сотник приказывает нас убить.

Время октября истекает.

Я слышу поступь Верода.

[1] Может означать «факел», «язва», «воспалённая рана».

[Я.1]Сколько лет Рогнеде, что она уже старуха? Сколько лет ей было, когда она стала ведьмой Леса, не став королевой? Я думала, лет тридцать плюс прошедшие пятнадцать – ей сейчас сорок пять, но как будто не очень старуха.

[МЯ2]возможно она и не очень старуха, но она так себя ощущает

[Я.3]Как будто было пропущено слово

[МЯ4]нет, речь про её лицо

[Я.5]Насколько корректно по отношению к тем временам?

[МЯ6]мне кажется достаточно. В отношении диких племён они себя считали просвещенными

Глава 7

Гебо[1]

Сотник идёт на меня, но я не думаю сопротивляться. Меня не беспокоит его одинокая атака, его беззубая злость. На нас идёт армия, целая армия, и под копытами её стонет земля. Я бросаюсь к алтарю, встаю на колени перед ним, посередине, ровно между чашею с чистой водой и чашею с ягодным соком. Я кладу на камень ладони, и я призываю Лес мне на помощь. На помощь, не в бой. Заклинаю всей доступной мне силой и зову, зову, зову тёмное и густое прямо из его чащи.

Сотник достигает алтаря первым и бесстрашно кидается в бой против обнаженной старухи с морщинистым телом и выпирающими костями позвоночника. Старухи, стоящей к нему спиной на коленях перед замшелым камнем. Он, не зная сомнения, заносит меч над моей головой, но Гоисвинта призывает себе на подмогу порыв ледяного ветра, и тот кидается ему в лицо с такой первобытной силой, что сотник сбивается с шага, с трудом устояв на ногах. Он допустил последнюю в его жизни ошибку.

Одновременно с призванным ветром, сама Гоисвинта прыгает на него через алтарь, на пути хватая меч своего умирающего мужа, и одним движением вспарывает воину горло. Конечно, он отразил бы удар, не проведи на ногах он больше двух суток, доводя тело своё до полного изнеможения, но всё случилось как случилось. Лес не простил ему слабости.

Я молюсь. Молюсь и молю великий Лес ответить на мою великую просьбу. Послать всё возможное, привести мне тех, кого он может для меня привести. Я молюсь, снова и снова повторяя заклятие на полузабытом языке. Его, его звучание Гоисвинта клялась оживить в стенах замка, оставшегося закрытым для меня. Его, его Гоисвинта предала.

Воительница, пошедшая со мной, также давно обнажила оружие. Она подходит к воинам, ведомым своим сотником, сзади. К воинам, забывшим о ней, видящим только призраков, собравшихся у круга.

Они видят обнажённую королеву, ставшую ведьмой. Та стоит с гуляющими свободно в холодном ветре волосами, с обнаженным мечом, выкованным трижды. Его, символ верховенства короля над в этими земелями, она подняла с камня, где лежит их умирающий король.

Они видят своими глазами, как всё, о чём шептались при дворе, оказалось правда. Видят: их королева — не та, за кого себя выдаёт, она так и осталась не более чем лесным злым духом, принявшим обличие женины, и теперь она готова отнять саму жизнь их короля, сожрать её, и, сражаясь с ней, они сражаются со всей тёмной магией мира. Против своей земли.

Я чувствую, как Лес наконец отвечает на мой призыв. Я чувствую, как его сила проходит сквозь меня, рождаясь где-то внутри, ниже лобка, и пронзает всё тело, расползаясь по нервам подобно ветви, разрастающейся у меня в животе и груди. Не в силах противостоять нарастающим одновременному наслаждению и напряжению, я выпрямляюсь, выгибаю изборождённую морщинами спину и вижу, как на мой зов приходят они.

Они: черноспинные, крылатые, с острыми жвалами и о множестве ног. Жуки. Летят огромной стаей, застилающей небо под опадающими кронами. Они летят сквозь Лес, срывая венки с наших голов, делая бессмысленными любые мечи, любое воинское оружие.

Ольга, срываясь на плач от страха, ползёт на каменный алтарь к своему отцу и пытается то ли скрыться в его объятиях, то ли самой его укрыть от тысяч и тысяч блестящих в свете восходящей луны черных панцирей, оглушительным жужжанием проносящихся через круг стоящих камней, пронизывающих насквозь бредущих к нам призраков.

Гоисвинта не удивляется вою роя за своей спиной и не вздрагивает, когда в её поясницу и лопатки ударяются первые насекомые. Одновременно с ними она, без единой защиты на теле, кроме росписи ягодным соком и венка, бросается на воинов, когда-то дававших клятву её защищать, и громит их в час, когда всё вокруг погружается во мрак, оставаясь спокойной. Она понимала, что однажды она вернётся, она понимала: Лес её ждал. И сейчас час ответа за все её грехи наступает, одновременно обрекая и окрыляя её. Она — королева-ведьма.

За Лес, от которого она ждёт новой огромной армии, она воюет, сражаясь вместе с ним, на его стороне, становясь сама частью порыва его ветра. Она не боится за себя, потому как верит в защиту Леса абсолютно, и я снова где-то на задворках мыслей поражаюсь её уверенности в покровительстве Леса после всего сотворённого ею, после всех её горьких предательств как властвующей верховной королевы. После того, как позволила она королю забыть суть древних обетов.

Моя воительница тем временем нападает со спины на дезориентированных, парализованных страхом воинов. Увы, им не дано выстоять против всей магии мира, против маленькой доли магии Леса.

Жуки уносятся прочь, оставляя на примятой траве в каменном круге только трупы. А из живых — трёх ведьм, двухв. Он держит на вытянутых вперёд руках свой клинок у ног своей королевы. Глаза перед Гоисвинтой он опустил.

— Госпожа, — говорит он, — я присягал вам как королеве и сейчас обновляю клятву. Я служу вам.

— Почему? — холодно спрашивает она.

Я насторожена. Продолжаю следить за тем, как жуки, унесшись вперёд, облепляют стволы деревьев и последнюю их листву, как они вгрызаются в кору и листья. Скоро. Скоро просыпающиеся соки очнутся. Скоро, скоро моё заклятье войдёт в полную силу.

— Я вырос и был воспитан в уважении к Лесу. Мой отец — странствующий бард и, как я думаю, вестник Леса, а самого меня зачали во время празднования весеннего равноденствия в озёрной воде. Я понимаю, чем клялся наш король. Я понимаю суть и тяжесть нашего подвига. Вот почему мой меч служит вам, моя госпожа.

Я издаю крик. Потому как чувствую — жуки разбудили древесные соки. Вот и лесная кровь двинулась вверх по стволам, и ветви начали вырабатывать горький ядовитый секрет, способный отпугнуть черноспинный рой. Ядовитые пары легко растворяются в воздухе и переносятся с ветром, предупреждая собратьев о совершающемся нашествии, чтобы другие стволы и ветви могли заранее пробудить свои соки и выработать яд. В природе на такое уходит много времени, но в Лесу его течение ускоряется от Сердца к периферии, и я безжалостно использую магию моей сестры.

Гоисвинта, слыша мой призыв, простирает руки, рождая ветер там, там, где насыщается яд, и именно он опускается смертоносным невидимым покрывалом на наших врагов. Солдаты-огнепоклонники один за другим хватаются за горло. Факелы их падают в пожухлую листву, от занимающегося пламени шарахаются лошади, срываются с поводков псы.

Я вижу сияющие глаза проклятой герцогини из железа и лепестков диких роз. Вижу её одеревеневшую руку. Своё уродство она укрыла плащом прочь от суеверных взоров, вижу, как гарцует под ней опьянённый нарастающей паникой конь и слышу, как она кричит, ударяя пятками его по мускулистым бокам, посылая в галоп.

— Защищайтесь, — приказываю я. С моего обращённого к восходящей крупной, оранжево-желтой луне лица падают бусины холодного пота. Отдав всю себя Лесу, я дышу часто и неровно, хватая ледяной густой воздух обескровленными губами.

Гоисвинта возвращается взглядом к воину, отдающему ей меч. Когда она призывала ветер, то оказалась рядом с ним прямо незащищённым своим животом, и он мог насадить её на сталь одним только движением. Но он остался склонённым и смиренно ожидающим её решения.

Она берёт его меч и передаёт ему же рукоятью вперёд тем же движением, каким раньше я приняла служение воительницы, соединившей свою месть с обетом вернуть армию мужа королевы.

Конь мчится во весь опор на нас, выдыхая пар из ноздрей. Он несёт прямо по костяной дороге на нас наездницу, связанную со мной единой нитью проклятья. Она слышит меня и меня чувствует и знает точно, где я нахожусь. За её спиной набирают силу факелы передового отряда всадников, как и она, не потерявших самообладание. Здесь, на костяной дороге, они могут развить всю доступную дестриэ скорость и обрушиться на нас удар такой силы, что его невозможно будет отразить.

Что я наделала, прокляв её. Что я наделала!

— Они нас растопчут! — оборачивается ко мне Гоисвинта. Шею её, руки грудь и живот покрывает тёмная кровь её врагов. Волосы пляшут на холодном ветру. — Поговори с королём ещё раз! Объясни волю Леса! Объясни волю страны, которую он клялся защищать!

«Но он твой муж! Ты забрала его у меня, считая, будто ты лучше справишься, мелкая, слабая девчонка!»

Я оборачиваюсь, собираясь встать, и вижу, как над Лесом поднимается Верод. Как своими рогами он помогает взойти луне, как кроны дубов, буков и елей закрывают его чресла и метутся в набегающем ветре по мере того, как он продвигается вперёд, занося и занося ключ для сакральной двери между мирами, сплетённой из корней и ветвей всех деревьев Леса. Как горит в его когтистой тонкой женской руке фонарь из жуткой огромной репы, освещающий не наш, а другой мир.

— Мы не успеем, — пытаюсь я закричать, но из горла исторгается глухое хриплое карканье. — Мы должны уходить дальше в Лес!

Усилием воли я поднимаюсь, не оборачиваясь на удлиняющуюся линию из факелов на костяной дороге. Я приказываю себе не слушать и не слышать, как от проносящейся мимо бешеной скачки разлетается вдребезги враставший веками в древесный ствол череп.

Острая боль простреливает моё тело от левой ступни до самой груди, и я валюсь вниз, на тело моего короля. Старое тело подводит меня. Холодная сталь касается моего горла, и я поднимаю подбородок, следуя движению кинжала, дрожащего в руках умирающего.

— Изыйди, оставь тело моей госпожи, болотная ведьма! — приказывает мне властитель людских земель, проигравший войну, и глаза его блестят набухающими слезами. — Оставь это тело, верни мне возлюбленную мою Рогнеду. Верни мне даму моего сердца!

— Ты никогда не любил меня! Ты отверг меня, зная, что я ношу под сердцем твою дочь! Отверг из страха! Старая дева Леса не принесёт тебе много наследников: вот как ты думал! — кричу я, скалясь на него, и мой искренний крик лишает верховного короля сил, а я говорю ему холодно: — Для врагов своей земли ещё придержите кинжал свой! Здесь много тех, с кем должно вам сражаться! Сестра!

Успевшая облачиться в нижнюю рубаху Гоисвинта кидает ворох нашей одежды в ноги мужа, прихватив с остальным какую-то вымокшую в крови тряпку. Помогает мне схватиться за его носилки. Вместе мы стаскиваем тело нашего верховного короля с возвышенности алтаря. Такое грубое обращение даётся раненому тяжело, и кинжал выпадает из его обмякшей руки на холодную пожухлую траву. Поднять бы, да времени нет.

Переборовшая страх Ольга помогает нам. Она плачет и воет, но её маленькие пальчики до белизны вцепляются в кожу носилок её отца и её босые ступни намертво упираются в осеннюю землю, и листья вокруг нас снова застывают в воздухе, пока мы делаем первые шаги к грани каменного круга.

— Защищай их! — отпускает воительницу к нам принесший клятву верности воин, и один устремляется к началу костяной тропы.

Он встаёт, ожидая, пока всадница, галопом мчащаяся к кругу стоящих камней, налетит на него всей своей мощью, и я понимаю, как мне надлежит поступить. Бросая свою сторону носилок в руки подбежавшей воительнице, я бегом возвращаюсь в центр круга, и запрет Леса для герцогини Реканды приближаться ко мне заставляет её осадить коня.

Тот поднимается на дыбы, будучи не в силах совладать с горячей своей кровью. В него врезается следовавший за ним след в след дестриэ, и чемпион моей сестры, стоящий у круга камней, устремляется к ним.

Сначала он верно направленным выпадом поражает третьего, успевшего остановить коня всадника, затем отнимает жизнь у упавшего, так как он придавлен животным и не может встать. Герцогиня обрушивается на него, но она однорука и держать оружие ей непривычно. Воин легко выбивает из её руки меч, а над ними растёт, над ними трясёт ключами великий рогами Верод, и чресла его колышут темные вершины, и шелестит, шелестит господин октября Верод по кронам лесным выпущенным длинным своим языком.

Я же бегу назад, к королю. Вместе с остальными хватаю носилки и оттаскиваю их за границы каменного круга, в чащу. Нас сразу же обступают мертвецы, прорвавшиеся через неплотную уже границу миров. Они хватают нас за волосы, за руки, за груди. Они непрестанно нашептывают на ухо страшные вещи, они кричат и стонут, и Ольга кричит от ужаса, перебирая своими маленькими ногами, пятясь вместе с неподъёмными носилками.

Воин напоследок перерезает горло скакуну без седока, наносит тяжелый удар герцогине, но тот она принимает одеревеневшей рукой и несётся к нам. Как только чемпион моей сестры присоединяется, мы все ускоряем шаг, и я освобождаю от тяготы Ольгу, веля ей ступать впереди и смотреть, куда мы идём, выбирать нам дорогу. Она безропотно слушается. Мы все чувствуем призраков, но она одна теперь смотрит им прямо в лицо. И я знаю, о, я знаю: королевна Ольга рождена той, кто сможет выдержать их взгляд.

Я вижу огни факелов, мелькающие в кольце камней. Кони слишком рискуют в чаще, начинающейся отсюда, они могут переломать ноги. Несколько всадников спешиваются и вслед за герцогиней идут строго по нашим следам.

Листья вокруг нас в воздухе застыли на месте. Они не падают, но и не поднимаются назад, чтобы прирасти к веткам. Мы движемся слишком медленно, силы наши скоро начнут иссякать, а последний час октября приближается с неизменной скоростью. А воины, не скреплённые со мной связью проклятья, приближаются быстрее, гораздо быстрее, чем мы уходим, и они видят нас, видят нас взором своей предводительницы, как если бы дело происходило не в Лесу, близком к полуночи, а при свете ясного дня.

Я снова оставляю свою ношу. Облачившись на ходу в нижнюю рубаху и подобрав с земли длинную палку, иду назад, ближе к воинам, на этот раз не надеясь, что сила проклятья меня защитит, но мне, как и Гоисвинте ранее, и не нужна никакая защита, ведь Лес со мной.

Я кричу слова на древнем, забытом этими воинами языке, я черчу ногтем на коре великие руны, я поднимаю вверх посох, которым мне стала упавшая ветка простого дуба, я иду вперёд, прямо к концу октября, хотя в грудь мне целят из лука. Я не боюсь, я ничего не боюсь, и поэтому боятся меня.

Я вонзаю посох в землю, и к нему летят призраки. Стремятся, сходятся воедино, роясь, словно пчёлы у полного нектаром цветка. Для них он маяк, для них он светоч, обещающий им наконец искупление, обещающий им наконец покой.

Воины передо мной видят призрак короля прошлого. Он, как хозяин, протягивает шкворчащий, только отрезанный острым ножом кусок кабана на пиру. Лучший кусок, первый кусок — доля героя. Тот, кто возьмёт желанный кусок, эту плоть, пропитанную соком ягод и ароматом трав, тот поднимется над остальными, тот возвысится. Тот получит всё, причитающееся герою, станет героем, не совершая многотрудных подвигов, грозящих смертью.

Вонзишь зубы в истекающий жиром притягательный призрачный бок кабана из мира духов — и станешь тем, кем всегда мечтал стать. Ты смотришь, смотришь на этот кусок и не замечаешь, как вокруг стягивается круг призраков, как они застилают тебе глаза, как хватают тебя не только за руки и ноги, как полупрозрачные пальцы их протягиваются сквозь кожу и кости и сжимают самоё твоё сердце, одним движением заставляя его остановиться.

Кто-то кричит. Кто-то проснулся, очнулся от морока. Стрела срывается с тетивы, но воин метил неверно, и наконечник лишь оцарапывает мне руку. Они с товарищами встают плечом к плечу, пытаясь отразить атаки призраков, но они всё ещё чужие в иномирной стране и не знают, как правильно сражаться с ними, что и кому из них следует говорить, кому и чем надлежит грозить.

Я бегом возвращаюсь к остальным, готовясь подхватить с остальными носилки, когда вижу оленя. Рослый белый олень стоит рядом с умирающим королём, и его почти перламутровую в свете восходящей луны шерсть гладит Ольга, глубоко забираясь в неё пальчиками. На рогах оленя висят, колеблясь от ветра и мельчайшего движения головы, полосы кровоточащей плоти. Кажется, будто он вспорол рогами брюхо одного из врагов короля своей земли, но я знаю — то всего лишь бархатистая кожица, её олени яростно счесывают с рогов в нынешнее время года.

Я знаю, почему он пришел к нам, белый олень. Изгнанник из стада, он достаточно смел, и он принял решение, когда остальные колебались. Ему всё доставалось сложнее, и он так привык сражаться, что готов весь Лес погрузить в ярость отчаянной схватки. Он — колдун своего стада, он также стоит на границе, также стоит на острие, и поэтому я чувствую его, а он — нас.

Остальные скрепили вместе ремни, соорудив подобие упряжи, и почти закончили пристёгивать носилки к новому помощнику. Опомнившись, я присоединяюсь к ним. Ольгу мы сажаем на спину животного, наказав держаться крепко, и она, наездница с малых лет, умело стискивает его бока.

И мы бежим.

Я вижу, как летят наверх опавшие листья, как восходит холодное осеннее солнце, появляясь с запада, как его вечерний свет всё светлеет, обнимая ласково расшитые багрянцем и золотом, роняющие вверх ало-желтые слёзы деревья, как начинает моросить мелкий дождик, прошедший здесь перед началом сумерек. А потом один из ремней рвётся, а олень, словно не замечая этого, уносится вперёд. Я принимаюсь бежать быстрее, из-за усталости и отчаяния мне кажется, будто я смогу догнать и снять с его спины Ольгу, но неожиданно животное падает.

Я подбегаю к нему и понимаю, что из его бока торчит стрела. Оборачиваясь вижу, как воин, присягнувший Гоисвинте, опускает лук. Должно быть, мужчина испугался, как бы олень не унес Ольгу в чащу — тогда бы мы не смогли найти её больше. Он ошибался, но сейчас уже ничего не исправить.

Я обламываю древко. Олень поднимается, бросает на меня последний взгляд и скрывается в чаще. Я поднимаю Ольгу на руки и, ласково поглаживая, несу к остальным. Мы не разговариваем.

Совершенно обессиленные, все опускаются на ковёр из листьев. С ребёнком на руках, я встаю над королём. Я вижу его слёзы, но ни о чём не спрашиваю. Отдаю Ольгу матери.

Не разводя костра, все засыпают.

Я сажусь на колени и холодно смотрю на кровь из плеча, рассечённого стрелой. Я не хочу спать. Лес продиктовал свои условия, Лес назвал свою цену, и, никогда не противясь Лесу, я её принимаю — я понимаю, что до своей смерти спать не буду уже никогда.

[1] Может означать «дар», «копьё».

Глава 8

Вуньо[1]

Я отхожу от остальных, вверяя их Лесу. Перед тем, как облачиться, я спускаюсь к ручью, легко прочитав в мыслях моего векового господина, где можно найти воду. Я промываю рану. Закрывая веки, я вижу рой призраков, смешавшихся телами и конечностями в странном улье вокруг привлекающего их посоха. Вижу глаза воина, стреляющего в меня, глаза юноши, почти мальчика. Несложно представить, как рвался он в бой и как только сейчас понял страшную суть похода, куда отправились они с товарищами под рукой возжелавшего нашу страну короля. Лес сейчас всеми нами владеет. Лес не пощадит никого.

Я отрываю подол нижней рубахи по утку́, простирываю ткань, жалея, что нет времени её прокипятить с травами, и накладываю давящей повязкой на рану. Одеваюсь. Теперь для нас обоих, меня и верховного короля, нужно набрать кореньев и крапивы. Они замедлят кровотечение.

Но перед тем, как уйти, я прошу ручей показать мне преследующую нас армию. Воды разрешают мне видеть. Я наблюдаю за тем, как воины падают от удушья, потому как яд, выделяемый деревьями, парализует жуков, но одинаково действует на всех, и легкие человека останавливает он с такой же лёгкостью.

Но вот оброненный факел встречается с многоцветным лесным ковром, и под верхним слоем опавшей листвы, промоченной недолгим дождём, всё-таки занимается пламя, схватившееся за лёгкую пищу.

Упавший на колени рядом с пламенем воин чувствует облегчение. И, вновь обретя дар дыхания, кидает и кидает сухие листья в огонь. Он кричит о своём открытии остальным, и вот уже по всему Лесу полыхают костры. Воины верят, что их бог, хранящий внутри ранящего пламени тьму, спас и охранил их от ведьминого промысла.

Я отворачиваюсь от резвящегося водного потока и собираюсь вернуться к остальным, набрав по дороге нужное для лекарственного взвара, когда чувствую, как Ольга оставляет лагерь. Замирая, я прислушиваюсь к своим ощущениям и ведьминым зрением вижу, как несмотря на усталость девочка просыпается в объятиях матери и внимательно смотрит на место, где упал белый олень.

Вижу, как она поднимается, как идёт к кровавой луже, смотрит, как дождевая вода разбавляет багрянец крови, словно пролившийся с червонных крон, как падающие новые листья укрывают место, где свершилось предательство, где злом было отплачено за небывалое, смелое добро. Ольга идёт по кровавым следам дальше в Лес.

Держась на почтительном расстоянии, я следую за ней, подрезая на ходу стебли крапивы под корень. Её едкие листья давно уже не жгут моих мозолистых рук. Ольга проходит всё дальше и дальше. Маленькая, она будто не ведает, насколько далеко мог уйти раненый олень. Но вот она видит его.

Ведун рогоносного народа, жемчужношкурый и гордый, он упал и беспомощно лежит на земле, но он ещё жив. Я кладу руку на меч в готовности прийти на помощь в случае необходимости, но Ольге не нужно моё заступничество. Ей не нужны никакие чужие глаза.

Завидев её, олень дёргается. Приподнимает голову, оборонительно выставляя рога, но девочка касается их, покрытых окровавленными ошмётками плоти, маленькой своей ручкой, и трогательные пальчики ласкают грозное оружие короля лесов. Олень бессильно роняет голову. На губах его собралась кровавая пена, дышит он тяжело и шумно. Алая струя широкой линией украсила перламутровый бок, темнеющий под усиливающимся дождём.

Ольга встаёт перед ним на колени. Обнимает за шею и плачет, утыкаясь лицом в пахнущую густым пóтом шкуру. Она просит прощения за предательство, просит прощения за утекание жизни, за эту кровь, разбавляемую небесной водой, поднимающейся с темной листвы, за то, что Олень уходит к корням и она ничего не может сделать.

Эта гонка, этот бег ради невозможного рассвета, это напряжение каждого мускула их тел, слившихся воедино друг с другом и Лесом, сделала их чем-то большим, чем роднёй, чем-то глубинно единым, одинаковым по крови, по воздуху, который они вдыхали — и вот единство распадается.

Девочка плачет. Плачет и плачет. Олений глаз следит за тем, как медленно торжествует солнце в короне из полыхающих облаков, как контрастно очерчиваются листья в траурном угасании, и уходит, возвращаясь в Лес, чтобы родиться снова, когда корни его отпустят. Я всё ещё не подхожу. Я даю Ольге рыдать, оплакивая жестокость. Она слишком дорого нам обойдётся: после совершённого убийства весь Лес знает, как мы относимся к друзьям.

Пора двигаться. Положив руку на рукоять меча, я делаю шаг вперёд, но слышу, как Ольга резко осекается в плаче. Я сама замираю от этой перемены и присматриваюсь к Лесу. Действительно, впереди от Ольги в густеющей чаще брезжит притягательный желтый огонёк.

Девочка встаёт. Дитя феи воздуха Гоисвинты, она понимает, как опасно следовать за блуждающими огнями, но чувствует, что мерцающий впереди свет зажжен специально для неё. Только для неё. Я её не останавливаю. Я рядом. Она может исследовать Лес без страха, пока я за её спиной.

А пока пусть наши воины и моя великая сестра поспят чуть подольше и наберутся сил. Скоро нас ждёт ещё один изнуряющий переход в погоне за солнцем, однако блуждающие огни не так просты, как легенды, которые о них слагают люди.

Приманивающие путников существа иногда очень чутко прозревают людские души, и потому я следую за Ольгой на безопасном расстоянии, не теряя её из вида. Она идёт вперёд, словно приворожённая. Отчего-то мне чувствуется, будто она так ищет утешения, что даже любой разговор, любой способ отвлечься сейчас ей поможет.

Огонёк остаётся на месте, всё разрастаясь в размере, затем распадается на несколько, и одновременно с этим становится слышен скрип, знакомый мне, но словно оставленный в прошлой жизни. Я продолжаю держать руку на мече. В Лесу постепенно обретает очертания настоящий ткацкий станок с рядом лампадок над ним. За ним сидит рыжеволосая женщина, увлечённая своим делом. Её зелёное платье напоминает по цвету ивовые листья, а украшения в волосах — игру света на водах пруда.

Я ускоряю шаг, спеша изо всех сил. Я знаю её. Меня пугает не сам приход Пряхи Осеннего Леса к оставшейся в одиночестве в чаще волшебного Леса дочери короля, а то, как бесстрашно Ольга, зная, кто перед ней, всё равно приближается к волшебной властительнице призрачного Четырёхдневного двора.

При виде девочки, выступившей из чащи, волшебное существо поднимает на неё голову, но не останавливает работу. Некоторое время они смотрят друг на друга молча, а потом женщина с рыжими волосами и белыми бровями приглашает её:

— Подойди, дитя. Сядь рядом, раз уж ты не боишься меня.

Ольга подходит и действительно занимает на скамье место подле Пряхи Осеннего Леса.

— Ты умеешь ткать? — интересуется женщина ласково.

— Да, — скупо отвечает Ольга, но потом смягчается, разглядев волшебное орудие перед ней, — но не на таком станке. Вместо нитей здесь действительно волосы?

— Конечно, как и рассказывают у огня в твоём краю.

— Вы теперь украдёте меня?

Волшебная дева смеётся. Её смех напоминает перезвон серебряных колокольчиков, какие девушки заплетают себе в волосы в день весеннего равноденствия, когда у рек полыхают костры, и юноши с завязанными глазами пытаются угадать по их перезвону свою суженую.

— Конечно, тебе ещё далеко до взрослой женщины, но уж на младенчика ты никак не походишь, моя королева.

Ольга отстраняется от неё, отсаживаясь дальше на лавке:

— Не называйте меня так, ведь моя мать жива!

— Конечно, жива, моё дитя, вот только я вижу не только настоящее. Время придумало ваше племя, мы же свободны от него. Сядь, повернись ко мне спиной и расскажи о своих печалях, а я пока заплету тебе волосы, уж больно ты растрепалась в этой безумной лесной скачке.

Ольга колеблется несколько ударов сердца, а потом решается повернуться. Она не знает о моей поддержке и, видимо, решает, что против силы и ловкости лесного народца она всё равно не сможет ничего сделать, спиной ли к ним повернётся или лицом.

— Какой груз у тебя на душе? — участливо спрашивает королевну Пряха.

Подумав немного, Ольга рассудительно отвечает:

— Вы верно сказали: я ещё не взрослая женщина. Слишком мала — и не смогу вести за собой войско, слишком мала — и муж к моим советам прислушиваться не будет, если мне сыграют свадьбу, но между тем я всё-таки хочу сама распоряжаться своей жизнью. Думаю, с таким желанием к вам приходит каждая, кто недовольна тем, какой уготован ей жребий.

— Не все такого хотят, — отвечает ей волшебное существо, доставая из поясного мешочка богато украшенный костяной гребень. — Многие мужчины и женщины до того боятся самостоятельно отвечать за свои поступки, что избирают земных королей, возводят с ними на престолы дев Леса и сами склоняют головы перед их судом. Четырёхдневный Двор не таков. Ты не похожа на всех этих счастливиц, навсегда закрывших для себя дверь разума, и правильно делаешь, если печалишься оттого. Тебе предстоит долго скитаться по земле ногами и думами, прежде чем ты поймёшь, как выглядит твоё счастье, какой у него запах, какой вкус.

— Отец и мать хотели отдать меня королю огнепоклонников в жены.

— Тому не бывать, — спокойно возражает женщина, принявшись распутывать её колтуны умелой рукой.

— Но я бы… — помрачнев, отзывается Ольга.

— Говори, дитя, и ничего не бойся.

— Их войско сейчас мчится за нами со своим королём во главе. Моя родная тётка Рогнеда использует магию Леса против них. А вдруг в конце их и нас останется совсем мало? Вдруг мне всё же придётся заключить с ним брачный союз ради прекращения всего… всего ужаса?

Выслушав смятённые речи Ольги, Пряха Осеннего Леса задумывается на секунду, а потом обращает свой взор на ткацкий станок.

— Посмотри сюда, дитя. Это, — она выделяет из многих всего один волос, — жизнь короля-колдуна огнепоклонников. Ты можешь прервать её прямо сейчас.

Девочка не моргая смотрит на человеческие волосы, служащие нитями в небывалом ткацком станке. Женщина же возвращается к её причёске, осторожно расчёсывая волосы цвета цветочного мёда. Я напрягаюсь всем телом, наблюдая за тем, как смотрит и двигается каждая из них. Ольга, как мне кажется, подаётся к ткацкому станку ближе, но потом тело её оседает под гнётом уныния.

— Я не стану.

— Почему, дитя?

— Пока у огнепоклонников единый король, с ними можно договориться. Без него каждый отдельный вождь сам станет решать за воинов под своей рукой, и они из гордости друг перед другом никогда не придут к согласию. Так меня учил отец. Я послушная дочь, и я не стану только больше увеличивать угрозу, и без того повисшую над нами.

— Когда войско останется без вождя, начнутся распри. Армия сможет развалиться изнутри, не добравшись до вас, так же, как волна разбивается о прибрежные скалы, не донеся до берега свою разрушительную силу.

— Но этого может и не случиться. Они могут объединиться над общей задачей, и не имея лидера. Тогда для достижения согласия между ними и нами придётся договариваться с вождём каждой группы отдельно, я так не смогу. Нет, госпожа, я неразумное дитя, и мне не хватает мудрости прозреть всё точно. А значит, я оставлю эту нить как есть.

— Неразумные дети рассуждают не так, — сладко улыбается женщина из волшебного народа и снимает со своего платья зеленую атласную ленту.

— Ольга!

Девочка срывается и бежит со всех ног, когда я зову её:

— Ольга!

Она немного меняет направление, стремясь спрятаться у меня за спиной. Я обнажаю меч и прячу её под плащом, закрывая своим телом. Пряха Осеннего Леса мигом вырастает передо мной. Обман её раскрыт, и она, уже не таясь, скалит острые зубы.

— Благодарю вас за науку, госпожа, — вежливо обращаюсь я к представительнице волшебного народа, выставив перед собой клинок. — Королева Ольга благодарит вас, ведьма Ольга вас благодарит.

— Может, и ты хочешь подойти к моему станку, Рогнеда? Может, ты хочешь обрезать нить-волос герцогини из железа и лепестков диких роз? — щерится Пряха Осеннего Леса.

— Хочу, — не скрываю сердце я, — но больно цена дорога. За такую услугу ты вплетёшь мне ленту в волосы, сделав своей рабыней и послушной тенью. У меня на свою жизнь другие планы.

— Ты всё ещё мечтаешь о наследнице, — почти плюёт мне в лицо Пряха Осеннего Леса.

Я замахиваюсь и даю ей пощёчину пучком собранной крапивы. Травы оставляют у неё на лице неестественно обширный ожог. Она снова щерится, но не нападает. Вместо этого она удаляется, и с каждым шагом всё бледнее становятся огни раскачивающихся над ткацким станком ряд лампадок. Я ощущаю неизъяснимую грусть утраченного соприкосновения с прекрасным и сумрачным. Я чувствую, как почти делаю шаг вослед ей, и только обнимающие мою талию ручки Ольги меня удерживают. Я ласкаю Ольгу по голове:

— Я находилась рядом, дитя, но всё же ты рисковала, затеяв игру с королевой волшебного народа.

Ольга тупит взгляд и тихо отвечает:

— Матушка говорила, мол, они используют наши сокровенные желания и страхи против нас. Я так запуталась. Потому захотела узнать, чего в действительности боюсь. Так бы узнала я, и чего хочу тоже.

С грустной улыбкой я треплю её за плечо. В теле девочки живёт маленькая женщина. Мне так жаль смотреть, как рано она принимает на себя болезнь королев: слишком много путей, и слишком рано эти пути теряются в тумане. Лес здесь разрежен, и между мной и Ольгой пролегают контрастные тени приближающегося заката.

— Мы должны идти, но прежде нам следует провести ещё один ритуал.

— Чтобы убить моего отца?

— Мы не можем его убить и не должны позволить такое совершить и кому-то другому. Нам надлежит защищать верховного короля всеми способами. Принять решение умереть ради своей страны он должен сам, а над волей короля властен только лишь сам король.

— Как же нам тогда поступить? — спрашивает Ольга, держа меня за руку по мере того, как мы возвращаемся к телу погибшего серебристого оленя.

Я чувствую, как мир вокруг подёргивается туманом, но смаргиваю, и всё проходит.

— Нам следует, — объясняю я, вставая на колени перед телом погибшего животного, — позвать кого-то, кто согласен нести твоего отца. Животные Леса отказались, а мы долго не сможем его тянуть: потеряем силы, и нас настигнет конец октября.

— А если это случится?

— Наступит новый год, новый период жизни. Тогда Лес уже не сможет сдержать клятву, так как соки деревьев остановятся. Наша преследовательница, герцогиня Реканда, умрёт, а мы встретимся с войском, идущим по нашим пятам, безоружными и бессильными.

— Тогда кто же согласится нести своего короля?

— Его друг, — улыбаюсь я, рисуя на белой шкуре оленя кровью его священные символы, — его самый близкий и лучший друг. Как зовут дестриэ твоего отца?

— Хенгроен, белый конь.

Я пальцем показываю Ольге, как дополнить рисунок, и целую её ласково в висок, в цветочного цвета волосы:

— Мы указали ему дорогу через туман. Если он любит своего наездника и если не страшится пути, он найдёт нас. Теперь идём. Наш труд тягостен, и мы не можем долго отдыхать.

Вместе мы возвращаемся в лагерь. Даже если бы не была я ведьмой, отыскать его легко — кто-то — и я уверена, решение приняла понимающая реальное положение дел Гоисвинта — разжег костёр, и его дым прямым столбом упирается в темнеющие небеса, ясно показывая, где мы остановились.

Пока с нашими врагами герцогиня Реканда, наше положение открыто всегда, но я надеюсь, ей пришлось вернуться к остальному лагерю армии, рассказать королю-колдуну о случившемся в круге камней и набрать новый передовой отряд. Но дальше она стремительно примется навёрстывать упущенное, и наше скудное преимущество сойдёт на нет.

Я через Лес обращаю свой взор не к преследователям, а в лагерь. На костре Гоисвинта в импровизированном котле из кожаных обрезков носилок мужа вскипятила воду, но она не предназначена для питья. Внутри очищаются бинты для раны короля.

Он не спит. Смотрит на жену молча. Взором отвергнутого, преданного. Я снова чувствую злость на сестру. Негодование за всё совершенное ею, и на этот раз жалость ко всему, что ей пришлось пережить и стерпеть, не трогает моё сердце. Но она остаётся моей сестрой, последней королевой-девой Леса, женщиной, которой присягнул второй из сопровождающих нас воинов, а значит, у нас с ней одинаковые армии.

— Если вам нужна моя смерть, — наконец тихо заговаривает король, и моя сестра вздрагивает от его вкрадчивого тона, — почему бы вам просто не убить меня?

— Какая жена пойдёт на убийство своего господина и короля? — вежливо отзывается она.

— Жена-ведьма.

— Хорошей ведьмой я так и не стала. Мне не хватило прилежания. Как видите, я не стала и хорошей верховной королевой, раз вы не понимаете, как нужны своей стране.

— Я нужен ей на поле брани. Нужен своему войску!

— Его не осталось! — в отчаянии восклицает Гоисвинта, отворачиваясь от костра. В глазах её нет слёз. В глазах её полыхает ярость. — Оглянитесь, мой муж: двое мечников у вашего костра, королева, ведьма и ваше собственное дитя — вот все воины вашего войска! Никто не убьёт вас. Никто не поднимет на короля своего руку, и ваш меч уже возвращён в ваши ножны! Но если бы мы и были столь бесчестны и позволили бы себе поднять на собственного государя руку… Да, мы можем вас убить, но никто не в силах сделать так, чтобы вы умерли во имя нашей земли, исполняя клятву, с которой взошли на престол и поцеловали лезвие своего священного меча!

— Я отрекаюсь от вас, дама Гоисвинта! Я прогоняю вас от моего престола… Я…

Гоисвинта встаёт, и я чувствую, что жалости к умирающему супругу не осталось в ней:

— У вас нет престола. И нет земли, откуда вы могли бы меня изгнать. Ничего нет! Вы король, неспособный не только к победе. Вы не годны даже для самой смерти, она брезгует вами, нижайшим из предателей нашей земли!

— Этого довольно, — холодно обрываю я сестру, появляясь в ореоле чадящего огня за руку с девочкой. — Конец октября близок. Мы должны двигаться.

[1] Может означать «работа», «занятие», «совершенство», «веселье», «радость».

Глава 9

Хагалаз[1]

Тащить умирающего прямо на кожаных носилках по осеннему Лесу — жестокая пытка, и мы не пошли бы на такое, имей другой выход, да и к тому же сами носилки так долго не выдержат. Поэтому мы сооружаем деревянные волокуши и впрягаемся в них по очереди парами.

Белого оленя, вскоре после того, как мы с Ольгой ушли, воин разделал, собрав с тела всё полезное для нас. Сырую печень я отдаю Гоисвинте. Взглянув на протянутое угощение, она берёт, поколебавшись несколько мгновений, а укусив, улыбается тому, как я её поняла. Я же возвращаюсь к насущным делам.

Времени сборов как раз хватает для приготовления целебного отвара для себя и короля. Он выйдет слабым, но всё же поддерживающим силы. Король принимает лекарство из моих рук безропотно, словно ему всё равно яд я даю ему или лекарство.

— Я всегда была только такой, — напоминаю я ему строго, как только он делает первый глоток. — Болотной ведьмой, лесной ведьмой. Вот кого в юности вы любили.

— И всё же в ваших руках я в безопасности, — тихо откликается он, и я с болью в сердце вижу, как до сих пор смотрит он на меня.

Так же смотрел он ясноглазым юношей на зрелую женщину, по чьим плечам разливался водопад волос цвета воронова крыла. Для него я не изменилась. И я не знаю, кем сейчас стал он для меня. Я разглядываю его лицо, пытаясь познакомиться заново.

Он стал старше, ровесник Гоисвинты, теперь его торс налился зрелостью, грудь раздалась, глаза стали смотреть внимательней. Именно такие воины нравились всегда моей матери и её подругам, их они примечали на турнирах и на пирах. Моя бабка Медвифер же, у кого я училась большую часть года, жившая в доме у Леса, прочила мне в мужья юношу иного склада — высокого и тонкого, с руками длинными, а пальцами тонкими, для арфы.

Я же никого из них не слушала, так как с малых лет видела во снах того, за кого много жизней подряд выходила замуж. С ним я примирилась, о нём только как о муже и думала, пока не увидела будущего верховного короля земли туманов, холодной воды и сочной травы. Тогда, отдаваясь ему, я думала о собственной жизни, собственной судьбе и своём желании прожить их так, как решу сама и как никогда раньше не проживала. И вот мы здесь. Я говорю мужчине перед собой:

— И всё же я взываю к старым клятвам.

— Лес обещал мне поддержку близлежащих баронов и рыцарей, племён, поклоняющихся рощам как божествам. С этим я мог прирастить свои земли и укрепиться на всём побережье, — напоминает о свершившемся договоре король.

— Всё верно, — тихо отвечаю я. — Лес выполнил свою клятву, из обычного вождя сделав вас верховным королём.

— Так поступил и я. Лесу нечего больше от меня хотеть. Я отдал всю свою жизнь стране. Без остатка. Я пожертвовал стране свою жизнь.

И между нами повисает в воздухе невысказанное, но ясно понимаемое нами обоими знание о том, как, целуя священный меч, меч, сейчас убранный в ножны рядом с королём на носилках, государь давал клятву для него бессмысленную, почитаемую им за некую формальность, шутку, пустые слова. Как может он отказаться отдавать жизнь за свою страну, ведь он первый скачет на врага, ведь он ведёт своё войско? Как может он отказаться отдавать свою жизнь за страну, если он каждый день и каждую ночь живёт и дышит её интересами?

Он полагал, будто жертва жизнью ради страны случится естественно, во время осады или в бою, или в глубокой старости в окружении близких. Он никогда не собирался восходить на алтарь в круге камней. Он никогда не думал заканчивать свою жизнь в Сердце Леса, и уж тем более не мог и помыслить он о том, что его будут уговаривать умереть по собственному желанию, не налагая на себя рук, усилием воли заставить своё сердце перестать биться, добровольно отдавая дух обратно корням.

— Моя жизнь и есть моя жертва. И пока я ещё могу дышать, я буду бороться за то, чтобы выстоять и повести войско в бой. Вот моя жизнь. Сражение, а не слабость. Вызов, а не отступление от борьбы.

Я помогаю ему сделать несколько глотков и встаю. Наш разговор иссякает сам собой.

В нашем пути я ровняюсь со впряженной в волокуши мужа Гоисвинтой и предупреждаю её:

— Я их чувствую. Близко. Скоро земля опять задрожит под нашими ногами от железной поступи армии короля огнепоклонников. Пряха Осеннего Леса назвала его королём-колдуном, значит, нам есть чего опасаться вдвойне.

— Мы успеем добраться до реки, ведущей к Сердцу Леса? — спрашивает моя сестра, не испытывая сильных надежд, и я подтверждаю её опасения:

— Нет. Что ты хочешь от Сердца?

Она отворачивается. Знает: по лицу её видно, какие мысли терзают её последние часы, пока листья один за другим вспархивают с озолоченной земли и летят обратно к тёмным у неба, будто бы выкованным ветвям. Гоисвинта тихо спрашивает меня:

— Чем ближе мы к Сердцу, тем меньше деревьев сможет Лес обратить в воинов для моего супруга, так ведь? Всё, пересекающее границу октября, попадает за границу нашего заклятья?

— Пока их достаточно для армии, но чем дальше думает твой муж, тем ближе мы к Сердцу Леса, а значит, тем больше его крон остаётся за спиной Верода.

— Я могла бы умереть вместо него?

Я кривлюсь, и она взглядом спрашивает у меня, чем оттолкнула. Мне мерзко на неё смотреть, мерзко и жалко, я не понимаю, какая перемена могла заставить фею воздуха забыть, что:

— Это не жертва, а великая честь! И после всего, ты давно её не достойна!

— Мир… очень меняется, моя сестра, — пытается оправдаться Гоисвинта, но я отворачиваюсь.

Какое-то время мы идём рядом молча, а затем я рассказываю, о чём размышляла по пути:

— Мне хотелось бы знать, есть ли кто-то, кто готов сражаться лично за тебя и свою страну, возможно, вразрез с желанием короля? Кто любит и землю, и власть короны с острыми зубцами, но свет твоих глаз любит всё-таки больше?

Прежде, чем ответить Гоисвинта, нервно оглядывается, и я понимаю: по крайней мере, один такой воин есть. И где-то в глубине души она рада его смерти. Так он не может более испытывать её сердце.

— Как ты думаешь, мой муж сможет достаточно долго прожить для покаяния перед Лесом?

— Его раны не смертельны. Он мог бы выжить, уложи мы сейчас его в постель и заботься со всей чуткостью. Но к чему король без армии и народа? К чему жизнь, проигранная подобно сражению? Такое существование будет в тягость ему самому.

— Ты не всё знаешь, — тихо признаётся она, пряча глаза.

— Интересно спросить, чего ещё о тебе и твоём муже я могу не знать?

Гоисвинта набирает полную грудь воздуха и слегка задерживает дыхание перед ответом:

— Существует ещё один бог. Он может объединить и нас, и наших захватчиков под одной верой. Скрепить, словно брачным союзом.

Я сразу же вспоминаю женщину с высокими скулами, ушедшую в какой-то далёкий рукотворный монастырь и погибшую там в самом расцвете сил в затворничестве из-за любви к странному безымянному богу. Я ухмыляюсь. Тот её ни от чего не смог защитить.

— В так называемом новом боге нет никакого особенного могущества, — холодно произношу я, со внутренним неудовольствием принимая мысль о значительности силы нового культа за пределами Леса, раз Гоисвинта с такой деликатностью рассказывает мне о нём. Я вспоминаю о тьме, чьё нашествие я так остро чую за границей корней и туманов. Тьме большей, чем армия огнепоклонников, очередной волной захватчиков налетающая на наши берега.

— Новый бог отрицает всех прочих богов, и велит поклоняться только себе одному.

— Очень глупо. Долго такой культ не продержится, не приноси ему жертв.

— Я не приношу. Он не просит для себя жертв и запрещает жертвовать и другим богам тоже. Я не приношу ему жертв, — повторяет Гоисвинта свою мысль, показывая её важность, —и мой король…

— …Что? Не приносит себя в жертву, так как это противоречит воли этого безымянного нового бога? — не верю я собственным ушам, оглядываясь на носилки. — Король предал Лес ради какого-то беспомощного безымянного бога, не имеющего никакой реальной силы, раз он отрицает Лес и всё его колдовство? Такой бесполезный бог не даст ему армии, он не даст ему власти, как дал её Лес!

— Его последователи называют отказ от Леса и всех его сил «трезвением», — еле слышно заключает Гоисвинта.

Ей стыдно передо мной. Ей наконец-то передо мной стыдно. Неужели и она участвовала в противных естественному ходу жизни ритуалах ради сохранения приличий и власти? Как же далеко она отошла от устоев собственной сестры с того дня, когда не отдала мне в обучение Ольгу!

Чувствуя, как во мне вскипает гнев, я замедляю шаг, желая поравняться с волокушами. Король спит, широко раскрыв рот. Глаза его запали, а щеки осунулись, приняв болезненный землистый цвет. Весь лоб, вся одежда взмокли от жара, спавшего от приготовленного мой отвара. Я грубо расталкиваю короля.

— Ты предал себя какому-то богу, и тот повелел тебе забыть о своих клятвах? Поэтому ты отказываешься от смерти? Не из-за страха, не из надежды вернуться к армии? Ты отвергаешь Лес из-за любви к новому богу, ничего не сделавшему для тебя?!

— Рогнеда!.. — зовёт он меня по имени слабым голосом.

И я снова слышу: имя моё, вне зависимости от того, как года расчертили морщинами мой лицо, приносит ему удовольствие от одного его произнесения. Я смотрю на него грозно, и, очнувшись от тяжелого сонного забытья, он осмысляет заданный мною вопрос, словно с трудом может представить себе мир, где кто-то строго спрашивает с него исполнение собственных слов:

— Моё бог превращает племена в единый народ, он превращает короля в помазанника божьего.

— Ах вот оно как! — злобно и хищно склоняюсь я над его лицом, не позволяя ему смотреть никуда, как только в мои глаза. — Ты променял честь на власть. Данные обеты — на возможность чувствовать себя представителем бога на земле, а может, и самим богом?!

— Всё совсем не так, — он пытается схватить меня за руку. — Прислушайся, я буду проповедовать тебе божье слово!..

Я выпрямляю спину, освобождаясь от его слабой руки:

— Лес возвёл тебя на престол. Лес подарил тебе дочь и готов дать ещё и больше! Всю свою стать, положение, мечи и символы власти ты получил благодаря древней магии, связывающей воедино всё корнями великого древнего Лес. Где сейчас твой бог? Как он помогает тебе спасти проигранную страну, как он защищает вдов и сирот от разграбления врагами? Только Лес! Лес тебя принял, твоё воинство из трёх ведьм и двух воинов, и Лес один пытается вернуть тебе армию!

Верховный король открывает рот, желая поспорить, но вовремя не находится, да и как мог бы он возразить? Я впервые смотрю на него как на падшего, недостойного моей милости, и мне становятся понятны внимательные, но суровые взгляды животных, не пришедших нам на помощь у круга стоячих камней. Как они правы. Как же они правы!

— Сестра! — зову я Гоисвинту, угрюмо тянущую свою лямку. — Скажи, ты не хотела призывать преданного тебе воина, потому как не смела ранить чувства возлюбленного мужа? Это другой? Любовник? Кто-то, кто был мил тебе настолько же, как и король, а может, и ещё милее?

— Один воин нам ничем не поможет, Рогнеда, — устало говорит Гоисвинта, не испугавшись моих разоблачительных речей и не смутившись. — За нами по пути идёт целая армия.

— Но ведёт её одна единственная женщина, и с ней можно и должно сразиться один на один, и её можно и должно убить!

— Сестра, клятва Леса ради решающей битвы нам вернёт воинов, неспособных говорить, но сделает это за несколько минут. Такое волшебство требует жертвы самого короля.

— Я говорю об искусстве звать и растить. Об обычном моём ремесле.

— На него уходят годы!

Я остаюсь безмолвной, и Гоисвинта понимает: и на это у меня есть свой ответ, своя тайна, открытая в ходе многих лет и зим, прожитых ради службы Лесу и людям. По крайней мере одного воина я могу призвать. И призову. Гоисвинта заговаривает опять, с тихой мукой глядя в мои горящие гневом глаза:

— Просьба твоя за границами моих малых сил, Рогнеда. Только один воин может откликнуться на мой зов, только один придёт, куда бы и когда бы я его ни позвала, но я никогда не назову его имя.

— Настолько оно всем известно? — холодно спрашиваю я, и по тому, как болезненно выпрямляется сестра, проверяю, как точно поразила цель стрела моих слов.

Но всё же она не вспыхивает, всё же не загорается яростью, и как бы боль ни жглась у неё на душе — всё она удерживает внутри, и только бледнеет лицо, выделяя и без того заострённые скулы. Поправив на плече лямку, она угрюмо продолжает идти, сначала поравнявшись со мной, а затем выйдя вперёд.

— Ты должна поступить, как поступил бы верховный король, если бы у нашей страны он был человеком слова и чести, а не великовозрастным мальчиком, заигравшийся в бога!

Гоисвинта разворачивается и даёт мне пощёчину. Громко и звонко. Эхо удара легко вспархивает между деревьев. Я растягиваю сухие губы в кривой ухмылке, а сама Гоисвинта замирает с горящим взглядом. Я говорю тихо:

— Ты — верховная королева, сестра. И беречь чувства супруга — дело не королевское. Ты должна защищать нашу землю, как только можешь. Никакое твоё или его, или любого из нас страдание не стоит слёз матери, оставшейся без сына, пастуха, лишившегося стад, так как они вверили свой покой тебе, и вся твоя жизнь теперь — служба для них и для Леса.

С этими словами я выхожу вперёд и спокойно продолжаю движение. Вскоре я слышу, как волокуши короля с шорохом трогаются с места.

Мы погружаемся в молчание, только Ольга подходит ко мне и обвивает ручонками за талию, пытаясь укрыться от грядущего под моим шерстяным плащом. К сожалению, это невозможно, но пока листья всё поднимаются и поднимаются перед нами. Пока звона мечей не слышно и кровь не льётся, но год всё убывает, и я никак не могу избавиться от мысли, что наши судьбы стали равны истекающему октябрю.

Через некоторое время мы с Гоисвинтой меняемся местами. Со мной встаёт воин из свиты короля, а воительница помогает королеве размять передавленные лямкой плечи. Дальше мы также продолжаем двигаться в молчании, но, пройдя немного, сестра подходит ко мне.

— У какого алтаря нам надлежит призвать того воина, моего чемпиона, против герцогини из железа и лепестков диких роз?

— Определённого места нет. Весь Лес — наш древний алтарь. Нужно просто отойти достаточно далеко от преследователей. Нам потребуется время завершить обряд. Нужно продвинуться ещё чуть-чуть.

— Я не понимаю, что именно ты хочешь сделать: ни одно дерево не поднимется достаточно высоко для создания статуи, но даже если бы и смогло, у тебя нет нужного инструмента, и времени на работу просто недостаточно!

— Есть материал, близкий к корням Леса не меньше, чем деревья, но при этом он быстро растёт и не требует по себе работы ножом.

— Будь всё так, ты забросила бы древние техники и обращалась бы только к новому способу!

— У него есть и неприятные стороны. Но для нас ничего лучшего не сыскать. — Подняв голову я оцениваю Лес и указываю на небольшую поляну, раскинувшуюся неподалёку от нас. — Мы сделаем всё вот там.

Обрывая мою загадочную улыбку, Гоисвинта холодным железным движением хватает меня за плечо:

— Я должна знать. Я должна знать всё.

— Я подниму воина от корней. Только одного воина. Он обретёт полную жизнь и свой голос и будет так же жив, как ты или я, но материал мой не стоек, и новой жизни поднятому воину останется только до конца октября.

Пальцы моей сестры теряют всякую силу, лицо бледнеет, и я чувствую, как у неё слабеют ноги, но в жестокости к ней сейчас чувствую какое-то мрачное успокоение. Я указываю на место привала.

Моих указаний все слушаются, и мы движемся к овальной поляне. Там располагаемся. Я приказываю набрать хвороста и нужных мне трав. Сама, бросив взгляд на метущегося в горячке короля, оглядываюсь по сторонам, выбирая, где будут костры, и присаживаюсь на корточки, разгребая слой листьев. От моих движений разбегаются живущие в нижних слоях жуки и мокрицы.

— Нам нужно добраться до самой земли, — объясняю я Ольге, опустившейся на колени рядом со мной.

Скоро к нам присоединяется и Гоисвинта. Дождь, уже довольно усилившийся под нашими ногами, идёт на убыль, но уже довольно успел нас замочить, однако руки моей сестры дрожат не из-за этого. Мы не встречаемая глазами и работаем молча.

Когда остальные возвращаются, мы складываем хворост в четыре костра. Кора дров промокла, но внутри дерево всё ещё осталось сухим.

— Когда огонь займётся, — учу я Ольгу, — сядь к нему поближе, но отвернись от раскопанной земли в центре. И чтобы не донеслось до твоих ушей, не поворачивайся, пока не услышишь мужской голос, не принадлежащий ни одному человеку, находящемся здесь.

— Вы оживите мёртвого? — спрашивает девочка, несмотря на усталость, не скрывая распирающего её любопытства.

— Да, но ты должна знать: когда мы призываем от корней мёртвого, то прерываем круг его смертей и рождений. Навсегда отбираем от Леса душу, и тогда отмоленный начинает жить свою последнюю жизнь и, умирая, уходит от нас навсегда. Какая бы тебя ни постигла утрата, какое бы дорогое своему существо ты ни потеряла, если он умер в лесном краю, то он ушел к корням и со временем сможет снова родиться, и вы встретитесь.

— Как я узнаю его или её?

— Сердцем. Оно пропустит удар, сожмётся сладко-сладко в груди, и ты будешь знать: дорогая тебе душа снова рядом. И он или она почувствует тоже самое.

— Но зачем же тогда люди идут к тебе?

— Некоторые не могут жить без другого. Не могут сделать ни одного лишнего вдоха без родной души— или свою жизнь полагают единственной. Надежда когда-то и где-то, у какого-то разожженного у дороги костра снова встретить дитя или родственника, дорогого друга кажется обманом, а истинной представляется одна лишь боль утраты. Ты поняла?

Ольга кивает и прижимается ко мне лбом, буквально умоляя всем телом утешения в её тяжкой ноше и облегчения усталости, уже давно превосходящей её силы.

— Лучше всего, — мягко говорю я, — тебе попытаться заснуть, пока всё не кончится. Иди, устройся рядом с отцом. Мы подтащим его к огню, и вы к тому же согреете и успокоите друг друга.

Девочке такая мысль приходится по душе, и мы все вместе воплощаем задуманное. Одна только Гоисвинта смотрит на нас со скорбным неодобрением во взгляде. Плечи её трясутся, а глаза пылают лихорадочным огнём, он разжигается внутри неё от одного только ужасающего волнения. Я смотрю на неё спокойно.

Я не надеюсь на то, что один воин, какой бы ни была его доблесть, сможет избавить нас от герцогини Реканды и отряда, во главе которого она ведёт армию огнепоклонников по нашему следу. Мне нужно передать сообщение.

[1] Может означать «град» (погодное явление) или соотноситься с именем скандинавской богини царства мёртвых Хель.

Глава 10

Наутиз[1]

Теперь все четыре костра пылают ярко. Я приготовила для верховного короля и его дочери отвар буковой коры, и девочка уснула, крепко прижавшись к отцу. Воительница укрыла их своим плащом. Её напарник тоже отдыхает, разумно распоряжаясь временем, но женщина спать не может, и это нехороший знак.

Гоисвинта опять обнажается, и её голову я венчаю венком из переступня. Плоды у неё мелкие и горькие, но листья почти не отличаются от тех мягких, что выращивают на полях. Эти листья очень украшают бледное лицо моей сестры. Глаза у неё блещут всё ярче по мере того, как мы продвигаемся вглубь Леса и всё крупнее очерчиваются на лице, но сейчас в них стоят слёзы, и ни я, ни она ничего не можем с этим поделать.

Я по очереди обхожу костры, зажигая у одного палку и скармливая её другому. Так я выстраиваю между кострами родственную связь наподобие возникающей между деревьями, сплетающимися корнями. Когда всё закончено, я встаю перед Гоисвинтой с кожаным мешком из оленьей кожи, куда мы сложили его мясо, и мажу натёкшей кровью ей лоб, грудь и бёдра. А потом объясняю ей всё. Я знаю: мои указания она выполнит в точности, мы уже обе слишком далеко зашли:

— Дерево, как ты видишь, вырастить мы не успеем. Но, как я и говорила тебе, нам поможет другое живое существо. Изваять из него тело легко: приложения ни труда, ни времени, ни инструментов нам не потребуется

— Назови же имя нашего помощника, сестра.

— То грибница Таарайнян, великая союзница Леса.

По щеке Гоисвинты скатывается холодная слеза. Она дрожит уже крупно.

— Мы станем взывать к грибнице?

— Да, верховная королева. Ты призовёшь в этот мир воина, о ком ты не хотела говорить при муже, и прикажешь ему прикрыть наш отход, а если на то будет воля проведения –— убить герцогиню Реканду и скрыть нас для преследователей. Такое деяние станет великим подвигом, и он прославит твоего чемпиона. Он, — повелительной интонацией я заставляю Гоисвинту смотреть на себя, — и никакой другой. Теперь начинай. Вспомни всё, чему ты училась в доме у Леса.

Моя младшая сестра ложится на холодную влажную землю. Расслышать её шепот может только тот, кто привык слушать, как падают листья. Зовёт по имени. Дрожь в её теле всё отчётливей, а слёзы всё горячее. Я внимательно обхожу её тело, наблюдая за тем, как медленно земля под ней и вокруг неё приобретает с трудом различимый пока бледно-белый налёт.

Великая грибница Таарайнян распространилась под землёй на лиги и лиги вокруг. Мицелий, составляющий её тело, давно сроднился с корнями деревьев, и вместе они составляют единое целое, как в браке супруги, не теряя индивидуальности, сливаются вместе. Ведьмины круги тут и там за пределом Леса — ничто иное как благословение великой древней грибницы, к ней, великой, сейчас взывает моя сестра.

Труд Гоисвинты требует времени, и, уделяя внимание тому, как медленно Таарайнян отзывается на её зов, я провожу время за кострами, готовя для короля снадобья, выстирывая и пропитывая бинты лечебным отваром. Для бинтов я использую ту тряпку, которую прихватила в числе прочего Гоисвинта в Лесу. Отстирав ткань, я рву её на полосы.

Лес, словно в насмешку, делится с ним и со мной всем необходимым для остановки убивающего короля кровотечения. Для облегчения жара, убивающего короля.

— Смотри, какая красивая, — шепчет негромко, но очень отчётливо Ольга.

Я отнимаю руки от короля и перевожу взгляд на девочку. Она лежит, подложив локоть под голову, и смотрит куда-то в лесную темноту.

— Зачем ты проснулась? Дорог каждый миг сна.

— Та улитка, — шепчет Ольга так, словно рассказывает мне древнюю, страшную сказку. Пылают костры. — Посмотри, какая она красивая!

Я обхожу тело лежащего в беспамятстве правителя земли туманов, холодной воды и сочной травы. Оно встало преградой между страшным зовом к мёртвому, снова и снова повторяемого его женой, и каким-то лесным чудом, увиденным его дочерью. Присаживаюсь рядом с девочкой.

— Вот, — показывает она мне на улику, — я никогда не видела таких ярких. Она волшебная?

Я смотрю на её чудо. Тело и усики улитки полосатые: красные и зелёные нескольких тонов. Цвета эти не стоят на месте, они двигаются внутри тела улитки, будто танцуют.

— Эта улитка поражена и скоро умрёт. Внутри неё личинки червей, они заставляют её ползти на свет наших костров. Те хотят попасть в тела птиц и заставляют улитку так выглядеть. Чем быстрее её съедят птицы, тем быстрее личинки превратятся в червей.

— Какая страшная судьба, — шепчет Ольга. Я оборачиваюсь на метущееся пламя костров.

Наклоняюсь к девочке. Целую её в волосы цвета цветочного мёда.

— Я — ведьма Леса, дитя. Те же черви заползают в кровь наших преследователей. Там, там они будут ждать своих птиц. Они прилетят склевать их тела. Те, кто преследуют тебя и твоего отца, отдадут этим червям все свои кошмары, а я освобожу их, выпущу их на волю свободным табуном гордых коней с огненной гривой. Спи. Эти черви уже в их крови, но тебя они не тронут, ведь ты под моей защитой.

Под моим наставительным шепотом Ольга закрывает глаза, а я перевожу взгляд на костры, освещающие углубление в палых листья, так похожих на могилу. До моих ушей доносится кроткая и нежная история первого знакомства Гоисвинты и рыцаря, чьё имя я слышу отчётливо, но которого не открою, ведь во второй жизни ему не понадобится имени. Моя сестра рассказывает о его вьющихся тёмных волосах, о его алом плаще, скакуне и ратных подвигах. Об его мечтах о мире, об одиночестве, коим он покрыл себя, словно пологом, и том многом, что они друг другу не успели, а может статься, и не посмели сказать.

Огни горят.

Я возвращаюсь к королю, промываю ему раны и перевязываю. Они не смертельны. Да, тяжело, но он не смертельно ранен. Сложись всё иначе, к весне встал бы на ноги, но он умрёт во время нашего тяжелого пути. Умрёт. Вопрос только в цели и цене этой смерти, но…

Огни горят.

Я опускаюсь на корточки и, прикладывая ладонь к земле, легко ощущаю, как по мицелию движется душа, призываемая Гоисвинтой. Но чувствую я и другое — сама эта душа в смятении. Желание вернуться, прийти на зов дорогого ей голоса в ней очень сильно. Но есть и другое в ней — отчаянное отрицание грядущего, чувство жестокой, необратимой ошибки.

Она верит в корни, верит в Лес, эта душа, и никогда не присягала тому странному, властному и безыменному новому богу. Метущаяся в мицелии душа знает о цене возвращения в собственное тело, возвращения к собственной памяти и собственной страсти, и платить её эта душа не хочет. Она мудра. Она верна Лесу.

Я вскидываю глаза на сестру. На её дрожащие уже не от страха, а от предвкушения, зарождающегося желания тело, и понимаю причину, почему эти двое одновременно так хотят и так боятся воссоединиться. Но я жестока.

Снова гневаюсь на Гоисвинту за её плохое научение мужчин, находящихся в круге её власти, за не по-королевски мягкое сердце. Я поднимаюсь. Положа руку на меч, подхожу к сестре, сажусь на колени с ней рядом и опускаю голову, шепчу прямо в ухо. Волосы наши — её, черные, и мои, серые, словно пепел, смешиваются, вместе походя на тлеющий костёр.

— Назови имя. Призови его именем.

Гоисвинта запинается. Она в ужасе смотрит на меня и, всё ещё питая остатки надежды на то, что не так поняла мою просьбу, шепчет:

— Я много раз уже называла имя его.

— Оно не важно. Призови его именем вашего общего дитя, которое ты носишь под сердцем.

Слёзы против воли катятся по щекам королевы. Ещё такой маленький срок, ещё даже не должна была приходить месячная кровь, никто не знает. Никто не знает, но я вижу. Я вижу все её тайны.

И она не смеет противиться мне. Уже ничего не осталось, и тайны, и горе, и чувство необоримого предательства — вот и все наши опоры. Вот и всё оружие для борьбы с огромной армией, идущей след в след за нами. Гоисвинта снова оборачивается к почве, уже поросшей сотнями тел маленьких белых грибов, только начавших сплетаться между собою ножками. Она приникает губами к земле и шепчет ей:

— Эдельстан. Приди именем Эдельстана, — она прерывается, захлёбываясь беззвучными слезами, — приди именем своего ещё нерождённого сына. Приди именем верховного короля Эдельстана, он взойдёт на трон спасённой нами земли. Приди и служи ему, своему великому сыну.

Призываемый услышал эти слова. Он устремляется к моей сестре.

Я разгибаюсь и зорко смотрю на короля. Он всё слышал. Делает вид, что спит, но по его дыханию я легко вижу правду. Он знал. Он многое, если не всё знал и видел с самого начала, но какое чувство в самой глубине биения сердца не даёт ему считать себя преданным и отвергнутым своей королевой и своим рыцарем? А может, чужая по крови ему и Ольга?

Я внимательно смотрю на спящую племянницу. Нет, она слишком похожа на короля. Те же глаза, и даже узор ушной раковины схож. Какая же связь между ними тремя?

Я отгоняю прочь эти мысли. Как бы то ни случилось раньше, теперь всё утратило прежнее значение, и имеет смысл только наше общее будущее. Я снова смотрю на яму. Почва уже вся бела от грибов. Они растут необычайно плотно друг к другу, словно исходят кустом из единого источника, находящегося где-то под поверхностью земли.

Первые очертания воина уже заметны, и всё вместе проявляющаяся под телом Гоисвинты картина как-то неестественно, или наоборот, естественно до первобытного ужаса напоминает гробницу рыцаря, где на крышке саркофага изваяно его собственное усопшее вечным сном тело, облачённое в доспехи.

Я снова возвращаюсь к сестре, ласкающей грудями и животом обрисовывающееся сплетение грибных тел и роняющей вниз на них горячие от прорывающейся сквозь все запертые двери разума слёзы любовной страсти. Когда я встаю на грибы, спускаясь с пёстрого осеннего ковра в яму, они выдерживают мой вес.

Я наклоняюсь к Гоисвинте.

— Зови его. Зови его, как можешь только его звать, но не целуй его в губы. У тебя будет только один поцелуй. Только один.

Она меня слушается. Не сомневается во мне, но кроме того всё ещё чувствует себя недостойной ласкать губы возлюбленного, когда рядом на грани жизни и смерти лежит её муж. Я чувствую, что всё получится, но боюсь теперь не неудачи в призыве — уж в больно плотный клубок оказались вплетены мы все четверо: Гоисвинта, я, король и этот воин, чьё имя для меня не имеет значения.

Его жизнь — словно краткий сполох магического костра: яркая, алая и исчезающая мгновенно в дикой синеве высоких небес. Всё, находящееся за границами его любви, его преданности и его битвы здесь, в священном Лесу, уже никогда и ни для кого не будет иметь значения. Его слава, песни о его подвигах, возможно, наделят его другим именем, возможно, соединив с другим героем, но никогда и ничто не будет иметь такого значения, как сегодняшний его поединок.

И вот всё его тело соткано. Оно белым-бело, так как в нём нет ничего, кроме тел грибов, переплетённых друг меж друга в сложном колдовском узоре. Нас вновь укрывают листья, на нас снова льётся мелкий дождик, и солнце опять, подарив Лесу свой прощальный контрастно-оранжевый свет, готовится закатиться за острую, словно зубья короны, линию, очерченную вершинами вековых сосен.

Нас скоро настигнут. У Гоисвинты совсем мало времени на завершение плетения чар последним в их жизнях поцелуем.

Я внимательно оглядываю поделку мицелия. Она превосходна. Видны все изгибы тела, переданы до мельчайших деталей его доспехи, кольца кольчуги. Только меча, который выбили у него из рук за мгновение до кончины, здесь нет, но мы сможем снарядить его на сражение.

Он лежит на саркофаге из сплетённых грибов как живой, уснувший мгновение назад и провалившийся в мраморную бледность. Душа его здесь, в новом теле, льнёт к извивающейся от страсти и горя Гоисвинте, желает всем своим существом обрести снова былые силы, коснуться волшебных её волос и осыпать горячими поцелуями тонкие подвижные плечи. Пора.

Я обнажаю меч, кладу руку на лоб поделке и произношу, громко и чётко, во всеуслышание Леса, господина моего, заклинание. Оно возвращает к жизни тело, изваянное из плоти мицелия по желанию Леса, гриба и души. А произнеся его, я вонзаю острие меча в плоть грибов, у самого изголовья пока ещё не живого рыцаря.

По всему Лесу слышен крик. Безумный, жестокий, срывающийся то ли на рёв, то ли на визг, то ли на крик нового рождения и невыносимой боли изгнания. Крик отторжения и принятия. Он пробирает до костей, проводит черту между мирами живых и мирами пребывающих в корнях.

Спящие — Ольга и присоединившийся к нам воин короля — вскакивают, проснувшись от страха. Ольга ближе жмётся к отцу, а мужчина смело подходит к углублению в палых листьях — могиле и колыбели одновременно. Он видит, как сплетённые тела грибов превращаются в кости и жилы, как кровью наливается кожа там, где только что белело не осмысляемое по сложности переплетение ножек и шляпок ядовитых поганок.

Я вижу, как прядь его волос седеет, наливаясь на глазах безжизненной белизной. Теперь он видит мощь Леса воочию, и глубокая трещина пролегает между ним и этим странным бесплотным, не знающим чудес богом, который так щедро наделяет своею святостью рождённых от смертных женщин графов и королей.

— Пришло время, — напоминаю я Гоисвинте, но та бледна.

Кровь отхлынула от её лица, и дрожь, так и не унимавшаяся с того момента как мы начали призыв, теперь достигает своего апогея. Её обнаженное тело, сияющее отливающей королевской синью в бледном свете восстающей Луны, извивается в страсти и страхе на теле воина, закованного в латы на смертном одре.

— Время! — приказываю я ей грозным тоном, встав над нею с мечом ведьмы Леса в руках, и она, не смея больше сомневаться и противиться собственной страсти, целует бескровные губы, и те наливаются нежным цветом, а глаза, словно осколки безоблачных небес, открываются и видят её.

И видят всё, что она сделала.

И видят, как она предала.

И над Лесом разносится новый, полный искреннего иступлённого ужаса, крик.

Гоисвинта встаёт. Встаёт, нет, убегает, пятясь с закованного в железо тела прочь, словно жестокое и низкое порождение теней. Над нами, скрипя вёслами, проносятся призраки навсегда исчезнувших в море, вокруг нас там и здесь зажигаются обманывающие болотные огни.

Воин поднимается и с ужасом неверия смотрит на Гоисвинту. Смотрит на кровь у неё на лбу, груди и бёдрах, словно на доспехи вражеского стана, и для меня она выглядит сейчас также — воительницей, избравшей собственный путь и свет. Бесстрашной заклинательницей, обретшей свои истинные цвета.

— Что ты наделала? — тихо спрашивает воин, чьё имя не важно для меня, чьё имя теряется в будущем, так как будет наречено ему легендами, а не нами, кто здесь.

Гоисвинта пятится, останавливаясь только наткнувшись на границу выкопанной нами могилы. Воин повышает голос, смеет кричать на неё, потому как находится уже за всякой границей страха:

— Что ты наделала?!

— Я вернула тебя, — тихо отвечает моя сестра, и глаза её сухи. Мне отчего-то невозможно больно смотреть на то, как сухи её глаза.

Он порывисто бросается к ней, заключая в объятья. Её движения, его дыхание говорит о том, что каждый шаг и каждое биение его сердца буквально разрывает его существо надвое, и он ничего не может поделать со своей преступной страстью, полностью подчиняющей его.

— Нет, — ласково произносит он, зарывшись в её влажные холодные волосы, целуя её покрытый крошащейся бурой кровью лоб. — Ты не могла, любовь моя, ты не могла так поступить с нами! Разве не клялась ты мне, что смерть — наша последняя надежда, единственное наше благословение от Леса? Ты мне клялась, что смерть — это всего лишь смерть, и за её границей у нас появится новый шанс встретиться, быть наконец вместе и прожить жизнь только в объятиях друг друга. Ты клялась мне, ты не могла это отнять. Этого ты отнять у меня не могла!

— Моя любовь, — горько выдавливает из себя Гоисвинта, поднимает руки в жесте объятия, но на глазах у умирающего мужа не смеет сомкнуть их вокруг стана другого мужчины. И снова, с горем, неизбывным, невыносимым горем она повторяет: — Моя любовь!

— Ты говорила, что, умерев и снова вернувшись к корням, мы снова родимся и снова сможем быть вместе, вдали от королевского двора, вдали от глаз, пожирающих нас в зависти и осуждении, мы сможем соединить наши руки и наши губы…

— Моя любовь…

— Ты говорила, что грех, когда взошли мы оба на ложе с нашим великим королём, будет нами искуплен в этой второй, новой нашей жизни, где мы найдём друг друга и соединимся в браке по воле господа и станем одним, и всё, что было до этого, будет искуплено. Будет Им прощено…

Гоисвинта высвобождается и отшатывается назад, выбирается из колыбели-могилы, и теперь он смотрит на неё снизу вверх, всё ещё в непонимании и надежде, что она одним словом всё объяснит ему. Но она не может. Я вступаюсь за сестру:

— Вы потерпели поражение в битве с огнепоклонниками. Твой король умирает, и мы бежим. За нами следует ведьма из железа и лепестков диких роз, герцогиня Реканда. Ты узнаешь её по руке, та одеревенела и превратилась в ветвь. Иди назад по нашим следам и убей её, а если не сможешь, то передай послание, которое я скажу. Для того возьми священный меч из рук своего умирающего короля.

Переведя на меня взгляд, воин снова смотрит на Гоисвинту, а затем подходит к своему королю. Взяв его оружие, он прикладывает лоб к клинку и клянётся второй и последней своей жизнью защитить его, его жену и нерождённого наследника. Защитить этот мир, защитить эту землю. Потому как ничего и никого больше у неё не осталось. И он уходит.

— Прокляни меня! Отрекись от меня! — кричит Гоисвинта, упав на колени у своего мужа там, где воин оставил последние свои следы. — Убей меня, назови меня ведьмой!

— Моя любовь, — поднимает руку её чемпион, прощаясь с ней, словно с видением из легенд, и уходит.

Король, преодолевая слабость, накрывает руку жены своей, и её единственная слеза падает на его грубую кожу.

[1] Может означать «нужда», «потребность», «тоска», «лишения».

Глава 11

Иса[1]

Я впрягаюсь в волокуши снова, желая дать Гоисвинте отдохнуть, но произошедшее её подкосило. Я внимательно наблюдаю за тем, как она идёт рядом с мужем, то и дело цепляясь за его руку, словно во сне или в трансе. Мы вдвоём с воительницей одели её, и я отдала ей свой плащ, хотя она вряд ли заметила мой жест и продолжает мёрзнуть, будто так и осталась обнаженной. Будто так и осталась у тех костров.

Ольга идёт рядом с ней, сжимая в обеих своих ладонях её руку, но я всё равно то и дело оглядывалась на сестру, боясь, как бы та не упала. Ведь двоих мы не вытащим. Впрочем, я сомневаюсь в отношении и одного короля.

Мы идём, напрягая снова и снова плечи и ноги, но огни наступающего нам на пятки Верода, его огни в поднятой в когтистой, изящной, словно женская, руке репы всё никак не блекнут, и луна не уходит за горизонт.

Я слежу за тем, как листья летят вверх и крепятся снова к ветвям, но полёт их замедлен, и вот-вот скоро они вовсе перестанут подниматься и окончательно зависнут между небом и землёй, прочертив этим маршрут к нашем окончательному поражению.

Дождь здесь не кончается: капли то поднимаются, то опускаются вниз, но мы снова и снова мокнем под ними, под одним и тем же дождём. Как бы мы не напрягались, силы всё-таки оставляют нас.

И даже если воин, чьё имя мне безразлично, сможет убить герцогиню Реканду или задержит её достаточно надолго, и Верод откроет над её головой дверь Райкулле, и она обратится в дерево, — всё же мы сами слишком слабы для рывка, способного доставить короля к Сердцу Леса, где он уже не сможет отрицать всю силу своего древнего и величайшего союзника. Сердце Леса — священное место. Оно победит любого безымянного, бессильного бога.

Я подзываю Ольгу и прошу сбегать к озеру неподалёку и принести нам свежей воды. Девочка безропотно соглашается и удаляется. Чудесное дитя. Она — чудесное дитя. Вода нам скоро понадобится. Верховному король нужно промыть раны, сделать новые отвары для него, воинов и меня. Ольга — чудесное дитя.

Снова и снова я закрываю глаза, надеясь услышать поступить копыт белого коня Хенгроена, надеясь, что он найдёт дорогу к своему господину сквозь туман по знакам, оставленными нами. Еле-еле доносится до меня его призывное ржание, но поступи я его не слышу, как не напрягаю слух. Он идёт, он жив, но он ещё слишком далеко.

И я слышу, что как рядом с его поступью появляется ещё одна. Это Мерриэл. Моя кобыла вышла в туман, чтобы помочь найти дорогу белому коню, которому предстоит найти в безвременье венценосного своего седока. Найти и привести его к исполнению судьбы.

Но пока лошади не прошли сквозь туман, единственная моя надежда — связь между королём и королевой как между мужем и женой. Жизнь, прожитая ими вместе, горе и радости ими преломленные, как хлеб на брачном пиру. Я оглядываюсь на сестру. Она идёт словно тень, и только касание руки мужа удерживает её в мире живых. Хватит ли надежды этого касания на нас всех в осени, затопляющей холодными дождями наши души?

Наша магия, наша великая магия — великое добро для нашей земли. И всё же с каждым шагом, с каждым рывком, с которым мы пытаемся оторваться от поступи Верода, всё глубже мы тонем в крови тех, кто ни в чём не повинен.

Добро всё больше походит на зло в последние часы октября, и понятия всё больше и смешиваются, всё труднее поверить в нашу чистоту перед вратами Райкулле, все сложнее помнить: мы такие же воины, как и наш верховный король.

Гоисвинта оступается за моей спиной. Я оборачиваюсь. Она оступается ещё и ещё раз, поступь её становится безжизненной, грубой, словно бы она в заржавевших доспехах, и затем моя сестра оседает на колени.

Освободившись от упряжи, я одним шагом преодолеваю расстояние между нами, и уже в моих руках она теряет сознание. Я грубо трясу её и несколько раз даю пощёчины, но тело её не просыпается, а обескровленное лицо безвольно мечется из стороны в сторону в короне черных волос. С запрокинутой головы на меня смотрят две белые полоски белков от неплотно закрытых глаз.

Мы не можем её бросить. Мы не можем ждать. И мы не можем нести двоих.

Я перевожу взгляд на Ольгу, застывшую с наполненными флягами. Бледную и испуганную за мать. Нет. Мы никого здесь не бросим. Я не оставлю тут свою девочку. Свою маленькую девочку, выросшую с младенчества на моих руках, свою младшую сестрёнку с такими длинными ресницами и тёплыми ладошками, игравшую у меня на коленях. Рывком я поднимаю сестру на руки и призываю Ольгу. Нам повезло. Всё случилось рядом с водой. Нам повезло.

— Призови своего великого супруга, дитя, — велю я племяннице, жадно глотая воздух от напряжения. Голова Гоисвинты безвольно болтается, соскользнув с моего плеча. — Напомни ему о брачных клятвах и о том, как каждый год ты возвращаешься к холодной воде.

Девочка спешит за мной, не смея сказать и слова против, но по глазам я вижу, что она не понимает, о чём я говорю. Ей так и не объяснили суть священного брака.

Я хотела бы ей объяснить, рассказать суть вещей. Лишь верховный король вступает в два брака. Остальные мужчины венчаются с одной только женщиной, делая все прочие связи несерьёзными. Каждая женщина может и должна заключить как минимум два брака — с земным мужчиной, желая получить дом и прокорм для своих детей, и со священным супругом из скрытого мира. Тот, и только тот, обеспечивает ей защиту от земного мужа и его родственников. Так она умножает детей земли туманов, холодной воды и сочной травы.

Для своего мужа из скрытых земель жена становится проводницей в людской мир, не даёт ему потеряться в туманах и потерять память, потерять себя. Волшебный народ слаб и без присутствия человека не может поднять даже наполненный кубок на весёлом пиру, и потому они делают чаши свои только лишь из дерева. Но за эту великую услугу существует расплата, и о долге можно и должно напоминать. Я научу Ольгу. Я научу Ольгу всему.

Мне тяжело. Дыхание сбилось, и руки мои опускаются под тяжестью Гоисвинты, как бы она ни исхудала за последнее время. До маленького лесного озера недалеко. Недалеко.

— Призови своего супруга дитя, — повторяю я Ольге, надеясь, что она справится по наитию.

Так или иначе, единственно верного обряда не существует. Каждая женщина, как и в любом другом браке, со временем открывает собственный способ. И Ольга уже достаточно взрослая. Нет. Я тяжело опускаюсь по крутому, почти обрывистому берегу к заболоченной линии воды и перехватываю сестру. Нет. Недостаточно. Моя Ольга ещё только ребёнок.

Моя Ольга ещё никакая не взрослая, она маленькая, маленькая испуганная девочка, и она не должна принимать на свои плечи такой огромный груз, но где я была, когда требовалось спасти её от него? Я пришла однажды, пришла и согласилась уйти, когда меня изгнали, но где я была все остальные её годы? Где я была всю её жизнь?

Лебедь. Перед нами на водах озера белый лебедь. Мощная птица угрожающе раскрывает крылья и шипит, изгибая по направлению к нам белую шею. Я замираю. Лебедь довольно опасен, и я не смогу пройти к воде, пока он там. Но мои сомнения недолги — в тело лебедя врезается стрела, та самая, что убила белого оленя.

Я оборачиваюсь и вижу воина Гоисвинты. Он опускает лук, и по лицу его пробегает тень ужаса. Я оборачиваюсь снова на озеро и вижу уже не птицу, а нагую старуху, в чьей груди застряла стрела. Воин бросается к ней, пытаясь как-то оправдаться за совершенное убийство, и она хватает его жилистой тощей рукой за мощное запястье и шепчет:

— Если я умираю, значит, в земли туманов, холодной воды и сочной травы пришел король, который проповедует единого бога. Отведи, отнеси меня к нему, пусть благословит он меня на смерть, ведь две сотни лет я маялась в птичьем теле, ожидая, пока он сядет на трон!

Воин поднимает её на руки, влекомый чувством тяжелой вины, и мы расходимся каждый своей дорогой — я к озеру, он к умирающему королю. Я несу свою сестру. Солнце скрылось, и воды темнеют с каждым шагом.

— Напомни своему священному супругу о хрупкости связей между миром людей и туманов, напомни: они всё тоньше в последнее время, — наказываю я Ольге и вхожу в воду, всё глубже проваливаясь в илистое дно.

Шаг, шаг, ещё шаг.

И темнота.

С Гоисвинтой на руках я проваливаюсь на дно тёмного лесного озера, как в портал, в отражение желтой луны. Я готова смотреть в глаза зимы, но вижу совсем другое — вижу огни факелов, нарастающие за стволами деревьев. Слышу собачий лай, звук приближающейся погони и рыцаря, стоящего, опустив священный меч. Дрожь земли. Верод наступает, высясь на Лесом, и из-под его тяжелых огромных копыт вылетают всадники. Воин поднимает тяжелый меч над головой и обрушивает удар на первого появившегося скакуна, и тот падает с рассечённым горлом, а следующий всадник опускает удар, но воин уходит от него с кошачьим проворством и подсекает подпругу противника.

Тот валится оземь, головой ударяясь о древесный ствол и тем самым прекращая свою жизнь. Воин, чьё имя для меня неважно, вскакивает на спину оставшегося без всадника дестриэ, и хотя тот не хочет сперва подчиняться чужой руке, скоро покоряется сильному своему наезднику.

Третий всадник, промахнувшийся с первым ударом, разворачивается, желая поразить противника копьём, но тот уже мчится навстречу герцогине Реканде, теперь следующей в середине строя из желания избежать прошлой ошибки и пропустить вперёд тех, кто может ворваться в наш лагерь, не боясь проклятья.

Последний воин, скачущий перед ней, замахивается, пытаясь выбить копьём воина из седла, но тот уклоняется неуловимым движением вбок и сам направляет священный меч, снося на скаку голову атакующему огнепоклоннику.

И вот она, герцогиня из железа и лепестков диких роз. Вот её одеревеневшая рука, покрытая плащом из алого бархата. Вот смотрят полной жизненной страстью медово-карие, яркие глаза, вот каскад смоляно-черных волос летит за ней над меховой оторочкой дорожного плаща. Вот она. Вот её злость, её страсть, её слава.

Воин поднимает свой клинок. Видит её лицо. И осаживает коня.

— Здравствуй, — говорит ему герцогиня, глядя каре-золотыми глазами прямо в душу его. — Здравствуй, мой муж.

Я открываю глаза в холодных водах.

Я вижу затопленный медный котёл, искусно украшенный чеканкой в три яруса. Знаю: три кузнеца три года над ним работали ради того, чтобы принести его в дар озеру и тем умилостивить спящего на дне Господина Зимы. Ведь тот может обратить для них снег мягкой периной, а может смертоносным кликом, летящим параллельно земле.

Я вижу Господина Зимы, смотрящего вверх, на свою молодую жену из мира людей, и я вижу, как летит копьё в спину воина, чьё имя я не хочу помнить. Копьё от единственного противника, оставшегося в живых. Удар.

Гоисвинта открывает глаза, и я её отпускаю, сама оставаясь в воде. Я вижу, как тёмная рука ведёт её вверх, как Господин Зимы поднимает вверх мать своей людской супруги.

Я смотрю, как Гоисвинта берёт за руку своего мужа короля с одной стороны и его лучшего воина с другой, и они поднимаются на высокую постель, выстланную в диком лесу ветками ели и убранную ягодами можжевельника с пологом из высоких небес.

Как они ласкают друг друга, как касаются мужчины по очереди губами острых её сосцов, и я погружаюсь глубже и вижу, как падает на колени у колыбели герцогиня из железа и лепестков диких роз, прижимая к себе бездыханное тело дитя, а Гоисвинта вскрикивает от наслаждения и распахивает взор в небеса.

И сейчас она открывает глаза, приближаясь к поверхности из тёмных глубин, и копье пронзает грудь её возлюбленного, и он падает под копыта дестриэ своей верной супруги, и та с горечью, но без жалости смотрит на его вторую смерть. Ведь она знает, кого он любил, кого он желал в самые тёмные часы её жизни.

Она знает: он не заметил, как она ушла, отдал все земли, разрушил всё, что она создала. Всё, лишь бы быть ближе к даме, которая никак не помогала герцогине Реканде, когда та хоронила своих детей. С кем он был, пока она плакала в священной роще и молила вернуться своё дитя. Она знает, на кого он смотрел, когда она сражалась одна. Одна — со всем миром, и теперь её супруг не достоин того, чтобы во второй и последней его смерти она назвала бы его по имени.

Гоисвинта вырывается из холодной воды, и Ольга кидается к берегу в рвущемся из груди желании помочь ей выбраться, но я остаюсь в воде. Я должна вернуться в видение. Должна узнать, будет ли передано моё послание. Теперь оно — единственная надежда для Гоисвинты и Ольги получить достаточно времени.

И я вижу. Герцогиня Реканда спешивается и быстрым шагом приближается к мужу, лежащему ничком на блещущем в свете луны ковре палой листвы. Вот она встаёт на колено рядом с ним и наклоняется ухом до самой земли. Она слышит шепот, срывающийся еле слышно с губ, тронутых кровавыми пузырями.

И она слышит моё послание.

— Твой сын. Иди вперёд. Она отдаст тебе твоего сына. Она отдаст себя Вероду.

Я устремляюсь к поверхности, широко загребая руками. Кромка воды всё ближе и ближе. Я вижу, как Гоисвинта окончательно приходит в себя и начинает грести ближе к дочери, и вижу, как её отпускает Господин Зимы, но вот его холодная синяя тень оборачивает ко мне голову, и замираю. Я не научила Ольгу просить и за меня тоже.

Невыносимо долгое мгновение смотрим мы один в глаза другому, и каждый проваливается этим взглядом в странный и чуждый мир. Но вот потусторонний муж моей племянницы, которому ещё слишком рано выходить из воды на людскую землю, устремляется ко мне, распахивая широко свою бездонно синюю мантию.

Лёгкие мои разрываются от желания вдохнуть, всё моё существо требует броситься навстречу Господину Зимы, разбив руками его бездонную мантию, но я знаю, что так погибну в его леденящих объятиях, так как не терпит он женщин, кроме своей супруги.

Я пытаюсь уйти глубже во мрак, но тело меня не слушается, оно врётся к воздуху, к небу, пропитанному восходящей луной, да и совладай я с собой — мне уже не хватит ни воздуха, ни дыхания на попытку сбежать от Господина Зимы в его спальных покоях.

Но вот над озером Ольга кричит моё имя, и уже готовая накрыть меня с головою мантия исчезает, словно мутный морок, оставив только ледяной след на щеке и прядях волос. Я стремлюсь к поверхности, к воздуху, разбивая руками хрупкую зеркальную гладь озера и отражения в нём желтой, как мёд, луны.

Схватив жадно первый глоток, я глубоко раскаиваюсь в сомнениях, адресованных моей дорогой племяннице, в страхе перед тем, что она не додумается назвать супругу своему моё имя и вымолить меня. Я направляюсь к берегу, забирая воду широкими гребками. Ольга и Гоисвинта непрестанно зовут меня, подбадривая и умоляя не мешкать. Тянут ко мне озябшие руки. Я спешу.

Вокруг уже повсюду горят холодные костры, приманивая случайных путников. Призраки, сбившиеся с пути, тянутся к живой плоти. Я вижу лист переступня, запутавшийся в волосах Гоисвинты. Вода на нём серебрится в свете метущейся в облаках одинокой луны.

— Вперёд, нам нужно нагнать остальных, — напутствует она меня, обнимая крепко и пытаясь этим кратким судорожным объятием немного согреть.

— Да, — соглашаюсь я с ней, всё ещё задыхаясь. Мы все втроём взбираемся на крутой озёрный берег. — Да. Придётся бежать.

Мы возвращаемся на тропу, и я нахожу след от волокуш, едва различимый на осенних листьях, но и таких крохотных вех достаточно для Гоисвинты, чувствующей ведьминским чутьём своего мужа.

— Вперёд, — указывает на следы мне она и тянет за собой, но я, крепко сжав меж пальцев запястья, отпускаю её от себя.

— Сестра, скажи, действительно ли ты и тот воин, как и король, взошли на ложе? Все вместе, по общему благословению, все втроём как одно целое?

Она вздрагивает, но не отстраняется, зная, что многое мне открыто.

— Да.

— Почему?

— Мой король был ранен и теперь не сможет оставить наследника. Об этом никто не знает. Я взошла с ним и с тем, кто никогда не выдаст его тайну. Тогда, случись верховному королю погибнуть, а Ольге вступить в брак и отбыть в чужой край, страна не осталась бы без правителя.

Я отвечаю коротким кивком, легко пожав ей руку, и желаю хорошего пути:

— Догоняйте верховного короля. Я прибуду чуть позже. Скоро белый конь Хенгроен присоединится к вам.

— Мы не найдём дорогу к Сердцу Леса без тебя, — пугается Ольга, и она совершенно права. Но я дала обещание, и сейчас это единственный способ для нас пережить погоню, ведь мы и дальше будем двигаться, медленно приближаясь к концу октября. Тогда Лес проглотит идущую по нашим стопам армию, какой бы большой она ни была. Он рассеет воинов, он лишит их воды, если прислушается к нам. Если только поверит в своего короля. Если только король поверит в свою землю.

— Пока просто идите по следам и ничего не страшитесь. Я выполню обещание и присоединюсь к вам. Таково моё слово.

Мы кратко обнимаемся с Ольгой, и она, взяв за руку мать, отправляется бегом догонять волокуши. Я остаюсь.

Я оглядываюсь. Достаю из ножен короткий нож с загнутым лезвием. Выбираю подходящее дерево и подхожу. Кладу руку на ствол. Сосредотачиваюсь на соках, всё ещё текущих внутри, в сплетённых корнях. Слушаю, как приближается погоня, как влечёт ко мне герцогиню Реканду.

Заставляю себя вспомнить каждый наш разговор, каждую минуту вместе. Взгляд, силуэт, запах, всё. Всё, из чего она состоит, и почти ощущаю ноздрями, как может пахнуть её грудное молоко. И по влекущему меня запаху я пытаюсь найти в древесных соках единственную нужную сейчас нам обеим отчаянно душу.

Найти и, обещав Вероду свою собственную жизнь, вложить эту душу в деревянное тело против его воли.

И я нахожу её. Я чувствую её. Я точно узнаю, где она находится.

Лошадь за моей спиной переходит с рыси на шаг. Останавливается. Двое мужчин спешиваются, хватают меня за руки и ставят на колени.

Поднимая глаза, я вижу её, герцогиню из железа и лепестков диких роз, готовую сражаться с жизнью и смертью ради своего ребёнка. Среди криков и лязга, гогота и стонов призраков она стоит, одеревеневшая наполовину, и держит свободной рукой священный меч короля, взятый ей из руки своего поверженного супруга, а застывший холодный дождь укладывается сияющим в лунном свете венцом на её голове.

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Я — Рогнеда. Я ведьма Леса, проклявшая тебя. Я хотела убить тебя, но моих сил не хватило. А поняв, что не могу убить, я захотела дать тебе счастье, ведь, обретя желаемое более всего, ты не стала бы меня преследовать. Знай — я нашла твоё дитя. Знай: поклявшись тебе вернуть его, я дала обещание, которое даже целой своей жизни не могу исполнить.

[1] Может означать «лёд», «угорь», «ледяной великан».

Глава 12

Йер[1]

Меня волокут сквозь лагерь армии огнепоклонников. Он движется в устье одного из последних часов октября. Конвою то и дело приходится задерживаться, проталкиваясь среди желающих посмотреть на ту, за кем они гнались в погоне, унесший столькие их жизни. Я смотрю на их лица и вижу улитку, пульсирующую полосками цвета, ползущую к кострам, призывающих мёртвых. У некоторых воинов те же пульсирующие полоски в белках глаз.

Солдаты ликуют, наивно думая, что с моей поимкой их путешествие в дикую чащу закончится, так как я приведу их к сестре, к королю, к Сердцу Леса. Но они ошибаются: заглядывая в их лица, я вижу сплошь мертвецов, за ними уже летят птицы. Они уже обещаны беспощадным клювам, жестоким когтям.

Я опускаю глаза под ноги, и сердце моё радуется, ведь если эта армия падёт, рассеянная и пожранная Лесом воин за воином, значит, и моя сестра преуспеет, а я ещё храню в сердце надежду увидеть Ольгу ведьмой Леса. Глупую, обречённую надежду.

Меня оскорбляют, осыпают проклятьями, но те из немногих выкриков, которые мне удаётся разобрать, наоборот, скорее веселят старую ведьму. Они думают, будто Лес боится огня. Конечно, тот, кто хотя бы раз слышал о лесном пожаре, вряд ли любую другую трагедию назовёт событием хоть сколько-нибудь столь же ужасным.

Но пожарища зарастают. Вот она, правда. На них разворачиваются славные битвы между берёзами и дубами, буками и елями, где то одни, то другие одерживают верх, и порой от этих сражений может зависеть столько многое… Пожарища зарастают.

Зола удобряет почву, но вот огонь… Ничто как огонь не защищает тьмы внутри себя, ничто так ярко не отрицает собственную природу. Уменьшившись до самой малой части себя, до зерна, Лес снова встаёт в полный рост, расцветает с новой силой в диком краю. Уменьшившись до самой своей сердцевины огонь — тухнет. Он не может принять то, каков он на самом деле.

Меня вводят в просторный фургон, наспех сооруженный на основе обычной телеги. Здесь для меня есть всё — иголки под ногти, щипцы, ножи, пилы и даже жаровня, где для меня раскалят железо. Наверное, эти мужи не видели женщины, чья глотка не рвётся от крика.

Заставив сесть, меня пристёгивают кандалами к железному стулу с сидением из крупной сетки. Думаю, под ним тоже разводят огонь. Тут много огня. Он же, в конце концов, здесь священен. Я хочу оглядеться, но не успеваю: в повозку входит высокий мужчина с короной на воинском шлеме. Я улыбаюсь и говорю тихо, вкрадчиво:

— Ты не король-колдун.

Он застывает. Хочет сделать шаг назад, оглядывается, ища поддержки у кого-то рядом, и лишь затем возвращается в лагерь, а ко мне подходит моложавый мужчина. Внимательные его глаза будто слезятся, смотрят на меня, легко перебегая от ног к лицу и от прикованных рук к седым волосам. Он кивает на пустой стул рядом со мной, приказывая:

— Вторую сюда.

В повозку хотят ввести герцогиню Реканду. Наверное, они ждут от неё требования собственной справедливости, а огонь не любит делить свою справедливость с кем-то другим. Теперь я вижу, как король поступает со своими союзниками. Я бы обвинила его в предательстве, да вот только моя сумка истекает кровью белого оленя, вынесшего нас с поля боя. Не мне говорить о чести союзничества с королём далёких земель.

Я смотрю на попытки огнепоклонников преодолеть проклятье. Пока они пытаются толкать герцогиню из ветра и лепестков диких роз, тянуть, угрожать ей, я размышляю о реальной скорости движения армии. Мы почти в самом конце октября: луна высоко, призраки везде вокруг нас, Верод уже простёр над этим лагерем свою огромную руку, и ключ Сууран почти касается двери Райкулле. Герцогиня Реканда стала деревом больше, чем наполовину. Её единственный оставшийся глаз прожигает меня ненавистью, а священный меч врос в её одеревеневшее бедро.

Значит, лагерь почти не движется, армия слишком медленна и безнадёжно отстаёт от октября. Что же, королю-колдуну очень скоро придётся выбирать: остаться без снабжения и большей части припасов, перетаскиваемых на тяжелых неповоротливых телегах, или остаться без армии вовсе. Думаю, он выберет первое, сформировав летучие отряды конницы, и бросит их по нашему следу, оставив остальных позади, ведь после пересечения границы года им ничего не будет грозить — они просто окажутся в тёмном, но обычном лесу, где нет ни призраков, ни ужасов тонкой ночи.

— Или он просто подожжет Лес, — улыбается мне король огня.

Я смотрю на него очень внимательно. Он читает мысли мои, как открытую книгу, но здесь мы равны, и удивить ему меня нечем. Но всё же, он — колдун. Король-чародей не нуждается в ведьмах, возводящих его на престол. Он сам себе трижды может сковать меч, сам его освятить и сам добиться благосклонности своего великого обжигающего господина.

— Но с другой стороны — случись мне оказаться раненным в битве, меня никто оттуда не заберёт в священную обитель, и никто не пообещает вернуть мою армию из мёртвых, — снова отвечает он на мои мысли. — Может, — улыбается он мне приторной сладостью, — такое сделать смогла бы моя жена, если я возьму её из этих благословенных краёв.

Я поднимаю на него глаза, рассматриваю и застываю. Я знаю его. Я много раз его видела, я знаю его с детства, если не с рождения, я видела его в снах. Жизнь за жизнью, рождение за рождением мы заключали с ним священный брак у границы Леса. Снова и снова я рождала от него детей и чувствовала при этом в душе его ответ на своё собственное чувство. До тех пор, пока он не умер за морем, слишком далеко от Леса, чтобы вернуться к его корням.

Его, его одного я предала, когда влюбилась в верховного короля земли туманов, холодной воды и сочной травы. Его, его одного образ порвала в сердце, предав ради гибкого стана молодого юноши и сияющих небесной синью глаз, с восхищением глядящих на меня.

— Всё верно, — говорит король-колдун. — Но я вас прощаю. Как видите, мы родились слишком далеко друг от друга, и вы бы не дождалась меня, но я пришел и привёл своё войско. Новое войско. Смотрите: иначе его воины сидят на конях, управляют ими с помощью стремян, стреляют из составных луков! Но всё же я — часть вашего мира, часть Леса, я против нового безымянного бога, так презираемого вами, моя дама.

— Вы пришли сюда не как друг.

— Имеет значение только сам мой приход! Я победил здешнего безвольного короля, я победил его самовлюблённую жену, неспособную отстоять веру своих предков! Я уже завоевал землю, столь вам дорогую. Теперь мне потребно так немного — стать в глазах её жителей истинным королём. Мне нужна жена, дева Леса. Мне нужна девочка. Я не причиню ей вреда.

— Моя госпожа Ольга в браке с зимних дел мастером.

— Брак с Господином Зимы растапливает солнце каждый год. Как она бы его заключила снова в краю, где нет ни одного достаточно глубокого озера, способного укрыть на летний сон её сакрального мужа? Я думаю, моей жене неприлично иметь передо мной защиту.

— Зачем тебе дочь побеждённого короля?

— Дева Леса то же, что и сама идея власти над её землёй. Неважно, сколько воинов останется у моего противника на поле брани — равное со мной количество или вообще ни одного. Король должен вступить в священный брак со своей, — он делает паузу и говорит сладко, словно кладёт мне в миску самый лакомый кусочек на пиршестве, — новой страной.

— Какой же брак может быть у дерева и огня? — горько спрашиваю я, напоминая ему, кто он такой, кем он родился.

— Нет брака священней. Так был рождён очаг. Именно поэтому я пришел в ваш край — ради святости: священного брака, восхождения на священный престол, священного, — он подаёт знак, чтобы ему поднесли клинок добытый Рекандой, — меча.

Я перевожу взгляд на воинов, пытающихся услужить своему государю и достать меч, проглоченный корой и древесиной, бывшей ещё недавно плотью бедра и талии. Но им не удастся, такое под силу только верховному королю. Настоящему королю.

— Все знаки говорили мне идти на ваши земли: и камни, и перья птиц, и внутренности коз, — говорит король-колдун в ответ на мой взгляд, полный скрытой усмешки.

Но вот так ли ты прочёл их? Не выдал ли ты желаемое за действительное? Не придумал ли для самого себя ты пророчество, не имеющее сил сбыться, а ныне пытаешься притворить его в жизнь собственными руками забыв о том, какой коварной может быть судьба?

Он усмехается, прочитав мои мысли:

— Твой король умирает, ведьма Леса, он умирает не только телом: его разум, его брак с землёй, его ярость давно мертвы. Он присягнул безымянному богу, отрицающему действительность, отрицающему порядок вещей. Даже ради собственной земли он не может принять мир и Лес таким, какими их создали наши единственные истинные божества, соткавшие мир во всей его истинности.

Я молчу.

Он поднимается. Широкоплечему воину, попытавшемуся сыграть его роль, пыточная повозка вышла бы не по росту, давила бы в плечах, а настоящий король здесь помещается свободно. Плечи его узки, грудь неширока, руки длинны. Он не носит ни шлема, ни вовсе доспехов, но смотрит на всех сверху вниз, какого бы перед ним роста люди ни стояли. Он — король, прозревающий суть вещей, его храбрость недоступна даже тем, кто не боится первым врезаться в строй врага, ощетинившийся длинными копьями.

— Мир за границами Леса быстро меняется, — говорю я наконец. — Всё, известное вам, всё, к чему желаете вернуться, вступив в священный брак с моей землёй, взяв в руку священный меч, — всего того уже может не оказаться, когда вы вернётесь из чащи. Может, нет уже моей страны. Всё пало, всё сгинуло, и кто-то другой и чужой под нашим небом и в нашей траве поит и кормит идолы совсем вам неизвестных богов.

Король ухмыляется, подняв сталь собственного меча и коснувшись им моего подбородка не больно, нет, как бы между прочим, будто играясь:

— Мир за границами Леса меняется быстро, но предсказуемо. И я, король-чародей, всё уже прозрел. Я вижу всё происходящее за гранью сени вековых дубов. И знаю, куда и как я намерен вернуться. Не нужно думать, что вы сможете увлечь меня разговорами, представляющими нас одинокими, лишь пеплом и пылью ушедших времён. Пока мы враги, моя любовь. Враги, но мы породнимся.

Я молчу. Но мысли мои он читает, пусть я не облекаю их в слова в моей голове. Единение с родиной, единение с землёй, её полями, её вереском, её туманами. Вода, текущая сквозь наши тела и придающая форму нашей коже. Никогда не будет здесь тех, кто не соткан годами и годами из этих ветров и этих волн, набегающих на тёмные холодные скалы. Даже породнившись, враги остаются врагами.

— Вы не понимаете, что я предлагаю. Услышьте меня: я говорю о защите каждому и Лесу от того самого бога, кто отравил разум вашего умирающего короля. Так, как проиграл он, я не проиграю. Так, как пал он — я никогда не паду. Я сплету сеть заклинаний вокруг нашей земли, — он вглядывается мне в глаза своим подвижным взором, — нашей с вами земли, моя дама. Я окурю её травами, собранными под луной священной фазы, я омою её холодной колодезной водой, и никакая хворь, стремящаяся отнять нас у нашего прошлого и разлучить нас с верой наших матерей, не проникнет сюда. Я предлагаю будущее. Для всех.

И я соглашаюсь.

Он прав.

Я хочу его победы, я хочу, чтобы мой возлюбленный, мой истинный муж пришел и сделал мою страну опять такой же, какой я запомнила её. Сделал её снова страной моей памяти. Вот только тогда она перестанет быть страной Ольги. И как бы он ни был прав, я никогда не смогу с ним согласиться.

Я опускаю голову. Закрываю глаза. Улитка ползёт на свет пылающего огня, забыв о его жаре. Её пульсирующие цветом рога выделяются на фоне танцующего пламени. Этим же заражены и люди здесь. Личинки вычленяют кошмары из их снов, страхи из их прошлого. Личинки призывают птиц пожрать пораженную ими плоть. Я призываю кошмаров.

Я буду сражаться за свою сестру, я буду сражаться за свою племянницу Ольгу, за её жизнь и свободу, и за мужчину, моего возлюбленного, того, кем я дышала всегда и всегда с того самого первого раза, когда только увидела в нынешней одинокой жизни моей. Я буду, я буду сражаться, я ничего не могу с этим поделать, но…

…Но я соглашаюсь с королём огня. С его словами, его доводами, с его мыслями, со всем ходом и направлением его мысли — я ему верю. Я готова желать ему правоты, я готова вымечтать ему победу, но я сражаюсь. Нынешний Лес. Нынешний час. Раздающийся под пологом крон хруст дерева, проносящийся над нашими головами. Вот, вот входит ключ Сууран в дверь Райкулле. Я ведьма Леса, но я всё-таки человек.

И эгоистично, низко, подло, бесчестно я выбираю свою сторону. Сторону своего слабого человеческого сердца, от которого, как я думала, я давно отреклась.

— Наш общий враг, — медленно и вкрадчиво говорит мне король, кому я никогда не отдам обещанную мне девочку, на чьё ложе я никогда не возведу её собственными руками, — это новый безымянный бог, запрещающий поклоняться нашим предкам.

— Да, — соглашаюсь я, вспоминая холодную отрешенность мужа моей сестры от старых священных своих обетов. — Да, вот он — общий наш враг.

Я поднимаю глаза на короля огнепоклонников. Он связал меня и связал герцогиню из железа и лепестков диких роз не для того, чтобы удержать нас. Он, ведун и колдун, знает, что так близко к концу октября нас удержать невозможно. Он связал нас, думая так успокоить своих людей. К чему близки они? К бунту? Бегству?

— Пока они боятся меня больше, чем призраков, они не побегут, — снова отвечает он.

— Да, — соглашаюсь я, — да, мой…

Я смотрю на него. На эти живые, проницательные, полные коварства и готовности идти до конца глаза. Глаза человека, который не лжет, и этим неприятен. Глаза человека, который прав, и поэтому с ним хочется сражаться. Вот только победа не даст никому из нас счастья.

— Они ещё далеко, — уговаривает меня король.

— Мой…

В его голосе одновременно и доброта, и жестокость, с какой он заставляет клинок касаться моей кожи, но кожа моя стара, она не туга, не упруга, как в дни моей юности, и меч не режет её; она растягивается, смещается вслед за лезвием, и я всё также смотрю королю огнепоклонников в глаза.

— Они ближе, чем ты думаешь, мой противник, — грустно уверяю я его, лаская последнее слово так, словно буквы его есть не что иное как шелуха, скрывающая совершенно иные смыслы.

Я тоже говорю правду. А я бы? Взошла бы я с ним на престол? Стала бы я невестой от Леса? Старой вязанкой дров, возжелавшей вдруг кормить собой очаг и долго тлеть, не позволяя пламени быстро с собой разделаться? Я смогла бы оставить Лес, принести в страну мир? И сохранить в неприкосновенности Ольгу?

— Вот видите, моя дама, — улыбается король, вот только копыта уже ударяются о золотой ковёр. — Мы можем прийти к разумному решению, и оно будет хорошо для всех. Пусть вы не королева, но всё же вы дева Леса.

Да. Дева Леса. Одна из тех, кого издревле берут в жены короли нашей земли. Вот только листья уже взметаются вверх под конскими ногами. Я стара для деторождения, но у короля наверняка уже много запасных детей от запасных женщин.

Я не королева, и всё же я сестра верховной королевы. Вот только яркие рыжие гривы уже взметаются в ночи. Мы могли бы. Если бы мы встретились раньше, если бы я бежала медленнее, мы могли бы найти решение, и оно устроило бы всех, и хлеба в полях не питались бы соками человеческой плоти.

Вот только кошмары скачут. Кошмары, освобождённые из мыслей пораженных солдат, уже скачут сквозь лагерь. Их шествие уже никак не остановить.

— Кошмары питаются огнём, — тихо напоминаю я.

Король замахнулся бы на меня мечом, но здесь слишком тесно для удара. Здесь много средств устрашения и убийства человека, но вот только времени нет. Они скачут. Скачут сквозь лагерь. И лагерь в панике. И в огне. Они скачут: Кошмары.

Гривы их сотканы из огня. Хвосты — струящееся рыжее пламя. Их круп и шея сплетены из ночной мглы и ветра, дрожащего над костром. Глаза их горят двумя пламенями внутри пустых глазниц черепов. Это — Кошмары. Предводители воинства моего.

Король огня бросается на меня. Ему жаль, но придётся меня убить — Кошмары уже здесь. Они проносятся сквозь тела его воинов. Пронизывают их мозг, взывая к самым тёмным уголкам их разума, и воины хватаются за голову, забывая, как в руке своей держали меч, и кричат, предаваясь безумию.

Кошмары не порождают в их головах видений. Они вселяют в них чистый страх. Ужас, приходящий не извне. Он прорастает из самых их тел, он пробивает корнями и ветвями их кожу, мясо и жилы и вырывается наружу неконтролируемым, абсолютным разрушением.

Кобыла, запряженная в повозку, дёргается и мчится вперёд. Гордая, видя собратьев своих, вольных Кошмаров, она забывает о веках, проведённых её родом под человеческой рукой. Ей ничего здесь не страшно, она мчится в Лес, желая вернуть себе волю.

Король-колдун падает при первом рывке, а поднимаясь, он вцепляется мне в шею. Руки его, нечасто берущиеся за рукоять меча, всё же довольно сильны и способны передавить мне шею, вот только Кошмары из-за моей смерти не уйдут. Однажды они призваны, а раз призваны, то дальше несутся подобно ветру, обретая силу от каждого зажженного костра, они взращивают ужас вокруг себя и пленяют в пылающих гривах своих ветер.

— Вас боятся больше, чем призраков конца октября, — говорю я ему, пока ещё могу дышать. В криках, наполнивших лагерь, дребезжании самой повязке и отчаянном лязге инструментов, подпрыгивающих в ней, король-колдун не может услышать моего голоса, но ему и не нужно того. — Но больше всего на земле человек боится себя самого.

Кошмары окружают лошадей армии огнепоклонников, они ведут их за собой прочь из лагеря, прочь во времени, назад к свободе и силе. Они несутся вместе одним ужасным смертоносным табуном, оставляющим далеко позади уже готового открыть дверь Райкулле Верода.

Грива кошмара поджигает тканевый полог походной пыточной, и огонь распространяется надо мной и королём. Повозка накреняется. Мой железный тяжелый стул не закреплён, и он едет на схватившего меня за глотку короля. Тот спешит отойти, видя, что его может придавить, но не успевает, и тогда повозка падает на бок, калеча запряженную лошадь.

Мы оказываемся в огне. Пыточный стул отшвырнуло ударом, и теперь он лежит на короле, давя его горло острым ребром спинки, выдавливая из него жизнь своим и моим весом.

— Освободи! — приказываю я ему. — Или мы оба погибнем!

И он меня слушается. Делает так, как нужно, и, освободившись, я выбегаю прочь из повозки. Несколько ударов сердца смотрю на герцогиню. Ту, привязанную, так и тащило за нами. Она хватается за священный меч, освобождённый из её бедра. Она готова меня убить.

Я хватаюсь за гриву и круп проносящегося мимо кошмара, забираюсь на его спину и готовлюсь присоединиться к черному табуну.

Король-чародей смотрит на меня снизу. Лоб его заливает кровь.

— Вы никогда, никогда не сможете сказать, будто вы сражались здесь, в этом Лесу, ради своей страны! — кричит он мне. — Вы выбрали себя! Себя! Сражаться за то, что вы любите, для вас оказалось важнее, чем сражаться за свою страну!

И я отвечаю прежде, чем броситься вдогонку солнцу:

— Да, всё так. Вот только я и моя любовь — это тоже моя страна.

[1] Может означать «год», «урожай», «жатва», «обилие».

Глава 13

Эйваз[1]

Солнце восходит. В стремительной скачке оно поднимается над сиренево-синими облаками насыщенных строгих красок. Закатным блеском оно обнимает непокорные головы смешанного Леса. Леса, что полнится душами, ушедшими к корням. Леса, готовящего каждого и каждую к возвращению. Не бойся потерять меня, любовь моя, не бойся никакой разлуки, ветров морских и грозы, прорезающей небо. Не бойся стрел, тучами взметающихся к небесам, желающих проткнуть меня, не бойся рыка зверей лесных.

Мы встретимся.

Если меня разорвут, если стрелы пронзят меня, если волны морские накроют меня с головой, если молнии сожгут меня, я вернусь. Я вернусь к корням, и к корням ты вернёшься, и, родившись, ты вложишь руку мне в руку и сложишь голову мне на плечо, и мы будем дышать одним воздухом. И моё сердце будет биться с твоим сердцем.

Мы встретимся. Я вернусь.

Бойся только одного — другой души.

Потому как если я встречу того, с кем буду дышать одним воздухом и чьё сердце будет биться с моим сердцем, если я встречу того, чей взгляд для меня станет всем миром… Потому как если встречу я того, кто составит вторую половину моей судьбы, тогда мы разминёмся. И, родившись, мы не встретимся с тобой. Бойся моей любви больше смерти.

Мы встретились, но я не вернулась. Прости, я не вернулась к тебе.

Моя любовь.

Кошмар, проникающий меж прямых стволов и несущийся над павшими деревьями и лисьими норами, где любой другой скакун давно бы переломал ноги, тает в лучах солнца. Я прошу его остановиться прежде, чем раствориться в линиях света, нисходящими от поднимающегося на западе светила, но он не желает терять ни мгновения свободного бега ради меня, ведьмы, его призвавшей.

В уши мне отдаёт стук копыт с пламенем вместо подков. В уши мне отдаёт страсть Кошмара, несущегося за нами след в след — это герцогиня Реканда мчится за нами, шаг за шагом освобождаясь от одеревенения, став одним целым с конём, её несущим. Став одним с мечом, полученным ею в битве с собственным мужем, её предавшим. То герцогиня из железа и лепестков диких роз преследует меня по праву как клятвопреступницу.

Но восходит закатное солнце, и Кошмары рассеиваются. Кошмары пропадают. И приходит конец погони.

Истончившийся Кошмар, чьё тело уже пронизано закатным золотом восходящего солнца, врывается на поляну и окончательно истаивает над широким ковром опавших листьев.

Я падаю, успев сберечься, но как только небо и земля перестают меняться местами, я встаю, оказываясь лицом к лицу с герцогиней Рекандой, на том расстоянии, на какое только может подпустить ко мне её проклятье. Она угрожает мне оружием, но я вижу в её глазах страх. Она видела, как даже король-колдун не мог угрожать мне и все пыточные инструменты лежали там ради его людей. Все щипцы и спицы защищали его людей от меня и не смогли защитить.

— Моя жизнь для тебя уже ничего не значит, — тихо говорю я.

Она смотрит мне в глаза, будто я играю с ней, будто я к ней жестока и намеренно хочу лишить её смысла жизни, но уже видит свою ошибку. Я прокляла её, отлучила от священной рощи, дала обещание и не сдержала его. И больше у меня для неё ничего нет, нет новой жестокости, способной стать для неё одновременно и проблеском надежды.

Её муж пал в бою, её земли завоёваны захватчиками, её утроба пуста, её ребёнок умер, и у ведьмы нет больше для неё даже нового проклятья.

— У меня для тебя ничего нет!

— Ты клялась!

— Твой ребёнок не может быть призван от корней. Его там нет. Он уже снова готов родиться. Он выбрал настоящую жизнь и другую мать!

Герцогиня из железа и лепестков диких роз отступает на шаг, меч опускается в её ослабевшей руке, и я немедленно поднимаюсь. А поднявшись — продолжаю свой путь прочь от последнего часа октября, к Сердцу Леса. Она нагоняет меня, снова останавливаясь, только когда проклятье мешает ей приблизиться:

— Ты можешь найти его среди живых?

— Его ещё нет среди живых, — отвечаю я, чувствуя, какое смятение в её душе рождают мои слова. — Он ещё в утробе…

И она снова вскидывает клинок, угрожая мне. Обгоняет, вставая впереди меня, смотрит мне прямо в глаза, но я вижу слёзы на её лице, пусть она и не утирает их, не признаёт, как те катятся вниз, соединяясь под подбородком. Я вижу. Лес видит. Но я уже сделала всё зло, какое могла причинить ей как осквернительнице священной рощи, и я не хочу для неё больше боли, и потому я не произношу слова «матери».

Я снова иду вперёд, заставляя её пятится. Она, отступая шаг за шагом, снова с отчаянной надеждой всматривается мне в лицо:

— Он ещё не родился. Значит, ты видишь его. Значит, ты знаешь, где он.

Мне не нужно ей врать.

— Да.

— Он в Лесу, — не сомневается герцогиня Реканда. — Он в Лесу!

Отвечать мне не надо — в моих глазах она легко читает искорку признания её абсолютной правоты. И ей не надо говорить имя его новой матери. И в какую ночь он зачат.

Она опускает оружие и быстрым шагом устремляется вперёд. Её намерения не оставляют место для сомнений. Я смотрю ей вслед. Потом начинаю двигаться тоже.

Иду, обращая внимание на листья. На то, куда они движутся — вниз или вверх. Медленно, очень медленно, они начинают подниматься, и я уже готова закрыть глаза и прислушаться к Лесу, понять, насколько далеко продвинулись Гоисвинта и Ольга, узнать, удалось ли им нагнать воинов и верховного короля. Я устала, но всё же мне требуется не так много.

Видение меня настораживает. Действительно вижу я черные волосы своей сестры и цвета цветочного мёда локоны племянницы, вспархивающие от плеч при беге, но вижу я и другое: белёсые брови, веретено, наматывающее волосы мертвецов, в бледных изящных руках.

Как только я оставила племянницу, к ней снова вернулась она. Вернулась Пряха Осеннего Леса. Я ускоряю шаг, гадая, как могла бы поспеть защитить Ольгу и Гоисвинту, но натыкаюсь на препятствие собственного проклятия: уже пошедшая вперёд герцогиня Реканда теперь остановилась и на даёт мне проходу.

Она испытующе смотрит на меня. Взгляд её беспокойный, затравленный, сквозь него видно, как мечется внутри душа, потерявшая единственно верный ответ на все вопросы и такой простой путь оружия и мести:

— Я не знаю! — кричит мне в лицо женщина, привыкшая не сомневаясь идти на любой риск и в любой бой. Сражалась один на один с лучшим воином, какого только знала эта земля. — Я не знаю! — кричит она на меня в отчаянии, и я не чувствую к ней злобы, не вижу в ней соперницы, я простила её. Мне так больно за неё, и я, против воли, её прощаю.

— Твой выбор очень простой, — тихо говорю ей я. — Ты можешь попытаться вернуть ребёнка к корням. Такой поступок как раз по тебе. По твоему характеру.

— Тогда я должна убить. Убить собственного нерождённого ребёнка!

— Он больше не твой, — выдавливаю из себя улыбку я и продолжаю идти.

Она движется спиной вперёд среди поднимающихся листьев, держа священный меч остриём к горлу старой ведьмы, ближе которой у неё сейчас никого нет. Которая готовит ей прямо и жестко:

— У него теперь другая мать.

— Он мой! Мой! Мой мальчик всегда будет моим!

Я вспоминаю короля-колдуна, повелевающего армией из огня. Ведуна и прорицателя, повелителя тёмного неба, метущегося над головой стаями неугомонных облаков, мастера ловли снов в холодный лик луны, застывший в серебряной чаше.

Я помню его, я знаю. Я чувствовала его душу, я сливалась уже с его душой, я касалась уже губами его губ. Много раз, во многих, многих жизнях. Я с такой лёгкостью представляла себя его королевой. И сейчас, увидев его, я могу отпустить наконец чувство сквозящего унижения, преследовавшее меня всю жизнь с того момента, как я обрела своё место лишь первой любови мужчины, чья судьба — познать многих женщин, обрела место стать первой жрицей для короля, чья судьба — пригласить в свою страну многих богов.

Я смотрю на герцогиню из железа и лепестков диких роз, и она видит в моих глазах тот же вопрос, что мучает её, и беззащитность перед этим вопросом.

— Кто тебе важнее, дама Реканда: плоть ребёнка и твоя кровь под его кожей или человек, которого он из себя представляет?

— Уподобляешь меня тем мужчинам, кто в одну секунду признают сына чужим, узнавая, что произошел не из их чресел? — спрашивает она, не скрывая ядовитого к таким отвращения.

— Твой малыш не прожил и пяти зим. Что ты знала о нём, кроме его мягкой кожи и тёплого рта? Вьющихся волос и радостного смеха? Что ты ищешь здесь, у границы осеннего Леса в последние часы октября? Наследника трону герцогства? Оно пало под копытами огнепоклонников. Наследника твоему мужу? Он зачал его от другой женщины.

— Я не знаю! — кричит она мне в лицо, и священный меч, выставленный ею перед моей шеей, не может защитить её от горестной тьмы внутри, ничто не может. — Я не знаю!

— Мне нужно идти, — тихо говорю я и продолжаю движение, заставляя листья снова подниматься вверх, к обронивших их ветвям.

Земля под моими ногами начинает дрожать, и я ускоряю шаг, как могу. Я смотрю в Лес и вижу, как, бросив обозы и всех, кто не успевал двигаться в нужном темпе, спешат всадники, преодолевшие морок кошмаров. Король-колдун видел меня и знает меня.

Он, так же как и я, видел меня во многих снах, теперь по одному поднимающихся из холодных глубин памяти, и знает, кто я и как долго блуждаю между рождениями и смертями. Он теперь также знает, как много раз обнимала я Сердце Леса с соками, поднимающимися по стволу от корней. И знает, сколько раз мы сливались с ним в великом лесном сердце, становясь одним целым.

Он знает, насколько я тверда в своих решениях, и знает: верховный король побеждённой им армии, государь захваченной им страны, может встать в час великой нужды и повести на смертельный бой армию волшебного Леса. Он знает: всё, чего он достиг и добился, каждая его ратная победа станет ничем, если мы преуспеем. Для него, как и для нас, эта битва — последняя.

Я смотрю вперёд. Я смотрю в Лес.

Я вижу, вижу огненные волосы, белые брови. Пылающий страстью взгляд, широкая улыбка. Вижу, как Пряха Осеннего Леса заманивает мою девочку в Четырёхдневный двор, и ничего не могу сделать. Она предлагает Ольге выбор — идти с ней добровольно или потерять навсегда мать и нерождённого брата.

И я вижу своего короля. Я вижу воительницу и воина, которые тащат его, сцепив зубы и не тратя силы на разговоры или на весёлую песню, помогающую в пути. Тащат его по направлению к Сердцу Леса, и я понимаю — Лес сам ведёт их, а значит, король смотрит вокруг себя и принимает своё единство со своей страной. Но как бы всё ни было поздно, как бы ни было поздно!

Он может сейчас, одним своим желанием, одним усилием собственной воли прекратить все наши страдания, вернуть себе армию, уже пусть и не всю — слишком далеко забрался Верод в Лес, — но всё же достаточную для победы над королём-колдуном, тоже оставшимся без части своего войска. Он может, и одновременно с этим это выше его сил. Потому как он только лишь человек.

Я перехожу на бег, снова кладя руку на меч. Внимательно вглядываюсь в Лес, пропускающий контрастный оранжевый свет восходящего солнца, в поисках входа в чертог вне мира людей и вне других миров, в чертог Четырёхдневного Двора.

И понимаю — я осталась она. Ни справа, ни слева от меня герцогини Реканды нет, и она больше не спешит вперёд, без сна и еды, как и я в поисках ребёнка, утраченного ею, наследника. Младенца, любимого ею больше остальных.

Я оглядываюсь. И вижу её, стоящую одну перед приближающимися всадниками. Она выбрала остаться и принять смерть. Смерть — или исполнение проклятия. Выбрала, не сказав мне ни слова, потому как не моё это дело, знать о её решении защищать ребёнка, которого теперь предстоит родить и взрастить другой женщине. Женщине, уже отнявшей у неё мужа, посеявшей между ними раздор, приведшей к смерти её супруга.

Я поворачиваю. Я не доберусь до Четырёхдневного Двора без священного меча, жаждущего крови у неё в руках. Только он способен рассечь пелену между Лесом и пиршественным залом Двора, ведь Пряха Осеннего Леса сама не пригласит меня поднять с нею кубок. Я ей там не нужна, ей не нужен там никто, способный защитить Ольгу.

В сомнении, я оборачиваюсь вокруг себя трижды и вижу теперь нити Пряхи Осеннего Леса. Человеческие волосы, протянувшиеся невесомой паутиной между стволов. На них прозрачными бусинами висят капли дождя, между ними, озорничая, проходит солнце, и лучи его режутся об них. Это всё пряжа госпожи Четырёхдневного Двора. Этим она разделяет миры, отделяет жизнь от смерти.

Всё вокруг — волосы павших воинов, их отрезанные Пряхой Осеннего Леса судьбы. Все они заточены теперь на границе двух наших миров и ведут случайных путников в руки народа Четырёхдневного Двора, служа им невидимыми ориентирами и стенами, неприступными для несведущих.

Там, далеко, где все эти волосы-нити сходятся в одной точке у котла о трёх лицах, там может пройти на пир Двора и тот, кто не был туда приглашен, если он искушен в колдовском искусстве и может видеть все эти мёртвые волосы. Вот только рассечь их правильно может только священный меч верховного короля.

Пряха Осеннего Леса сама не откроет передо мной дверь. Ей, жестокой, неважно, кто победит в войне за нашу родную землю — людей себе для еды и утех получит она ото всех, кто будет жить на нашей земле, заманивать и подменять детей она станет любой крови. Даже безымянного бога она не боится потому, что велит этот грядущий бог перестать верить в незримое и неведомое, а она — реальна. И реальны угроза её и красота. И меня там не ждут.

Я поворачиваюсь и спешу назад. Я обнажаю меч и готовлюсь вместе с герцогиней Рекандой встретить всадников. Я поднимаю руку и заговариваю птиц. Дятлов и тетеревов, дроздов и клестов, сов и сорок, иволог и филинов. Всех, кто поблизости, призываю я под свою руку, всех, кто может лететь ко мне на подмогу, призываю я, и они летят.

Пёстрым жестоким вихрем несутся они над моей головой, готовые склевать глаза лошадям, выбить воинов из сёдел. Но их встречают вороны. Те самые вороны, приглашенные мною же на пир из пораженных червями воинов. Преданные мною вороны, жестокие черные крупные вороны, летящие черной тучей над головой короля-колдуна. Лошади ржут от боли и ужаса. Встают на дыбы, роняя всадников в объятия осеннего полога. Кровь льётся на них с неба, с неба сыплются на них перья и растерзанные птичьи трупы.

Я встаю рядом с герцогиней. Так близко, как только позволяет проклятье. С женщиной из железа и лепестков диких роз. Мы смотрим друг на друга и ничего не говорим. Мы принимаем битву, и мы не намерены погибать, ведь без нас, без священного меча, нам не пробиться к детям, к тем, кто наследует нам, кто будет жить дальше.

Нашим детям, чья судьба родиться от другой женщины — подруги и сестры, соперницы и королевы, разлучницы и последней воительницы этой земли, готовой сражаться за неё до самого конца. Мы поднимаем мечи за неё, госпожу нашу верховную королеву Гоисвинту.

И сталь налетает на сталь. Я вижу, как в кузнях обоих королевств вспыхивают горны, выковывавшие наши мечи. Вижу, как ведуны и провидицы бдят и дни, и ночи, сплетая над ними заклинания. Вижу, как матери рождают сыновей и птицы сплетают гнёзда. Всё, чтобы полечь в этой битве. Всё, чтобы сталь эта звенела в Лесу.

Я вижу короля-колдуна. Вороны кружат над ним. На нём корона из живого пламени. Посохом красного дерева посылает он на битву с нами своих верных всадников. Поднимает он руку, и я вижу, вижу, как растягивается в улыбке его красный рот, ведь близка наша смерть, близок мой плен, а может, и моё согласие взойти с ним на трон — тоже близко.

Но слышу я и другое, великое. Слышу, слышу поступь белого коня. Белого коня, потерявшего всадника. Одного оставшегося на поле брани призывно ржать и звать своего безупречного рыцаря. Звать своего верховного короля.

Глаза его смотрят на приходящий с озера туман, и широкие ресницы его моргают, смахивая на белый нос кровавые слёзы. Ржёт конь, ржёт, лишившись седока, и мчится в туман, искать своего хозяина. Между мирами бежит белый конь, потому как годы назад, не ев и не пив, вошла моя сестра в кузню, заплетя в косу алую ленту. И плела заклинания из дыма священных трав, разложенных вокруг наковальни. И на той наковальне были скованы ему подковы.

И мчится, мчится белый конь между мирами. И туман приводит его к потерянному всаднику, умирающему на носилках, влекомых двумя воинами вглубь волшебного Леса. И король тянется к сбруе своего коня.

Принимая очередной удар, я падаю, понимая, что не успею подняться. Смотрю в глаза короля-колдуна. Но близко, близко поступь белого коня, чующего горячую битву. И он несёт на своей спине низко склонившегося к холке воина, слабого, неспособного поднять даже меч. Но он мчится сюда.

Меч занесён надо мной, неизбежен удар. Нет наших сил противостоять целой армии, и птицы наши растерзаны над нашими головами, и кровь их пролилась уже кровавым дождём, и кружат только вороны.

Белый конь стоит у границы битвы. Кровь его разгорячена и жилы вздулись под его серебряной шерстью. Бьёт он копытом и ждёт, когда немощный всадник его, умирающий его господин, пошлёт его в последнюю битву. Рядом с белым Хенгроеном Мэрриел нет. Туман должен был кого-то забрать, и она растворились в нём, приведя нам помощника. Спасибо тебе, подруга моя. Спасибо тебе и путь будет тебе удобно в корнях. Мы встретимся.

И я слышу, как кричит в исступлении Реканда, одним ударом снесшая голову тому, кто занёс надо мной меч. Я смотрю на неё, не понимая, как удалось ей подойти так близко, и вижу, как кровь хлещет из её распоротой шеи. Она уже умерла. Она уже вскрыла себе горло, и капли её крови разлетаются направо по Лесу и налево. И там, где они падают, вырастает сплетённая из ветвей стена.

Я поднимаюсь на ноги и бегу. Бегу к белому коню. Бегу к белому Хенгроену, принесшему ко мне моего господина. Верховного моего короля.

[1] Может означать «тис», «тисовый лук», «земля».

Глава 14

Перт[1]

Я оборачиваюсь назад, желая взглянуть в глаза королю-колдуну перед тем, как тело герцогини окончательно превратится в стволы, заслоняющие нас от нападения. Так она отдала себя проклятью, так она отдала себя своему одновременно нерождённому и погибшему сыну. Оборачиваясь, я кричу ей имя его, имя верховного короля, маленького мальчика, ради кого она погибает, оборачиваясь необоримой стеной:

— Эдельстан! Эдельстан!

Этим именем от корней был призван её супруг, поднявший на неё меч. Этим именем упокоится она сама, став одним с Лесом. Этим именем оборачивается проклятье благословением. Этим именем связаны все мы, моя герцогиня из железа и лепестков диких роз.

Воины, оставшиеся по ту сторону поднимающейся к самому небу преграды из острых кустов, без конца пытаются пробиться к нам, перешагнуть через невысокую ещё изгородь, но стволы, юркие ветви ловят их за ноги и затягивают в себя. Напрасно пытаются воины обрубить их своими мечами — клинки врастают в кору и остаются там. Стрелы, пущенные в нас, попадают в молодые гибкие побеги и дальше не летят. Древка их трещат и ломаются, становясь плоть от плоти стеной.

Я хватаюсь за священный меч, бывший в руке герцогини Реканды, но он также оплетён стволами и корой и не поддаётся мне. Снова и снова дёргаю я его на себя, но только рискую остаться там, внутри. И мне приходится отступить.

Бросив последний взгляд на своего возлюбленного и врага, чей плащ соткан из живых воронов, я разворачиваюсь и бегу к своему королю. Беру под уздцы я белого коня Хенгроена и собираюсь увести его в чащу, но только хватаюсь я за богато украшенную упряжь, как король грубо за волосы хватает меня:

— Где моя жена? Где моя дочь и где мой нерождённый сын?

— Они у госпожи Четырёхдневного Двора, верховный король, — отвечаю я, пытаясь тщетно освободиться рывком.

— Тогда дай мне запасной меч, Рогнеда, — принимает он решение, и голос его тверд.

В этот момент грубая хватка превращается в ласковое прикосновение последнего родного человека. Вот кем мы стали друг для друга на лесной земле, перемолов страсть и ненависть друг к другу в союз ради нашей семьи и страны.

— Подай мне меч, дева Леса.

Я подхожу к седельным ножнам и достаю оттуда прекрасно сработанный клинок, с наложенными на него заклинаниями, но вижу я — их накладывала одна только моя сестра, а значит, они не так помогают в бою, как сплетённые народами Леса и Озёр на острове, где хранится великий бездонный котёл.

Запасной клинок я кладу поперёк седла, а рукоять его вкладываю в руку короля. Короля слишком слабого, неспособного удержать его навесу. И в моём движении ясны все мои мысли. Верховный король распрямляется в седле и оборачивается. Смотри в глаза своему врагу. Королю-колдуну. И видит, видит в тёмных его глазах, как на ложе к нему входила я как к королю нашей земли, когда раньше рождали нас корни под солнечный свет.

Верховный король на белом коне смотрит в глаза королю-колдуну в плаще черных птиц, в короне из пламени, тому, кто пришел в эту страну как в свою, кому Лес был готов вручить себя как новому правителю, кому подарил душу властителя, не раз входившего на трон. Королю, полному магии, кто в видениях и снах видел каждый свой будущий шаг, кто присягнул богам нашего края и кому мало победы железа над железом, кто собирался насмерть биться за всё то, моим государем преданное, отсечённое им как ненужное.

Разделяющая нас изгородь уже поднялась до середины груди. Двое всадников решились перенестись над ней на своих боевых конях. И взвились эти кони в воздух в мощных прыжках. Один из них задел копытом нарастающую преграду, и ветви оплели его ногу, сжав в себе и переломав мощные кости. А двое других перелетели, не коснувшись дерева, но при приземлении один из них, прыгнув слишком круто, сломал ногу, а другой, упав, переломил саму шею.

Снова подняв собственный меч, я вовремя оказываюсь рядом с их седоками и убиваю одного за другим до того, как они успевают подняться. И в каждый удар я вкладываю остатки немногих собственных сил. Опуская меч, залитый кровью двух самых смелых всадников короля-колдуна, я смотрю на него и вижу: тот снова поднял красный свой посох, глядя уже не на меня, но на моего короля, сидящего на скакуне белом и держащимся за меч.

Ему, моему королю, угрожая, читает он, одетый в плащ из живых воронов мой возлюбленный, заклинания из прошлого путешествия моего по земле. И я вижу, как один из всадников его падает со своего коня, словно бы пораженный мечом или стрелой, но я чувствую: внутри его пожирает огонь.

Огонь вздувает его мускулы, выворачивает суставы, пронзает болью весь его мозг, а из боли рождается ярость и желание убивать всех, кто перед ним. Великая сила есть такой воин, не знающий страха и отчаяния, потому как ему всё равно, на кого обрушивать свой неугасимый гнев. Если поставить перед ним десяток воинов, он убьёт их, если поставить молодых девушек, он разорвёт их голыми руками, и не остановится в неутолимом желании смерти своей, даже если на пути ему встретится собственная мать.

Великая жажда заключена в нём, и жажда эта слепая. Нет коня, способного нести такого воина под собой, ведь в своей ярости он не может даже к собственному дестриэ относиться не как к противнику. Всё, всё на своём пути готов он предать огню и крови.

Но дорого стоит такое колдовство, и я вижу, как король-колдун, как мой возлюбленный и первый из моих врагов седеет, как лишние морщины пролегают на его лице, но он знает: землёй, как и женщиной, нельзя обладать без её согласия, и он никогда не станет королём, если не сделает свою власть истинной.

Я вижу, как поднимается с земли его воин, и зрачки его разделяются каждый на три. И зубы его удлиняются, все становясь острыми, каждый превращаясь в клык. А над головой разрастается, распаляясь, огненное марево.

Спешно я возвращаюсь к белому скакуну, но он стоит под рукой своего седока, готовый один сражаться против воина, полного ярости ради господина своего и боевого товарища. Я снова касаюсь сбруи его, но понимаю, что конь не сдвинется с места и не послушается меня, ведь подковы его выкованы из стали и заклинаний, и мы будем стоять здесь до конца и примем бой, если судьба наша его принять.

Я встаю рядом со своим королём, ожидая конца сражения. Небо темнеет, снова восходит луна, и ветер нарастает. Воин, скованный из огня и ярости, закончил своё преображение, и он мчится на нас, но высоко уже поднялась стена из тела герцогини Реканды, и с первого прыжка он не может её одолеть. Деревянная плоть полностью скрывает его от нашего взора, но белый Хенгроен чувствует битву. С силой выдыхает он воздух из мощных ноздрей, с силой бьёт копытом по опавшей листве.

Я обращаюсь к Лесу и вижу, как перевоплотившийся воин отходит от древесной стены, собираясь взять новый разбег и снова кидается на неё, взмывая высоко, недоступно высоко для каждого пешего воина, но стена растёт быстрее, и он снова не может достичь её верха. Тем не менее, проворно он хватается за ветви и стволы, её сплетающие, и пытается карабкаться наверх.

Напрасно ветви хватаются за его руки и ноги. Напрасно пытаются их оплести и сжать в смертельной ловушке, вобрав в себя и выпив из тела все соки, как всё случилось с теми, кто пытался пересечь её раньше. Мускулы его настолько сильны, а кожа его настолько пропитана огнём, что ветви и корни Реканды сгорают, прикоснувшись к нему.

Я смотрю вверх и жду, когда он покажется там, на самой вышине, где пролететь теперь могут только вороны, но вот ярость его звенит — ведь он ещё не нашел с кем схлестнутся, вот кожа его пышет жаром — ведь не залила её ещё вражеская кровь, и становится она настолько горяча, что все ветви под ним занимаются огнём и рассыпаются в прах под его пальцами, и он падает на землю.

Вот к нему побегает молодой воин, в юности и глупости своей желающий подать ему руку и помочь подняться, и вся ярость не знающего пощады воина обрушивается сначала на этого юношу, а через него — на всех, кто находится рядом.

Я задираю голову вверх и вижу: теперь рост стены завершен. Она — огромный куст дикой розы, зажавшей в себе рыцарей и их коней, и блестят в лунном свете их доспехи.

— Здесь бой окончен. Нам нужно идти. Если Верод вставит ключ Сууран в дверь Райкулле, год закончится, и ты навсегда останешься разлучен со своей семьей и своей землёй, мой король.

— Но, может быть, я останусь жив? — спрашивает он с кривой усмешкой на губах. Она, впрочем, тяжело ему даётся.

Я вижу, как сильно преобразило верховного короля моё лечение. Непростые травы дал мне Лес, желающий испытать моего короля. Что ещё он мог ему дать, как не его собственную жизнь? Как ещё он мог говорить с ним, как не с рыцарем, в полной мере осознающим, чем жертвует? Уходящая жизнь ничего не стоит, а разве мог Лес взять себе от короля дар, не имеющий никакой цены?

Наклонив почтительно голову, я говорю:

— Мой король, вы можете испытывать меня словом, но свою мудрость я доказывала уже много раз. Впрочем, если вам угодно стать королем без земли и отцом без детей, то езжайте — туда, в обход спасшей нас изгороди. Король-колдун хочет ваш священный меч, он хочет вашу дочь в жены или же вашу супругу. Он хочет вашу землю…

— Так значит, он убьёт меня, как только увидит? Я не выберусь из Леса живым, такие мысли внушаешь мне ты, ведьма Рогнеда?

— Езжайте к своему противнику, мой государь. Его воины пропустят вас, и король-колдун оставит вам жизнь и с удовольствием примет у себя при дворе, ведь какой символ ещё так укрепит его власть, как не истинный король своей земли, наполняющий на пирах вином его чашу?

— За шута ты меня считаешь, свояченица?

— Я же присягнула своей верховной королеве и вересковым пустошам, метущимся над мокрыми от дождя камнями. Я присягнула котлу и корням, и никуда я не уйду из Леса, как только сквозь Сердце его в следующую жизнь. Иди, рыцарь на коне, вооруженный мечом, иди, муж, закованный в латы и увенчанный властью, сохранившуюся, хотя всё, над чем она простиралась - утрчано. Иди и живи, если жизнь тебе дорога. Иди, если нет у тебя ничего дороже жизни твоей.

— Я есть тот, кто есть. И жизнь моя принадлежит моему роду и моей стране, — говорит верховный король, посерьёзнев—— так его укорили мои слова, наконец добравшись до самого сердца. — Говори мне, где королева моя Гоисвинта и наследница моя Ольга и сын мой, который, если будет на то воля Бога, родится скоро, наречённый до рождения Эдельстан.

— Они при дворе, лишь четырежды в год соприкасающимся с миром людей и Лесом.

Я ожидаю, что король помрачнеет, но ему всё равно, куда идти за женщиной, родившей ему дочь и зачавшей для него сына. Ему всё равно, куда идти за своими детьми. В том мы с ним едины.

— Как попасть туда, ты знаешь?

— Да. Отрубите своим мечом волосы Пряхи Осеннего Леса, и тогда нам откроется проход на великий пир конца года. Но, господин мой и король, — предупреждаю я, больше его ни в чём не упрекая, а лишь заботясь о том, чтобы выбор свой он делал, понимая, какие опасности встретит, — время в тумане течёт особенным образом, а при Четырёхдневном Дворе оно замирает вовсе или же несётся вскачь в четырежды быстрее, чем в мире людей. Испивший там вина или съевший со стола хоть крошку может остаться там навсегда.

— Так значит, бояться мне нечего, — улыбается мой король. — Если время остановится, то и кровь перестанет вытекать из моей незакрытой раны, а если ускорит оно свой бег, то умру я, сражаясь за свою королеву и землю свою, как то и было вами предсказано, и вы, когда бы ни вернулись на землю людей, поднимите меня и всех, кто пал со мной от корней, и мы двинемся сражаться против короля-колдуна. Так с чего нам начать?

Улыбнувшись, я отхожу в сторону и указываю на священный меч, вплетённый в защитную изгородь из диких роз, крученых тонких берёз и дубов, вытянувшихся ввысь меньше, чем за час. Когда придёт пора нового года и дверь Райкулле будет отперта, стена эта разрушится, оставив после себя одно лишь кривое, крученое дерево, в чьём изувеченном теле будет железо доспехов и мечей, а вокруг кривых и черных, будто на наковальне выкованных ветвей в холодном воздухе останутся виться красные и белые лепестки.

Предстоит тому дереву жить столько, сколько ему ссудит Лес, а умерев, оно вернётся к корням, чтобы, родившись, снова искать своего сына, искать и заключить его наконец в объятия. И в предстоящем поиске я благословляю врага моего и боевую подругу, преследовательницу мою и мою гостью — герцогиню, чей стан сплетён из железа и лепестков диких роз.

Но всё это уже не важно, так как когда кончится год, закончится и битва за эту землю, и порядок будет установлен, и неважно, огненным он будет или Лесным. Земля получит своего короля: колдуна ли, воина ли.

Я ни в чём не соврала своему государю, говоря, что всякий, кто хочет покинуть поле брани, может так сделать — достаточно лишь пройти мимо Верода и вернуться в обычный мир людей. Но всякий, кто покинет нашу битву, уже не вернётся в неё. Он потеряет право решать будущее страны туманов, холодной воды и сочной травы.

— Вот, ваш меч, — говорю я своему королю, указывая на клинок, намертво вросший в куст диких роз.

Король видел сам, как каждый, кто касался его, погибал, как хрупкие ветви стискивали мощные лошадиные ноги и тела, врезаясь в сильные мышцы, перемалывая в острую кровавую кашу могучие кости. Король знает, чего стоит попытка коснуться волшебной изгороди перед нами.

Он посылает белого коня Хенгроена вперёд, и тот подходит к благородной стали, вросшей в стену овеществлённой материнской любви. Он протягивает руку, и я затаиваю дыхание, так как помню, как лёжа на моих руках король отрекался от Леса и священного с ним союза, как пытался отринуть он надежду на его великую и странную, не выраженную ни в дереве, ни в озере, ни в камне силу.

Король, превозмогая боль, касается рукояти меча, и я слышу крик, приходящий из глубины Леса. Я слышу крик, приходящий из чащи Леса. Я слышу крик, приходящий от Сердца Леса. Это камни кричат. Древние камни кричат. Покрытые мхом камни кричат, признавая своего короля. Один камень подхватывает крик другого, и так издают они единый вопль, обновляя древнюю клятву: в час великой нужды королевская армия поднимется, встанет из самых камней и пойдёт на битву ради священной своей земли.

Этот крик слышит король-колдун, король воронов, и идёт против этого крика.

— Октябрь не ждёт, мой король, — напоминаю ему я. И, извлекая клинок из плоти матери-воительницы, отдавшей жизнь ради его нерождённого сына, король кивает мне:

— Идёте, дама Рогнеда. Покажите мне, как разрубить пелену между мирами. Пряха Осеннего Леса, посмевшая заманить к себе мою дочь, сегодня лишится всех волос, столь ей дорогих.

Сказав так, он заходится кашлем, и я разворачиваю его боевого коня и сперва веду его вперёд под уздцы, но потом понимаю, что сил у меня в ногах уже недостаточно. Обогнать иссякающий октябрь я не смогу. А потому я извиняюсь перед белым конём Хенгроеном и сажусь позади своего короля, так направляя коня вперёд. Всхрапнув, он устремляется к Четырёхдневному Двору.

Не нести ему больше своего седока в бой впереди грозной армии, не есть больше из его рук сочные яблоки, не гарцевать на турнирах, увенчанным цветами и перьями победителя, пока всадник его принимает золотую чашу из рук своей верховной королевы.

Время окончено. Время прошло. Мы в руках осени. Мы можем трусить вперёд, обращая бег его назад и заставляя заходить серебряную луну, но время никогда не отдыхает. Время настигнет нас.

Священный меч, как и меч запасной, убраны в ножны.

Король роняет голову мне на плечо, и глаза его закрыты не полностью, обнажая линию белка под веком. Возвращение за мной и обретение меча тяжело ему дались. Жар снова начинает его терзать. Я кладу ему руку на лоб и заклинаю тихим шепотом, пока волшебный Лес затягивает волосы мёртвых воинов, ведущих к своей знающей только собственные выгоды госпоже:

— Будь одним со своей землёй, мой король. Живи, пока она живёт, и умри, когда время придёт для тебя возродиться. Ты обрёл власть над племенами юга и над племенами севера. Тех, кто пришел на твою землю с мечом, ты покорил и научил своему языку и своему порядку земледелия так, что сыны и дочери их присягнули твоим богам и танцевали у котлов в день зимнего солнцестояния, а в весеннее равноденствие они приходили к кострам и зачинали там от тех, кто понравился им, и рожали уже не сынов и дочерей своих племён, а твоих подданных, клявшихся приходить под знамя твоё, как только ты его поднимаешь.

Я убаюкиваю в своих руках короля, и в моих прикосновениях уже ничего не остаётся от любовных объятий. Теперь я для него только ведьма. Мне как-то странно, мягко спокойно. Словно бы осенним призраком нашло меня моё чувство цельности, заплутавшее в тумане по дороге к моему дому. Словно бы взгляд мой только сейчас стал ведьмовским, только научился смотреть с добротой на жизнь, которая проходит без всякого возврата. Я, ведьма Леса, заговариваю спящего на моих руках короля:

— Живи и умри, мой король, но вспомни искусство владеть жизнью собственною как хозяин. Умение распоряжаться ею, а не хранить до старости и глубоких седин, когда народ взывает к тебе и когда земля уже не может родить посевы под рукой дряхлого властителя. Пусть враг твой состарится, пусть он, не узнав лучших врагов, чем ты, приходит к могильному камню твоему и там плачет по битвам былым и дням великой славы. А ты не плачь. Ты не лей слёз, потому как ты — король великой земли и по тебе кричат камни и тебя приветствует пасмурные небеса, проливаясь дождём.

Ему, стонущему во сне, я шепчу:

— Не умирай. Не умирай, так заклинаю тебя я, дева Леса и госпожа иссякающего года. Не умирай, пока время не придёт тебе умереть, потому как всё имеет порядок, и ты будешь порядку этому следовать. Так говорю я тебе. Так я тебя заклинаю. Так будет.

Я оглядываюсь назад, ощущая на себе тяжесть тела своего бесчувственного государя. Там, позади, где уже взошла, нужно думать, луна, где толпятся уже призраки и хватают за волосы и латы спешащих за нами воинов, а коням их спутывают гривы, проклиная и заставляя блуждать в Лесу, — там занимается зарево пожара.

Так король-колдун преодолел священное оборонительное заклинание матери, защищающей своё дитя. Так он ответил Лесу, отвергшему его и не принимающему его и признавшему не его истинным своим королём.

Если огонь пойдёт верхом, то он может обогнать время октября и нас достичь. Я бью пятками коня по бокам и заставляю его выжимать из себя последние силы.

А волосы-судьбы, тянущиеся между мирами, всё ближе и ближе к нам, и вот мы почти не можем сделать ни шага вправо или влево, настолько они определяют наш путь. Вот они сходятся в одной точке, уходя в глубину, зияющую в огромном пне.

Там королю искать свою королеву. Там мне искать мою Ольгу, которой предстоит так много совершить выборов, пока не истёк октябрь.

[1] Значение названия руны неизвестно, предположительно, «грушевое дерево», но также, возможно, она названа в честь германской богини Перхты (Берты), воплощающей зимний солнцеворот, или связана со скандинавскими женскими божествами, например, Норнами.

Глава 15

Альгиз[1]

— …Тогда бог создал для мужчины и женщины сад, где они ни в чём не знали недостатка, — рассказывает мне про своего бессильного безымянного бога верховный король. Я слушаю, разглядывая натянутые между деревьями волосы мертвецов, — и поместил посередине красивейшее дерево, чьи плоды запретил есть, так как скрыл в них знание о добре и зле.

— На месте женщины, — отвечаю я рачительно, — я бы сорвала плод такого дерева и съела бы его, глядя этому богу прямо в лицо, стоя так близко к нему, что сок брызгал бы прямо в его жадные глаза. Пусть он знает: я не боюсь никого и ничего. Я не признаю бессмысленных запретов. И что такое зло и что такое добро, решать только мне.

Король усмехается:

— Тебе понравится мой бог. Женщина, созданная им, повела себя именно так.

Я презрительно хмыкаю и останавливаю белого коня Хенгроена. Мы на месте. Перед нами пень. Старый, забытый всяким человеком пень, и на линии волос, сходятся в одной точке прямо над ним. Король берётся за священный меч, но я останавливаю его:

— Пряха Осеннего Леса хитра. Недаром её волосы полны огня, а брови белы, словно бескровное тело. Позволь мне сначала осмотреть портал перед нами, мой король.

— Огонь наступает, — без удовольствия напоминает мне всадник белого коня, — и меня покидают силы, Рогнеда.

Я улыбаюсь ему, соскальзывая на землю. Оглядываюсь на медленно растекающийся, почти застывший огонь позади. Пожар повинуется времени течения октября. Силы покидают короля много дней, но он не умрёт раньше, чем сам решит это. И горе нам, если снова алчно и мелко захочет он жить, забыв, кто он такой и что значит для всей своей земли.

Я подхожу ко пню и внимательно смотрю на узел, соединяющий все волосы умерших воинов, тянущихся по Лесу. Узел не пуст — внутри него вплетена чаша, позолоченная, а может, и отлитая из чистого красного золота. Она богато украшена камнями и орнаментом, но прочесть его я не могу.

Чаша висит над темной дырой внутри пня. Кажется, он сгнил начиная с середины, и лишь кора его осталась стоять по прихоти Леса. Буквально глядящая на меня страшная, кажущаяся бездонной дыра внутри него, возможно, и есть проход к Четырёхдневному Двору.

Всякий путник, ищущий благ Пряхи Осеннего Леса, её благосклонности, так бы и решил. Верно, верно, кто алкает золота Двора или нечестной победы над своими врагами, немедленно разрубил бы узел в надежде получить желаемое. Я же — очень осторожна.

Внимательно продолжаю я осматривать пень. Кора мне его не даёт покоя. Не раз и не два я видела такие пустые внутри останки деревьев, но здесь я чувствую нечто большее. Осторожно я опускаюсь на колени перед ним и, разгребая листья и мхи, ощупываю место, откуда отходят корни.

— Что ты видишь, дева Леса? — спрашивает меня мой верховный король.

Я слышу, как его голосу возвращается твёрдость и так хорошо идущая его внешности и положению пытливость. Я знаю, он волнуется: и за пожар, и за семью, но дрожи в словах больше нет. Я отмолила от него жар, заговорила, отвадила. Доволен ли Лес тем, как растёт для него ценность собственной жизни?

Я отвечаю своему королю:

— Две вещи я вижу. Вот первая — перед нами ловушка Четырёхдневного Двора, направленная на погибель всякому несведущему путнику. Вторая же — пень сей жив, хоть и является порталом за границы человеческого мира.

— Как может быть такое? Он крошится труху прямо на глазах!

— Наверху — возможно, но внизу его древесина жива. Её питают корни других деревьев.

— Зачем им может быть нужно такое?

Я выпрямляюсь и смотрю ему в глаза. Как может быть такое, что десятки людей убивают друг друга ради одного человека, истекающего кровью, с трудом дышащего и неспособного поднять собственное оружие? Как может такое быть, что верховный король и королева, ведьма Леса и наследница трона рискуют всем чтобы спасти того, у кого ещё нет ни глаз, ни рук и ни ног, кто ещё не заставил живот своей матери выпирать, но уже обзавёлся именем и сталью защищающих его мечей, как такое может быть?

— Только по одной причине, мой король, — произношу я, почтительно склонив голову после всех вопросов, какие я дала ему прочесть в своих глазах. — Пень перед вами — тело великого вождя. Великого друида, соединявшего Лес и другие миры. И даже в глубокой старости его поддерживают и питают соками, так как он их питает мудростью, магией и предсказаниями будущего. Мы нашли переход между миром людей и Четырёхдневным Двором, господин моей земли, но пройти в него не так и просто. Прошу тебя, разруби стоящий перед тобой пень. Не бойся, Лес даст тебе силы поднять священный меч.

Король делает, как я говорю. Он обнажает священный клинок, замахивается им и опускает на кору старого пня. Та опадает вся в один момент и осыпается мне под ноги. Насекомые бросаются врассыпную из своего павшего замка, а мы видим, что скрывалось за трухлявой корой — котёл.

— Не для меня ли сей котёл? Не в него ли я должен бы упасть для того, чтобы возродиться и снова броситься на бой с моим врагом? — с лукавой интонацией, но длинными перерывами между словами спрашивает мой король, словно вновь, как в старые времена, хочет подловить меня, заставить признать легенды, рассказываемые мной во время игры на арфе, — всего лишь легендами.

— Тот котёл давно утрачен — отдан с приданым за Баранье море и там увезён одноногими лошадьми далеко за туманы в наказание за плохое обращение с ним со стороны короля, — назидательно, впрочем, как и тогда, встарь, напоминаю я, будто бы не замечая нарастающего рёва пожара за нашими спинами.

Пожар идёт верхом, передаваясь от одной мощной вершины к другой. Медленно расцветает его смертоносный цветок, медленно раскрываются его жгучие объятия. Теперь каждый, кто отступит за границу последней минуты октября, погибнет в великом пожаре там, за поступью Верода, не знающей никакой пощады.

Но я возвращаюсь взглядом к котлу. Он огромен. Отлит из красного золота и покрыт неисчислимым количеством металлических клёпок. Они, нужно думать, сияют, как самоцветы, в свете огня. Тело его изукрашено четырьмя ярусами изображений богов и древних героев. Безусловно, такой особый котёл наделён волшебными силами.

Может быть, если зажечь под ним огонь, можно разговаривать с теми, кто изображен на нём и просить их поведать свои истории. Возможно, мастера Четырёхдневного Двора его выковали, считая, будто их великое создание сможет переварить в себе любого врага и отдать его силу подданным Пряхи Осеннего Леса. А её народ любит чужую силу. Я заглядываю внутрь и вижу великое множество человеческих костей.

Что же, здесь не обошлось без помощи человеческого кузнеца, так как без присутствия такового волшебный народ не смог бы даже поднять кузнечный молот, не говоря уж о раздувании мехами огня.

— Времени мало, Рогнеда, — строго напоминает мне король, и я против воли дивлюсь тому, как он остался совершенно глух к красоте вещи перед нами и её волшебной силе.

Может быть, мой король разгадал его мрачное предназначение. Может… Но я думаю, он слишком устал и не видит впереди себя ничего, кроме цели, и все сокровища и явного мира, и скрытого для него суть ничто и значение имеют только Гоисвинта, Ольга и Эдельстан.

Котёл также оплетён волосами станка Пряхи Осеннего Леса. Они охватывают его не полностью, но сходятся все внизу, заставляя котёл, как и чашу, висеть в воздухе. Под его дном я вижу истинный узел.

— Вам предстоит разрубить здесь. Тогда вы попадётся к Гоисвинте и Ольге. Но знайте — вам придётся встретиться со всеми опасностями Четырёхдневного Двора.

— Возьми меч и рассеки узел, — приказывает мне мой верховный король. — Если я спешусь, то уже не поднимусь на коня, мы оба знаем это.

И Пряха Осеннего Леса знает. Я принимаю меч из руки короля и выполняю его приказ, открывая нам путь к осеннему пиру Четырёхдневного Двора. Как только сталь прорезает туго сплетённые волосы, весь Лес буквально утопает в еле слышном и меж тем — повсеместном шорохе, покрывающем его, словно падающий оземь плащ. То волосы-заклинания, оплетавшие стволы и ветви, падают. Миры сближаются и открывают свои пути.

Волшебный котёл из красного золота с великолепными клёпками и удивительной чеканкой падает на остатки древнего пня, разваливаясь на куски ещё в воздухе. Целым его удерживали волосы мертвецов, и без них он, величественный, суть ничто, как только обозначение тропы для белого коня Хенгроена. Великолепная чаша, освобождённая от нитей Пряхи Осеннего Леса, рассыпается в пыль, делая воздух вокруг нас золотым.

— Колдовство, призванное для отвлечения нас, рассеялось. Миры соединились. Теперь мы можем войти на пиршество Четырёхдневного Двора, — сообщаю я своему королю.

Он снова улыбается сквозь туманящую его разум боль:

— Не вижу я ни открывшихся врат, ни черного колодца перед нами, ведьма Леса.

— В Лесу нет врат, созданных человеком, нет колодцев, прорытых человеком до земных глубин. Есть только дороги.

— Тогда идём же. Дева Леса, ты веди моего коня.

Я возвращаю королю священный меч, беру под уздцы его коня, и вместе мы проходим по рассыпанному красному золоту сквозь пыль от желтого золота и входим во владения волшебного народа, разбившего и рассыпавшего сам порядок года, словно листья у своего стола.

Для него времени нет, существуют только сменяющие друг друга пиры, и нигде как там следует помнить: любое время — всего лишь человеческая выдумка, и человек решает сам, когда пора для него родиться, повзрослеть и умереть. Именно потому должен король отдать свою жизнь сам, умереть по собственной воле, ведь в его руках его время. Я веду белого коня через желтое золото, я веду белого коня сквозь красное золото. Вот магия, ей я заклинаю короля вспомнить: время его принадлежит одному ему.

— Рано для снега, — говорит мой король, и я поднимаю голову вверх.

Там, над нами падают в красивейшем танце первые снежинки.

— В Лесу не было снега в последний день октября, — припоминаю я. — Мы больше не в нём, и нам предстоит вернуться. Не забыть вернуться, захотеть вернуться, господин моей земли.

— Я слышу шум пира.

— Стол Четырёхдневного Двора впереди.

Я ускоряю шаг. Очень скоро холодный ветер сдувает листья с моего пути, обнажая под ними кости. Выбеленные временем, они всё яснее выступают вверх под благословенным золотом осени, и наконец копыта коня Хенгроена топчут заговорёнными подковами рёбра, бедренные кости и черепа, укрываемые белым снегом. Я веду белого коня через белый снег.

Я поднимаю взгляд вверх. Припорошенные первоснежьем стволы дубов и буков прорастают розами. Белыми и красными, словно герцогиня Реканда, погибшая в огне или проросшая сквозь пламя необоримой преградой, благословляет нас найти и защитить её дитя, растущее в чреве нашей королевы.

Среди костей я вижу отделённые от прочего грудных клеток сердца. Тела, коим они принадлежат, давно мертвы, но сердца эти бьются, алея красными пятнами на нашем пути. Впереди слышны смех и звуки арфы. Кто-то поёт, и слова музыканта подхватываются нестройным пьяным хором.

— Многие воины считали бы себя проклятыми на нашей дороге, — тихо говорю я.

— Я — король этой земли. Я иду любой дорогой к тем, кто живёт на ней, — отвечает мне всадник белого коня. — Меня не смущает ничто, и ничто не останавливает. Так как всё под моей рукой. Я иду туда, где ждёт меня моя по праву земля, какому бы миру она не принадлежала. Я иду туда, где ждёт меня моя по праву жена, кто бы ни смутил её разум. Я иду туда, где должна принять решение моя дочь, Рогнеда. Вот моя дорога, и мне всё равно, как она выглядит.

— Многие воины, — говорю я, — считали бы себя особенными, избранными, возвеличенными, идя нашей дорогой.

— Я никто из тех, кого ты перечислила, дева Леса. Я только король, идущий своим путём.

Когда он произносит эти слова, из леса впереди нас вырывается плотное облако. Мне не сразу удаётся различить, из чего оно состоит — цвет его постоянно и неравномерно меняется, оно то белое, то красное, то черное, то золотое, и только когда оно почти врезается нам в лицо, я понимаю: вокруг нас белые мотыльки с красными пятнами на крыльях и черные бабочки с золотыми тельцами. Я знаю этих бабочек. Однажды им было запрещено пить воду из ручьёв, рек и озёр Леса. С тех они пьют только слёзы оленей, только слёзы белых и черных лебедей, потерявших своих суженых.

Мой король поднимает руку, показывая свою власть. Пальцы его дрожат, ладонь его раскачивается то вправо, то влево, а сам он сцепил зубы, заставляя себя превозмогать слабость, но он — государь. Муж и господин своей земли. И бело-красное облако, черно-золотое облако смиряется под его жестом и устремляется к земле, ложась под ноги коню.

Только одна бабочка остаётся на моём лбу, и я смотрю вперёд на приближающийся и приближающийся пир. Вот я уже различаю фигуры, сидящие по обе стороны длинного стола, заставленного кувшинами и тарелками со снедью.

По обе стороны пиршественного стола сидят удивительно красивые юноши и девушки, мужчины и женщины. Все они в венках. Кто-то в ярких осенних листьях, чью-то голову украшает буйное летнее разнотравье, других — голые зимние ветви, а оставшихся — нежные первоцветы. Этому я не удивляюсь, ведь здесь нету времени. Возможно, века и эпохи несутся за нашими спинами в скорбном мире людей. Возможно, мы вернёмся в Лес раньше, чем мы из него ушли. Здесь смех и звон кубков. Здесь все четыре дня, отмеченные в мире людей великими праздниками, слились в один вечный пир.

Вот девушка с золотыми волосами и в венке из свежесобранных трав кладёт на золотую тарелку обглоданное свиное рёбрышко. Как только кость касается металла, вихрь проносится по столу, поднимая в воздух опавшие, высохшие от ветров зимы и только-только распустившиеся листья, и из обглоданных костей, собравшихся в этом ветре, вместе появляется тело крупного опасного вепря.

Серебром блестит его жесткая щетина. Белизной обескровленного тела сверкают его безжалостные клыки. Издавая дикий визг, он несётся на нас, и нет копья, чтобы ему противостоять, нет укрытия, чтобы спрятаться от него. Но всадник подкованного заклинаниями коня спокоен, и я, старуха, увенчанная бело-красным мотыльком, смотрю уверенно в глаза надвигающейся угрозе. Мы знаем и не знаем одновременно о предстоящем.

Один из молодых мужчин, крепкий, высокий, с золотыми волосами и синими змеями-татуировками, обвивающими его гибкий мускулистый торс, встаёт из-за стола. Берёт он длинное тяжелое копьё, поднять какое под силу не каждому мужу из страны туманов, холодной воды и сочной травы.

Рассмеявшись, наполнившись радостью от силы собственного тела, бросается он бегом и обгоняет вепря, а обогнав, встаёт у него на пути, упирая копьё в землю. Теперь животное становится пленником собственных силы и скорости, напарывается на копьё и погибает, издав последний грозный, пробирающий до костей визг.

— Не дайте себя обмануть этим представлением мой король, — осторожно шепчу я, напоминая правила существования Четырёхдневного Двора. — И вепрь, и охотник оба уже давно не зверь и не человек. Они принадлежат двору, а значит, каждый из них не может сравниться силой с тобой. А копьё, поднятое юношей, не оружие вовсе, а только его воспоминание о былом.

Молодой мужчина снова смеётся, обласканный одобрением от пиршественного стола. Я смотрю на него и вспоминаю его имя и его историю. Великий герой, повсеместно рассказывают о его подвигах у костров и за продолжением собираются деревни по многу дней у котлов бардов, где в переливе огней будто оживают чеканные фигуры. Но он встретил женщину у озера. Женщину с тремя зрачками.

И она взяла его за руку и увела сюда. Здесь он пирует при дворе, лишь четырежды в год проникающем в мир смертных мужчин и женщин. Здесь снова и снова хвастается своей силой, но, как и вепрь, постоянно восстающий из смерти только для того, чтобы быть зажаренным и съеденным, здесь великий герой лишь развлечение для Пряхи Осеннего Леса. И если вернётся он к оплаканным холодным дождём руинам своего дома, то в один день состарится и рассыплется в прах.

Проходя мимо поверженного кабана, всё ближе и ближе мы становимся к бесконечному празднеству Пряхи Осеннего Леса.

— Будь рядом со мной, — приказывает мой король, сам принимая узды белого своего коня Хенгроена.

Спокойно направляет он его прямо вперёд, к столу, где сидят женщины и мужчины, меняющие облик свой, как делают это листья берёзы, поворачиваясь на ветру то зелёной, то серебряной своей стороной. Они становятся то юношами и девушками, то стариками и старухами, то девочками и мальчиками, смотря как на них взглянуть, смотря как проносится мимо праздничного стола игривый ветер. Поступь Хенгроена провожают взглядом три старухи, сидящие за столом, но не пирующие. У одной из них меч в руках, у другой небольшой котёл, а у третьей — простое железное копьё.

Белый конь, не замедляя поступи, взбирается на стол и продолжает идти между пирующих с венками всех четырёх времён года, провожаемый взглядом юноши с перьями ястреба в волосах. Его всадник смотрит в глаза сидящей на возвышении на троне из красного золота женщине с огненными волосами и белыми бровями, держащей свои ступни на коленях девочки, сидящей к столу спиной. В волосы девочки вплетена та лента, от которой недавно я спасла свою дорогую племянницу.

Рядом с ней на троне поменьше из темного серебра сидит, раскачиваясь, будто в полусне, Гоисвинта. Глаза её прикрыты, а голова опущена. Прямо на ней две женщины свивают платье из пульсирующих человечьих кишок и медной проволоки. Внимательно глядя на неё, я уверяюсь: она, по своей глупости или под угрозой жизни Ольги, выпила за этим столом тёплого эля или откусила от сочного горячего бока вепря.

Освободить её можно, но только священным мечом, лежащим под рукой немощного короля.

— Я пришел забрать своё, — говорит мой король, и тихий голос его звучит спокойно и властно.

— Тогда сразись с госпожой Четырёхдневного Двора, — улыбается Пряха Осеннего Леса коварной самодовольной улыбкой.

Вместо ответа, сцепив зубы от необходимого усилия, король приподнимает священный меч.

— Госпожа, — мягко заговорила Пряха, — займите же место на троне своём.

С этими словами она встаёт и усаживается у ног Гоисвинты, а её место на троне занимает девочка, державшая её ноги. И в глаза умирающего короля земли тумана, холодной воды и сочной травы смотрит дочь и наследница его, Ольга.

[1] Может означать «лось», «тис», «тисовый лук» или обозначать растение меч-трава.

Глава 16

Соулу[1]

— Здравствуй, дочь, — тихо, спокойно говорит мой король, внимательно глядя в глаза дочери. — Помнишь ли ты своё имя?

— Меня зовут Ольга, отец. А ты — верховный король нашей земли и тот, кому я могла бы наследовать, не сядь я на трон Четырёхдневного Двора, — предупреждает его, да и мой следующий вопрос Ольга, спохватывается и добавляет, стараясь говорить как можно рассудительнее и яснее: — я ничего не ела и не пила здесь и ничего есть и пить не буду до тех самых пор, пока вы вернётесь в мир людей.

— Почему ты не говоришь о своём возвращении?

— Я заключила договор с Пряхой Осеннего Леса. Мы поменялись местами на один год и один день, — говорит Ольга, отводя глаза от отца.

— Но какую выгоду ты получила, заняв её место, доченька? Неужели скуден был мой двор и тебя прельстил непроходящий весёлый пир?

— Власть. Власть вас отпустить. Ради неё я согласилась. Сделала, как ты учил: не смотрела на золото, не смотрела на железо, на красоту одежд, на богатство стола не смотрела, а отвечала на один только вопрос: какую это даёт мне власть, какую силу?

— Ольга!.. — сокрушается мой король. — Ольга моя!

— Она никогда не отпустила бы мать! — срывается моя бедная девочка, врезаясь точёными маленькими пальчиками в массивные золотые подлокотники. — Не отпустила бы Эдельстана и тебя с родственницей моей Рогнедой удержала бы здесь силой, даже если бы пообещала отпустить! А я — могу. И я отпускаю тебя. Вас всех отпускаю!

— Если мы вернёмся не вместе, — мягко говорит король, восседающий на белом коне посреди богато накрытого стола, — твоей родной земле грозит гибель. Всё, любимое тобой, может исчезнуть, стереться из памяти, и сама ты рассыплешься в прах, как только коснёшься земли, так как в мире, дорогом твоему и моему сердцу, пройдут года, а может, и сотни лет.

— Да, — соглашается девочка. С собой справиться она уже не может, и по щекам её текут горячие слёзы. — Я знаю! Я знаю, отец!

Король смотрит на неё с болью в глазах. Он может корить за случившееся никого, кроме себя. Не может, и сам себе повторяет то же. Происходящее с Ольгой сейчас — реальность. Свершившийся договор и полностью его вина. Ольге не пришлось бы сидеть здесь, если бы её отец умер, как и обещал, ради своей земли. Ей не пришлось бы жертвовать собой, будь он властителем, а не самодержцем, будь он отцом не только ей, но и всей своей стране.

Тихо, почти кротко верховный король спрашивает:

— Ты приняла своё решение из-за того, что я был готов отдать тебя королю-колдуну?

— Да! — кричит Ольга с трона из красного золота, сжимая добела маленькие свои кулачки. — Да! И нет! Вы все меня отдали! Ты — огнепоклоннику, мать — ведьме! Даже тётка Рогнеда хотела меня отдать! Не человеку, так Лесу, совершенно чужому мне! Как ты мог допустить такое? Как ты смеешь умирать, оставляя меня одну? Я не могу управиться с твоим конём! Я не оторву твой меч от земли! Не могу повести за собой твоих ратников рядом с матерью моей! Я не могу управлять осиротевшей страною, отец!

— Но я ещё жив, дитя!

— Какую же это даёт тебе власть? Какую силу?!

Девочка смотрит на него, задыхаясь рыданиями. Порывается вскочить и обнять, но сдерживает себя. Она связала себя обетом с Пряхой Осеннего Леса. Заняла её место на один год и один день. Какой мир её ждёт по истечении этого времени? Я смотрю на неё глазами полными печали и сочувствия. Каждый из нас не смог защитить её, каждый из нас её продал. Я отвожу глаза.

Пряха Осеннего Леса встаёт, лукаво улыбается королю. Босые ступни её шагают между золотых блюд, рыжие, словно огонь, волосы её легко летят за ней, расплываясь в воздухе, словно бы она идёт по морскому дну.

Вкрадчиво она говорит:

— Там, где убыло, не могло не прибыть. Теперь я занимаю место королевны Ольги в мире людей. Теперь я сяду на твой престол после твоей смерти, и я возьму священный меч, я сяду на твоего коня. Я пойду замуж за короля-колдуна, если прикажешь. Но так или иначе, как бы не повернулась судьба, один год и один день Четырёхдневного Двора я буду править землями тумана, холодной воды и мягкой травы.

— Зачем тебе всё? — спокойно, тихо спрашивает умирающий король. — Разве не могла ты за прошедшее время, сколько стоит моя земля, сесть на любой людской престол и править? Разве мало тебе власти в Четырёхдневном Дворе?

— Мир меняется, мой верховный король, — вкрадчиво произносит Пряха, поигрывая запястьями, увитыми браслетами из золота волос мертвецов, — и Лес умирает. Не думал ли ты, почему он ведёт тебя к своему сердцу? Почему допускает? И вёл твоих спутников даже тогда, когда ведьмы Леса не было с тобой? Дело в древнем соглашении, заключённым между Лесом и людьми.

Я делаю порывистый шаг вперёд, дёргая верный меч из ножен, так как условия договора священны, и никто не вправе говорить о них, но предвидевшая мою реакцию Пряха поднимает руку в примиряющем жесте, улыбаясь тому, как я с гримасой омерзения смотрю на белизну и изящество её тонкой кисти.

— Принимает наш король договор или нет, но он вступил в брак с нашей землёй, — обращается ко женщина из волшебного народа, как к равной. — Скрывать от него горе Леса всё равно что скрыть неизлечимую болезнь жены от её супруга. Он не переживёт нынешнего путешествия, ведьма, и всё же принимать решение о собственной смерти — ему. Так пусть же он знает. Пусть знает, кто ждёт его жизнь.

Король приказывает ей:

— Говори!

Не желая вмешиваться в их диалог, я порывисто подхожу к Ольге, спрыгивая с праздничного стола. Видя, как я приближаюсь, она тянет ко мне руки и прижимается всем телом. Как только лицо её касается моего плеча, девочка принимается горько и безутешно рыдать по судьбе, которую, конечно, решила она сама, своими собственными руками, без совета чужого и без ведома, и его никак уже не отменить, не отыграть назад. Мне так жаль её. Сердце, сердце моё, какое правильное она приняла решение, как мне её жаль!

— Моя девочка, — горько шепчу я ей, связанной со мной с самого рождения и постоянно недосягаемой, — маленькая моя, моя королева осени…

— Верховный король, — продолжает свой рассказ Пряха Осеннего Леса, — мир очень стар, и с ним стар и Лес. Давным-давно он заключил договор с людьми, хранительницей того договора стала и твоя собственная свояченица. Вот только условия его мало кому открываются и странны, очень странны! Лес согласился отпускать от корней своих всех мужчин и женщин, о ком будут просить их близкие под условием — и молящий, и отмоленный уйдут из мира людей куда-то ещё. Иными словами: по договору обязан один лишь Лес, и люди ничего не дают ему взамен.

— Но ты, нужно думать, знаешь о договоре больше остальных? — спрашивает король, пряча угрозу в слабом голосе.

— Конечно. И я открою тебе правду: эти люди, отпущенные Лесом, есть ничто иное, как его семена. Словно крылатики клёна или пух тополя, отправляются они в путешествие по воздуху за море, за леса и даже пустыни. Каких только приключений не выпадет на долю скитальцам, коим не место уже ни в мире мёртвых, ни в мире живых?..

- Это правда? – грозно спрашивает король. Оборачиваться мне на него незачем:

- Правда. Король-колдун это дрвений властитель этих земель. Он умер слишком далеко от Леса, но душа его вернулась к корням рощи, выросшей из одного из таких семян. Поэтому он здесь. Поэтому я знаю и помню его и от этого и проистекает его право на королевство туманов, холодной воды и сочной травы.

Я утираю Ольге горячие слёзы, а те накатывают снова и снова. Кто-то взял в руки арфу, принявшись выводить весёлый мотив. Мужчины и женщины из-за стола пускаются в пляс. Оборачиваясь на них, я зацепляю взглядом колченогого арфиста, и мне кажется, будто я знаю его или во всяком случае о нём слышала, но сейчас имя его мне неважно. Здесь много героев прошлого, в этом причудливом мире, смешавшем все времена, много героев, но никто из них не сможет защитить мою Ольгу. Не сможет под разлетающийся с ветром весёлый мотив — и не смог.

— Лес продолжает расти, — говорит Пряха. — В других землях, в других местах, но — другой Лес. А наш — умирает, и никто ничего не может поделать с этим. Он умирает не по нашей вине, мой король, — продолжает она, — он умирает от старости. Может, только грибница Таарайнян переживёт его.

— Потому-то он и согласился поднять моих воинов? — недоверчиво переспрашивает король.

— Да, потому. Не думай, будто всё из верности тебе или благородства. Точнее, — поворачивается она снова ко мне, отдавая дать учтивости и приличиям, — не только из-за него. Молодому Лесу понадобится защита, в том числе и от людей. И если старый Лес пожертвует остатками своей жизни, исполняя свой долг перед умирающим королём, то люди других земель с большей охотой помогут молодой поросли.

Король задумывается, но, впрочем, ненадолго:

— А ты? В чём твоя выгода уйти в мир людей, оставив Четырёхдневный Двор?

Пряха Осеннего Леса заливисто смеется, и смех, заставивший меня снова презрительно скривиться, напоминает переливчатый звон играющего на свету серебра. Ольга отстраняется от меня, хватая крепко за локти. Усилием воли она заставляет слёзы перестать литься, а рыдания замереть на своих губах. Она говорит мне:

— Тётушка, вы должны увести отсюда маму. Пока она здесь, мой братик никогда не родится и не вырастет!

Я оглядываюсь на Гоисвинту, сидящую в полузабытии на серебряном троне, пока на ней ткут колдовское платье. Когда старухи вокруг неё закончат свой ужасающий труд, Гоисвинта останется здесь навсегда.

— Ты отпускаешь её? — спрашиваю я у Ольги, и сразу же поправляюсь: — Королева Четырёхдневного Двора, вы отпускаете сестру мою, верховную королеву Гоисвинту, обратно в Лес, в мир людской?

— Да, — горько, снова заплакав, отвечает мне моя бедная девочка, начиная постепенно осознавать серьёзность и реальность происходящего.

Всё случилось и уже никому, никому, даже её родителям, даже мне, возможно самой сильной волшебнице мира людей, не под силу обратить в игру её разговор с Пряхой Осеннего Леса, занявшей место дочери людского короля теперь вполне законно.

— Да. — шепчет Ольга. — Поцелуйте от меня моего братика и скажите: я всегда, я всегда его буду любить!

Я снова прижимаю её к себе и начинаю укачивать как совсем маленькую, словно пытаясь этим наверстать нашу украденную близость, все те детские игры, отнятые у нас в час, когда старую ведьму испугались пустить за порог. Прижимая её к себе, я чувствую вкрадчивый серебряный голос Пряхи Осеннего Леса:

— Всё очень, очень просто, мой король: я желаю перенести свой двор. К тому же, кажется мне, что пока мне предстоит искать новый росток Леса по смертному миру, сюда придёт угроза, далеко превосходящая мои силы.

— А моя маленькая дочь сможет?

Пряха оглядывается на Ольгу с притворным удивлением в голосе:

— Здесь она, мой король, совсем не маленькая. Все здесь одновременно и дети, и женщины, и старухи. У неё один год и один день по меркам течения времени Четырёхдневного Двора. Это длинный срок, и лучше бы ей поскорее научиться выбирать облик. Но я верю в её удачу. К тому же, она — твоя дочь, она — человек, а мой народ производит на свет не столь крепкое духом потомство.

Отстраняясь от Ольги, я поднимаюсь на ноги и внимательно гляжу на Пряху Осеннего Леса, положив ладонь на рукоять меча:

— Один год и один день по меркам Четырёхдневного Двора закончится тогда, когда ты захочешь того, не так ли? — спрашиваю я с болью в голосе. — Ты никогда не меняла Лес и не уверена, что Двор сохранится, когда ты поселишься в другом месте. Вот и вся правда.

— Мой король, сделанного не воротишь, — заключает Пряха, провожая жестом своего гостя к тропе в мир людей. — Договор заключён, и теперь я тебе вместо дочери. Хочешь — выдай меня замуж, хочешь — посади вместо себя на престол, а хочешь — казни, вот только любой твой выбор в памяти людей останется как сделанное с Ольгой.

Король не желает всего этого слышать. Я чувствую, как от ярости к нему возвращаются силы, и он поднимает меч против Пряхи, но такая угроза не имеет совершенно никакого значения. Он не причинит ей зла потому, что он не причинит зла своей дочери.

Я прощаюсь и подхожу к Гоисвинте. При моём приближении те, кто одевал её в жуткое платье, встают и уходят, двигаясь спиной вперёд. Боятся меча у меня на поясе. Боятся гнева в сердце моём. Моя сестра одета в пряжу из пульсирующей плоти, в её волосах оленьи рога и кости черепа, на её запястье дремлет, свившись, как браслет, живая змея. Моя сестра одета как жертва для топей.

— Я снесу тебе голову, ведьма! — оскаливается король на Пряху Осеннего Леса, и я оборачиваюсь на него с яростью, вспыхнувшей внезапно даже для меня:

— Здесь не с кем тебе сразиться за своё счастье! И кого бы ты ни убил, прошлое никогда не вернётся. Ты предал свои обеты и решился продать старику собственную дочь ради страны, которую ты сам не хочешь защищать!

— Не смейте говорить со мной так, дама Рогнеда! — холодно осаживает он меня, но я вижу, как он постарел после моих слов. — Разве не всю я свою кровь отдал на поле брани?

— И к чему она годна, твоя кровь? Где твоя армия? Где твой народ? Пали и преданы и над этим всем один только твой безымянный новый бог!

— Не смейте защищать себя обвинениями, брошенными в меня! Я сражался ради своего бога и своей страны, а ты осталась ведьмой черной магии, и из-за неё теперь у меня нет дочери! Из-за тебя и твоего распутства!

Я вспыхнула и схватилась за меч и только тогда поняла: Пряха Осеннего Леса стравила нас. Поняла лишь, когда она встала между мной и королём, снова заливисто рассмеявшись:

— Ну, вот видишь, глаза твои открываются, мой король.

Я отворачиваюсь, возвращаюсь взглядом к Гоисвинте, и хочу подставить ей плечо, но та встаёт с серебряного трона сама. Взгляд её проясняется и ожесточается, а дыхание становится частым. Она пристально смотрит на Пряху Осеннего Леса.

Медленно достаёт она амулет, висящий у неё на шнурке под одеждой. Медленно показывает его своей пленительнице:

— Отпусти мою дочь.

Пряха выпрямляется, понимая весь вес угрозы, и спокойно, взвешенно произносит:

— Если я умру, Ольга никогда не сможет вернуться в мир людей.

— Сможет, если я поменяюсь с ней местами, — уверенно произносит её мать. В зловещем своём наряде более всего походит она на вестницу смерти.

Вдруг её слова прерывает высокий кабаний визг. Посмотрев вперёд, я вижу, как сюда несётся тот мужчина, заколдованный королём огнепоклонников. Воин, приобретший под действием магии тройной зрачок. Волосы его вздыбились, с них прямо на ходу сочится свежая кровь, и я не знаю, кому она принадлежит — ему самому или же тем несчастным союзникам, кто попал под волну его огненной ярости в стане красного короля.

Рассмеявшись возможности померяться силой с равным, навстречу ему поднимается тот молодой мужчина, герой прошлого, кто только-только одолел свирепого вепря. Он берёт оружие и бесстрашно направляется навстречу могучему вторженцу. Но схватка оказывается недолгой, и молодой герой падает с расколотым черепом.

— Отец, матерь, поднимите старую армию, я умоляю вас! — кричит Ольга, поднявшись со своего трона.

Оглянувшись, я вижу девушку в самом расцвете красоты со строгим суровым взглядом, полностью сосредоточенным на опасном противнике. При взгляде на неё сердце моё сжимается от горечи. Но я понимаю, она — права.

В этот момент на воина короля-колдуна нападает другой воитель прошлого, и только теперь я понимаю, что Пряха Осеннего Леса имела ввиду, когда говорила о том, что Ольга крепка духом по сравнению с обитателями: моя девочка буквально вцепилась взглядом в их схватку, и я вижу, как следующий воин готовит оружие, чтобы схватиться с неистовым воином.

Одно присутствие Ольги даёт обитателям волшебного места силу. Как и должно быть. Как то и поётся у котлов.

Король обнажает меч, поднимает его насколько может высоко, разворачивая коня. Заметив его намерение, Гоисвинта хватается за ногу и седло своего супруга, глядит ему в глаза:

— Нам должно уходить, пока проход, проложенный твоим мечом, ещё открыт!

— Прежде земля моя падёт, чем я оставлю свою дочь в беде, — уверенно отвечает он, но я с другой стороны присоединяюсь к мольбе сестры:

— Всё уже произошло, земля твоя уже под копытами чужаков, и мы пытаемся поднять твое воинство на последнюю битву за эту землю!

— Мне уже почти двенадцать, и ты можешь положиться во всём на меня, отец! — кричит Ольга

Я снова оборачиваюсь на неё, какой она предстала в этой стране, королева волшебного народа: высокая, статная, румяная девушка с вьющимися волосами цвета цветочного мёда и карими глазами цвета осеннего леса. Такой я могла бы её увидеть, отдай я ей всё, что имела.

Бабочки. Белые и красные бабочки, черные и золотые бабочки слетаются к ней и садятся ей на лицо, выпивая ручьи её слез. Она кричит отцу:

— Ты учил меня выбирать воинов всю мою жизнь!

Король смотрит на того, кто сражается с красным воином о трёх зрачках, переводит взгляд на тех, кто готовится к битве, и я чувствую, как отцовская гордость придаёт стати его осанке, пробиваясь сквозь слабость — видимо, и он сам не подобрал бы воинов лучше для предстоящего поединка. Пусть каждый из героев прошлого и ослабевает в этой стране танца и веселья, каждый из павших будет возрождаться снова и снова для славного поединка.

— Моя дочь, — с невыносимой горечью в горле повторят король и оборачивается на Ольгу в последний раз. Он полностью доверился ей. — Моя дочь, я благословляю вас на царствие.

— Я покажу, как выбраться из чертога королевы Ольги, — улыбается нам Пряха и бежит вперёд.

Конь Хенгроен покидает праздничный стол, и король пускает его рысью, а я и Гоисвинта бежим рядом, держась за стремена. Но только каждый из нас хоть раз да обернулся снова на Ольгу, и хоть каждый из нас попытался спрятать слёзы по ней, но о нас самих.

[1] Означает «солнце», скандинавскую богиню солнца Соль или Сунну.

Глава 17

Тейваз[1]

— Мы должны выйти как можно ближе к нашим соратникам, — приказываю я Пряхе, когда она жестом указывает нам на дорогу обратно в мир людей.

Она останавливается и, улыбаясь, смотрит мне в глаза. Она говорит, и я не могу, да и не хочу отделаться от чувства брезгливости:

— Я больше не обладаю волшебными силами, ведьма Рогнеда. Это Лес решит куда вывести нес.

— Она лжет, — жестко подаёт голос Гоисвинта, посмотрев ей прямо в глаза. — Есть в тебе волшебство или нет, ты хорошо знаешь свой Двор и Лес, так управляйся же с ним!

— Ты думаешь обо мне хорошо, и мне лестно слышать такие слова, фея воздуха, но Четырёхдневный Двор — опасное и запутанное место. Даже будучи его королевой, я не всегда была ему повелительницей, а ныне я и того бессильней, ведь я подчинена королю!..

Я морщусь от этого нарочито выделенного ею слова «подчинена» и чувствую, как медленно закручивает она вокруг нас узы, которыми собирается управлять. В ней много, очень много магии, и пользоваться ей она может так же, как и любая смертная волшебница.

— Вы должны решить как можно быстрей, — напоминает о своём состоянии король, уже скорее лежащий на шее своего верного коня, чем сидящий на нём. — Если я упаду, то не поднимусь снова, и вам не из чего больше сделать носилки.

— Мы идём, — властно решает Пряха Осеннего Леса, воспользовавшись секундной запинкой.

Чувствуя, что пойти за ней большая ошибка, я, как и моя сестра, всё же следую по её стопам, шагая след в след и ведя за собой коня. Вот под нашими ногами снова хрустят кости, на деревьях показываются несвойственные им цветы, только теперь они золотые и черные.

Я пытаюсь обратиться к Лесу, но вижу только огонь. Медленно расправляющий свои смертоносные крылья великий лесной пожар, пожирающий всё за пределами границы октября.

Моё видение прерывается. Я опускаю взгляд и вижу течение быстрого ручья, здесь, на дороге между мирами. Я смотрю в воду и вижу безмятежные лица утопленников и утопленниц. Моста нет, и переходить ручей надо в брод. На пути сюда такого колдовского препятствия мы не встречали. Я и Гоисвинта понимаем: это Пряха Осеннего Леса пытается отсечь наше с сестрой колдовство. Отсечь от Леса её и меня, но короля оставляют силы и нам нужно спешить. Мы идём.

Лица на дне ручья предстают перед нами настолько умиротворёнными, будто они только спят, и даже хочется попробовать спасти их из воды. Конечно, такая слабость станет последним деянием несведущего путника, так как стоит их коснуться, и они мигом откроют золотые, как у коз, и с такими же прямоугольными, как и у них, зрачками глаза и утянут несчастного на дно, а оно здесь, на границе миров, может вести буквально в любой водоём мира. Не думает ли Пряха таким образом избавиться от нас?

Мы не опускаем взглядов на быстрые воды ручья.

Я буквально сверлю глазами спину Пряхи Осеннего Леса, я совершенно уверена: она ведёт нас на погибель, во всяком случае, ей следует избавиться от нас с Гоисвинтой и затем полностью подчинить своей воле теряющего силы короля. Но всё же её перевоплощение имеет определённые правила, и пока кто-то из людей не представит её как дочь верховного короля и его наследницу Ольгу, никто не начнёт видеть в ней хрупкую двенадцатилетнюю девочку. Никто не поверит в то, что она — наследница земли туманов, холодной воды и сочной травы.

Пусть она не озвучила эти правила сама, ведь ей говорить о них не выгодно — они известны и мне, и Лесу, они существуют, а значит, Пряха будет беречь хотя бы одного из нас, желая закрепить своё право.

Мы оставляем ручей позади, и я чувствую, как стала слабее, как Лес будто бы отдалился. Самой тяжелой и самой лакомой целью для Пряхи остаюсь я, я знаю это и потому не убираю руку с меча, шагая по дороге из костей. Я вижу впереди стадо оленей, несущееся мимо нас. Конечно, они спасаются от пожара, огня, пожирающего самого себя.

Я хочу придержать Хенгроена, но Пряха перехватывает мою руку:

— Мы должны идти строго вперёд, иначе заплутаем во владениях Двора.

— Они — не обычные олени. Их шкура красная, а уши белые, — замечает Гоисвинта, и, присмотревшись, я признаю её правоту.

— Они оборотни. Воинство короля-колдуна. Он обратил их, желая нас догнать. — Я обнажаю меч и направляю острие в грудь Пряхи. — Ты привела нас в ловушку.

— Как я могла? — невинно улыбается она. — Разве я смею обрести в глазах людей образ королевской дочери, если кто-то из смертных не назовёт меня этим именем?

И тут я понимаю смысл её игры. Король-колдун — тоже человек, и его признание подойдёт, как и признание любого другого, а значит, ей не нужен никто из нас. Она без сожаления может пожертвовать всеми. По моему изменившемуся взгляду, по пальцам, крепче стиснувшим рукоять, Пряха Осеннего Леса понимает, что разгадана, а значит, никто из нас начертанной ею дорогой не пойдёт.

По лицу её пробегает тень. Губы растягиваются шире, будто она собралась улыбнуться, но вместо того открывают зубы, все как один острые, нечеловеческие, и Пряха делает резкое молниеносное движение, словно бы срывает плащ, плотную накидку, занавес — и в одно мгновение мы оказываемся перед самым стадом несущихся на нас оленей.

Нам ничего не остаётся, как только броситься вперёд в крохотной надежде найти для себя укрытие, но нас уже заметили, и первые из мчащихся животных уже опускают книзу рога, собираясь насадить нас на них и поднять вверх, тем самым не оставляя и шанса на выживание.

Я беспокойно шарю глазами по сторонам, но не вижу ничего, где мы могли бы найти пристанище — лисьи норы и корни могучих деревьев, может быть, и укрыли нас в другое время, но не теперь, когда враги нас заметили и любое убежище будет растоптано их могучими копытами.

Я смотрю вверх. Вижу, как летят надо мной мои помощницы-совы, но сейчас они ничего не могут сделать. Если бы мы могли подняться на могучие стволы буков и дубов, то в их ветвях нашли бы укрытие, но и то только до последнего часа октября, когда все наши усилия не обратятся в ничто и в прах и в огонь.

Я чувствую, как сбивается моё дыхание, как воздух обжигает лёгкие, как внутренности мои горят, и я чувствую, что вот-вот могу упасть под копыта боевому коню. Я чувствую, как он сам, доблестный наш белый Хенгроен, выдувает пену на бархатные губы, как кровью под грузом ноши наливаются его глаза, но он бежит, он мчится вперёд, помогая и нам всем бежать, вот только Пряхи Осеннего Леса я рядом с нами я больше не вижу.

Где бы она ни скрывалась, она бросила нас. И я рада этому.

— Рядом река! — кричит Гоисвинта.

Я верю ей, но не слышу течения и не чувствую его. Это пугает меня. Пугает меня больше остального, больше возможной близкой смерти под копытами волшебного стада.

Наконец я обращаюсь к Лесу. Я прошу его о поддержке, я прошу его о помощи, но впервые Лес не отвечает мне. Я не знаю, что думать. Лес не мог меня предать. Лес не мог меня отвергнуть. Он не мог. Я отдала ему всю свою жизнь.

Со всем отчаянием задыхающейся на бегу женщины я заклинаю Лес в своей верности, и он показывает мне, где наши спутники — воин и воительница. Я вижу, как они сцепились у самого берега реки в смертельной схватке. Она ни на жизнь, а на смерть идёт уже много часов, и ни один не может превзойти другого, а причин вражды я не знаю. Понимаю только одно — к ним опасно идти.

Но поскольку нам некуда больше скрыться, пытаться добраться до реки быстрее всего этого стада — единственная наша надежда. Конь Хенгроен всё ещё необычайно силён. Он всё ещё верно несёт своего хозяина вперёд, и, держась за его стремена, мы с Гоисвинтой с огромным трудом, но всё же выдерживаем темп, и потому у меня остаётся бледная, невесомая почти надежда на быстрые речные воды, способные нас унести прочь, к Сердцу Леса, а стадо останется позади, далеко позади.

Ведь я смогу призвать сумеречную ладью Лурд, наделённую волшебной силой плыть без вёсел, а больше нас ничего не спасёт. Воды лесной реки теперь текут в обратную сторону, как и листья поднимаются к ветвям. Ладья Лурд — наша единственная и последняя надежда.

Я помню: олени хорошо плавают. Вздумай мы просто пересечь реку, они смогли бы форсировать её неспокойное холодное течение и продолжать преследование, но плыть вперёд, уходя вместе с рекой в тёмный каменный коридор её высоких берегов, они не осилят, а те немногие, кто дерзнёт, погибнут. Нам же выгодна каждая смерть.

Королю-колдуну придётся снова возвращать своему стаду человеческий облик, они потратят время на вязку плотов, создание вёсел для продолжения погони. Больше у меня нет надежд. Сейчас в Лесу день и тьма ещё не опустилась, и позвать на выручку мне некого.

Может быть, воинство короля-колдуна, обратившись в людей, успеет срубить достаточно молодых деревьев для продолжения погони. Позднее мы продумаем наш следующий шаг. Позднее. Всё это случится, только если нам удастся добраться до реки. Если только мы доберёмся до реки. А сейчас мы должны бежать.

Мы всё ещё выдерживаем темп, и Лес даёт мне почувствовать, что впереди, за крутым восхождением, нас ждёт наконец спуск к реке и я смогу призвать ладью Лурд, и… я не знаю, сколько времени пройдёт прежде, чем она явится из тумана.

— Лес! Я призываю Твою ладью! Я взываю к Твоей Мудрости!

Я кричу вслух, хотя хотела произнести про себя. Я, ведьма Леса, дева Леса, как никто другой знаю: нет никакой разницы между словами, которые говоришь и которые думаешь, когда обращаешься к такому великом созданию, как Лес, но я кричу:

— Лес! Я призываю Твою ладью Лурд! Я призываю её бока, убранные черным бархатом! Я зову проводника в Сердце Твоё! Ибо там моя жизнь и ты волен её забрать!

Я кричу от страха. Я боюсь. Очень сильно боюсь, испытывая почти забытое мною ощущение непрочности собственного положения. Я привыкла к мысли о конечности собственной жизни, я никогда не боялась смерти своего тела, ведь не сомневалась в возвращении к корням и оттуда снова в мир. Но Лес изменился. Лукавые слова Пряхи Осеннего Леса дёрнули за невидимую ниточку, и нечто невесомое переменили в моих отношениях с великим моим господином.

Старость Леса, неизбежная смерть его никогда меня не страшила, так как мне известно, настолько она отдалена — до неё больше нескольких сотен лет, и я не раз успею родиться и умереть в его корнях, прежде чем наступит разрушение великого живого существа и пристанища всех многих его обитателей. Я не готовилась к его смерти.

Я жила знанием о вечности связи рождений и смертей, о нити, тянущейся вперёд, к новым побегам и новым надеждам, и о неизбежности нового и нового. Впереди я видела себя более мудрой и более опытной, более сильной и более свободной, но всегда и всегда, сквозь почву, пронизываемую корнями, сквозь небо, пронизанное ветвями, всегда — связанной с самыми дорогими мне существами: сестрой и дочерью, матерью и племянницей… Ольгой и Гоисвинтой. Всегда.

И вот впервые сейчас я чувствую, как Лес отстраняется и начинает отвергать меня. Показывает мне направление, но не даёт чёткого ответа, доберёмся ли мы и придёт ли к нам траурная ладья Лурд. Не опоздает ли, нет: придёт ли она вовсе. Я не знаю того. Я словно ослепла или оглохла, лишилась чувства Леса как обоняния или способности чувствовать прикосновения.

Чем глубже я всматриваюсь в Лес, тем чаще вместо привычных мне видений о местах и людях натыкаюсь на обрывки собственной жизни — вот в покоях ещё не взошедшего на престол короля я оголяюсь перед ним, приглашая отведать моего взрослого, налившегося соком и силой, но всё ещё молодого тела.

Вот я смотрю на него, на гибкого и сильного юношу, и думаю о том, как легко могла бы оставить Лес, если только златокудрый воин передо мной, если только воин с глазами такими ясными и чистыми, с грудью такой гладкой и широкой, позовёт меня править с ним нашей страной. Я чувствую, как желаю отдать Гоисвинту Лесу с такой лёгкостью, как будто выбор между Лесом и верховным королём не главное, как будто Гоисвинта и её судьба ничего для меня не значат.

И я падаю. Чувствую, будто проваливаюсь, так резко у меня подкашиваются ноги. Колени встречаются с неровной осенней землёй через какое-то невесомое мгновение, но для меня падение длится жуткую вечность, и в течение проносящейся перед глазами вечности я вижу, как уходит корнями вниз Сердце Леса.

И я вижу, как они обнимают кости, лежащие в самой основе самого первого его древа. Я вижу кости мужчины, бывшие когда-то семенем Леса, выросшего над ним. Кости того, кто когда-то был отмолен от корней и пришел, скитаясь бесприютно по свету вместо с той, кто его отмолила от древних, умирающих уже корней.

Я падаю на колени и вижу самое старое, самое хранимое воспоминание Леса. Я вижу женщину, ставшую первой душой, вложенной в новые корни. Я вижу лицо Гоисвинты. И мне становится ясно, почему она так и не смогла найти сквозь все свои жизни того, с кем венчалась в прошлых. Мне стало понятно её сквозящее сквозь рождения одиночество и любовь, живущая только одну жизнь.

И я чувствую, как взывает магия Пряхи Осеннего Леса к этим костям. Я чувствую, как она напоминает им о нашем походе, как внушает мысль о том, что всё происходящее сейчас — происходит последний раз. И жизнь, проживаемая Гоисвинтой теперь и ныне — последняя. А значит…

Я всматриваюсь в Лес и вижу, как погоняю коня, возвращаясь в свой дом, как я чувствую себя отвергнутой и униженной, получив от сестры приглашение на её свадьбу. Как я закрываю за собой дверь, словно бы запирая себя в клетке, чувствую себя узницей собственной судьбы, падаю на пол от сильнейшего спазма внизу живота и понимаю: я ношу ребёнка, такого же отверженного и ненужного, как моя служба Лесу. Для меня Лес и единство с ним — ловушка. Для меня Лес и его принятие — это тюрьма.

А значит…

Я всматриваюсь в Лес и вижу, как мёртвой рождается моя дочь всего на четвёртом месяце и как я предаю её земле в священной роще без трепета и благоговения, не желая смотреть, как она уходит в корни и как Лес ласково заботится о её душе, как потом возвращает её в мир, в лоно моей сестры, Гоисвинты, бедной королевы-феи туманной страны.

Вкладывает в лоно моей сестры душу моей дочери, давая мне возможность взять своё, и, придя к стенам замка, напомнить верховному королю, что его жена родила мою дочь. Мою зачатую от него мёртвую дочь, и потому я должна принять её и остаться в замке, а Гоисвинта, это Гоисвинта, должна вернуться в дом у Леса.

А значит…

Я не хочу больше всматриваться в Лес, но он видит и заставляет меня смотреть всё равно, как я прихожу ко дверям замка, желая забрать собственное себе. Забрать обещанное себе. Забрать, получить всё, принадлежащее мне по праву. Как я встречаю закрытые ворота и выставленную стражу и желаю разнести всё это в клочья, но забрать свою девочку себе. Забрать себе свою Ольгу, сесть на высокий престол собственной страны рядом с любимым мужчиной.

Да, пусть её выносила и родила Гоисвинта, но это я мать Ольги! Я, я положила в землю крошечное тельце, и ради меня Лес направил душу в лоно моей сестры. Я, я должна была получить назад свою отнятую когда-то судьбу!

Отправить Гоисвинту в Лес без дитя, без мужа, оставить его, Лес, для неё единственным пристанищем, целым миром. Всем миром, оставшимся у неё.

И Лес благословляет меня. Лес даёт мне силы заставить прорости зеленью и истлеть прахом ворота, чтобы те вспомнили, как однажды были дубами. Лес готов дать мне силы обратить в жуков и лужи всех, кто посмеет встать у меня на пути. Лес стоит за моей спиной. Лес готов на штурм замка ради возведения меня на престол…

…а значит, для воссоединения с Гоисвинтой.

Но я вижу свою сестру в окне. Бледную и испуганную. Отчаянно прижимающую к груди свою девочку, заботливо укутанную в кружево. И я вижу её, мою Ольгу. Наследницу мою. Дочерь мою и племянницу, завёрнутую в мягкое одеяльце и увенчанную белой вязанной шапочкой. Вижу, как розовый её кулачок сжимает смоляно-черную прядь волос моей бедной сестры, которая виновата передо мной, так виновата передо мной, но всё же бесконечно мою любима. И я не хочу делать их заложницами своей ущемлённой гордости. И я ухожу, снова поставив короля и его семью на место впереди Леса в моей жизни.

А значит, я лишила Лес возможности быть со своей избранницей, я разрушила план, построенный ради того, чтобы привести Гоисвинту сейчас как ведьму Леса к его Сердцу для того, чтобы отмолить от корней того, кто стал для него семенем. А мы, мы, говорит Пряха Осеннего Леса, сплетая своё волшебство, мы живём в последний раз и уже ничего, ничего нельзя исправить: Гоисвинта счастливо связана со своей семьёй и ей не нужен тот, кого она любила в одной из прошлых своих жизней. Ей не нужен никто.

Я предала Лес.

Я протягиваю вперёд руку. Я касаюсь вольного ветра перед собой, и этим я касаюсь своего господина. Я молю его послать нам ладью Лурд, ведь мы уже так близко — я вижу воду, я вижу, как на другом берегу воин и воительница катаются по берегу, по самой кромке воды, попеременно пытаясь проткнуть друг друга кинжалами, как только оказываются сверху.

И Лес отказывает мне. Он отказывает мне в помощи.

Он не пришлёт за мной ладью, способную отвести нас к Сердцу. Мы всё ещё можем перебраться на другой берег, но это только отсрочит нашу гибель. У нас скоро кончатся силы, они уже на исходе. Мы сможем только переплыть реку, и там нас затопчут или поднимут на рога вожаки стада. Нам не спастись.

Но Лес безмолвствует. Он хочет знать, насколько я предана. Он хочет знать, как я поступлю по отношению к своему господину, если он лишит меня всех своих раздаваемых прежде щедро даров. Он хочет знать, буду ли я служить королю-колдуну, если он сочтёт его более достойным короны земель туманов, холодной воды и сочной травы.

Я знаю, чья ядовитая речь заставила Лес передумать. Знаю, кто стоит за этим всем, и знаю, кого я убью, как только увижу теперь, когда она в смертном своём обличии. Но зубы мои скрежещут в бессильной злобе — я ничего не могу поделать. Я не вижу Пряху Осеннего Леса нигде, я не могу дотянуться до её белой шеи и её растерзать. Я просто бегу. Выдыхаясь, бегу. Из самых последних сил мы приближаемся к реке. Я надеюсь суметь хотя бы дать переправиться Гоисвинте и её мужу.

Но навстречу нам поднимается олень. Король-олень. Необъятна его красная шея, где пролегли чудесные полоски между нежно-вишнёвым и насыщенным, почти огненно-красным. Огромны и ветвисты его рога. Мощны его подобные молотам копыта.

Он нас здесь ждал, а остальные просто гнали. Гнали нас на него.

Всё это было охотой. Такой же нечестной и низкой королевской охотой, как и со сворой гончих, только добыча здесь мы. И нас, вымотанных, вывели сюда для того, чтобы сговорившийся с Пряхой Осеннего Леса король-колдун нас убил, не испытав ни труда, ни усталости.

[1] Может означать «доблесть», «копье», а также соотноситься со скандинавским богом Тюром.

Глава 18

Беркана[1]

Глядя на величественного оленя, и я, и Гоисвинта почти одновременно отпускаем стремена и падаем коленями в пожухлую траву. Я смотрю на сестру. Она бела как мел. Хватается за живот, как я и опасалась. Но, коснувшись талии, понимает, какое платье ей свили прислужницы Пряхи, какой короной её венчали, и принимается рвать плетение из человечьих кишок и вырывать из волос кости вместе с целыми прядями.

Пусть она освободится. Может, тогда она освободит нас от смерти.

Я обнажаю меч, тяжело дыша. У меня еле хватает дыхания его удержать. Сердце колотится с неимоверной скоростью, и сколько я ни хватаю воздуха, грудь моя никак не может насытиться. Перед глазами пляшут разноцветные пятна, и в их искаженном кружении я вижу, как молодой красавец-олень — конечно, какой ещё облик мог придать себе король жалящего огня? — наклоняет голову и всем весом разветвлённых, массивных своих рогов бросается на взмыленного коня.

Хенгроен, взоржав, поднимается на дыбы. Он молотит воздух мощными своими копытами, обрамлёнными белой длинной шерстью, словно волшебным облаком. Один и другой удар приходятся в воздух, и конь опускается на пожухлую траву, не достав своего противника. Движения его тяжелы. Король на спине его громко охает, выронив удила и только сжимая окровавленной рукой белоснежную гриву. Его рвёт кровью.

Я сжимаю меч, бросаюсь вперёд, уже видя, что Хенгроен не успеет снова подняться на дыбы и белую шею его раскроят смертоносные рога. Их король-олень обратит и на меня, стоит мне только подойти ещё хоть чуть-чуть ближе.

Я зову Лес, но он отвечает всё так же — я предала его. Я не дала ему единолично завладеть Гоисвинтой, и единственный путь искупления теперь — принять сторону короля-колдуна. Они или Он. Моя семья или мой господин, а я не могу выбрать. Я не могу выбрать. Мы сражаемся вместе. Мы — на одной стороне.

Я бегу вперёд и вижу, как Хенгроен совершает неимоверное усилие и снова наносит удар. В этот раз он не поднимается высоко, он не поднимается на задние ноги, но прыгает навстречу смертельной опасности и, обрушившись на врага, всем своим весом пробивает ему череп. Я подлетаю к падающему гиганту почти в то же мгновение, чуть не оказавшись под его тушей, и сразу же вонзаю клинок в оленью шею.

Алая, яркая кровь под ужасным напором брызжет мне в лицо, окрашивая седину мою в кроваво-огненный цвет. Я попала хорошо. И, вырвав не без труда лезвие из вишнёво-рыжей полной жизни ещё несколько ударов сердца назад плоти, я опускаю сталь снова и снова, не оставляя никакой надежды ни для Пряхи, ни для Леса на возведение огненного волшебника на престол, по праву принадлежащий Ольге и Эдельстану.

И, вырывая лезвие из тела поверженного врага в третий раз, я вижу наконец перед собой картину, которую должна была узреть сразу: там, на другом берегу, король-колдун мажет жертвенной кровью лоб двенадцатилетней девочке и нарекает её именем Ольга, верховной королевой земли туманов, холодной воды и сочной травы.

— Нет! — кричу я. И крик мой слышен повсюду в Лесу.

Конечно, зачем королю-колдуну самому рисковать жизнью перед загнанными в угол ведьмами и воителем? Ведь он понимает: мы со всей своей силой и страстью будем сражаться за жизнь, ведь мы, ведь мы…

Король-колдун использовал выигранное время, решив положить конец всей нашей страшной гонке и соединиться с дочерью поверженного врага, исключив всякие притязания последнего на возвращения своего престола.

Пряха Осеннего Леса, обернувшись на грозный мой крик, только улыбается. Светло улыбается. Она видит весь мой позор. Она касается ворота платья, желая снять его перед врагом моего короля.

— Не бывать! — кричу я, не помня себя, задыхаясь от ярости. — Не бывать! Никогда не бывать!

— Рогнеда! — зовёт меня Гоисвинта.

Она почти выровняла дыхание, почти поднялась на ноги. И за ней уже показалось снова преследующее нас стадо. Избавившись от одной угрозы, мы только отсрочили приближение второй. Нам нужно добраться до реки. Нам нужно выиграть ещё немного времени, нам нужно остановить эту жуткую свадьбу.

Я поднимаю глаза на белого коня Хенгроена. Он умирает. Он почти мёртв. Обломанный рог торчит у него из шеи, и красная широкая полоса протянулась по великолепной шкуре, обновляемая пульсирующими толчками. Он всё ещё держится, хотя остались ему жить считанные удары сердца.

— К реке, — прошу я великолепного скакуна, не вытирая слёз, скопившихся у меня в глазах, — умоляю тебя, к реке!

И он внимает мне, из последних сил вынося как можно дальше от смерти венценосного своего хозяина. Я оборачиваюсь на Гоисвинту:

— К реке!

Взявшись за руки с сестрой, мы бежим, снова касаясь белого коня, но уже пытаясь давать, а не забирать у него силы. Снова и снова взбивают его копыта сначала землю, а потом плотный прибрежный песок, и наконец колени его подгибаются. Я успеваю принять и оттащить в сторону всё ещё цепляющегося за дорогого друга своего короля, боясь, как бы его не придавило телом, чьи последние силы исчезают.

— Попрощаться… Дай попрощаться мне с ним! — просит меня государь, но я не могу, у нас нет времени. Нет времени.

Я оступаюсь. Падаю под весом верховного короля, спиной уже окунаясь в быстрое течение ледяной лесной реки, выбегающей отсюда из каменного коридора, идущего прямиком от Сердца. Пытаясь встать, я вижу, как Гоисвинта наклоняется над белым конём Хенгроеном и вбирает себе в лёгкие последнее его дыхание. Открепив от седла священный меч, она вместе с последним дыханием друга несёт эти реликвии мужу и выдыхает ему в рот последнее, что мог ему отдать его великий боевой конь.

Король дрожащей от холода окровавленной рукой привлекает к себе жену, и их горячие слёзы соединяются в один поток горечи перед мучениями, ожидающими их впереди.

Я погружаю руки в ледяную воду. Я призываю Лес. Но он отвечает мне то же самое: они или Он. Моя семья или мой господин. Я рычу. Рычу и реву сквозь сцепленные зубы. Крепче перехватываю короля, и вместе с Гоисвинтой мы заходим в бурную реку, когда первые из наших преследователей-оленей уже выбегают на её крутой берег. Мы плывём.

С трудом нам удаётся справляться с течением, и я беспомощно смотрю на то, как склоняется король огня над Пряхой Осеннего Леса в образе Ольги, в образе почти ещё девочки. Они уже помазали кровью жертвенного кабана друг другу лбы, обещав перед Лесом себя друг другу, но брак ещё не заключён. Он ещё не посмел её осквернить. Я бессильна пока, но я уже близко. Я не отдам ему мою девочку, я никому её не отдам.

Я призываю Лес. Я призываю птиц и зверей, жуков и стрекоз, я взываю ко грибнице Таарайнян, но никто не откликается на мой зов. Все словно бы спрашивают меня: зачем нам король, который променял Лес на невидимого бога, зачем нам ведьма, которая не принимает выбор своего господина?

Я хочу позвать воина или воительницу, тщетно надеясь на их объединение перед общей бедой, но мне не хватает дыхания. Да и они, сражайся по каким-то личным причинам, уже давно забыли бы обиды и помешали вероломной свадьбе перед собой.

Мы гребём как можем сильно, но нас сносит течением, и хотя мы и приближаемся к берегу, мы теряем контроль над направлением движения и нас уверенно тащит прямо под крутые берега, в последний час осени. Ещё немного, и опустится солнце, поднимется луна, объятая медленным пожаром, и тогда мы не сможем разглядеть место, где выбраться на берег.

Я смотрю на Гоисвинту. То есть, пытаюсь посмотреть, но глаза и нос мне заливает бурлящим потоком. Лицо моей сестры отражает то же отчаяние, что и моё. Я делаю глоток холодной воды, не желая того, против воли. И ещё один потому, что белая пенистая волна накрыла меня с головой и вот уже моё нутро вздох от вздоха полнится ледяным холодом. Он тянет меня, как и сестру мою вниз, на дно, где ничто не будет ждать нас, как только смерть по решению господина нашего Леса.

И я не знаю, что можем мы сделать, как можем остановить Пряху Осеннего Леса отсюда, когда Лес от нас отвернулся и единственный шанс для меня выжить — бросить того, кому я помогаю, кого сейчас буквально несу вперёд. Бросить короля, кому пытаюсь помочь исполнить клятву свою перед землёй, бросить сестру, мною любимую, бросить мать моей дочери. Ведь даже ради Леса я не смогла причинить ей зло.

И я, уже будучи не в силах рычать, с упрямой, жестокой к себе уверенностью гребу и гребу к берегу, хотя понимаю, что мы уже проиграли гонку со временем, что нас относит слишком сильно, что, какой бы сильной не была наша воля, наши тела всё же слишком слабы, слишком устали для того, чтобы сопротивляться течению.

И нас уже отнесло слишком сильно. И сражаться поздно. Но я всё равно сражаюсь: я уже один раз положила в землю мою девочку, я уже один раз позволила съесть её тело червям, и я буду, глотая и глотая ледяную воду, я буду сражаться за её жизнь и её выбор: трон ли это или дом у самой кромки великого Леса.

У неё будет куда возвращаться, когда пройдёт один год и один день и она победит непобедимого воина о трёх зрачках. Я сохраню для неё дом. Я её никому никогда не отдам. Никогда.

Я чувствую толчок. И понимаю — нас больше не сносит. Какой-то массивный тёмный предмет закрывает для меня начавшее уже снова садиться солнце, а потом нечто давит мне на голову. С трудом я пытаюсь посмотреть вверх, но прежде чем мне удаётся, рука моя будто сама хватается за сухое и крепкое дерево.

Я поднимаю голову, и взгляд упирается в сложное плетение из ветвей и корней. И цветы. Белые и красные цветы и фрагменты доспехов погибших воинов. Реканда. Герцогиня из железа и лепестков диких роз. Проклятая мной, она проросла в этот Лес и сплела из своих ветвей и корней для нас лодку, способную, как и ладья Лурд, плыть без вёсел, восходя к Сердцу Леса, куда течёт обращённая вспять вода. Сын герцогини Реканды будет жить. Эдельстан будет жить.

Плыть вперёд ради своего ребёнка, ради земли, где стоит её замок, где пасутся её стада, где её порты принимают торговые корабли. Такова сила правительницы своей земли, такова сила матери своего сына.

Две женщины, сражавшиеся бок обок вдвоём против целой армии, мы и сейчас объединяемся ради спасения наших детей. Наших погибших уже детей, отданных Лесом для рождения другой женщиной. Одной и той же другой женщиной.

— Лес, даже борясь с тобой, я продолжаю тебя любить, — ожесточенно шепчу я.

Зубы мои не попадают один на другой. Все трое мы держимся за пришедшую нам на подмогу лодку, но у нас не хватает сил забраться в неё.

Теперь у нас есть возможность, пусть пока и беспомощно, смотреть за тем, как король-колдун целует принявшую облик Ольги Пряху Осеннего Леса. Вся наша отчаянная борьба, сражение с бурной рекой, которое, как нам казалось, растянулось на целую вечность, на самом деле не заняло и нескольких минут, и жестокий огнепоклонник только коснулся платья своей обещанной девушки.

И этого нельзя допустить. Этого никогда, ни при каких условиях нельзя допустить. Пусть под личиной девочки прячется жестокая и хитрая искушенная женщина, но даже одну видимость связи взрослого мужчины с ребёнком я допустить не могу. Вот мой Лес. Вот моя земля, и здесь такое невозможно. Против подобного восстанет здесь всё. Всё!

На жениха и невесту налетает некое существо, вырвавшееся молниеносно из-за деревьев. Обессиленная, я не сразу узнаю нападающую и, только присмотревшись, вижу Ольгу. Мою Ольгу. Она действительно хорошо слушала рассказы отца и моей сестры.

Приняв снова облик девочки, она сидит верхом на белоснежном баране с красными рогами и не касается земли. Злобно смотрит она на обманувшую её Пряху. Её она сбила с ног и наступает верхом на своём волшебном животном, может, прирученном, а может, и наколдованном ею в Четырёхдневном Дворе.

Я даже боюсь думать о том, сколько прошло там для неё времени. Что значит один год и один день в тех чертогах? Сколько времени она сражалась с тем героем о трёх зрачках, кидая в жаркую битву с ним то одного, то другого ослабевшего героя прошлого, зная, какая жестокая их ожидает смерть? Сколько крови появилось на её руках. Как она выросла, моя бедная девочка? Как она выросла…

Мы уже совсем рядом. Я отцепляюсь от лодки и несколькими последними гребками добираюсь до отмели. Я пытаюсь встать, но ноги не держат меня, и я, как бы я ни старалась противостоять усталости, падаю, крупно дрожа и будучи не в состоянии подняться.

Рыком, идущем у меня изнутри, я отгоняю бессилие, но мне удаётся только поднять голову. Я вижу, как Пряха Осеннего Леса приподнимается на локтях. Фальшивый облик её рядом с настоящей Ольгой подёргивается рябью, как от брошенного в воду камня, но она здесь никого и не обманывает, её суженый прекрасно знает, с кем он вступает в брак.

— Столкни её на землю, — приказывает она королю-колдуну. — Столкни её на землю, и она рассыплется в прах!

Я вижу, как лицо короля-колдуна перекашивает кривая улыбка. Вижу, как он собирается выполнить подсказку своей невесты-оборотницы, и я кричу изо всех сил на себя за предательскую, отчаянную неспособность подняться, и мне не хватает сил на последний, нужный рывок, и в этот момент Пряха Осеннего Леса рассыпается в прах сама.

Лишенная дара речи, я оборачиваюсь на сестру. Она стоит на коленях в воде и держит кулон, который показывала мне, когда только попросила у меня помощь Леса, доказав этим серьёзность своих намерений. Этим кулоном недавно она угрожала Пряхе в чертогах Четырёхдневного Двора. Теперь он разломан. Теперь угрозы больше нет. Она приведена в исполнение.

Ольга останавливает барана и смотрит на мать. Лицо её бледное, без кровинки. Ей, маленькой, бедной моей, ничего не нужно объяснять: на шее Гоисвинты весь наш поход висел заговор на её, Ольги, смерть. Им она угрожала мне, заставляя подвязаться на помощь, им угрожала Пряхе, если та займёт место её дочери, а значит, и все заговоры, и сглазы примет на себя. Всё это время Гоисвинта готова была и могла одним движением убить Ольгу, если бы то потребовалось, и была готова это сделать.

Кулон уничтожен. Пряха мертва, и Ольге не с кем поменяться для возвращения в мир людей. Она навсегда останется госпожой Четырёхдневного Двора, и я не знаю, увидимся ли мы снова. Никто не знает, один октябрь.

Ольга смотрит на мать потрясённо. Она бела как снег и не может поверить в увиденное. Не может поверить в то, что её мать, нарушавшая обязательства, одевавшая её на свадьбу к колдуну чужой жестокой страны, её мать, забывшая вырастивший её Лес… Девочка не думала, что её мама готова её убить.

— Дочь! — зовёт и причитает королева, опускаясь на четвереньки и так пытаясь добрать до Ольги, обнять хотя бы последний раз, вымолить у неё прощения. — Дочь! — зовёт она, — Ольга!

Но хватит. Хватит с меня милосердия к моей сестре. Я тоже зову племянницу:

— Дитя, не прощай! Не прощай обращённое против тебя зло!

Девочка смотрит на меня, и я как никогда остро понимаю: передо мной никто иная как королева волшебной страны, и всегда так будет, всегда так будет отныне. По её внимательному, почти холодному взгляду я понимаю: я и сама могу остаться той, кто так и не заслужит прощения, но я принимаю свою судьбу. Пусть так. Моя доченька.

Моя девочка, моя Ольга.

Король-колдун уже вполне опомнился. Победа в нашей войне снова просочилась у него между пальцев, и сейчас из злости, из одной только мести собирается он заставить удариться оземь Ольгу. Она тоже понимает его намерения и спешно разворачивает своего барана назад, в чертоги, где ей ничего не грозит. В Четырёхдневный Двор умирающего старого Леса.

— Ольга! — кричит ей вслед Гоисвинта, и в крике вся её боль женщины, оттолкнувшей дочь далеко и жестоко, слишком далеко, но — чтобы спасти. — Ольга!

Крик её ещё звучит, но саму обессилившую Гоисвинту уже несёт к лодке из железа и лепестков диких роз воительница, последовавшая за нами. Именно она победила в длительном противостоянии со своим врагом. Опустив королеву в лодку, куда ранее она положила обессилевшего короля, она подходит ко мне и помогает встать на ноги.

— Возьми и его, — советую я, ей кивая в сторону воина с кинжалом, торчащем из груди.

— Он предал всех нас. С самого начала, — мрачно сообщает она. — Он не просто последователь, он воитель-монах безымянного бога.

— Я верю. Но он нам понадобится.

Подходя к лодке, уже по колено в воде, я оборачиваюсь на короля-колдуна. Он постарел. Он так постарел! На меня накатывает острое жаркое воспоминание, как мы любили друг друга и лесной ковёр устилался золотом под нашими сплетёнными телами.

Он бежит к нам, на ходу оборачиваясь то оленем, то вепрем, но он не успевает: я отталкиваю лодку дальше и падаю внутрь. Воительница начинает править. И мы отходим. Вперёд, к Сердцу Леса, которое мне уже незачем и не от кого хранить.

[1] Предположительно значит «берёза».

Глава 19

Эваз[1]

Очень скоро снова начинается дождь, но мы его почти не ощущаем. Наверное, от дождя даже становится немного теплее. У меня совсем нету чувств. Я лежу в лодке, лишенной скамей за исключением одной, для рулевого, где сидит дева-воительница и спокойно правит по середине реки, надёжно укрывшись от стрел.

Я же, неспособная спать, бессильно устраиваю голову на борту лодки и смотрю назад, как бросаются в воду несколько белых оленей с красными ушами, как река несёт их к нам, но постепенно одна за другой головы исчезают под бурными водами и не появляются снова. Я смотрю, как король-колдун перекидывается вороном в надежде нагнать нас, но, кружа, не решается спуститься — уж слишком близко ему придётся подлететь и слишком близко к руке воительницы меч, имеющий силы одним ударом закончить противостояние.

Ему придётся возвращаться, придётся заставлять уставших воинов вязать плоты, пускаться вплавь по холодной бурной реке, действуя всё также наперегонки со временем, ведь впереди Лес скоро станет непроходимым. Пешком до Сердца добраться почти невозможно, королю-колдуну точно всё известно. Он знает, как знала когда-то я.

Но можно ведь обойтись и без плотов. Можно ведь окончить всё прямо сейчас, так ведь? Так ведь, моя любовь?

Часто дыша и будучи не в силах пошевелить хотя бы рукой, я жду, как он превратит в воронов всех оставшихся у него людей, но мы удаляемся от последнего спуска к реке, а этого не происходит, и тогда я понимаю, насколько противник измотан. Магия его не бесконечна, она питается его жизненной силой, и сила эта иссякает, и ему приходится принимать тяжелые решения. Мне не показалось там, у воды. Он действительно постарел. Может статься, скоро мы будем с ним выглядеть вполне гармоничной парой. Увы, мой Лес. Увы, моя любовь.

Я улыбаюсь себе: я знала с самого начала, я помнила — у каждой магии есть источник, и если я черпаю силу от Леса со всей его древней мощью, то король-колдун может рассчитывать только на себя и свои человеческие, конечные, слишком конечные силы. Ведь огонь, в конце концов, пожирает всё, за счёт чего питается, превращает своё топливо в ничто, в пепел, вбирает всё в тёмную пустоту у себя внутри. Вот так… пеплом станет мой враг, ослеплённый жаждой власти и жаром погони. Только чем же стану я сама к тому времени?

И всё же он действовал так решительно, так легко прибегал к магии и делал всё настолько уверенно, что мне казалось, будто все чудеса буквально ничего не стоили для него, может, одну каплю из моря его бесконечных сил. Его бравада обманула меня. Я снова смеюсь над собой: сколько же нужно прожить лет, чтобы перестать верить мужчинам?

Мне показалось, будто я имею дело с тем, кому подвластно всё, все и любые тайны мира людей и древних богов, все и любые силы земли и неба готовы его питать. Но он обманул не только меня. Сам он попался на ту же уловку. И сам слишком поверил в себя.

А ныне… ему придётся стать очень осторожным. Выбирать долго и придирчиво, как сделать следующий шаг, как двигаться достаточно быстро, но не слишком затратно по силам. Чем кормить, как поить своё войско, оставшееся без подвоза еды и тёплого грога, неспособное согреть кости, замороженные ледяной проточной водой.

Я очень хочу увидеть его в человеческом облике, пока не он скрылся из виду. Хочу посмотреть повнимательнее, понять, насколько он постарел, и, словно услышав мои мысли, он действительно оборачивается на самом краю реки.

Да, он выглядит почти как мой ровесник. Сердце моё сжимается, и на миг я представляю, как прожили бы вместе мы жизнь до глубоких седин, познавая тайны людей и Леса, исследуя великие пути магии, наставляя многих правящих королей. Родившаяся в груди моей фантазия растёт и чахнет, раздавленная грузом горя, принесённого им на берега моей страны. Огонь и дерево рождают очаг, но не наш, моя любовь, не наш.

Так или иначе, я смотрю на силуэт человека, кого я так любила всего какую-то одну смерть назад, кому так хотела себя посвятить. Он тоже смотрит мне вслед. Вспоминая, как любил, как грезил мной, как искал всю свою жизнь, чувствуя, как ненавидит меня. Ведь я, старая ведьма, жива. Посмела не умереть, карга. Посмела не умереть.

И вот — теперь снова слишком мы далеко. Теперь снова не видим друг друга.

Я перевожу взгляд на своих верховных короля и королеву. Они лежат, тесно прижавшись друг к другу. Может быть, спят, возможно, потеряли сознание от переутомления и горя. Внимательно я разглядываю платье Гоисвинты, порванное во множестве мест, пытаясь высмотреть на нём пятна свежей крови, и успокаиваюсь, не находя.

Лес, если человек, ставший тебе семенем, любил эту женщину и много жизней разделил с ней, то почему же ты наказываешь меня за смелость тоже её любить? Лес, не поверни я тогда от стен замка, я оказалась бы на её месте сейчас и думала бы о том, как предала собственного ребёнка. Всё, что угодно, но не груз такой вины, Лес. Всё, что угодно, но не груз такой вины.

Я так ценю свою сестру, так нежно готова её охранять. Всё, что угодно на земле, всё, что угодно на свете… но только не быть на её месте, только не брать её ношу. Только не это, Лес. Только не так.

— Госпожа, — обращается ко мне воительница. Зубы её также стучат, она также промокла до нитки. — Объясните, зачем нам нужен умирающий предатель?

Я перевожу взгляд на воина, вспоминаю, как он на своём оружии поклялся Гоисвинте в верности. Действительно, пора бы перестать жалеть себя и оказать ему помощь, иначе он не доживёт до места, предначертанного ему как последнее пристанище. Я спрашиваю мою чемпионку:

— Почему ты называешь его предателем?

— Когда к господину нашему пришел его верный конь и король поднялся, желая сражаться верхом несмотря на свои раны, он молча напал на него.

— Но всё-таки потом он объяснил свой поступок? — спрашиваю я, отвлекаясь от созерцания уходящей воды и рассматривая кинжал в ране мужчины.

Если вынуть нож из его тела, он очень быстро умрёт, а сейчас сталь останавливает кровотечение. Он молод и довольно силён, несмотря на испытания последних дней. Вполне возможно, мне удастся осуществить задуманное, и тогда мы получим ещё немного форы перед погоней, а может, и вовсе сможем от неё избавиться. Замысленное мною волшебство очень нужно нам прямо сейчас, когда силы почти нас оставили.

— Да. Когда мы схватились с ним один на один, — продолжает свой рассказ воительница, — он всё-таки рассказал, как решил одолеть вас и вашу сестру, ведьму хитростью, а для того — дать лживую клятву и, как только вы бы уснули, — убить одну за одной. Он назвал себя воином-клириком безымянного бога. Такие, как он, считают обман ведьмы вовсе не обманом и не клятвопреступлением, а чуть ли не доблестью.

— Что ж, интересная позиция. Думаю, их богу удобно сидится на престоле из подобных убеждений. Но ему сложно пришлось бы, ведь я дала обет больше не спать до самого конца жизни, — криво усмехаюсь я.

— Да, и этим спасли своих племянницу и сестру. Так зачем мы нагружаем лодку его умирающим телом?

Устроившись поудобнее и дав своему телу отдых переменой позы, насколько возможно в узкой волшебной лодке, я рассказываю ей правду. Таить от смелой женщины мне нечего, так как мы уже слишком далеко забрались и через слишком многое прошли вместе.

— Скажу тебе как есть — гонится за нами великий колдун и, как ты видела, уже не раз и не два менял он своим воинам облик, и они могли преодолевать самые невообразимые преграды.

— Да, велика его сила, однако армия его тает.

А я потеряла Ольгу… Собравшись с силами, я заговариваю снова:

— Может не стать ему преградой и течение этой реки, если он обратит своё войско в лосося — эти мощные мудрые рыбы могут в любую минуту выпрыгнуть из воды и обернуться вооруженными мужчинами прямо над нашими головами.

— Тогда я с ними сражусь.

— И утопишь нас всех, а может статься, их запрыгнет сюда достаточно много, и они отправят наше волшебное судно на дно одним своим весом, кто знает?

Поняв, что решение я уже приняла и теперь только пытаюсь обрисовать ей его необходимость, воительница бросает обсуждать частности и спрашивает меня как есть:

— Так как ты думаешь противостоять королю-колдуну?

— Я собираюсь запечатать реку. Наложить великое заклятие. Оно не позволит им пройти, пока они не принесут во сто крат большую жертву.

— Как именно? — холодно и внимательно интересуется женщина, но я понимаю: она догадалась, о чём пойдёт речь. Я не буду её просить. О таких вещах не просят.

— Я принесу человеческую жертву.

— И тогда, чтобы пройти, им понадобится принести в жертву уже сотню человек?

— Совершенно верно.

Воительница умолкает ненадолго, всматриваясь в воды, несомые рекой нам навстречу. Она полностью постигла ход моих мыслей, но ей нужно немного времени свыкнуться.

— Но вы бы предпочли принести в жертву двоих?

— Ты правильно отметила: его воинство тает. Изначально за ним пошла целая армия, но многие умерли, а другие отстали, и с ним остался только костяк из самых закалённых и сильных воинов. И их меньше двух сотен.

— А если ты обсчиталась и их всё же более двухсот, всё равно после принесения такой кровавой жертвы с ним останется так мало людей, что с ними справишься и ты одна с помощью заклинаний и Леса?

Да, вот только Леса со мной больше нет. Я потеряла Ольгу, я потеряла Лес…

Я смотрю на воительницу внимательно. Лодка колышется на холодных волнах. Бесконечная погоня и наше путешествие к центру Леса погубили множество жизней. И они заберут больше. Главное — помнить бы нам, какие престолы мы омываем всей истекающей кровью. Для кого это всё, Лес? Для кого это всё?

— Ты понимаешь меня.

Воительница долго молчит, прежде чем ответить, потом принимает решение:

— Я дам тебе то, что ты хочешь. Ты принесёшь меня в жертву, запечатав этим дорогу.

— Ты знаешь, что сильнее меня и заставить тебя я не могла бы. Скажи, почему ты приняла такое решение?

Воительница смотрит на меня, глаза её чисты и внимательны. Она ничего не боится и произносит спокойно:

— Я пришла в твой дом, желая узнать, как погиб мой отец. Кто виновен в его смерти. Но пока я шла, мои стремления утратили смысл. Однако причина, заставившая меня прийти к тебе, не изменилась — я не хочу ни мужа, ни дома. Моё желание — оставить своё имя в легендах. Я выбрала свой путь, взяв меч в руки в день, хороший для тех, кто снищет себе славу, но рано умрёт. Таков выбранный мною удел. Главное — я не хочу умирать ни за что. Я хочу умереть, оставив память о себе. Великую память.

Я всё ещё смотрю на её лицо в обрамлении протянутых над водой ветвей, тёмных, будто скованных из чугуна, на них медленно возвращаются листья. В лице женщины передо мной какое-то присущее в большей части воинам спокойствие, сосредоточенность на течении воды, по которой мы плывём волей магии герцогини Реканды.

Думает ли идущая на смерть женщина о том, как после она станет одной из таких же волшебных частей Леса, такой же его обладающей собственной волей ветвью, способной прорастать и влиять на жизнь после того, как кровь в её жилах остановится? Нет, я уверена, нет. Она не размышляла ни о каком посмертии, кроме славы, разносящейся по миру со струнами бардов. Великом посмертии, ведь у каждого костра будет она воскресать.

Её мотивы меня успокаивают. Они совершенно понятны. Когда-то и я думала о том же и мне также казалось необходимым и даже в какой-то мере достаточным остаться навсегда в песнях, распеваемых у котлов. Ныне мне страшно даже думать о том, какой мир предлагает людям земли туманов, холодной воды и сочной травы новый грядущий бог, для которого человек живёт только один раз и может остаться в мире только так — в рассказах, песнях и воспоминаниях своих близких.

Наше путешествие запомнится поколениям, кто бы не победил. И я размышляю совсем о другом: мне важна моя сестра, мне важна судьба Ольги, судьба земли туманов, холодной воды и сочной травы. Я думаю о себе и Лесе.

Магия Пряхи, заставившей Лес пробудить древнюю любовь человека, ставшего ему семенем, изменила не только отношение Леса ко мне. Лес в преддверии своей смерти думает о своей первой любви и хочет её вернуть, хотя возможности для такого давно потеряны. Исполнит ли он договор перед нами? Будет в итоге, в самом конце концов думать о своих семенах, разбредшихся по миру, или всё же станет требовать от Гоисвинты чувств, на кои сердце её не способно?

Лес считает себе преданным. Преданным мною в тот момент, когда я не смогла предать свою сестру.

Плесень разъедает древесину только через повреждение коры, и моя любовь к сестре, моя любовь к Ольге, моей племяннице, моей переродившейся мертворождённой дочери, стала тем самым повреждением. Через них заклинаниям Пряхи удалось заразить мою связь с Лесом недугом недоверия и взаимной злобы.

Как только Гоисвинта и Ольга снова появились в моей жизни, как только я снова увидела возмужавшего и даже постаревшего уже верховного короля, старые мысли и старые чувства появились точно там, где я их покинула, принявшись за жизнь ведьмы. Они проросли ровно там, где были кинуты их семена.

И теперь, лёжа в лодке, сплетённой из тела моей противницы, я думаю о преемнице, маленькой заблудившейся в тумане девочке, так и не постучавшейся в мою дверь. О маленьком тёплом комке, так и не согревшем моей утробы. Обо всём вымечтанном и несбывшемся.

Я думаю о муже, о потерявшем направление путнике, которому Лес разрешил бы вплести мне в волосы ленту. Я думаю о подруге, о женщине, так никогда и не оставшейся в моём доме, потеряв надежду отмолить того, за кем пришла.

Лес не дал мне подруги, и потому перед сном я снова и снова вспоминала наши с Гоисвинтой детские игры на опушке, наши танцы у ведьминых кругов, наши песни, понятные только нам. Повинуясь плавно нахлынувшим чувствам, я медленно затягиваю одну из них: протяжную, тягучую, и мой голос разносится над холодной водой.

Пусть её слышат все. Пусть её слышит Лес: ведь он один, кто кроме нас двоих давно выучил её наизусть.

О чём именно поётся в ней, мы, нужно сказать, так и не придумали. Вся наша фантазия тогда сосредоточилась на казавшемся пленительном сочетании звуков и того, как один слог плавно, вязко вливается в другой. Когда мы напевали такое, лёжа в высокой траве, притомившись от шалостливых игр и заливистого смеха, мы наблюдали за тем, как плывут в небе неторопливые мягкие облака. Распевая её, мы болтали ступнями и перебирали пальцами подруга у подруги в волосах.

Лес не дал мне таких моментов. Всё, чего он от меня хотел — новых, новых и новых отмоленных. Новых и новых семян, ушедших во внешний мир. Я понимала его стремление, я верила в его старость и в тающее время его жизни, но я только сейчас в полной мере ощущаю конец наших жизней. Нет… Нашей жизни от рождения до смерти, одной большой жизни, сплетённой из последних и первых вздохов, как из разных стволов сплетается в единой целое дверь Райкулле, ведущая в новый год.

Гоисвинта подхватывает мою песню, и я чувствую, как моей руки касается её тёплая ладонь. Мы переплетаем пальцы.

Я чувствую, как по виску ползёт, щекотно забираясь в ушную раковину, крупная горячая слеза. Не я предавала Лес, продолжая любить единственную жизнь и единственную землю, какую знала. Будучи частью своей единственной семьи, я не предавала Лес. Это он, это всё он предал меня, использовав как игрушку, как отмычку к сердцу женщины, полюбившей другого человека.

Лодка вздрагивает, словно что-то попало под дно.

Я приподнимаюсь и смотрю вперёд. Вода перед носом бурлит и пенится. Казалось, мы надвигались на камни, вот только порогов у этой реки нет. Речная дорога до Сердца Леса всегда была приятной и лёгкой. Без труда преодолевала её ладья Лурд.

Эти камни, пороги впереди сотворены Лесом. Они появились именно из-за близости, промелькнувшей между мной и сестрой. Из-за песни, разнесшийся над спокойной буквально мгновение назад водой.

Пороги перед нами суть злость, овеществлённая, обращённая в магию ревность. Лесу мало, ему всегда было мало отдаваемого мной, попросту потому как я — не Гоисвинта, я не первая и последняя его любовь. После магии Пряхи Осеннего Леса, её ядовитого голоса, её ловко сплетённых рун он ощутил за собой право сражаться за свою любовь против всего, созданного этой любовью, против всего, выращенного из её костей.

— Сестра, мы должны причалить! — указывает Гоисвинта.

Но я не вижу никакой возможности — берега слишком круты.

— Нам нужно добраться до подходящего места. — уверенно отзываюсь я, впиваясь взглядом в бурлящую воду. — Необходимо проплыть как можно дальше.

Гоисвинта кладёт мне руку на плечо, и мы соприкасаемся лбами, как в детстве, в знак взаимного согласия и помощи. Наши волосы, мои, уже совсем седые, и полные тьмы волосы Гоисвинты соприкасаются, напоминая собою землю и первый снег, чудо, которого мы больше не увидим.

И мы идём на пороги.

[1] Означает «лошадь», «конь».

Глава 20

Манназ[1]

Лодка герцогини Реканды берёт правее, пытается пристать к берегу, как бы сложно на него ни было взобраться. Я гляжу на камень, над которым высится уже непроходимая чаща Леса, пытаясь высмотреть, как можно за него зацепиться. Мне кажется всё безнадёжным: да, камень не гладок и не так и высок, но если воительница или Гоисвинта, даже я, могут по нему подняться, то для обоих мужчин такое не по силам.

— Я привяжу короля к себе и… — начинает говорить воительница, но я её останавливаю:

— Нет. Первую жертву мы принесём прямо здесь. Вот свисающий корень дерева. Привяжем его за руки, и я вскрою живот. Нужно только задержать лодку.

— Хорошо, — соглашается скупо молодая женщина.

Она снимает пояс и готовится выполнить мой наказ. Раненый под нами глядит на нас обеих ненавидяще. Он нас слышит. Нам всё равно.

— Какое зло вы задумали, ведьмы? — спрашивает он надсадным, шипящим голосом.

На его губах широко пузырится кровь, и ко всем моим тяготам добавляется беспокойство о намерении Леса забрать его раньше, чем я закончу жертвоприношение. Однако сил у него ещё хватает. Он приподнимает голову и почти кричит, разбрызгивая по лодке из железа и лепестков диких роз капли кровавой слюны:

— Какое зло?!

А он боится меня больше, чем боится смерти. Он прав. Я разделю его с безымянным богом, запрещающим жертвы. Я разделю его с целью всей его жизни.

Я опускаюсь на колено перед носом лодки и шепчу ветвям и доспехам мертвецов:

— Герцогиня, прошу, помоги нам. Помоги запечатать проход!

Лодка слушается. Она, не боясь повреждений, подходит совсем близко к берегу, и мы, пока Гоисвинта, срывая ногти, держится за камни, не позволяя лодке двинуться ни по течению, ни против него, тащим умирающего на заклание. Я дотягиваюсь до корня, на нём вырезаю необходимые руны, но как только заканчиваю, он дряхлеет и крошится в моих руках.

— Лес! — кричу я сквозь бурный поток, пытаясь привести в чувства своего мудрого покровителя. — Великий Лес!

Но Лес молчит. Он всё так же мелочно ждёт от меня решений, ждёт деятельного отвержения прошлых союзников ради его решения, ради его выбора стороны. Он жесток, так же жесток, как жестока была я, легко проклиная всех, кто имел смелость испытать моё терпение.

— Лес!

И он молчит. Я снова и снова хватаюсь за корни, росшие много лет и протянутые к воде, и все они рассыпаются трухой в моих руках. По пальцам бегут мокрицы и трупные черви. Мой господин неумолим. Он сказал своё слово и теперь примет от меня только предательство, однажды мной не совершенное. Я касаюсь любом холодных камней и шепотом пытаюсь донести до него истину:

— Она тебя не полюбит. Она тебя не смогла узнать.

Восстановив связь со своим господином на несколько ударов сердца, я понимаю всю глубину безумной надежды, которая движет им ныне: он думает, будто ему не придётся умирать, если победит король-колдун. Он ждёт продолжения старой жизни и старых ритуалов, ждёт возращения Гоисвинты к корням и её нового рождения, а значит, и новой попытки воссоединиться им двоим: ей и тому человеку, лежащему под сердцем Леса. Он так надеется на новый шанс. Он так надеется на него!

— Рогнеда, нас сносит! — кричит Гоисвинта.

Поток сильнее моей сестры. Поток сильнее нас всех.

Я снова смотрю вверх, на шумящие голые ветви пятисотлетних крон.

— Лес!

Ещё одна попытка. Ещё одна жизнь. Если верховный король, защищаемый мной и мною ведомый к Сердцу Леса, победит своего врага, то он приведёт своего бога на нашу землю. Он приведёт своего безымянного бога на нашу землю. Бога, учащего человека жить всего один раз, совершать каждый свой поступок как последний. Сражаться за каждого так, как если бы он не родился снова после смерти на поле боя. И всё, всё происходящее сейчас между Гоисвинтой и мужчиной, лежащим под корнями сердца Леса, уйдёт в небытие с нашей смертью.

О, Лес, неужели я сражаюсь так, как никогда не сражалась, борюсь, как не боролась никогда против всего, казавшегося мне знакомым ради тех, кто присягнул богу, которого я отвергаю? Неужели я готова пустить безымянного бога в тебя, мой Лес? Неужели он здесь, среди нас?

— Здесь! — кричит мне воительница. Я оглядываюсь: действительно, в камне есть выступ, за него мы можем перекинуть ремень и закрепить жертву.

Какое-то время, несколько ударов сердца я глажу его, радуясь появившейся у нас надежде, представляя себе, будто Лес всё же нашел в своём сердце возможность простить меня, и шаг за шагом всё вернётся, всё станет, как раньше.

Мы связываем жертве руки, перекидываем петлю ремня через камень и затягиваем, перекидывая ноги воителя-клирика через край лодки.

— Вы ведьмы, вы сдохнете здесь! — цедит сквозь зубы он, хрипя и задыхаясь от боли.

Я внимательно присматриваюсь к тому, как ведёт себя его тело. Хоть бы жил. Хоть бы он жил до того момента, как нутро его прорежет мой нож. Безымянный бог, если ты хочешь прийти в этот Лес, то сохрани жизнь своему боевому клирику ещё хотя бы немного!

— Что же ты отдал свой меч королеве? — злорадствую я, обнажая короткий широкий клинок.

— Я сражался за своего государя! Вы его похитили! Вы пытались отвратить его от веры и господа, хотя он и противостоял вам! Я спасал его душу!

— Ваш бог, я гляжу, высоко ценит клятвопреступников.

— Клятва злу, — произносит воин, выплёвывая каждое слово с кровью и ненавистью, — есть клятва, чьё нарушение — богоугодно!

— Когда я впервые такое услышала, то даже не поверила, — ухмыляюсь я. — Неужели такому богу мой король хранил верность перед лицом Леса, а ведь господин наш Лес доверял ему!

— Король! — зовёт воин на заклание, глядя не на мужчину, лежащего без сознания в лодке, а куда-то высоко, словно бы обращаясь в небо, не к королю как человеку, а к правителю как к идее, как к странному виду божества. — Король!

Вот его последние слова. Я вгоняю ему в живот нож. Он молчит. Может, такова его воля как мужчины и рыцаря, а может, ему не позволяет рана. Свободной рукой я прижимаю его затылок к холодному камню и начинаю читать заклинание. Я посвящаю его кровь закрытию врат и дорог, посвящаю его жизнь закрытию путей и проходов.

Я надавливаю на нож, собираясь прорезать живот вниз, мне не хватает сил. Мою руку берёт в свою Гоисвинта и помогает. Вместе мы вспарываем его живот до самого лобка. Я запускаю в его чрево руку, вынимаю кишечник и поднимаю высоко над головой. Обратившись к бурной воде и восклицаю:

— Тебе, Лес!

И Лес негодует. Он злится на мою смелость заклясть его. Злится на мою смелость с ним говорить. Он ждал, что, отвергнутая, я попытаюсь вернуть его расположение всеми способами, но я продолжаю говорить с ним как ведьма. Ведьма. Хранительница договора между Лесом и людьми, а договор обязывает соблюдать его обе стороны.

Перед нами поднимается огромная волна. Ненормально высокая для реки, словно огромные широкорогие лоси несутся на нас, облачённые в облик белой пены. Лодку Реканды подхватывает жестокие объятия, переворачивает и швыряет об острые камни, разбивая на мелкие кусочки.

Остатки железа и соцветий прибивают меня ко дну, а может, к камням порогов. Я пытаюсь выбраться, пытаюсь всплыть, но у меня не получается, и я не понимаю, почему: застряла ли я, зацепившись одеждой, или плыву в неверном направлении.

После отчаянной долгой борьбы мне удаётся вырваться из бурлящего потока на несколько ударов сердца, схватить глоток воздуха посиневшими губами, но дальше вода пересиливает меня и тащит вперёд и вниз, под камни, о них, острых, стремится разбить мне голову.

Тем не менее, я не погружаюсь ниже и вперёд меня не несёт, напротив, тянет куда-то назад и вверх, тянет за одежду. Очнувшись от шока, я начинаю помогать своей спасительнице и выбираюсь на скрытый под шумящим потоком, но всё же достаточно широкий и высокий валун.

Дрожа, я поднимаю глаза вверх и вижу свою спасительницу, воительницу. Она стоит на камнях порога в полный рост. Ей что-то кричит Гоисвинта, но слова сносит шумом потока. По грудь в ледяной воде моя сестра, сотрясаясь всем телом от дрожи, держит голову своего супруга над потоком.

Он пришел в себя. Пытается сам плыть, но вода вокруг них то и дело окрашивается бордовым. Его рана продолжает убивать его, и если он не решит жить, жить ради жертвы, которую Лес обязан принять, жить ради своей страны, то все наши усилия окажутся бессмысленными.

Я чувствую отчаяние от пронзившего меня ощущения. У нас нет маршрута, нет судьбы и ничего впереди, кроме противостояния, на которое уже давно нет сил. Лес, Лес! Разве такова твоя любовь к девушке, когда-то отмолившей от корней душу твоего семени? Разве так ты хочешь любить: жестоко и эгоистично, холодно и расчётливо, с полной готовностью идти на любые предательства и обрекать душу своей возлюбленной на любые страдания, лишь бы заполучить её в самом конце?

Да. Возможно, прямо сейчас, когда ты надеешься на ещё одну её жизнь, на ещё одну её попытку, да, но вдруг всё происходящее сейчас случается в последний раз? Вдруг боль и холод — всё, что она запомнит о тебе, готов ли ты стать для неё таким? Голов ли ты, Лес, хочешь ли ты такой судьбы для своего семени?

— Иди сюда! Мы нашли, куда можно привязать жертву! — кричит воительнице Гоисвинта, срывая горло.

Воительница наконец слышит её. Я тоже поднимаюсь. Поток постоянно сносит мои ноги, но мы вместе идём к верховной королеве.

— Подними руки, я должна тебя привязать, — объясняет ей моя сестра. Слова её, как она ни кричит, проглатывают шум воды и ветра, но я читаю и по губам. — Твой труп должен оставаться на месте, иначе заклинание рассыплется, но не бойся — они не смогут подойти и никто не коснётся твоего тела! Никто не сможет!

Воительница делает так, как говорит Гоисвинта. Она слушается её как королеву, она слушается её как ведьму и как свою её проводницу в легенды, которые будут сложены о нашем походе в сердце октября.

Я приближаюсь к ним. Отвязываю собственный пояс, последний у нас оставшийся, и мой меч падает в бурную реку. Его уже никак не достать, но какая польза от меча продрогшей до костей старухе, у которой нет сил даже на убийство жертвы?

Но воительница меня ждёт. Я запечатаю дорогу за нашими спинами, а мы пойдём вперёд. Мы пойдём вперёд и встретим всё. Пробиваясь к Гоисвинте и воительнице сквозь бирюзовую бурлящую воду, я не думаю ни о чём другом, кроме следующего шага. Я не думаю, как мы выберемся из реки, да и выберемся ли, не думаю, как мы продвинемся вперёд хотя бы на шаг сейчас, без лодки, без помощи Леса. Но мы должны.

На последнем шаге я проваливаюсь, как и Гоисвинта, в воду по грудь и река уже не кажется мне холодной. Словно бы все мои чувства и желания мои стёрлись, и осталась одна только воля, ею одной и крепятся мои члены один к другому, её силой и движется моё тело и смотрят мои глаза. Воля, и больше никакой личности.

Я привязываю руки воительницы к камню. Теперь труп унесёт течением, только когда он истлеет или порвётся от времени кожа ремня. Такое произойдёт неизбежно, однажды, в свой час, но никого из нас уже не будет здесь. Никого из нас уже не будет вовсе. Останется только память, изложенная теми, кто победит.

Я делаю первый надрез. На груди чуть ниже шеи, не давая воде смыть кровь. Ею я провожу жертве на лбу линию, разделяющую её жизнь как женщины, как воительницы, как возможной матери, как хранительницы стад и как жертвы, великой горделивой жертвы, которую даже сейчас Лес не посмеет отвергнуть.

— Кто бы ни сложил песни об этом походе, он споёт о тебе, — обещаю я.

Слова мои истинны, потому как уже сейчас слышу я эти стихи, ложащиеся на переборы арфовых струн. Я уже сейчас вижу котлы, изображающие на одном из своих ярусов нынешнее мгновение, выполненное в искусной чеканке и оживлённое пламенем.

Воительница смотрит на меня с благодарностью.

— Госпожа, — обращается она к Гоисвинте, — почему вы плачете?

Я оборачиваюсь на сестру, скорее удивившись, как воительнице удалось различить слёзы на мокром лице, почти скрытом под налипшими волосами, но понимаю сразу — всё тело, не только глаза и щёки Гоисвинты, было искажено какой-то жуткой мукой, далеко превосходящей всю её усталость и страдание от страха и холода.

— Я соврала тебе, — говорит она. — Все мои рассказы тебе о твоём отце и твоём брате — я всё придумала, лишь бы ты пошла с нами и нас защитила. Никто до сих пор не знает, кто убил твоего отца. Твои братья на грани междоусобной войны и так зло обвиняют друг друга, что никто из них не пришел под знамёна моего мужа, когда он призвал их, занятых собственной междоусобной войной. Твой дом опозорен, и только правда о твоём отце могла бы его спасти.

— Нет! — огрызается воительница.

Я вонзаю нож в её живот.

— Нет! Ты обманула меня! Ты околдовала меня! Ты отняла у меня мою истинную судьбу! Будь ты проклята! Ведьма! Ведьма!

Я прерываю её крик, прорезая вниз её живот. Желудок её наполняется кровью, затем пищевод, и она выталкивает из себя тёмную кровь через рот, на мгновение прерывая поток проклятий. Я жду, что рука моей сестры сейчас ляжет на мою и поможет мне в принесении и второй жертвы тоже, но там, под бурной водой, мои пальцы накрывает ладонь короля.

Накрывает без шанса спасти жизнь воительнице, но всё же останавливая ритуал.

— Хватит! — приказывает он, пересиливая шум переваливающейся через камни реки. — До чего мы дошли? Что мы делаем!

— Спасаем вашу землю! — кричу я в ответ. — Поднимаем вашу армию! Мы делаем всё, что вы не смогли сделать сами!

Наши пальцы там, под бурно несущейся бирюзовой водой, дрожат в едином ритме, сражаясь за движение жертвенного ножа. Король заглядывает мне в глаза:

— Остановитесь! Рогнеда, остановись!

— Будьте вы прокляты, ведьмы, будьте все вы прокляты и ваш род! — кашляет воительница, которой мы одновременно дали всё ею желаемое и отняли смысл её жизни.

Я смотрю в глаза короля.

— Сейчас ты говоришь от имени своего бога?

— Да! — кричит верховный король, и в глазах его почти та же мука, какая как и в лице Гоисвинты. — Я говорю от имени своего бога! Да!

И я рычу ему в лицо, схватив за волосы, коснувшись его лба своим:

— Так скажи мне от имени короля! Прикажи мне как король этой земли! Что мне делать? Что мне делать? Отец! Государь!

Он молчит. Молчание его затягивается, но я чувствую, как тон его меняется. Как меняется его тишина. И рука на моих пальцах сжимается в твёрдом объятии. К нам присоединяется Гоисвинта, и вместе мы ниже и ниже проталкиваем клинок. Воительница призывает все свои силы, призывает свой род, чтобы вырваться и спастись, исполнить то, зачем ушла она в Лес, но мы сильнее. Втроём мы сильнее её, привязанной в бурном холодном потоке, и в конце концов она захлёбывается кровью и проклятиями на голову моей великой сестры.

Я запускаю руки в её живот. Вынимаю её кишки и выбираюсь на середину реки, сражаясь каждым шагом с течением. Я поднимаю над головой свою кровавую ношу и смотрю, дрожа каждым мускулом измученного тела, смотрю Лесу прямо в нутро.

И он не смеет, даже он не смеет отрицать доблесть погибшей воительницы, даже он не смеет отрицать уверенность, с какой она пошла на смерть, отрицать страсть, с какой она сражалась до самого конца во имя своего рода. Он не смеет не принять эту жертву, и он ненавидит меня за то, что я её принесла.

— Тебе, Лес! — возвещаю я, оскаливая белые зубы, обрамлённые посиневшими губами, белые зубы с кровью на них. — Лес, тебе!

И он ревёт в ответ. Ревёт новой волной, желая смыть меня, уничтожить, разбить о пороги в кровавую кашу и этим перетереть в прах и пыль смысл принесённой ему жертвы заставить непреодолимый порог стоять непройденным, но бессмысленным в безлюдном Лесу, где никто и никогда не пытался его преодолеть. Тогда король-колдун выловит наши трупы, поднимет головы на копья и вернётся в своё новое королевство, домой.

— Тебе! — кричу я бесстрашно. Холодный ветер несёт над моими мокрыми седыми волосами бусины жертвенной крови. — Предатель и преданная! Мужчина и женщина! Присягнувший новому богу и верная старым богам! Тебе, Лес, Тебе!

И поднимается волна. Я скалюсь ей в ответ, я рычу, изрыгая из себя уже без всяких чувств и мыслей чистую ярость, направленную на бывшего своего покровителя. Воды приближаются со стремительной неумолимостью, и я успеваю только заметить, как Гоисвинта, таща на себе в одиночку мужа, устремляется ко мне, желая закрыть собой, словно бы её тело может стать необоримой преградой для всей мощи Леса.

И нас смывает одновременно. Я хватаюсь за сестру и зятя, мы обнимаемся втроём, наконец став единым, одним нерушимым целым, одним нерушимым телом, и нас швыряет назад, проносит над камнями и погружает глубоко в холодное течение.

И я плыву вверх. Вверх и вверх к свету утопающего в облаках солнца, таща за собой своих родных. Я плыву вверх и вверх, пока не выбираюсь на поверхность, но мне не хватает сил вытащить остальных.

И я вижу перед собой ладью Лурд.

Черны её бока, украшенные бархатом, высоки её борта из морёного дерева.

И я улыбаюсь.

Лес простил меня, он понял свою ошибку, он меня принял назад. Я тянусь к ладье, находящейся так близко, но мне не удаётся её коснуться. Я делаю гребок, всего один, отделяющий меня от спасения, но его не хватает. Не хватает и следующего, и следующего. Я погружаюсь в воду с головой, нахожу в себе силы вынырнуть, и ладья находится тут же, так рядом и недосягаема.

С горечью я понимаю, чего от меня хочет Лес. Бросить Гоисвинту и её мужа. Хочет, чтобы я отпустила сведённую в судороге руку. И приняла его. И спаслась. Но я не могу. Во имя самого имени Леса — не могу. Я пытаюсь и пытаюсь добраться до ладьи Лурд, но чем отчаянней я приближаюсь, тем быстрее она удаляется.

Тяжесть сестры и зятя в какой-то момент оказывается мне чрезмерной, и они высказывают из моих скрюченных пальцев. Тогда моя ладонь наконец касается черного бархата. Мгновение я держу на нём дрожащую руку.

Я отпускаю руку и погружаюсь на дно. Моя сестра получила всё, что принадлежало мне по праву. По праву людей, по праву Леса, по праву рождения и смертей, и это — несправедливо. Но то, что это несправедливо, не означает, что я должна от неё отречься. То, что это несправедливо, не означает, что я не должна её любить, и то, что это несправедливо, не даёт каждому, кто это заметит, надо мной власть.

Я не буду служить тому, кто заставляет меня отказаться от собственного сердца. Любовь, которой дразнят — не любовь. Преданность, которой искушают — не преданность. Я — ведьма великого, мудрого Леса, и я выбираю смерть. Я отказываюсь служить Лесу, который жалок.

[1] Означает «человек», «мужчина».

Глава 21

Лагуз[1]

Река принимает нас в себя не сразу, всё происходит постепенно, с каждым глотком холодной воды. Я, вдыхая реку понемногу, через рот и через нос, выпила достаточно и уже не способна подняться на поверхность. Раскинув руки и ноги, я плыву под рассеянным светом мерцающего закатного солнца лицом ко дну.

У меня нет мыслей. Во мне только холод.

И я вижу на глубине котёл. Жертвенный котёл, каким приманивают водные духи жадных до наживы людей. Жертвенный котёл, какие опускают в болота и в озёра, но… никогда их не дарят рекам, потому как в реках хозяин зимы не спит. Река проточна, опасна для него: может унести куда-то, где слишком тепло, и погубить. В реках нет Господина Зимы. Не спит, не спит он в реках!

Но я — вижу котёл.

Пронизывающие воду лучи играют на его чеканке, рассказывая историю свадьбы девы Леса и Зимы. Тот же самый котёл, который я видела на дне лесного озера, когда опустилась туда с Гоисвинтой. Поздно, слишком поздно я понимаю: он здесь. Здесь муж моей племянницы, Господин Зимы пришел за нами.

Я моргаю, заставляя себя всё ещё жить, и погружаюсь ниже, добираюсь до тел короля и сестры, до перевязи короля, и достаю священный меч. Мне легко тянуться его тяжелым лезвием вниз, мне легко касаться им котла. Нам самим уже не всплыть, нам самим уже не увидеть деревьев и солнца, и листьев, срываемых с черных ветвей ледяными ветрами.

Меч касается котла.

Я, именем мужа моей сестры, именем моей сестры, клянусь в верности Господину Зимы. Клянусь в верности его прекрасной супруге, королеве Четырёхдневного Двора Ольге. Я могу говорить за них всех, ведь я — ведьма.

И зима поднимается со дна реки. Вся её истаявшая спящая сила, весь сохранённый ею, сбереженный на протяжении долгого холодного лета мороз, всё поднимается к нам огромной широкой льдиной. Она всплывает нам навстречу и выталкивает наши тела на поверхность. Я поднимаю вверх священный меч и чувствую, как наваливается его тяжесть по мере того, как мы оказываемся на воздухе. На холодном осеннем ветре. Появляясь из заповедных глубин, лезвие его ловит отсветы солнца, возможно, садящегося для нас последний раз, и суровые брызги холодной бирюзовой воды разлетаются прочь от его сияющей стали.

Я хватаю ртом воздух. Кашляю, пытаясь изгнать из лёгких и живота воду. Оглядываюсь и вижу: вокруг нас воинство короля-колдуна. Они на ладье Лурд, влекомой волей Леса, желающего нас остановить. Они смотрят на нас, на благословленных зимой, на выживших тогда, когда уже невозможно было выжить.

Измученные, выпитые погоней, замороженные супругом моей племянницы-королевы волшебного народа, они поднимают против нас оружие, но то уже тяжело для них. Они гнали нас вперёд собаками, всадниками, стадом оленей и стаей воронов, но мы живы. Мы — сверхъестественное порождение нашей земли. Мы родственники самой зимы, мы отродья магии и тумана. Мы живём, пока живёт наш народ, наша родина, а она ждёт нас, наша земля.

Я смотрю в глаза королю-колдуну. Он ещё постарел. Магия забрала годы его жизни. На голове его корона из оленьих рогов, в руках его меч, но его обычный меч не способен принести власть и покой нашей стране. И рука на бессильном мече немеет под ветрами зимы.

Льдина несёт нас вперёд, быстрее преследователей, быстрее потока. Я оглядываюсь по сторонам и вижу сереброрунного барана с кручеными рогами, украшенными алой краской. На нём, пробираясь по крутому, усаженному широкими деревьями берегу реки, едет девушка с волосами цвета цветочного мёда и глазами цвета янтаря.

Ольга. Моя Ольга.

Рядом с ней медленно следует, мелькая между широкими тёмными стволами, высокий мужчина на огромном белом лисе. Волосы его длинны, а глаза красны от крови всех замёрзших насмерть. Слово его твердо, как лёд. Лисы моего Леса — это вестники огня, животные буйства цветения. Неудивительно же сейчас, что в золоте угасающего года под руку Господина Зимы пришел лис с белой шкурой как существо, противоположное всем своим братьям и сёстрам.

Моя девочка выбрала себе супруга. Моей девочке не нужен мужчина из смертных.

Я смотрю на окружающих нас воинов. Они очнулись от неожиданности, они вооружаются луками и кладут стрелы на тетивы, но все мы уже с течением пересекаем линию, очерченную проклятьем. Король-колдун подаётся вперёд, он указывает на нас и приказывает своим воинам стрелять, но замёрзли их руки, холод сковал их пальцы, лёд нарос на днище чернобортой ладьи Лурд и задерживает их продвижение.

Они не верят, что они попадут. Мы ненастоящие для них. Уже давно ненастоящие. Мы ведьмы, мы — истории, мы не можем умереть, в нас невозможно попасть. Иначе мы давно уже бы погибли.

Их король приказал. Их король-колдун приказал. Они стреляют. Конечно, они стреляют, но мы всё дальше и дальше. Моя любовь стреляет в меня.

— Рогнеда! — кричит, тряся меня за плечо, король. — Рогнеда, очнись! Она не дышит, Рогнеда!

Я с трудом перевожу на него взгляд, мельком зацепив краем глаза стрелу, торчащую у меня из голени. Мне совсем не больно. Я совсем ничего не чувствую. Я смотрю на Гоисвинту. Она лежит навзничь на льдине, и тёмные волосы её разметались короной с острыми зубцами из черного золота. Губы синие, глаза закрыты наполовину. Она не дышит.

— Рогнеда! — кричит в отчаянии король.

Я наклоняюсь над сестрой. Переверчивают её на живот, приподнимаю за талию, бью по спине, и её рвёт холодной водой. Король мягко гладит её по волосам, привлекает к себе и начинает укачивать. Целует её веки, уговаривает потерпеть, уговаривает жить, будто бы на руках его кроткий ребёнок. Но его ребёнок вон там, следует за нами по берегу реки в образе молодой женщины. И ей я никогда не вплету в волосы полевые цветы.

Зачем нашей земле другое зло, если мы уже здесь?

Я смотрю на свою ногу. Красноватый ручей тянется по льдине, кровь смешивается с водой, выцветая до неприятного желтого ореола. В нас снова стреляют. Стреляют всё ещё, но стрелы тонут, не долетая. Я стучу зубами. Вижу, как ко мне тянутся король и Гоисвинта. Оба они привлекают меня к себе. Может, им кажется, будто мы всё-таки живы, мы справились, мы прорвались, но я чувствую: всё не так.

Мы удаляемся от постаревшего короля-колдуна, и я не могу перестать смотреть на его расплывающийся силуэт. Мне жаль его, я чувствую, как натягивается какая-то струна, связь между нами и, став совсем тонкой, поёт на осеннем ветру. Я не хочу его покидать.

Я хочу вспомнить о нас, о нас таких, какими мы жили до того, как вернулись к корням, о том, как бежали, держась за руки в высокой траве, но в нынешнем теле нет этих воспоминаний, и я грущу по ним, словно по утраченной руке. И эти несуществующие грёзы отзываются реальной, тупой ноющей болью.

Я жду. Вдруг у него не хватит сил снова преследовать нас, вдруг он не сможет найти отмычку против моего последнего колдовства? Может, он потерял власть, и ни один из его воинов не сможет совершить прыжок лосося, рассечь путы жертв, а значит… значит, я умру не на его руках. Вдруг в самый последний раз я умру не на его руках, Лес? И хотя рядом те, близость к кому я пронесла через все свои жизни, от скорбной мысли щемит у меня в груди, и я не могу вздохнуть. Я не могу почувствовать боль и заплакать.

Солнце застыло над деревьями красноватым закатным маревом. Оно не поднимается и не опускается, хотя, как мне кажется, мы движемся достаточно быстро. Видимо, заклинание остановки времени слабеет. Я слабею, слабеют Лес и мой враг.

В лесу и на водах реки, на земле и в воздухе мы сражаемся, и наше сражение носит всё тот же ожесточённый характер, ведь друг другу мы равны и стоим друг друга, и даже силы мы теряем одновременно, и потому никак ни одному из нас не взять над другим верх. Я не хочу останавливать нашу схватку. Может, я наслушалась слишком воительницу с её тягой к земной славе в балладах и песнях, но мне хочется видеть, как мы сражаемся и сражаемся, бьёмся до самого конца, до самого Сердца Леса.

Я не хочу оставаться одна. Только не сейчас оставаться одной, когда Лес меня предал, когда моя преемница стала королевой Четырёхдневного Двора, когда тело моё одряхлело и больше не чувствует боли. Когда подходит к концу моя девятая жизнь как ведьмы Леса. Три рада по три. Даст ли мне Лес ещё?

Я хотела бы продолжать бой, падать, как орланы, сцепившись когтями, кружась и теряя перья до самой земли, и свидетельствовать этим: мы вместе во вражде и смелости, в сражении и отваге мы вместе. До самого конца.

— Сестра!

Я чувствую, как Гоисвинта подхватывает меня, но не почувствовала, как упала.

— Всё в порядке, — кратко обнимаю я её, возвращая себе контроль над собственным телом. — Всё в порядке. Нам нужно лечь и распределить вес по льдине, иначе мы перевернёмся.

— Ты ранена!

— Знаю, но всё другое сейчас неважно. Силы Господина Зимы тают. — Я усмехаюсь невольной игре слов, — тают в прямом смысле слова. До сердца Леса осталось совсем немного, но…

— Мы справимся, — заверяет меня сестра.

Она не понимает.

Зубы её стучат, но она всё ещё радостна. Даже король стал выглядеть сильнее. Словно какие-то новые силы влились в его тело, и я не могу понять, хорошо это или плохо. Не Лес ли задумал со мной ещё одну игру? Останется ли верен себе этот король, уже отступивший от своего странного невидимого бога, но ещё не принявший истинный свой долг народу, если узнает, что сможет сохранить себе жизнь? Как он поступит, заметив результаты нашего лечения и заботы?

Золовка и жена, мы всё-таки в первую очередь ведьмы. И больше всего прочего мы думаем о том, как будет жить наша земля. Как будет продолжать она поддерживать традиции и память своих предков, и славу своих потомков. И мы не хотим ему жизни, нашему верховному королю. Мы хотим ему армии. А он? Заодно мы сейчас или порознь?

— Лягте на льдину. Прижмитесь всем телом. Нам нужно добраться до берега, — говорю я, всё ещё не узнавая собственный голос.

Сама я поступаю так, как сказала, и грудью чувствую, как истончился наш ледяной плот.

— Ты верила в меня и мою армию, когда я уже не верил, любимая, — говорит тихонько Гоисвинте верховный король. — Ты носишь моего наследника, ты вырастила дочь, ставшую королевой Четырёхдневного Двора. Прости меня за страх исполнить предназначение, которое мне выпало, и поверить в силу моих клятв.

— Всё это в прошлом, — ласково отвечает она, проводя дрожащими пальцами по его брови, — всё уже неважно. Самое главное — мы сможем добраться до сердца Леса и поднять вновь на бой свою армию. Главное — силы нашего врага истаяли, и с небольшим отрядом преданных воинов мы смогли подточить его силы под корень. Сделать то, что не смогли на поле брани, выступив тысячным войском.

— Всё правда, моя любовь. Хотел бы я…

— Тише, — умоляет она, коснувшись его губ в поцелуе.

Они будто не понимают суть смерти. Они будто не видели, как их преданный воин был сплетён из грибницы Таарайнян и как распался в прах, пораженный копьём, как он умер навсегда, потеряв шанс снова родиться для счастья в подлунном мире. А потом я вспоминаю — они же до сих пор влюблены. Они просто живут так, как больше никогда не смогут, живут прямо сейчас так, будто живут вечно, будто уже в корнях, будто никогда не покидали их. Гоисвинта уже потеряла одного своего возлюбленного навсегда. Теперь она стоит на пороге прощания со вторым, но ей всё равно. Она живёт прямо сейчас. Живёт так, как учит её безымянный бог.

Я же лежу, задыхаясь от холода. Мне кажется, я больше не смогу встать, но, тем не менее, присматриваю пологое местечко для причала нашего исчезающего судна. И тогда я вижу оленя. Его шкура обычного коричневого цвета, только на рогах ошмётки кожи. Они свисают кровавыми лохмотьями.

И эта обычность, нормальность, обыденность вышедшего к воде животного пугает меня. Сверхъестественными существами, явлениями из мира духов я могу управлять, могу подчинять их собственной воле заклинаниями и ритуалами, а люди и животные из обычного мира делают свой выбор сами. И на него я почти не могу повлиять.

Олень стоит над водой, но не наклоняется для питья. Он пришел не ради утоления жажды. Рядом с ним в таком же полном молчании встаёт волк. И дальше — лось. Лисы, медведи, кабаны. Все они выходят к реке, запрещая нам пристать. Вот их свободное, личное решение, и пусть оно дорого им обойдётся, когда Господин Зимы вступит в свои права, но сейчас они настроены твёрдо.

Стоя там, они свидетельствуют предательство короля, отвержение короля. Они свидетельствуют клятвопреступление, и пусть он сейчас изменил своё мнение, для Леса имеет значение каждый шаг. В стволе дерева след оставляет каждый год.

Может быть, здесь не все звери Леса. Может быть, многие, даже большинство вожаков увели свои стада и стаи, но у реки осталось достаточно. Они могут не пустить нас на берег. Они могут напомнить королю все его слова и поступки.

— Нам нужно держаться середины реки, — тихо, почти неслышно говорю я, но Гоисвинта прочитывает мои слова по губам.

— Мы не успеем добраться до Сердца Леса. Наша льдина скоро растает.

— Нет. Мы не сможем добраться туда, — подтверждаю я.

— Но куда же мы тогда поплывём? Куда? — терзает она меня, но я, лёжа на животе, просто смотрю, как в воде размывается отражение неба.

Оранжевое, синее, фиолетовое. Оно всё перехвачено сложным и правильным узором кованых голых ветвей, оно всё убрано, словно волосы молодой красавицы палыми листьями. Оно прекрасно и оно холодно, оно спокойно особым осенним дыханием, когда все наши страсти прошли, и теперь осталось только смотреть на остаток дня и ждать испытаний зимы, обнажающих всю настоящую суть наших чувств.

Мне ничего не нужно говорить Гоисвинте. Она и сама скоро увидит Окколе — небольшой болотистый остров посреди реки. Точнее, она скоро вспомнит его. Забираясь в чащу Леса, мы вдвоём часто уплывали туда, смело пересекая спокойные в этих местах воды реки, и устраивали там своё собственное королевство и свой собственный маленький Лес.

По очереди мы становились королевой и ведьмой Леса, постоянно примеряя будущие наши судьбы и меняясь ролями. Не эти ли игры приучили меня к тому, что любая из этих судеб всего лишь маска, явление временное, не дольше, чем на одну игру, не дольше, чем на одну жизнь?

Остров небольшой. Точнее, совсем маленький. Из любого его конца виден противоположный край, и это нам сейчас на руку. Любой медведь сможет переплыть реку, тем более при помощи Леса. Один зверь справится с нами тремя, и ему не нужно быть ни особенно сильным, ни баснословно большим.

Но всё же у меня осталось немного сил. Всё же такой маленький остров я смогу очертить кругом, окурить травами. Кто даст мне эти силы? Неужели нам придётся просить у Ольги? Маленькой девочки Ольги, моей королевы Четырёхдневного Двора…

— Сестра! Сестра, — тормошит меня Гоисвинта, — не засыпай! Смотри, там впереди остров Окколе, ты помнишь, ты помнишь его? Туда ты забирала меня играть, когда мы были совсем девочками. — Она берёт мою руку и пытается согреть дыханием пальцы. — Мы строили из веток шалаш и нарекали его своим замком. Ты помнишь, как я брала на себя роль королевы, а ты испытывала меня сложными вопросами из жизни воинов и двора, которым учила тебя матушка, когда ты жила с ней в замке? Ты помнишь?

Её горячие слёзы обжигают мне пальцы. Наверное, я помню, но для меня всё сохранилось иначе. В моей памяти всё иначе. В моей памяти мы просто менялись местами. Не споря, не выбирая, кто главный, мы менялись местами, и я бесконечно любила её, мою маленькую девочку, мою маленькую сестрёнку, которая никогда не боялась идти со мной в Лес, до самого его Сердца.

Наша льдина тает. Верховный король и Гоисвинта с обоих сторон прижимаются ко мне, и меня удивляет, что я чувствую тепло их тел. Мне почему-то чудится неправильным это, будто я не должна уже ничего ощущать. Хотя всё странно, ведь я в полном порядке, я совсем не безвольна, совсем не бессильна, я просто мудро и разумно расходую каждый свой вздох.

— Пора, — командует Гоисвинта.

Мы втроём поднимаемся, точнее, это она силой своего тела и воли поднимает на ноги и меня, и короля и тащит, тащит вперёд. Я помогаю ей. Я делаю всё, что могу, я переставляю раненые усталые ноги, хотя одна из них проткнута насквозь стрелой. Мне не всегда удаётся наступить правильно на ступню, и она подворачивается, уходя глубоко в прибрежный песок.

Звери ревут, угрожающе мотая рогами и скаля пасти. Они ещё не решились открыто растерзать верховного короля своей земли, может, признавая ещё его истинность, а может, боясь мести его дочери, а ведь она неизбежно придёт с первым снегом, — но они скалятся, воют, они пугают нас, и Гоисвинта оступается.

Все трое мы падаем на мелководье. И я — лицом в воду. Я знаю точно, что перевернуться на спину несложно. Я помню точно, как это делается, как должна двигаться каждая мышца тела, и я совершаю эти движения. Все эти движения. Но ничего не происходит. Я сражаюсь за жизнь. Я ведьма, я не хочу умирать, но вот только тело моё больше не слушается.

Оно хранит силы для последнего моего волшебства.

Ведь мы, ведь мы… ведьмы. Ведь кто, кроме нас.

[1] Может означать «океан», «море», «вода», «водопад», «влага».

Глава 22

Ингуз[1]

Из воды меня вытаскивает король. Странным движением, мало походящим на помощь. Скорее, на какое-то неловкое тёплое объятие в преддверии нашей общей смерти. Дотащить меня до берега ему не хватает сил, и мы так и остаёмся на мелководье: он на коленях, я головой у него на груди и бёдрах. Нависшая над нами покачивающаяся от слабости Гоисвинта касается плеча мужа и тихо говорит:

— Я обойду остров вокруг и очерчу безопасную для нас границу. Никто не сможет…

— Не надо, — останавливает он её.

Королева смотрит на него в недоумении, но я понимаю, о чём говорит верховный король, и соглашаюсь с ним. Всё правильно. Мы сражаемся. Мы, все трое, сражаемся, а на войне самое главное — не забыть цель, приведшую тебя на поле боя. На войне самое главное — помнить тёплый кров и радостные улыбки стоящих за закованными в латы плечами. И, может, именно сейчас, за лязгом мечей и страстью ратных подвигов, король и расслышал ускользающий серебряный смех высоко в ветвях влажных тёмных деревьев. Ускользающий детский смех.

Сейчас вокруг нас нет ни пастухов, ни рыцарей, ни моряков. Никого из народа истинного короля не осталось. Все они полегли, придя под его знамёна, или же забились в схроны, боясь разграбления и убийств. И всё же его подданные здесь. И они смотрят на него. И они требуют от него ответа.

— Моё королевство — не люди, — говорит король, обращаясь к оленям и вепрям, к медведям и хищным куницам. — Моё королевство суть земля. Круг рождений, смертей, обид и тихого счастья. Моё королевство — порядок, заведённый издревле, и новые взгляды, принесённые поселенцами. Суть мир между каждым и каждой, согласие. Прежде всего — согласие быть вместе. Вместе противостоять врагу, готовому нас уничтожить. Я встал на защиту своего королевства. И я подвёл своё королевство.

Я смотрю на своего короля снизу вверх. Как странно… Он всё это время был таким же, каким я его запомнила, хотя так сильно изменился. Как странно: он всё это время был таким же, каким я его любила, хотя и научилась его презирать. Возможно, мои противоречивые чувства сейчас словно семена распространяются по воздуху с ветром и прорастают во множестве диких сердец.

Я вспоминаю, как животные собрались тогда у круга камней и также молча смотрели на меня, на него, на каждый наш шаг. Они могут принять слабого короля, если он мудр. Они могут принять раненого короля, если он удачлив, они могут принять короля, потерявшего веру и жизненный ориентир, если он — истинный.

Но они не станут терпеть короля, ставящего себя выше их. Они не станут терпеть короля, которому будет претить встать на колени перед ними, перед своим народом, перед сынами и дочерями своей же земли, перед вольными её ветрами.

— Я совершил много зла, — говорит король, коленями окунаясь в воду, стопами касаясь земли.

— Я совершил много ошибок. — говорит король, телом своим стремясь к смерти, духом своим сражаясь за жизнь.

— Я и был готов совершить самую главную ошибку: в погоне за правильными решениями и верными поступками я, пребывая в силе своей, пребывая во главе небывалого, невиданного в наших краях войска, опустил знамя Леса и поднял своё собственное знамя, считая, будто моя голова, увенчанная короной, важнее, чем земля, где стоят мои ноги.

О таком новом предательстве не знала даже я. Моя Гоисвинта, признавшаяся мне в измене мужу, признавшаяся в угрозах жизни собственной дочери, признавшаяся в предательстве воительницы, вставшей за нас… О таком даже Гоисвинта мне не посмела сказать.

Однако такой поступок многое объясняет. Я улыбаюсь. Король поднял не знамя Леса, не знамя своего безымянного бога, так щедро поделившегося с ним своей неземной властью. Он поднял знамя лично своё. Именно себя он возвёл в хозяева этой земли. Вот откуда растёт его поражение. Вот откуда растёт его невозможность зачать новых детей, вот откуда растёт его уверенность, будто я после всех этих лет и предательств пошла в круг стоящих камней спасать лично его.

Я вспоминаю окровавленную тряпку у него на носилках с неизвестным мне узором и гербом. От неё мы отдирали полосы и ими перевязывали его раны. Вот что это было. Его собственное знамя. Ненадолго же его хватило.

От стоящих у воды зверей отделился один медведь. Конечно, я так и знала, медведю решать, ведь именно в честь него наречён король. Гоисвинта охает, схватившись за живот, будто её тонкая дрожащая от холода рука сможет защитить малыша в её чреве от огромных зубов и смертоносных когтей.

— Я был готов совершить и другую ошибку, — продолжает говорить король, перестав теперь обращаться то к одному, то к другому своему слушателю и сосредоточившись только на звере своего имени. — Я был готов разделить своих подданных на приятных мне и мною отвергнутых. Я хотел сделать такое ради моего бога. Нового бога для нашей земли. Я желал видеть под своей рукой только тех, кто думает так же, как я. Я не хотел в стране мира. Я хотел в стране нравственности, равной моей собственной.

Медведь приближается к нам. Сейчас он погружается в воду реки и плывёт, держа над водой голову и бурую холку. И король смотрит ему в глаза. Он говорит с ним, как говорил бы с собой, с собой прежним, с собой, только-только взошедшим на престол и принявшим священный меч из моих рук.

С тем собой, кто ещё не закрыл передо мной дверей замка, не приказал молчать о Лесе своей супруге, не отослал от двора друидов и бардов, певших о героях старины. С тем собой, кто принимал обеты, искренне веря в их справедливость и, главное, считая себя в силах справиться с ними. Пронести их через всю жизнь.

— Я не отрекаюсь от своего нового бога, — говорит он медведю, понизив голос. — Но признаю свои решения и свои желания, амбиции, свои мечты в том виде, в котором я лелеял их в сердце, собираясь на самую большую битву в жизни нашей страны, — недостойными моего бога так же, как и Леса. Я пошел в тот бой, сражаясь только за себя, и от себя я и отрекаюсь.

Он замолкает на мгновение, а на мой лоб падает с его бороды горячая капля.

— Мой бог отвергает принесение в жертву. И кровавые, и бескровные жертвы одинаково противны его лику. И я противился принесению себя в жертву своему Лесу и своей стране, боясь нарушить заветы моего бога. Но служение короля своей стране и есть принесение себя в жертву. И если я не согласен жертвовать собой, своей душой ради своей земли — тогда, сейчас, хоть когда-нибудь, — то я не согласен и быть королём.

Выбравшись на мелководье, медведь поднимается на задние лапы. Поднимается представителем всех, кто собрался здесь, кто не увёл свои стаи и стада, кто не испугался зимы, кто пришел свидетельствовать то, что это — его земля и это — его дело.

Медведь стоит и смотрит в глаза тому, кто позволил себя нести и тащить, лечить, кто боялся умереть, не принимая своей роли в жизни своей земли, кто позволил отдавать за себя жизни, кто считал себя выше своей страны.

— Я.

Медведь рычит. Из его глотки вырывается жестокий звук, рождающийся в самом сердце могучего зверя. Рождающийся в центре Леса, тянущийся через рождения и смерти, через сражения и победы, через кровь, сочащуюся из жестоких ран, и родильную кровь, стремящуюся от корней к восходящей луне.

— Я — король своей земли! — повторяет мужчина, держащий на коленях мою голову, раскинув руки, открыв перед суровым зверем грудь. — Я — король!

И рык иссякает.

Медведь тяжело опускается на передние лапы, разворачивается к нам боком, потом спиной, и спокойно, медленно, снова заходит в воду. Звери один за другим начинают покидать берега. Наш беззащитный остров теперь не от кого защищать.

И над водой становится пронзительно тихо.

— Я… я не понимаю, — тихо произносит король, ища взглядом поддержи то у Гоисвинты, то у меня. — Почему он ушел?

— Он принял твою исповедь, — мягко объясняет моя сестра. — Он согласился жить на твоей земле.

— Но…

— Он хочет знать, почему медведь не задрал его, — объясняю я Гоисвинте, сдерживая каркающий смех. Сестра протягивает мне руку и помогает выбраться из воды. К нам обеим вернулось немного сил. — Он думал, что сейчас он и принесёт себя в жертву и всё закончится.

Моя сестра улыбается, стараясь скрыть желание рассмеяться.

— Государь, — объясняет она мужу, — то был не жрец, не алтарь и не бог. Просто медведь. Медведь, и ничего больше.

— Хорошо же, тогда, — пытается объясниться король, не теряя лица, — он мог бы помочь нам добраться до ближайшего алтаря или священной рощи. Отнести на своей спине, раз уже он признал меня своим королём.

— Сдаётся мне, — кряхчу я, подавая и ему руку, и мы все трое, опираясь друг на друга, выходим подальше на берег, — достаточно тебя уже носили на своих спинах все, кто только может. Пора бы тебе и самому постараться. Тем более, я смотрю, тебе стало лучше.

— Долго идти я всё равно не смогу, да и потом, — говорит он, с трудом переводя дух после каждого слова, — время начало течь быстрее, и теперь пешком за ним уже не угнаться. Вот бы сейчас призвать весь цвет охоты! Тогда бы с нами снова были свежие скакуны, в шатрах ждали горячее мясо и добрый эль!

Гоисвинта оступается, и все втроём мы падаем на последнюю оставшуюся зелёной траву великого Леса. Мы смотрим в небо, в не знающие покоя вершины вековых дубов и буков. Скоро опустится ночь.

— Эх, мой эль и мой горячий кусок мяса! — восклицает король с какой-то искренней весёлостью в голосе, будто всё происходит не с нами.

— Что нам делать, Рогнеда? — тихо спрашивает Гоисвинта. Голос её звучит ровно.

Я отвечаю:

— Для начала развести костёр и согреться. Здесь должно быть достаточно хвороста. Собери, пожалуйста. Ты… должно быть, помнишь, где мы в детстве здесь разводили костёр?

Она кивает мне, снова улыбнувшись и уходит собрать дров для костра. Я думаю найти способ немного согреть воды и выпить горячего, а также промыть раны хотя бы Гоисвинте.

— Сейчас думаю о той золотой чаше на входе в Четырёхдневный Двор, — озвучивает мои мысли король. — Вот её-то теперь нам не хватает!

— Да, мой король, — соглашаюсь я.

Гоисвинта приносит первую охапку хвороста и по очереди помогает нам добраться до старого, почти заросшего кострища, а потом уходит набрать ещё. Я принимаюсь расчищать пространство перед будущим костром.

— Так вы здесь играли с Гоисвинтой детьми? — спрашивает, оглядываясь, верховный король.

Я внимательно смотрю на него. Силы вернулись к нему не просто так: он умирает, и бывает порой, перед смертью наступает мнимое улучшение. Такое происходит от того, что силы на борьбу у тела иссякают, спадает жар и боль утихает. О ней уже бесполезно говорить. Впрочем, наше истекающее время — давно не новость.

Наш поход провален, война проиграна. Если король и сможет поднять своё воинство, Верод уже так близко, что на войну соберётся совсем крошечный отряд. Таким вряд ли получится разбить целую армию.

Я отвечаю королю:

— Да, мы играли здесь по несколько дней перед обратной дорогой домой.

— Далековато для детских игр. Сколько мы добирались сюда по времени мира людей? Два, три дня?

— Идти сюда четыре-пять дней, если твоя спутница маленькая девочка, а сама ты — девушка, только-только начавшая принимать знаки внимания мужчин. Но путь важен для каждой девы Леса, какую бы она ни выбрала для себя судьбу — стать королевой или ведьмой. Всегда может случиться беда и придётся искать дорогу к Сердцу Леса самостоятельно. Приводя сюда сестру, я делала это для того, чтобы она не потерялась, если, став королевой, ей придётся идти к Сердцу Леса за помощью.

— Так и сбылось!

Я поднимаю глаза на короля. Он ловит мой взгляд и мрачнеет.

— Гранмерси, дама Рогнеда, — говорит он серьёзно, не допуская и тени иронии в свой голос, — ты помогла нам, хотя имела право прогнать. Ты пожертвовала многим…

— …Верховный король, — обрываю я его, — всё это не для вас. И… и для вас без всяких сомнений, — добавляю я после непродолжительного молчания, полного размышлений.

— Лес в огне. Нам не вернуться из октября.

Я задерживаюсь, сжимая в руках охапку сухих палых листьев и мелких веточек, впервые открыто взглянув туда, где Лес исчезал в замедленном танце беспощадного пламени.

— Лес умирает, но умирает и ваш враг.

— Ты думаешь, моя жертва ещё имеет хоть какой-то смысл?

— Вы готовы пожертвовать жизнью, если Лес сможет вернуть только несколько сотен неспособных говорить воинов?

— Прорвутся ли они сквозь пожар? Вернут ли Ольгу из чертогов Четырёхдневного Двора? Дадут ли моему сыну родиться и возмужать? — спрашивает меня верховный король, не ожидая ответа.

И я молчу, так как не могу ничего сказать. Мы замираем, глядя в разных направлениях и оба — ничего не видя перед собой. Я тихо спрашиваю верховного короля:

— Вы придёте на помощь своей стране?

Король поднимает голову, наши взгляды скрещиваются, и я отворачиваюсь опять. Гоисвинта приносит новую охапку хвороста, и я склоняюсь над ней. Набираю немного сухих листьев. Теперь нам нужно высечь огонь, да вот только осталось ли при нас огниво?

— Короли нашей земли вступали в брак с девами Леса ради обретения власти, — объясняю я. — Именно так начинается договор между Лесом и людьми. И если внимательно слушать истории, рассказываемые перед котлами, то вы услышите, мой господин: короли вступали в браки с Девами Леса ради обретения власти. А значит — у них не было власти на нашей землей. Она не появилась у них сама собой, от рождения на этих обветренных склонах, от взросления среди вересковых пустошей, они не впитали её с родниковой водой, какую пили вместе с молоком матери. Они приходили извне, эти короли. Они захватывали нашу землю. И уже после — врастали в неё.

— Я вырос здесь, родился и знаю, где мои предки, — грозно предостерегает меня король. — Они вросли в дубы и буки, ведущие к кругу стоячих камней!

— Вы заговорили как друид, остерегайтесь, как бы не разгневать вам чистенького вашего новенького бога, — криво усмехаюсь я.

— Ты приняла свою сестру только потому, что она нуждалась в тебе, и выбрала любовь к ней перед собственной обидой и несправедливостью. Так поступает мой безымянный бог. В этом он, госпожа Рогнеда, и из нас троих, из всех, кто встретился мне на пути в жизни, ты одна из тех, кто очень близок к нему.

— Но я, — надавливаю я интонацией, не зная, как относиться к его неожиданным словам, приятны они мне или отторгают, — всё же говорила о другом: вы готовы будете отдать жизнь за свою землю, если она позовёт при том, что в ней не останется ничего дорогого вам? Если она не сохранит память о вас, если она разрушит святилища, вами воздвигнутые, забудет вашего бога и моих и возомнит себе нечто новое, если по земле её будут ходить такие люди, какие совершенно — и внешне и мыслями — ни в чём не походят на вас? Отдадите вы жизнь за такую свою родину?

— Разве смогу я такую родину назвать своей?

Я очень бережно обираю ветки от сухих листьев.

— Добрый вопрос. Подумайте о нём, ведь вы проиграли битву, и огнепоклонники уже без сомнений обоснуются на ваших берегах. Поля вашей земли вытоптаны, но на них по весне взойдут озимые, потому как почву черную удобрили тела тех, кто защищался, и тех, кто нападал, без разбора. Какими бы ни стали дети, которым предстоит пожать колосья, в них будет течь кровь тех, кто пришел в нашу землю с мечом. И для них, для них, мой король, вы и должны будете отдать свою жизнь. И что бы вы ни выбрали, как бы ни поступили, этим детям предначертано есть хлеб, выросший из тел их мёртвых отцов, родившихся здесь или пришедших из-за моря, хлеб, выросший на нашей земле, мой король.

Ответом мне служит только мрачное молчание.

Я знаю, о чём думает мой король. Я думаю о том же самом: я люблю эту землю или своё место в ней? Её саму или то, какой я её помню?

Оставив попытки зажечь пламя, Гоисвинта садится рядом с нами и берёт мои руки в свои.

— Идти вперёд мы не можем, лодки у нас больше нет и помощи ждать неоткуда, а Лес не подпустит нас к своему сердцу. Он принял сторону огнепоклонников и отверг своего короля.

— Всё так, сестра, — тихо соглашаюсь я, и она пытливо заглядывает мне в глаза.

— Так как нам надлежит поступить?

— Боюсь, нам остаётся только признать эту жизнь такой, какой мы прожили её. Нам надлежит остаться вместе и отпраздновать последний день октября. Вот и всё.

[1] Предположительно означает одно из имён германского бога плодородия Ингви-Фрейра, стоящие за этой руной понятия связаны с плодородием, посевами, зачатием.

Глава 23

Дагаз[1]

В домах, нами оставленных, горит свет. Никто не спит. На столы выставляются яства, а в кубки разливается хмельной мёд. В городах и деревнях, незатронутых войной, девушки и молодые люди собираются вместе, закрывают лица масками и ходят от дома к дому, колядуя и принимая угощения.

В домах на окраинах вместе собираются незамужние девушки, весь вечер проведшие за тем, чтобы выбрать подходящий сухой лист и другие нужные для гадания предметы. Парни для этих же целей уходят на опушки лесов, за стены городов или к берегам рек.

Там, где по земле пронеслась огненная колесница раздора, народ собирается вместе у костра вроде нашего. Берётся за руки, один с другим по кругу, и молчит, вспоминая уходящий год и молясь Лесу и жизни о том, чтобы они смогли пережить наступающую зиму.

А зима идёт. Медленно, аккуратно пробирается между деревьями белый лис с серебряными кончиками волос на густой шерсти. У него три хвоста. Один стелется по земле, заметая следы, предавая прошлое забвению, один держится по ветру, чутко ощущая настоящее, и один обращён вперёд. У лиса три уха с красными кончиками и три глаза, подведённых красной шерсткой, по одному для каждого направления хвоста.

На спине мягко ступающего лиса едет Господин Зимы. Пока до прихода его власти ещё месяц, и он добр к людям. В освещённый круг костров и всеобщего веселья он въезжает беззлобно, собираясь разделить опускающуюся особенную ночь. Он присоединяется к праздникам там и здесь и заговаривает с людьми, желая узнать их мнение о прошедшем годе и разузнать о надеждах на следующий.

Выяснить, как они подготовились к зиме, достаточно ли заготовили, потому как Господин Зимы знает: если все люди и звери вымрут, на следующий сезон не от кого ему уже будет ждать жертв и подношений. Радужка его глаз перестанет быть красной, и он утратит возможность путешествовать между мирами, таиться на дне прудов и озёр летом, а значит, все времена года снова смешаются и порядок года падёт.

Но в этот раз рядом с мягкой поступью лиса слышен цокот бараньих копытцев. Бок о бок с мужем едет его супруга, дочь великого короля, одновременно девочка, женщина и старуха. Дама Ольга, госпожа Четырёхдневного двора.

На один год и один день она удалилась от мира людей, но этот срок превратился в вечность, когда Пряха Осеннего Леса, с которой она поменялась местами, пала во время свадьбы с огненным королём.

Теперь лишь четырежды в год они смогут видеться — на осеннее и весеннее солнцестояние, на зимнее и летнее равноденствие, когда они снова каждый год вступают в брак. Так мы изменили мир в нашем великом сражении за его будущее. Так мы вписали наши имена в летопись земли туманов, холодной воды и сочной травы. Такими буйные ветра нас запомнят. Так мы сражались. Так, наш последний октябрь, мы встретим и проводим Тебя.

По Лесу, к Сердцу его идёт Верод. До земли достаёт его длинный язык, облака вспарывают его козьи рога, борода его цепляется за кроны дубов и елей, грудь его полна молока, а кожа покрыта белыми и черными пятнами.

Тянет он руку с когтями летучей мыши с зажатым ключом Сууран к древесной двери Райкулле, сплетённой из стволов и корней деревьев всех видов, какие только встречаются в Лесу. Эта дверь и есть сердце Леса, мы находимся очень близко к нему и не можем добраться. И потому мы собрались вместе и потому мы смотрим друг другу в глаза, сев по три стороны от незажженного костра.

Так как наступает время сближения миров и сближения душ, и мы не можем управлять собственной судьбой. Мы только ждём, когда события подведут нас к выбору. Так как конец года — время выбора, равенство дня и ночи — время выбора, равенство мужчины и женщины — поле выбора, близость сердца и его недосягаемость — поле выбора. И когда истечёт октябрь, когда придёт Верод и когда дверь между мирами будет отворена, выбор будет сделан, и ничто не остановит его необходимость и ничто не отвратит.

Приходя к нашему костру, лишенному огня, Ольга и её потусторонний супруг отдают нам подарки и в числе прочего там огниво. Король земли, лишенной правителя, зажигает сухие листья. Как могут сойтись в одном дерево и огонь? В очаге. Или в одиноком костре на границе лет.

Эту песнь я пою над разрывающим тьму костром.

Король и Гоисвинта держатся за руки. Как крестьяне, лишившиеся крова, посевов и стад, смотрят они в голые ветви, не занявшиеся спасительным пламенем, не зная, что принесёт им следующий день и наступит ли он для них.

— Вон, — показывает мужу Сердце Леса Гоисвинта, когда они с трудом добираются до границы острова Окколе, острова наших детских игр, — ты видишь огромное дерево вон там, возвышающееся кронами над остальными? Воды реки будто бы проистекают из-под его корней?

— Да, — тихо отвечает он, касаясь губами её плеча. Так они вместе однажды стояли над колыбелью Ольги, глядя на родную и нежную, красивую до слёз в глазах и одновременно уже отчуждённую, уже находящуюся вне всякой их власти жизнь.

— Это дерево и есть сердце Леса и главная его святыня.

— Так близко. И… мы не доберёмся туда, Гоисвинта. Вода слишком холодная, и мы не сможем доплыть. Мы победили короля-колдуна. Мы рассеяли по Лесу его огненное войско. И всё же не добрались до цели. Если…

Гоисвинта накрывает его руку своей:

— Не строй планов. Все наши планы разбиты, все они кончены. Нам остаётся принять последний час октября и увидеть, какой выбор он нам приготовил.

И вот мы собрались. Моя песня ещё льётся над водой и землёй, а в Лесу то здесь, то там призраки зажигают блуждающие огни. Над нашими головами проплывают ладьи с душами воинов, пристегнувших себя к вёслам в шторме и погибших с боевой песней на устах. Невенчанные девушки, не вступившие в брак юноши бродят в поисках для себя суженой, мудрые деды и бабки возвращаются от корней бесплотными призраками, желая напутствовать и защитить своих родных.

Я слышу поступь лисы, я слышу стук копытцев барана. Они подходят, и я начинаю петь медленнее и тише, но не останавливаюсь и не отвлекаюсь. Как только они приближаются достаточно, костёр загорается сам собой, и сердце моё ёкает в груди, сбивается с ритма, а глаза начинают щипать непрошеные слёзы: это Лес.

Лес принял… уже не нас, ещё не свою близкую смерть, но последний день октября, и пришел к нам сюда, разделить его у костра, как и должно. Чтобы взяться за руки и послушать вместе тишину и будущность, вспомнить прошлое и попытаться смириться с будущим, возможно, недружелюбным, но всё ещё полным выбора.

Ольга и её супруг останавливаются перед нами, и Гоисвинта смотрит на дочь. Волосы Ольги убелены сединой, на коже пролегли морщины, а тело истончилось и стало совсем хрупким. На нас смотрит старая женщина. Она могла бы, как я сейчас, искать себе преемницу и передавать дом свой у Леса кому-то ещё, кому-то вперёд, но того уже никогда не случится. Выбор Ольги уже сделан, и она не приняла никого из нас и ни один из наших выборов для неё и за неё. Она сделала свой собственный.

— Здравствуй, моя дочь, — говорит Гоисвинта, крепко сжимая руку супруга.

Ей тяжело сейчас смотреть Ольге в глаза. Ей кажется, будто старушка верхом на баране видит её насквозь, и от того каждое слово её ей самой начинает казаться ложью.

— Здравствуй, матушка.

От ответа дочери, от одного только звука её голоса, сердце Гоисвинты теплеет и делает какое-то особенно громкое, чувствительное биение, словно бы до этого момента оно затаилось и не смело двигаться.

— Прости меня, я…

— Матушка, когда к твоему дому пришла ведьма Рогнеда, она принесла мне подарок, но ты её не пустила. Скажи мне, что она принесла?

— Я… — запинается моя сестра. Она смотрит на своего супруга, на верховного короля нашей земли, но он не смеет ничего сказать против старицы, пришедшей к нашему костру. У неё есть свой мир и собственный двор и собственные подданные. Она — так же королева, как и он — король. — Я… не знаю, доченька. Я не знаю ничего о подарке на твой день рождения.

— Я смотрела в ясное озеро много дней, я хотела увидеть тот день, и мне удалось, — говорит Ольга, пока Господин Зимы осторожно касается её волос серебряным гребнем. — То был дар свободы сердца. Дар не прощать тех, кого любишь. И я получила его.

— Как?

— Ты не пустила ко мне мою тётку, но её любовь ко мне осталась у тех дверей, и дар перешел мне, как только я впервые покинула замок, отправившись навстречу своей судьбе. Покинув свой дом безвозвратно.

Гоисвинта опускает голову, проглатывая горькую слюну, а Ольга продолжает:

— Благодаря тому дару я обрела многое. И мой супруг всегда следует со мной, когда четыре дня в году мы можем видеться. И он нежен ко мне и не смеет обидеть, потому как знает: я свободна в своём сердце, я свободна его не простить. Я могла любить, но моя любовь ни разу не стала для меня замкнутым кругом боли, ни разу не стала клеткой для меня.

Гоисвинта прячет глаза. Как ей говорить со своим ребёнком? Теперь, когда власть над ней она давно — для Ольги целую жизнь назад — потеряла и каждое слово, произнесённое между ними, может стать последним. Тихо, очень осторожно, она говорит:

— Я рада за тебя, моя девочка. Я… очень рада за тебя. Сколько мы здесь, в Лесу?

— Время придумали люди, — отвечает старушка, сидящая верхом на серебряном баране. — Скоро вы увидите: для вас в действительности ничего не изменилось.

— Нам не добраться до Сердца Леса самим, дочка, — тихо говорит король и тут же поправляется: — Королева, вы можете помочь нам?

— Мой двор умирает, как и весь Лес. Он так же горит, как и весь Лес. В моих силах, как и ваших — отпраздновать уходящий день… уходящую пору Четырёхдневного Двора и его вечного пира, — она улыбается спокойно и мягко, — …с вами. Собраться вместе у костра. И дальше пусть случится всё, как случится. Я, — обращается она взглядом к супругу, и тот спускает с плеча сумку, отдав её Гоисвинте, — принесла нам вина и хлеба. Здесь, в земле людей, мы можем поесть вместе.

Король наклоняет голову, соглашаясь с дочерью, и так же поступает Гоисвинта, сжав перед этим в крепком сестринском прикосновении мою руку. Почти без слов мы, осторожно и уважительно к ранам друг друга, располагаемся вокруг костра. На всех у нас есть несколько хлебов, немного сыра и холодного печеного мяса, одна чаша и немного вина.

Я кладу голову на плечо сестре. Мне спокойно и тихо внутри, хотя вокруг нас уже начинают призраки кричать о своей боли и покинутости, звать тех, кого так никогда и не смогут дозваться. Зажигаются потусторонние огни, пролегают пути, откуда не бывает возврата… Теперь и наш собственный путь таков.

Приходит время разделить нам вино и пищу. Господин Зимы наливает вино в кубок и передаёт над костром мне. Я принимаю всё как дар, с уважением и гордостью.

Говорю, обращаясь ко всем собравшимся и ко всем, кто нас видит, оставаясь в метущихся лесных тенях:

— Мы здесь не одни. Мы пришли от корней, и неважно, куда проляжет наш путь. Мы идём дорогой, которую выбрали для себя сами. Мы поступаем так, как считаем должным и верным поступить, но мы помним, что все наши представления о правильном, вся наша вера в будущее были получены нами от предков и предков наших предков. От корней. Возвращаясь к ним, мы перемешиваемся и, меняя лица и роли в жизни, становимся сыновьями и дочерями, матерями и братьями друг другу. Так я приглашаю всех к костру. Я приглашаю у него согреться всех, кому сейчас холодно, в последний день октября.

Сказав это, я отливаю немного вина в огонь. Он шипит, принимая мою жертву. Затем я осторожно сажусь у костра вместе с остальными. Раненая нога сильно отекла, и я даже не могу назвать ощущения в ней болью. Скорее, я сейчас нахожусь в каком-то пограничном состоянии, когда рана уже не важна. Важно то, куда мы все придём к полуночи. И я понимаю, что уже не останусь в мире живых, но принимаю это тихо.

Кубок передаётся по кругу, и каждый вспоминает историю из своей жизни, рассказывает о себе и тех, кто собрался здесь. О них, какими он запомнил, и я вижу Ольгу такой, какой очень хотела бы её узнать и прижать к груди — пухлощёкой и смешливой. Отважной и открытой миру, полному многих ветров. Старушка на баране, глядящая на нас, улыбается одними глазами, и я вижу, как и её сердце теплеет от рассказов, плывущих над дымом костра.

К нашему огню подходят двое призраков. То друзья-воители, погибшие в разное время в разных сражениях. Но здесь, в последний день октября, они встретились, желая поговорить при свете костра.

Следуя древнему обычаю, Ольга отходит от костра, уступая им место и перебирается к дальней части острова, к реке, откуда видно шелестящее сердце Леса. Здесь нам предстоит погадать на наше общее будущее. Скоро я присоединяюсь к ней, потому как погреться пришла женщина с младенцем на руках, отвергнутая своими родными и родными отца ребёнка, так как малыш родился в рубашке, что считается дурным знаком для посевов.

С трудом я перебираюсь к племяннице и сажусь подле её пушистого скакуна.

— Ну, подобрала ты для сегодняшнего гадания листик? — кряхчу я ей.

Улыбнувшись, старушка передаёт мне сухой дубовый лист. Я кладу его на воду, держа высоко факел из нескольких палок и осторожно прокалываю ей сморщенный палец, выпуская несколько капель крови. По очереди мы дуем на воду, заставляя листик-кораблик проплыть в обе стороны между нами, и, когда кровь растекается по сухой коричневой поверхности листа, я читаю обещание будущего Ольге:

— День будет дождливый.

Она улыбается. Я спрашиваю у неё тихо, любуясь, как отражение факельных бликов в холодной воде играет в радужке её глаз:

— О чём ты загадала?

— Встретимся ли мы снова, тётушка.

— Это может пройти и вот так, — говорю я, кивая на костёр, от которого как раз отходит Гоисвинта, уступая место странствующему барду, нашедшему покой где-то на продуваемом ветрами перекрёстке.

Сейчас несложно представить, как призраками мы садимся у разведённого для нас костра и встречаемся глазами над его пляшущими языками.

— Может статься, то будет лучшая из всех наших встреч, — улыбается Ольга мне, и я отвечаю ей такой же тихой и доброй улыбкой.

— Пока мы идём, наши истории не закончены и, расставаясь, мы всё же верим: однажды где-то и мы встретимся у костра, зажженного для неупокоенных душ. Моя рука всегда протянута тебе, Ольга, куда бы ты не вернулась и от кого бы ты ни родилась.

— Как и моя к вам, тётушка.

— Погадаешь и мне? — спрашивает Гоисвинта.

Я беру её буковый листик, повторяю ритуал. Мы дуем на сухой кораблик все втроём, и я озвучиваю видение:

— В этом поможет темноволосая женщина. Что ты спросила сестра?

— Увижу ли однажды свой дом.

— Той женщиной может оказаться тётка Рогнеда, — предполагает Ольга, и я развиваю мысль:

— Или провидица. А может быть, ещё одна твоя дочь.

— Мне становится лучше с каждым ударом сердца, — говорит король.

Я оборачиваюсь на очаг и вижу, как к нему присоединились две нищенки. Одна из них баюкала в лохмотьях кирпичик хлеба. Его, своё сокровище, до голодной смерти она так и не посмела съесть. Теперь же она предлагает его всем у костра, в том числе и Господину Зимы, и тот приламывает с ней жесткую замороженную корку.

Бард затягивает песню, и по её отголоскам я слышу: она повествует о нас, сидящих сейчас у осеннего ручья. Мы всё ещё живы, но стали уже легендой, которой пора, пора уходить в прошлое. Мы славно сражались и смело встречали свой бой, но всё прошло, и ныне нам пора раствориться в тумане и холодной воде, дать сочной траве подняться над нашими глазами и скрыть для них бесконечную россыпь ясных звёзд.

Я роняю каплю крови короля на лист клёна, а последнюю крошку хлеба отдаю вороне, присевшей мне на плечо. Прорицаю:

— Две коровы и веник.

Вопросительно поднимаю взгляд на великого, истинного короля нашей земли. Он разочарованно хлопает себя по колену:

— Целых две коровы! Когда мне было шесть, — объясняется он в ответ на наши вопросительные взгляды, — отец пообещал вознаградить меня, если я оббегу весь двор, ни разу не остановившись. Я не смог, и он так и не сказал, какой меня ожидал бы за выигрыш.

— А веник зачем, мой венценосный супруг? — улыбается Гоисвинта, беря его под руку и кладя голову ему на плечо.

— У меня в комнате поселился паук, я боялся его, а провидица сказала, что он уйдёт, если поставить в углу веник из ольхи.

Наконец к нам присоединяется Господин Зимы. Своё место он уступил тому белом оленю, вынесшему нас из боя с герцогиней Рекандой. Он оборачивается на нас. Я гадаю зиме. И говорю ему:

— Скоро.

Он улыбается, и никто не спрашивает у его о вопросе.

Я гадаю и Лесу. У него нет крови, и на листике катается капля речной воды. И я говорю ему:

— Один, но трое их, господин мой Лес.

Этот ответ отражается на лице каждого из нас. Один, но трое их. Вот и всё, что нас ждёт впереди.

— А ты? — спрашивает меня король. — Кто погадает тебе, дама Рогнеда, и какой вопрос ты задашь?

Я улыбаюсь:

— На все свои вопросы я уже получила ответы. Вы были очень важной частью моей жизни, но теперь мне время пришло идти.

Я обнимаюсь с каждым из них подолгу. Потом встаю. На раненую ногу я уже не смогу наступить, но для того, чтобы двигаться, мне не нужно делать больше ни одного шага. Мне осталось только ждать. Мне осталось только ждать Верода.

[1] Означает «день».

Глава 24

Одал

И вот он приходит. Его рога касаются луны, его копыта смешивают миры, его живот колышет верхушки деревьев, а язык касается земли. До земли достаёт его алый язык. Спутывает кроны его борода, а его грудь истекает материнским молоком. Один его глаз имеет вертикальный зрачок, как у кошки, а второй — горизонтальный, подобный козлиному.

Он несёт огромный фонарь из репы в одной руке, грубой, словно мужская, и ключ Сууран, выкованный в Четырёхдневном Дворе, в руке другой, нежной, словно женская. На поясе его гремит связка ключей от любого замка.

Многое я о нём знаю, но знаю и ещё одно. Такое, о чём раньше я не говорила и чего раньше никогда не показывала Гоисвинте. Я не сказала бы до того момента, пока не уверилась в её желании стать ведьмой Леса. А когда она обвенчалась с верховным королём, я уже не могла ей того открыть, да и знать ей было уже незачем. Передачу знания я решила отложить до следующего нашего рождения.

Я прошу остальных отойти в дальнюю часть острова. Да, он небольшой, но даже небольшое перемещение требует от нас сил и времени. Но кроме того, мне лучше остаться одной.

Я вижу и слышу, как Верод приближается. Слышу, как всё отчётливей становится звук его шуршащего по земле языка. Прошло время отрицаний и раздумий. Прошло время принятия и тишины. Костёр, связывающий миры, потухает, и приходит момент, когда снова им пора разделиться. Когда снова нам нужно принять о себе решения.

Нас снова зовут сражения, и снова ждёт битва за жизнь нашей земли. Да, мы уже стали легендами. Там, далеко, давно, отчеканили на котлах истории о нашей погоне к сердцу Леса. Там, далеко, у вольных костров давно пропели песни о наших жертвах.

Возможно, времени прошло так много, что и имена наши забыты, но всё ещё нависает угроза над страной туманов, холодной воды и сочной травы, а значит, мы на своём месте и делаем задуманное для нас. Делаем сужденное нам от века.

История нашей битвы очень проста — то история короля и его земли, которая становится не такой, какой он привык её видеть. То история ведьмы и её страны, которая принимает не тех богов, которые здесь правили раньше. Это история королевы и её народа, в лицах детей которого проступают новые черты. Это история девочки и выбора, который не такой, всегда не такой, как она хочет, даже если он её собственный.

— Какой бы ни была моя дочь, — призываю я Верода, открывая объятия, — это моя дочь. Какой бы ни была моя сестра это — моя сестра. Какой бы ни была моя страна…

Я больше не могу бежать, но главное — я не хочу. Я отпраздновала последний день октября, и я вижу герцогиню Реканду у своего костра. Она поднимает руку над головой, одновременно приветствуя меня и благословляя на последнее моё путешествие. Моя противница и моя соратница, моя жертва и моя покровительница. Я также поднимаю руку, отвечая ей, и вижу, как образ её рассеивается, переходя в мир, откуда уже нет возврата.

Я закрываю глаза, и ветер касается моих седых волос, и дождь гладит морщины, пролёгшие на моих щеках:

— Это — моя страна, октябрь, это моя страна, Верод, это моя страна, уходящий год. Это моя страна!

Вот он, вот он здесь, и я наконец вижу, из чего он состоит: ноги и живот его, голова и руки сплетены из тел бывших ведьм Леса. В конце жизни каждая из нас присоединяется к нему. А пятна на его коже есть ничто иное, как закрытые глаза тех, кто жил в моём доме до меня. В моём доме и во всех других домах на краю Леса у порога людей.

Для ведьмы Леса нет другого времени для смерти. Мы все умираем только в последний день октября. И вместо гадания на листе мы просим Верода об одном одолжении. И он никогда не отказывает нам, потому как мы — суть часть его, часть этого мира, которая отсекает прошлое и настоящее, год от года, мир от мира.

Я поднимаю руки и заклинаю его. Впрочем, моё заклятие теперь не больше, чем обычные слова, власти у меня никакой нет ни над временем, ни над своей судьбой. Я ничему не противлюсь теперь. Принимаю всё и ничему не противлюсь. Моё время пришло, и вместе с ним пришло и время Леса.

Я понимаю, почему он так испугался необходимости исполнить своё обещание королю, почему решил отдать ему так мало — он думал выжить, протянуть ещё немного, ещё один год шелестеть кронами под ясным небом, встретить Гоисвинту в корнях ещё раз, снова отпустить её родиться в мир. Он… Но оно пришло, время. Наше общее время. Пришло.

Несущий лампу и ключ принимает меня в себя, и я вхожу в застывший хоровод моих сестёр, отдавших всех себя служению Лесу и жречеству в нём. Верод слышит мою просьбу и, как и каждую последнюю просьбу каждой ведьмы, он соглашается её исполнить, так как никто никогда не просил его исполнить нечто вне его сил.

Он поднимает своим языком мою сестру и её супруга, её дочь и Господина Зимы и переносит их через пойму реки, в середине которой находится Сердце Леса. Я хочу забыться, перестать существовать, растворившись в новом своём теле, но чувствую, как Лес так и не отпускает меня, последнюю свою ведьму, он так меня и зовёт, не давая мне закрыть глаза и вернуться к его корням. Лес принял, принял свою смертность, но он отказывается принять смерть в одиночестве.

Блуждающий огонь привлекает моё внимание.

Словно бы он рождён именно для меня. Я всматриваюсь в него, с тёплой улыбкой ожидая увидеть в нём свет нашей матери или отца, может, освещённые окна собственного дома, но я понимаю: это — не добрый огонь.

Он растёт и растёт, ширится и высится до самых пиков облетевших крон, пока не восходит над ними и я не узнаю его. Несмотря на все принесённые жертвы и проделанный путь, несмотря на всё отданное мной нашему бегу внутрь октября мы — проиграли.

Мы проиграли.

Над Лесом расправляет крылья дракон.

Красный дракон, господин огня, летит впереди Верода, впереди последнего часа истекающего октября. Он проносится над нашими головами, широко расправив чешуйчатые крылья и закрывая от нас свет желтой огромной луны. Лапы его касаются холодного октябрьского ветра, зубчатый его хребет купается в бледном белёсом свете, хищно посверкивая, грудь его набирает воздух, готовя пламя.

Я желаю его рассмотреть. Я желаю воззвать к его чувствам ко мне, к его прошлым жизням, и для того я распахиваю шире глаза, и от этого движения открываются глаза и всех мёртвых ведьм, составляющих тело Верода. Тысячи глаз теперь смотрят с его кожи во все стороны света, во все стороны мира.

И тогда я вижу, что там — за концом октября. Что за той линией, равносильной смерти, которую никто из нас не мог пересечь. Что там — в настоящем времени людей. И то, что я вижу, заставляет меня оцепенеть. Потому что там, за концом октября, тлеют пожары. И сверкают молнии. Там мир, который мы оставили и который изменился, примирившись со всеми захватами, и земля, впитавшая всю кровь.

Там мир, принявший всех, кто стремился на землю туманов, холодной воды и сочной травы. Земля, которая отнеслась по-матерински ко всем пришедшим на неё с мечом и дала им в руки серпы и научила пасти и лечить свой скот на ветреных нагорьях. Там земля, принявшая всех богов и примирившая одного с другим, перемешав их имена и деяния, написав священные книги и передав из уст в уста рассказы о богах и героях. Там мир, сохранённый нами, там травы, поднявшиеся над нашими костями, там дети с мечами из палок и коронами из одуванчиковых венков, играющие в нас на заднем дворе.

И этот мир пронзают молнии. Тысячи молний. Я вижу, как семена Леса, люди, возвращённые им от корней и ушедшие в странствия, основывают собственные рощи, и те постепенно разрастаются, готовясь заключить собственные договоры с людьми.

И эти рощи горят. Горят все. Не только наша земля — весь мир объят пламенем, но виной тому — не люди, какое бы зло они ни хранили в сердцах. Нет, не во имя людей, не во имя странного безымянного бога оделись в огонь стволы и кроны.

Нечто другое, страшное… нечто неизбывно мёртвое, жуткая неизъяснимая угроза нависла над всем живым и готовится уничтожить всё любимое мной на нашей земле. Предать всё, имевшее ценность для этих людей и зверей. Отнять всякое подобие мира.

Там, по этому страшному дышащему огнём и молниями миру, мчится огромный черный вепрь, царапающий своей жесткой щетиной небо, а по шкуре его течёт кровь, шипящая на многих огнях священных рощ, а копытами своими он уничтожает каждое убежище, где только могут спрятаться люди, а клыками своими он вспарывает само время.

Это последний вызов. Страх, который невозможно принять, ужас, с которым нельзя смириться ни на один больше удар сердца, но у этой земли больше нет короля. Он ушел, когда-то давно ушел в колдовской лес, влекомый двумя ведьмами, и никто не знает, где он и когда он вернётся. Никто, кроме меня и дракона, застывшего в воздухе. Понявшего: мы проиграли. В войне друг с другом мы одинаково проиграли землю, за которую сражались.

Копыто Верода накрывает наш костёр, стирает из пограничного мира образ герцогини Реканды. Это возвращает меня в действительность, и теперь я вижу множеством глаз моих сестёр сердце Леса. Вижу, как пульсирует в середине ствола замочная скважина двери Райкулле, сплетённой из деревьев всех видов, какие только есть в Лесу. Теперь она расположена на самом стволе дерева, ставшего первым древом Леса.

На стволе дерева, выросшем из тела-семени того, кто был отмолен от корней прошлого Леса. Отмолен женщиной, чья душа в теле Гоисвинты. И замочная скважина двери Райкулле сейчас сокращается и расширяется так, как когда-то билось его, вырезанное из дерева священной рощи, сердце.

Король вернётся, если только моей сестре удастся исполнить договор и поднять армию, состоящую из единственного солдата: короля, восстающего из мёртвых в самый тёмный час. Короля, восседающего на белом коне, несущего перед собой священный меч, возвращающегося под крики камней в бой впереди своего народа, обрушивающего на врага самый страшный, самый тяжелый удар: знание о том, что все наши легенды верны, на нашей стороне истина, на нашей стороне бог, все наши боги.

Знание о том, что наш народ не одинок, наша земля не осиротела, наш край не исчез, растворившись в страхе и тьме, мы обрели новые силы. Силы, поднявшиеся от самых корней, силы, прошедшие сквозь стволы в кроны, буйно шелестящие под непокорным небом земли туманов, холодной воды и сочной травы. Король вернётся. Король поможет своей стране, если только моя сестра успеет выполнить договор, заключённый в момент смерти человека, ставшего семенем этого Леса.

Гоисвинта перекладывает руку верховного короля себе через плечо. Прикован к последнему ещё не объятому пламенем пожара дереву Леса её взгляд. Прикован он к Сердцу. Несёт над холодной водой её язык Верода. Несёт её над самой смертью.

И дракон нападает на Верода сзади. Он терзает его плечи и шею, вгрызается в голову и пронзает острыми клыками его глаза. Падают в холодную воду тела ведьм, составлявшие Верода, сросшиеся с ним, сделавшие его выше деревьев. Падают они, составлявшие его голову, и приносит к берегу их текущая вспять лесная река.

Гоисвинта вглядывается в них, собирается с духом и, как только ноги Верода подгибаются и язык опускается до воды, бросается вперёд по спинам мёртвых ведьм, по спинам наших сестёр, по спинам тел, когда-то принадлежащих мне и принадлежавших ей. Бросается вперёд в последней гонке с истекающим октябрём.

Верод падает на колени и высоко поднимает свой фонарь. Высоко он поднимает свой фонарь, громко звенит у него на поясе пряжка с ключами ко всем замкам, выкованным человеком. Тянется рука его с ключом Сууран к двери Райкулле, а та бьётся ритмом сердца человека, когда-то любившего мою сестру, сердцем человека, которого моя сестра любила так сильно, что не смогла отдать корням, что вырвала от смерти.

И в руку эту вгрызается красный дракон и раскусывает великие, твёрдые кости Верода, и тот бьёт дракона волшебным своим фонарём, бьёт, обливая драконьи крылья горящим маслом, но рука Верода уже рассыпается, падает к корням первого дерева Леса ключ Сууран, а дракон, с трудом взбивая воздух обожженными своими крыльями, из последних сил поднимается вверх и обрушивается на сердце Леса, выдыхая огонь. Тот поднимается резко, ярко и падает в пожар, объявший и без того пылающую красным и желтым крону сердца Леса.

Гоисвинта, поддерживая своего мужа, ступает на остров сердца Леса. Она прошла по спинам ведьм, отдавшим свои жизни. Король, не удержавшись, на последнем шаге оступается и падает, но уже на твёрдую почву. Гоисвинта поднимает голову. Над ней разрастается пламя. Крона сердца Леса горит.

— Время пришло, — говорит король. Он вкладывает Гоисвинте меч в руку и направляет лезвие себе в шею. — Время пришло, любимая, помоги мне!

Гоисвинта кивает — в и этот же момент отлетает, словно невесомая, откинутая прочь мощной лапой красного дракона. Он выступает вперёд из огненного портала сердца Леса, уже давно полого внутри. Уже давно мёртвого внутри. Уже давно внутри прогнившего.

Король встаёт. Верховный король идёт внутрь горящего сердца. Он поднимает священный меч, и в стали его отражается огонь. Король смотрит в глаза своему противнику, тому, кто победил его на поле брани, тому, кто гнался вечность за ним сквозь волшебный Лес и отдал этой погоне всё и заставил сам Лес отдать свою жизнь. Он смотрит ему в усталые тёмные глаза, и он кричит ему, приказывает ему, повелевает ему:

— Дракон!

И тот издаёт боевой рык. Король-колдун. Король-дракон, повелитель всех прочих зверей, король других королей. Он кричит, он рычит в глаза надвигающемуся на него противнику, занесшему священный меч. А противник его в венке из капель крови собственной жены приказывает ему:

— Огонь!

И дракон выдыхает огонь, и его пламя упирается в стену воздуха, призываемую моей сестрой. Она протягивает вперёд руку, лёжа в луже собственной крови, обращаясь к своему супругу, своему государю, своему господину Лесу.

Её колдовство пробуждает меня. Я ощущаю способность двигаться, подползти к корням, выбравшись из вод холодной реки по телам своих предшественниц.

Дракон снова готовится выдохнуть пламя, сразиться с противником. Сразиться. Ведь все мы — не более чем легенды, мы рассказы, мы мифы, и мы нужны там, на другой стороне, и мы не доберёмся до неё, если остановимся в сражении, идущем уже многие столетия, а мы должны вернуться. Мы должны вернуться назад.

— Огонь! — кричит король, и дракон его слушается, и дракон нападает.

И я касаюсь уходящих в самую глубь земли корней сердца Леса, и я чувствую: оно ещё живо. Живо, ведь его питают все остальные деревья Леса, сплетающиеся плотно корнями и обменивающиеся соками и водой. Что каждая из нас, ведьм, питает его своей силой, силой последнего жизненного часа, который мы все сохранили для этого момента, и что мы превращаемся в дерево и корни его, чтобы дать ему просуществовать до конца этого дня, до конца октября, и пока бьются наши сердца, это дерево живо. Живо.

И встают со мной мои сёстры-ведьмы из ледяной воды, и бросаются вперёд, и заслоняют собой своего короля, и я бросаюсь в едином порыве с ними, но меня оттесняют и меня толкают, и я падаю на корни сердца Леса и вижу, как сестры мои горят. И я чувствую, как последней натянутой струной искромсанной в сражении арфы дрожит наш общий великий бой, и король мой кричит:

— Огонь!

И дракон выдыхает пламя, но никто уже не может его остановить — и тогда перед отцом встаёт Ольга. Она смотрит на дракона и позволяет ему сжечь себя, и за мгновение до того, как огонь касается её старого тела, Гоисвинта выхватывает дочь из огня, открывая дорогу пламени к своему мужу, за которого боролась всё это время. Она падает, но ей удаётся удержать дочь. Удаётся потому, что Ольга снова становится маленькой у неё на руках. Снова становится девочкой у неё на руках и обнимает мать, крепко прижимаясь к ней всем телом.

— Не прощай меня, не прощай меня, доченька, — шепчет ей моя истекающая кровью сестра. — Никому не давай своего прощения, если то отнимет у тебя счастье. Будь свободной. Будь всегда свободной, Ольга. Всегда только свободной, Оленька.

Огонь обхватывает со всех сторон короля, и тот исчезает в алом и желтом сиянии, которое иссякает через секунду. Потому что в глаз дракона вонзается священный меч. И они одновременно делают свой последний выдох: дракон и король, соединённые знаком высшей власти над этой землёй — мечом, выкованным из её недр, охлаждённым водой из её ручьёв, освящённый зеленью её рощ и золотом её полей.

Сестра оборачивается на меня и зовёт:

— Рогнеда!

Теперь мне осталось позвать короля назад. Я стою на одной ноге в проёме обгоревшего ствола дерева. Я нахожусь одновременно в смерти и в жизни. Одна половина моего лица покрыта кровью, а вторая — водой. Я касаюсь обгоревшего остова сердца Леса, и я зову короля назад. Мне откликается он.

Мне откликается король, умерший когда-то очень давно. Умерший и легший в основу великого Леса. Умерший и ставший его семенем и его благословением.

Он откликается мне один. И один идёт в этот мир.

Ольга поднимает ключ Сууран, упавший из руки развалившегося Верода. Она подносит его к пульсирующей двери Райкулле, вставляет и поворачивает ключ.

И оттуда выезжает король.

Один.

И трое их.

Король огня и земли, король, давший жизнь Лесу. Муж моей сестры и мужчина, которого я любила жизни и жизни подряд, король-колдун, король-семя и король хранитель священного меча, соединённые в одном теле.

На голове его, истинного короля этой земли, венец из ветвей дуба и языков пламени. Под ним конь Хенгроен, даже сейчас последовавший за хозяином. На груди его герб из веток и огня, на груди его, на гербе его — очаг нашего общего дома.

По очереди мы целуем его, возвращая ему его истинный человеческий облик, и он уносится туда, за границу года, для того, чтобы объединить под знаменем свой народ и поднять его на борьбу с врагом, о котором мы ничего не знаем.

И мы втроём остаёмся здесь. Дверь Райкулле перед нами, а за нею туман.

Медленно мы берёмся за руки и шагаем в неё, пересекаем границу октября. Потому что мы — ведьмы, три ведьмы: девочка, мать и старуха — и наша дорога — к каждому порогу этого дома, наша работа — сплести ковёр из волос каждого в этой земле и каждую нить обрезать, перед нашими глазами всё.

Перед нашими глазами туман.