В самом Сердце Стужи. Том VI

Глава 1. Виктор

Ноги после новогоднего бала у меня гудели еще два дня. Нет, я понимаю, что я тренированный человек, способный не вылезать из седла и доспеха, но шататься часами по неровному каменному полу в средневековых туфлях на каблуке, да еще и делать вид, что тебе это очень нравится — просто увольте. Это испытание совершенно другого масштаба.

Благо, страдал я не один. Примерно так же чувствовала себя Эрен и Фридрих, а когда страдаешь с кем-то в компании, то, вроде как, переносить все становится немного легче.

Собрание аристократии Халдона, или же совет аристократии был назначен на третий день после нового года — пока лорды не успели разъехаться по своим наделам, достаточно скоро, чтобы не задерживать людей в столице — так что день, ради которого я прибыл с женой в Патрино, наступил довольно быстро.

— На балу я имел возможность переговорить с герцогом Конти, он сейчас возглавляет партию короля, — сообщил Фридрих за завтраком, на который мы были приглашены вместе с Эрен.

Последние дни мы ели раздельно, ведь расписание у графа Зильбевера было довольно плотным, так как он тоже готовился к отбытию на свои земли.

— Это хороший знак? — спокойно спросил я.

За время, что мы провели в поместье лордов Кастфолдора, я понял, что Фридриха торопить не стоит. Он расскажет ровно столько, сколько посчитает нужным. Особенно если рядом нет его словоохотливой бабки.

— Он принял мои доводы о том, что расширение союза северных земель на восток стоит замедлить, — сообщил Фридрих. — Лорд Биртондала, граф Гольц, получит слишком много влияния, если сможет притянуть к себе Вусбург. Или того хуже, если к нему примкнет Херцкальт.

— Вы говорите какие-то странные вещи, милорд, — тут же заметил я. — То, что вы предполагаете, будто бы Херцкальт…

— Барон, — с улыбкой перебил меня Фридрих. — Это была лишь уловка. Понятно, что никто не посмеет даже подумать, что вы будете столь неблагодарны и заключите за моей спиной союз после того, как я посодействовал вам во время судебного процесса. Однако же надо смотреть на вещи здраво. Если мы допустим, что вы окажетесь в окружении союзников Биртондала, вам придется вступить в эту партию. Или нести колоссальные убытки в ходе торговли, постоянные риски при набегах варваров и прочее, и прочее… Вы же уже обрели репутацию человека, который убытков не терпит…

— Вы рисуете моего супруга как какого-то стяжателя или купца, — встряла Эрен. — Неужели так повлияла торговля консервами?

— Консервами? Вы про тушеное мясо Гроссов? — переспросил Фридрих, словно не понимая, о чем идет речь. — Ах! Нет же, дорогая баронесса! Совершенно нет. Наоборот, тут скорее сыграла свою роль ситуация с вашим братом Антонио, за которого ваш муж потребовал выкуп. Это политический торг, а шаг барона Гросса был довольно жестким, требовать с вдовы выкуп за единственного целого сына. Но все согласились, что барон был полностью в своем праве и поступил как честный лорд, позволив выкупить ценного пленника без дополнительных условий. Отсюда и пошло мнение, что в политических делах ваш муж жестко руководствуется не только вопросами чести, но и финансовой выгодой, не играя в излишнее благородство.

— Очень все запутанно, — покачал я головой.

— Но отлично соотносится с вашим происхождением, барон Гросс, — Фридрих даже поднял перед собой указательный палец, будто читал мне лекцию. — И это выгодный образ, хочу я сказать. Не одна ома видит в вас теперь варлорда старой закалки.

— Мы просто хотим, чтобы наш надел процветал, — ответил я Фридриху, намеренно включив в конструкцию и сидящую рядом Эрен. — А содержание таких бедных земель, как Херцкальт, дело крайне непростое и недешевое.

— Понимаю, — закивал головой Фридрих. — Даже не представляю, за что бы я взялся в первую очередь, если бы оказался на вашем месте.

— Мы сделали запасы зерна, — внезапно сказала Эрен, внимательно глядя на хозяина поместья.

— Из-за кровавой луны? — уточнил Фридрих.

— В том числе, — кивнул я. — А еще потому, что междоусобица с Атриталем показала, насколько мы уязвимы в плане поставок продовольствия. Поэтому я и поставил собственную мельницу.

Фридрих на минуту задумался, вяло расправляясь с едой на тарелке, после чего ответил:

— Кстати говоря, о междоусобице… — начал Фридрих. — Могу я спросить, как вы одержали столь оглушительную победу, барон? Насколько я слышал, вы вышли из боя с бароном Фитцем без потерь, хотя у него было в полтора раза больше людей и еще несколько наемных латников, для решающего превосходства. Но у вас только пара покалеченных пленников и ни одного убитого.

Я сдерживался изо всех сил, но все же перебросился коротким взглядом с Эрен. Жена была растеряна так же, как и я, ведь отвечать на столь прямой вопрос мы были не готовы. Судя по тому, как было сформулировано само предложение, граф Зильбевер собрал всю возможную информацию о деталях боя и доподлинно знал, сколько людей выставил не только я, но и мой противник. Ведь о латниках могли знать только в Херцкальте, Кемкирхе, откуда они были родом, да в самом Атритале.

— Этот вопрос вам зададут на грядущем слушании, — продолжил граф. — И вам стоит найти удобоваримый ответ на него, барон. Такой, который бы устроил не только ваших союзников, но и ваших противников.

Закончив говорить, граф Зильбевер потянулся за кубком с легким разбавленным вином и сделал небольшой глоток. Мы с Эрен не пили, пусть нам и было налито. Хотя прямо сейчас у меня было желание послать к чертям все свои принципы и тоже глотнуть вина, настолько неожиданным и каверзным оказался вопрос лорда Кастфолдора.

— Предположим, это была военная хитрость, — расплывчато начал я.

— Какого рода? — тут же вцепился в мои слова граф.

— Мы окопались и устроили ловушку в неудобном для сражения месте, — ответил я.

— Вот как?

— Да, мои люди отлично работают не только мечом или копьем, но и лопатой. Я лично их этому обучил.

— Очень занимательно. То есть сражение случилось не в чистом поле на широком лугу, как говорят? — продолжил свой мини-допрос граф Зильбевер.

— Ну что вы, милорд, — натянуто улыбнулся я. — Вы сами говорили, что людей у Фитца было в полтора раза больше, да еще присутствовали и латники. Как бы моя дружина сумела выстоять против такой силы, да еще не понести никаких потерь?

В этот момент я благодарил всех существующих и выдуманных богов за то, что Петер оказался очень порядочным сыном и отправился к родителям на ферму вместо того, чтобы поехать с нами в Патрино. Присутствие жреца Алдира такой силы вызвало бы массу вопросов и как минимум факт отсутствия погибших или увечных связали бы именно с ним. Да, мы сами распространяли версию о том, что Петер сопровождал дружину во время междоусобицы, но я никогда не мог подумать, что до столицы дойдут столь четкие цифры выставленных на бой войск. Петер-то рассказывал, что на поле боя было всего несколько раненых, которых он выходил с помощью молитвы, но судя по тому, как задавал вопросы граф Зильбевер, во время слушания выводы могли сделать совершенно другие. Особенно, если бы Петер как-то вмешался в наш конфликт с Фиано.

Раньше я сожалел, что отпустил толстяка погостить у родни, ведь его помощь была бы неоценима. Но, как это обычно бывает, присутствие толстого жреца просто бы вынудило меня пойти по пути наименьшего сопротивления, обратившись к мощи его целительной и боевой молитвы. Без него же нам пришлось пройти более сложный и извилистый путь, который был почти завершен. И если слушание по Атриталю пройдет успешно и я получу выкуп за цепь лорда надела, то все сложится наилучшим возможным образом. Ведь в итоге у меня будут не только деньги, но и такие связи, как граф Зильбевер. И я даже не знаю, что было более ценным. А еще роль Петера в событиях где-то на лугу под Атриталем останется тайной, как мы с Эрен и планировали.

— И правда, не смогли бы, — согласился Фридрих. — Так на совете и отвечайте, если спросят.

— Вас удовлетворил подобный ответ? — спросил я, не подумав.

Эрен чуть коснулась моего бедра, показывая, что я допустил промашку, но было уже поздно. Граф Зильбевер, который уже опять вернулся к еде, поднял на меня глаза, и очень медленно и очень спокойно спросил:

— А есть какой-то другой ответ на мой вопрос? — чуть приподняв бровь, уточнил Фридрих.

В глазах мужчины я прочитал, что он совершенно точно понимает, что я что-то скрываю. Но его гордость не позволяла ему давить на меня, потворствуя собственному любопытству. У всех людей были свои секреты, в том числе и у меня. А мы с лордом Кастфолдора еще были не в настолько доверительных отношениях, чтобы я раскрыл ему военную тайну, которая позволила мне выиграть в совершенно бесперспективном для меня сражении. Да еще и без потерь.

— Нет, милорд, нету, — ответил я, опустив взгляд.

— Хорошо, — кивнул граф. — Это все, что я хотел с вами обсудить до начала совета, барон.

Когда завтрак закончился, и мы с Эрен оказались в наших покоях, моя жена только выдохнула:

— Какое счастье, что Петера не было с нами…

— Ты словно мои мысли читаешь, — согласился я с супругой. — Если бы толстяк был в Патрино, все сложилось бы куда печальнее…

Мы с женой переглянулись, после чего нервно рассмеялись. Оба. Тяжело хранить тайны такого размера, как Петер, особенно от таких проницательных людей, как граф Зильбевер.

— Зачем ты упомянула запасы зерна? — спросил я.

— Фридрих Зильбевер достойный лорд и неплохой человек, — пожала плечами Эрен, проходя к зеркалу, чтобы снять украшения. Все же, любое взаимодействие с хозяином поместья было для нас мини-приемом, на который стоило приходить нарядными. Слишком большой шишкой был лорд Кастфолдора. — Если мои слова натолкнут его на мысль, что стоит придержать зерна или закупить еще на юге, то это спасет немало жизней.

— Думаешь, все будет так плохо? — уточнил я.

— Выгляни в окно, — чуть раздраженно ответила моя жена. — Там осень на дворе, но уж точно не зима. Снега в этом году не будет, озимые толком не взойдут, а посевная провалится. И следующий год будет еще хуже.

— Ты всегда с такой уверенностью говоришь о грядущей засухе и голоде, словно будущее видишь, — будто бы между делом, сказал я.

Эрен замерла, после чего обернулась и внимательно посмотрела на меня.

— Что ты имеешь в виду? — прямо спросила моя жена.

Да, она стала сильнее, властнее, увереннее. Не было больше той кроткой Эрен, которая по любому поводу опускала взгляд и сжималась, словно мышь перед котом. Рядом со мной была женщина, с которой можно было прямо обсуждать вопросы, спорить, советоваться и строить планы. Но у всего есть своя цена. Вместе с уверенностью Эрен обрела и свои границы, пробиваться через которые стало только сложнее.

Хотя в этом не было моей заслуги. Скорее, стена, которой моя жена окружала свои секреты, просто стала более явной, чем прежде. Не я ее возвел — это сделала сама Эрен, но если ранее она отрицала сам факт существования подобной преграды, то теперь я хотя бы мог ее увидеть.

Я прошел через комнату и уселся за письменный стол, который стоял прямо у окна — чтобы можно было работать как можно дольше при дневном свете. Эрен осталась за моей спиной, я ее не видел, да и мне бы сейчас было тяжело на нее смотреть. Потому что я сам, патологический лжец, сейчас собирался обвинить свою жену то ли во вранье, то ли в замалчивании чего-то очень важного. Того, что очень сильно влияет на ее решения и поведение.

— Меня последнюю неделю мучил один вопрос… — начал я. — Я всегда считал, что ты обучалась при храме и должна была уйти во служение, так же думал и Петер. Нет, он практически уверен в этом. А все рассказы Лили о твоей юности в поместье Фиано мы воспринимали просто как преувеличение, но…

— Но?.. — протянула моя жена.

Я обернулся и посмотрел на Эрен, которая сейчас стояла у туалетного столика с серьгами в руках. Стояла и сверлила меня взглядом своих серых глаз.

— Но то, как к тебе относились отец и братья подтверждают слова Лили, — ответил я, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Не было никакого дорогостоящего обучения при храме. Не было никаких гениальных учителей, которые обучили тебя языкам, счету и всему, что ты знаешь… Ты на самом деле жила жизнью служанки, ютясь в маленькой комнатке над конюшнями. Как и рассказывала Лили.

— Это делает меня другим человеком? — хмуро спросила Эрен. — Это делает меня хуже? Или делает мои поступки неправильными? Виктор, ты знаешь, что у меня нет никакого скрытого умысла. Ты правильно сказал за столом. Наша с тобой цель заключается в счастливой жизни на процветающем наделе, в который мы стараемся превратить Херцкальт. Вместе.

Я видел, с какой мольбой Эрен сейчас смотрела на меня. Как ее глаза кричали мне «не задавай этот вопрос!», как она не желала, чтобы я делал следующий шаг.

Я точно знал, что моя жена меня любит и будет со мной при любых обстоятельствах. Потому что взгляд, которым она наградила меня после суда, подделать было невозможно. Как и взгляд, который я ловил на себе во время королевского бала, или взгляд, которым она сейчас смотрела на меня, стоя у зеркала. Мы были вместе чуть больше года, встретившись как незнакомцы, но стали друг для друга не просто любовниками или супругами, а полноценной опорой. Будто бы я знал Эрен долгие годы, будто бы она пришла в этот мир вслед за мной и просто ждала момента нашей встречи.

И разрушать все это я не хотел. Но если я открою рот и задам тот самый, каверзный вопрос, который загонит ее в угол, всему может прийти конец.

И я не смог. Отступил. Струсил. Оставил решение этой тайны для «Виктора из будущего», пусть он разбирается с этой проблемой. Пусть он решает, почему его жена, которая, по всей видимости, на самом деле прожила всю жизнь в поместье Фиано и работала прислугой, имеет по местным меркам несколько высших образований. Пусть «Виктор из будущего» разбирается, почему Петер говорит, что Эрен намолена, словно опытная служительница культа Алдира. Пусть «Виктор из будущего» разбирается, почему его жена задолго до аномально теплой и бесснежной зимы, по одному кровавому затмению была железно уверена, что впереди Халдон ждет голод.

Пусть «Виктор из будущего» разбирается со всем этим. Потому что у меня нет ни сил, ни желания копаться в тайнах Эрен. Не сейчас.

Я отвернулся, посмотрел в окно. А она все стояла и ждала, когда я что-нибудь отвечу.

— Я к тому, что тебе стоит придумать удобоваримый ответ, который устроит как наших союзников, так и наших противников, — медленно проговорил я, почти слово в слово повторяя слова графа Зильбевера, сказанные им за завтраком. — Так как так получилось, что ты обучена столь многому?

Эрен помолчала, внимательно глядя на меня, а после заговорила:

— Я прокрадывалась в кабинет и библиотеку графа Фиано, где в тайне училась по книгам по ночам. Сама.

— А то, что ты так мощно отзываешься на благословение жрецов? — продолжил я имитировать допрос.

— Я была несчастна и все свободное время проводила в молитвах Алдиру. Сколько себя помню, — без запинки ответила Эрен.

Мы оба замолчали. Мы оба понимали, что это была совершеннейшая, невероятная в своей глупости ложь.

— Отличный ответ, — кивнул я. — Так и будем говорить, если кто-нибудь спросит.

Едва слышно Эрен подошла ко мне и я, притянув жену за талию, крепко обнял ее, уткнувшись лицом в живот девушки.

Мы ничего друг другу не говорили, ведь все было и так понятно.

Да, мы были друг для друга любовниками, супругами и опорой. А еще мы были сообщниками, которые помогали один другому хранить свои тайны. Даже если мы и не знали их истинной сути.

Любовь жестока, ради нее приходится закрывать на многие вещи глаза. Но ради Эрен я был готов закрыть глаза на что угодно, ведь кроме нее у меня никого нет, да больше мне никто был и не нужен.

Глава 2. Виктор

Совет аристократов Халдона оказался чем-то похожим на британский парламент. В квадратной комнате буквой «П» были расставлены лавки, где лорды условно рассаживались по сторонам света и предпочитаемым партиям, а в центре находился длинный стол, за которым заседали три герцога — родственники короля Эдуарда и опора правящей династии. В просвете конструкции размещался трон, на котором заседал сам король или его наследник.

Хотя я относился к северному региону, Фридрих пригласил меня в стан восточной партии, которая поддерживала крепкие отношения с житными землями юга. Старая западная аристократия располагалась прямо напротив нас, через пустое пространство центра комнаты, а в «шапке» всей конструкции заседали лорды севера, дальнего юга и те землевладельцы, которые старались придерживаться нейтралитета. В их числе была некоторая масса безземельных дворян, которые, впрочем, занимали серьезные посты в королевской канцелярии и выполняли функции министров и их заместителей — их партию было видно издалека, они находились на самых нижних рядах и держались плотной группой.

Всего в совете я насчитал минимум пять различных партий. Восточная — к которой относился Фридрих Зильбевер, западная — под руководством герцога Лануа, свежий северо-восточный союз земель, возглавляемый двоюродным племянником короля, лордом Биртондала, объединение южных регионов. Ну и само собой, лорды, которые активно поддерживали центральные земли и были лояльны исключительно королевской власти и герцогу Конти.

Я обратил внимание, что одно из мест герцогов пустовало, а мой интерес заметил Фридрих.

— Наш доблестный страж южных рубежей, герцог Боргезе, как обычно отсутствует. Но его можно понять. Море зовет…

— Он моряк? — тихо спросил я.

— Еще какой. И крайне неохотно выходит на сушу, — подтвердил Фридрих. — Я его на балу не видел, говорят, он вовсе не приехал в этом году. Фрамийцы опять ведут себя подозрительно. Нужно заниматься крепостями Тетфордлье и Ланчестер, обе в его ведении.

Я попытался вспомнить карту этого мира. Халдон имел выход к двум морям — западному бескрайнему морю и восточному, внутреннему, через которое велась серьезная торговля с соседними государствами. А еще Халдон был подозрительно вытянут на юго-восток, будто бы кто-то из прошлых королей откусил солидный кусок от Фрамии, Лютедона и Шебара, чтобы прорубить себе выход к морю.

— Говорят, в этом году он одолел целых восемь кораблей фрамийских пиратов с острова Фарес, — продолжил рассказывать Фридрих. — Причем два раза лично шел на абордаж. Удивительный человек.

— Вы очень высокого мнения о герцоге, — заметил я.

— У всех своя война, барон, — философски ответил Зильбевер. — У нас бесконечная бойня на северных рубежах, у герцога Боргезе такая же бесконечная война за полуостров Пикер и безопасность торговых маршрутов с запада на восток вдоль его земель.

— А у вас еще и нескончаемая битва за урожай, — вспомнил я формулировку из прошлой жизни.

Граф на секунду замер, пытаясь понять, что я такое сказал, после чего едва слышно рассмеялся, чтобы не привлекать к нам внимания.

— Барон Гросс, иногда мне кажется, что вам стоило жаловать земли на юге, а не цепь стража северной границы. Вы бы были отличным лордом житного надела.

— Ну, кто же знал, — пожал я плечами. — Это все влияние моей супруги.

— Земли Фиано не особо богаты на зерно, — тут же заметил граф.

— У Эрен множество скрытых талантов, — загадочно ответил я.

— Не прибедняйтесь, — хмыкнул граф Зильбевер. — Одна из причин этого сборища именно вы, барон Гросс. Если бы не борьба за Атриталь, король бы вряд ли собирал всех сразу после нового года…

— Встать! Его Высочество кронпринц Адриан! — крикнул распорядитель.

Я, синхронно со всеми остальными присутствующими встал со своего места, с интересом наблюдая за широким дверным проемом, через который сейчас в зал входил мужчина средних лет в пурпурной мантии — старший сын короля Эдуарда и уже почти фактический правитель Халдона.

На королевском балу я видел монарха со своей свитой лишь издалека — сознательно не лез в первые ряды. Сейчас же я мог с достаточно близкого расстояния рассмотреть человека, который будет править Халдоном при моей жизни.

Принцу Адриану было уже за сорок, о чем свидетельствовала и седина в волосах, и морщины вокруг глаз. Вполне себе зрелый мужчина, который пережил череду дворцовых заговоров, покушений и прочих приключений, которыми сопровождается взросление и жизнь королевского отпрыска. Было видно, что проводить для него подобные собрания не в новинку — дряхлеющий король Эдуард не цеплялся скрюченными пальцами за трон, постепенно отходя от дел. И хоть законы королевства не позволяли ему отречься от престола раньше срока, но свои монаршие функции он уже постепенно передавал своему преемнику.

Кронпринц замер у своего места, окинул взглядом комнату. После — медленно уселся на свое место, чуть поднял ладонь, приказывая всем остальным тоже занять свои места.

После чего началось заседание, которое вел в качестве спикера герцог Лануа.

Обсуждали всё, что только можно. Внешнюю политику, внутреннюю политику, налоговую нагрузку на третье сословие, послабления для отдельных наделов и активность на границе с Фрамией, которая как-то подозрительно зашевелилась в последний год, чем и объяснялось отсутствие герцога Боргезе. И наконец-то, в череде докладов, обсуждений и голосований, в которых я тоже, как земельный лорд, принимал участие, поднимая руку вместе с Фридрихом или оставаясь неподвижным, опять же, по его примеру, дело дошло до Атриталя.

— Выносится на голосование вопрос о выплате выкупа за цепь надела Атриталь лорду Херцкальта, барону Виктору Гроссу, — зычным голосом оповестил всех присутствующих герцог Лануа. — Барон захватил цепь надела в ходе междоусобицы этим летом, война была оформлена по всем правилам, надел разорен не был…

— Протест! — воскликнул один из участников северо-восточного союза, насколько я понял из объяснений Фридриха, это был лорд Кемкирха. — Надел Атриталь понес серьезные убытки! Разорено две крупные мельницы, от чего пострадали и соседние земли!

— Барон Гросс, объяснитесь? — обратился ко мне герцог Лануа.

Он был удивительно похож со своим младшим братом, только чуть повыше, но такой же лысеющий и грузный, как и судья. Даже мантии на них сидели одинаково, так что в какой-то момент мне показалось, что я разговариваю с судьей, а не с герцогом, управляющим королевской партией — по сути, с третьим по влиянию человеком в стране после короля и кронпринца.

— Ваша Светлость, герцог Лануа… — начал я, поднимаясь со своего места и кланяясь герцогу.

Сразу же все взоры обратились в мою сторону, а по лавкам начали шептаться.

— Есть что ответить на эту претензию? — невозмутимо спросил спикер.

Кронпринц же спокойно сидел на своем месте, подперев пальцами подбородок, и наблюдая за этим мини-совещанием. Видимо, проводили подобное собрание минимум раз в год, а то и чаще, просто меньшим составом, так что никакой новизны для будущего монарха в этом не было. Тем более, кронпринц Адриан почти никак не участвовал, в основном предоставляя возможность говорить своему родственнику.

— Есть, — ответил я, спокойно глядя на мужчину. Во мне не было робости перед высокими чиновниками, а герцог сейчас был именно на месте чиновника, проводя это собрание. — Как вы знаете из документов, причиной для междоусобицы послужил неправомерный арест моих людей, а также изъятие у них серебра и векселей на общую сумму в двадцать серебряных фунтов. Они предназначались для оплаты работы мастеров из Дуримора, которые собирали для меня механизм водяной мельницы.

— Но вы уничтожили жернова на одной и забрали на другой мельнице! — тут же воскликнул лорд Кемкирха. — Никаких механизмов!

— Мне пришлось компенсировать издержки, — кивнул я. — Я рассчитывал на эти деньги, чтобы уложиться в срок и поставить мельницу к осени, дабы на моем наделе была своя собственная мука, но барон Фитц вознамерился обокрасть и меня, и жителей моих земель. Как лорд я не смог стерпеть подобного отношения. Так что я взял то, что мне причиталось за задержку, а также обеспечил своего мельника работой на пару лет вперед.

От последнего уточнения некоторые лорды хмыкнули, другие вовсе рассмеялись в голос. Но смешки слышались, в основном, из стана восточных и южных аристократов, запад и центр хранили молчание.

— Что может сказать лорд Дуримора? — продолжил герцог Лануа. — Работы были оплачены в срок?

Еще один мой южный сосед, грузный мужчина лет пятидесяти, который сидел через человека от того места, где расположились мы с Фридрихом, поднялся на ноги и с достоинством ответил.

— Все именно так, Ваша Светлость. Барон Гросс уплатил за работу моих мастеров серебром в срок и без задержек. Как за механизмы, так и работу строителей.

— То есть остро в серебре вы не нуждались, барон? — сделал внезапный вывод герцог Лануа. — Но все равно нанесли урон соседу сверх меры?

— Нуждался и нуждаюсь, — прямо ответил я. — На строительство ушли все доходы с надела, почти вся личная казна рода и часть средств предоставили две купеческие семьи Херцкальта, получив долю с будущих прибылей от работы мельницы. Жернова были необходимы, чтобы закончить строительство вовремя, так как вероломные действия покойного барона Фитца вынудили меня выступить в поход вместо того, чтобы заниматься развитием и охраной вверенных мне короной земель, Ваша Светлость.

Когда я закончил эту тираду, то заметил, с каким нескрываемым уважением поглядывает на меня рядом сидящий Фридрих. Да и легкий кивок от лорда Дуримора говорил сам за себя — моя позиция была довольно ясной и понятной для всех присутствующих.

Каждый из лордов был землевладельцем и лицом заинтересованным, в той или иной мере. И худшее, что может случиться — это оторвать хозяина от важных дел. Все присутствующие понимали, что я еще недавно был наемником, а земли мне жаловали не самые богатые и плодородные, так что мое рвение обеспечить надел хлебом и заниматься развитием Херцкальта, вместо того, чтобы воевать с соседями, вызывало среди большинства присутствующих одобрение.

— Также, Ваша Светлость, если позволите… — я посмотрел на герцога, а продолжил, только после того как мужчина едва заметно кивнул. — Я не разорял надел, не грабил, не сжигал деревень и не угонял крепостных. Также грабить и собирать трофеи было запрещено и всей моей дружине, как в селах, так и в самом Атритале. Единственное, что я забрал с земель Фитца, это имущество самого лорда Атриталя, да и то, что смог увезти в один подход. Город остался цел, поселки и деревни, как и поля. Ни один подданный Его Величества не пострадал из-за глупости моего южного соседа, кроме тех, кто напрямую участвовал в его преступных делах. Я посчитал, что таковой подход будет справедливым.

— И теперь вы рассчитываете получить выкуп за то, что не взяли силой? — уточнил до этого молча сидящий герцог Конти.

Зал взорвался от криков, в основном негодующих.

— Какой вздор!

— Наемник, играющий в благородство!

— Ничего не взял?! Ничего не сжег?! Не смешите!

— Это была междоусобица! Так не бывает!

— Откуда этому барону ведомо, как следует вести справедливую войну?!

Громче всего высказывалась партия западной аристократии, ведь мои слова уязвили их самолюбие. Я, человек, всего как год получивший цепь лорда, показывал чудеса выдержки и благородства, ведь с моих слов междоусобица с Атриталем прошла с хирургической точностью. И у аристократов в голове не могло уложиться, как бывший наемник и головорез сумел поступить настолько честно, и при этом настолько дальновидно. Потому что упрекнуть меня сейчас было буквально не в чем.

Вот только с воспитанием и образованием человека из другого мира в этом не было ничего невозможного. Во время войны с Фитцем я просто соблюдал основные военные конвенции и правила, к которым пришли в мире моем: не кошмарить мирное население, не разорять города, не уничтожать инфраструктуру и так далее.

— Значит, вы все же требуете выкуп за Атриталь? — уточнил герцог Лануа, когда страсти в зале поутихли.

— Требую, Ваша Светлость, — согласно кивнул я.

— И сколько же? — улыбнувшись, спросил мужчина.

Это был вопрос с подвохом. Скажешь слишком мало — опозоришься. Скажешь слишком много — тебе откажут. Была единственно приемлемый диапазон сумм, который я мог назвать. И благо, на моей стороне был Фридрих, который уточнил, сколько корона готова заплатить по факту за сохранность Атриталя.

— Двести пятьдесят серебряных фунтов или три годовых налога с надела, — объявил я.

— Три подати? — переспросил герцог Конти.

Я перевел взгляд на кронпринца, который внимательно наблюдал за ситуацией, но все еще не вмешивался.

— Именно столько времени потребовалось бы на восстановление, если бы я начал разграбление надела как победитель, — ответил я. — А то и все пять лет. Но я этого не сделал и понадеялся на милость нашего правителя, который сумеет оценить по заслугам мое бережное отношение к его владениям. Поэтому я прошу за цепь лорда Атриталя три годовые подати.

Мне даже не надо было смотреть на Фридриха, чтобы понять, что сейчас граф Зильбевер сидел с улыбкой от уха до уха. Двести пятьдесят фунтов — отличные деньги, а с учетом того, что я вывез из замка барона Фитца, моя прибыль оказывалась вовсе огромной. Хватит и на еще одну мельницу, и на запасные жернова, и на мои проекты. Осталось только додавить во время голосования, и тогда можно с чистой совестью отправляться домой, на север, богаче на пять тысяч серебряных монет, вексели на которые я планировал обналичить вместе с выручкой Ларса прямо здесь, в Патрино.

— Давайте голосовать! — воскликнул граф Зильбевер, вставая со своего места. — Все тут понятно!

— И вправду!

— Голосую!

— Выплатить молодому барону выкуп! Заслужил!

— И о государстве думает!

— В пограничье нелегко, деньги не на девок пойдут, а на оружие да фураж!

— Правильно! На герб барона Гросса посмотрите! Страж северного рубежа! Самый северный надел королевства!

— Голосую за выплату выкупа!

— За!

— За!

Один за одним лорды вставали со своих мест и поднимали правую руку, как того требовал протокол совета. И хоть за меня выступили множество лордов востока и юга — союзники Зильбеверов по партии, партнеры и просто сочувствующие, немало аристократов остались сидеть на своих местах .Специально обученные клерки быстро пересчитывали поднятые руки, когда все высказались, после чего мужчины расселись на свои места, а листы с результатами голосования были поданы герцогам Конти и Лануа.

— Итак, большинством голосов совет принял решение выплатить барону Гроссу три годовых подати выкупа, — объявил через минуту герцог Лануа.

Мужчина встал со своего места и повернулся лицом к кронпринцу, который молча за всем этим наблюдал. Как того требовала традиция, король мог наложить вето на любое решение и потребовать повторного заседания, если был не согласен с вынесенным вердиктом.

Захочет ли корона терять пять тысяч серебра на ровном месте, если у меня изначально планировали эти деньги изъять? Тут даже Фридрих не мог ничего гарантировать, так что когда герцог Лануа обратился к будущему монарху, мы графом Зильбевером замерли.

— Одобряю, — вяло кивнул кронпринц. — Барон заслужил этот выкуп.

Когда заседание закончилось и мы с Фридрихом направились обратно в поместье Зильбеверов, граф тепло поздравил меня с победой.

— Поздравляю, — улыбнулся Фридрих. — Вы получили достойную цену за Атриталь.

— Благодарю, — кивнул я мужчине.

Но кроме пяти тысяч серебряных монет я получил и еще кое-что важное. Возможность вернуться домой.

Как только королевские казначеи выпишут вексель, а я обналичу выкуп, погрузив серебро в ларцы, мы с Эрен и моими бойцами отправимся в путь.

Домой, в Херцкальт.

Глава 3. Эрен

До этой жизни у меня никогда не было места, которое бы я смогла назвать домом. Даже когда я жила простолюдинкой на краю поселка, та землянка, в которой я коротала дни, не была полностью моей — я просто заняла пустующее полуразрушенное строение и кое-как привела его в порядок, но каждый день, до самой своей смерти, я опасалась, что ко мне придут селяне и силой выставят на улицу.

Не было у меня своего дома и в других жизнях, а во времена служения Алдиру даже не было храма, к которому я была бы приписана постоянно — я лишь разъезжала по континенту в поисках ответов, а после сопровождала Петера в его визитах, помогала в работе.

Нет, в моих жизнях было множество углов, куда я, словно мышь, могла забиться в поисках укрытия. Одни углы были темны и сыры, другие — вполне уютны и безопасны. Я не просто так отпустила Антонио с добрым советом и напутствием освободиться от власти Франчески — жизнь под крышей брата была не самой дурной, как и жизнь в храме.

Но все это нельзя было назвать домом. Комнаты, места для ночлега, выданные мне помещения.

Но сейчас все было иначе. Херцкальт не могли у нас отобрать по мимолетной прихоти — сделать простолюдина аристократом намного проще, чем аристократа простолюдином, да и возможно последнее только после череды невероятных по своему размаху провинностей. Так что Херцкальт и его старый мрачный замок с высоким донжоном были ближе всего к тому, как я представляла себе собственный дом.

Ведь дом, это не просто стены. Дом — это место, где ты обладаешь властью менять, где ты чувствуешь себя на своем месте, где ты хозяин. Для меня было неважно, маленькая хибарка, комнаты в городском доме, западное поместье или северный замок, нависающий над городом — я просто наслаждалась чувством того, что возвращаюсь домой.

— Миледи, вы в порядке? Все хорошо? — с тревогой спросила Лили, подходя ко мне с еще одним плащом в руках.

Мы уже второй день спускались вниз по течению Кловера в сторону Гатсбури. Позади остался большой и шумный Патрино, позади осталась лавка Ларса, поместье Зильбеверов, сам граф и его словоохотливая бабка. Позади остались мои братья и хладный труп моего отца. Всё, что могло стать причинами моих тревог осталось там, в столице.

— Просто задумалась, — ответила я девушке, позволяя Лили накинуть мне на плечи более теплый плащ. От воды тянуло холодом, так что тут моя служанка была права. Стоять на палубе баржи без по-настоящему теплой одежды не стоило.

Впрочем, слишком надолго меня одну не оставили. Через пять минут из небольших пассажирских кают появилась массивная фигура моего супруга, который без затей натянул на себя пальто вместо плаща. Не знаю, так совпало или ему наябедничала Лили, но Виктор сразу же направился в мою сторону с теми же расспросами, что и служанка.

— Не мерзнешь? — спросил мой муж, становясь рядом и глядя на водную гладь.

В этом месте Кловер была особенно широка, противоположный берег терялся где-то вдали, словно и не на реку мы смотрели, а на озеро, или даже на море.

— Это очень теплая зима, — ответила я мужу.

— Тебя что-то тревожит.

— Нет, просто столица оказалась слишком… утомительной. Само нахождение там изматывало, — поделилась я с супругом.

— То есть ты не волнуешься из-за этого Фарнира? — уточнил мой муж.

— А ты? — прямо спросила я, переводя взгляд на Виктора.

Странный ученый не выехал с нами, но грозился нагнать в Гатсбури, в котором мы планировали провести минимум два дня. По плану Петер уже должен был ждать нас там, однако всякое могло случиться, а возвращаться на надел без жреца мы не хотели. Учитывая, какие мрачные времена грядут, присутствие Петера было нам просто необходимо.

— Я опасаюсь, что этот человек может увидеть или узнать лишнего, — прямо сказал Виктор, всматриваясь в едва видимый противоположный берег. — Мы так и не поняли, на кого он работает и кому отчитывается. Сначала я подумал, что он человек Зильбеверов, когда он привел нас в поместье, но позже, уже на балу… Не знаю. Он странный.

— Ты очень много о нем говоришь в последние дни, хотя раньше от тебя не было и слова об этом ученом, — упрекнула я супруга.

— Разве? — удивился Виктор. — Наша первая встреча с ним вышла очень запоминающейся. Я же рассказывал тебе.

— Нет, я впервые услышала об этом вчера, — покачала я головой.

Виктор замер, глядя на меня немигающим пустым взглядом.

— Да нет же, когда я впервые пошел в лавку Ларса, он был там и…

— Виктор, мы уже это обсуждали, — устало перебила я мужа. — Ты мне ничего не говорил. Ни о Фарнире, ни о его странных речах. Ни звука.

Ну вот, опять. Мой муж недовольно поджал губы и умолк, думая, что я выставляю его дураком, я же отчетливо помнила, что никаких разговоров касательно персоны господина Фарнира у нас не было. Но почему-то Виктор это упорно отрицал, хотя было очевидно, что я не могла не запомнить столь важные детали.

— Может быть, я что-то упустил… — протянул мой муж, потирая пальцами висок.

— Опять голова? — с тревогой спросила я.

— Это все эта непонятная погода… — отмахнулся муж. — Я в норме.

— Надо попросить Петера благословить тебя. Дважды.

— Настолько не доверяешь духовнику госпожи Зильбевер?

— По сравнению с Петером все они мелкие прислужники или вовсе шарлатаны, — с гордостью ответила я.

Виктор опять бросил на меня внимательный взгляд, но ничего не сказал.

Еще один вопрос из числа тех, которые он решил мне не задавать — откуда я узнала о существовании Петера и как смогла привлечь на нашу сторону столь сильного жреца Алдира.

Груз тайн давил на меня, но я категорически не представляла себе ситуацию, в которой я открываюсь мужу так, чтобы он меня принял. Что я должна ему сказать? Как все обставить? Стоит сказать ему все за ужином или наоборот, поутру, чтобы впереди был целый день на размышления? Или же лучше вовсе завести этот разговор в постели после близости?

Я представила, как запыхавшаяся и разгоряченная, прижимаясь к Виктору, говорю своему мужу, что на самом деле я прожила уже девять жизней и являюсь в душе столетней старухой. А после, как ни в чем не бывало, целую его и поворачиваюсь на другой бок, чтобы уснуть с чистой совестью.

Образ этот был настолько нелепый и одновременно яркий, что я не смогла сдержать невольный смешок. Который не укрылся от рядом стоящего Виктора, но объяснять ему я ничего не стала.

Это были спокойные дни, которые я проводила в лености. Впереди довольно долгая и утомительная дорога, полная тревог — мы везли с собой огромную гору серебра, почти восемь тысяч серебряных монет. Пять тысяч Виктор получил в качестве выкупа за цепь Атриталя, тысячу — в виде выкупа за Антонио, а остальное составляла прибыль от торговли консервами, которую мой муж тоже решил не держать в виде векселя, а сразу перевести в серебро.

Граф Зильбевер предлагал свою помощь — мы могли оставить несколько векселей у него, чтобы купцу Морделу было проще расплачиваться за поставки зерна — но вместо этого Виктор сразу внес предоплату за тысячу мешков зерна, которые должны были поставить из южных районов к концу весны.

Параллельно с этим Виктор отправил в Херцкальт послание голубиной почтой, в котором требовал увеличить добычу пушнины и мяса. Это могло означать только одно — мой муж дал разрешение Арчибальду влезть в зернохранилища и использовать больше зерна для торговли с варварами, чем было спланировано в этом году. Все для того, чтобы заготовить как можно больше тушеного мяса к следующему году.

Меня подобные перемены радовали. Будто бы после того утреннего разговора Виктор стал верить мне безоговорочно и принимать то, что впереди нас ждут голодные времена, как уже свершившийся факт, который не подлежит никаким обсуждениям. И действовал барон Гросс соответствующе.

— Ты думаешь, еще тысячи мешков будет достаточно? — спросила я у мужа, продолжая смотреть на реку. Мы возвращались к разговорам о делах и подготовке к грядущим бедам при любом удобном случае.

— Если мы начнем скупать всё зерно, что есть в округе, это привлечет ненужное внимание, — ответил Виктор, переминаясь с ноги на ногу. — Все же, мы слишком слабы в военном плане. Атриталь только налогов платил восемьдесят фунтов в год, против наших двадцати с хвостиком. А Фитц был не лучшим лордом. Но экономика его надела в четыре раза больше нашей…

Когда Виктор осознал, насколько сильны были большинство наделов вокруг, он стал чрезвычайно осторожен. Поэтому мы и спешили в Гатсбури, поэтому мы все будем ждать Петера столько, сколько потребуется. Ведь мы не могли позволить себе содержание более крупной дружины, но при этом были совершенно беззащитны перед соседями. Это понимали все, кроме нас с Виктором — пока мы не столкнулись с реальными доходами соседей.

Как сказал мне мой муж, война — это всегда про деньги, и я была с ним совершенно солидарна. Нас впечатлило то, что Зильбеверы играючи могут выставить сотню бойцов на королевский рейд, но если граф на самом деле вознамерится серьезно повоевать, то сможет собрать войско почти в полтысячи человек, если учитывать пехотинцев и оруженосцев. А это — огромная сила. Виктор сказал, что на совете обсуждали и квоты для королевской армии и сколько каждый лорд сможет поставить людей в случае войны с Фрамией, которая уже была на пороге. Тогда-то он и понял, насколько мал и беззащитен Херцкальт, ведь все государство, без особых проблем, могло собрать семитысячную армию. А если заставить лордов поднапрячься, то под копье можно было поставить и пятнадцать тысяч человек. Без учета тех войск, что уже несли службу в пограничье на севере и юге страны.

Так что Виктор принял решение закупать зерно украдкой, через прямые договоренности, как в случае с Зильбеверами. Фридрих все понял и пообещал, что покупка будет совершена в пользу дома Зильбеверов, а груз отправлен через его личных паромщиков, минуя торговую гильдию города. Взамен же мы отправим груз пушнины, который послужит платой за следующую поставку хлеба.

Обычно так делать было нельзя — ведь торговля должна вестись посредством купеческой гильдии — но ни один купец не посмеет говорить что-то против хранителей ключей от южных житниц. Кроме того, другие лорды могут рассматривать такой обмен исключительно в качестве укрепления союза Херцкальта с восточной партией, которую возглавляли именно Зильбеверы. Следовательно, в грузе зерна и ответном грузе пушнины не было ничего необычного — два лорда меняются подарками. Приятным для одной стороны и дешевыми для другой.

— Главное, чтобы граф Зильбевер не проклял нас за то, что мы выудили из его хранилищ столько зерна, — покачала я головой.

— На самом деле, мне кажется, что Фридрих этого даже не почувствует, — ответил Виктор. — Он настолько огромен, если смотреть экономически, что мне даже страшно становится. Для него лишняя тысяча мешков, как для нас десяток горшочков с консервами. Даже не заметит.

— Хорошо, если так, — согласно кивнула я.

В последнем Виктор был прав. Иногда я забывала, насколько богат был надел Кастфолдор и как много людей на нем проживало. Впрочем, пострадал от голода он не меньше, чем пограничные земли, а местами и больше — ведь именно через Кастфолдор шли толпы голодных, которые рвались на юг, к житным районам и морю, где можно было хоть как-то прокормиться в голодный год.

Наш же с Виктором план был прост. Сейчас Арчибальд должен был увеличить добычу мяса и пушнины на производство консервов и прямой обмен с Зильбеверами под видом подарков. Мы же подготовим дополнительные амбары для зерна. Виктор всерьез опасался набегов варваров, ведь на них погода тоже влияет, хоть и не так сильно, как на нас, земледельцев с юга.

Тут я ничего своему мужу подсказать не могла — я просто не помнила, что творилось на северных рубежах, больше сосредоточенная на происходящем в центральных и южных землях. Да и северное пограничье опустело с такой скоростью, что и рассказывать о набегах стало толком некому — население северных наделов восстановилось лишь спустя полтора десятка лет, к чему уже король Адриан приложил немало усилий. Впрочем, следующему монарху не хватало той цепкой воли, которой обладал его отец, король Эдуард, так что большинство реформ, которые будет проводить нынешний кронпринц в будущем, особого эффекта не возымеют.

Прибыли мы в Гатсбури по плану. Разместились на том же постоялом дворе, что и в прошлый раз, мужчины сразу же стали собираться в дорогу, а к вечеру к нам присоединился и Петер.

Белокурый жрец за прошедшие недели, казалось, стал еще толще и улыбчивее. Словно это ему ничего не стоило, он благословил не только меня и Виктора, но также ниспослал благодать Алдира на каждого нашего человека, отдельно отметив, как похорошела за это время Лили. Девушка, услышав такой комплимент, зарделась и стала прятать взгляд, я же только недовольно сверкнула на нее взглядом: скорее всего, моя служанка успела понести за время, что делила комнаты с Эриком, хотя я предостерегала ее от подобных неосмотрительных действий. Впереди был непростой путь на север, а ранние сроки беременности для женщин самые опасные в плане возможной потери дитя. Кроме того, у Лили могла начаться тошнота, и в итоге я останусь без служанки, которая была единственной женщиной в нашем отряде кроме меня.

Благо, мы с Виктором были в достаточно доверительных отношениях, чтобы с платьем и умываниями мне мог помогать муж, но это никуда не годилось — чтобы лорд выполнял работу прислуги, только потому что последняя не смогла потерпеть с плотскими утехами до возвращения в Херцкальт. Мы с Виктором в этом плане были осторожны, ведь оба понимали, чем грозит внезапная беременность на другом конце страны, и к приятному процессу создания наследника рода Гроссов решили в полной мере вернуться только по возвращению домой. Да и то, я была не слишком в этом уверена — ведь впереди были непростые годы, а новорожденному требовался уход, хорошее питание для кормилицы и спокойствие родителей, иначе дитя вырастет негодным, слабым и тревожным, что было совершенно недопустимо в случае первенца.

Почему-то я была уверена, что первым на свет появится именно мальчик, хотя не могла объяснить ни себе, ни Виктору, откуда я это знала. Скорее, просто надеялась с такой силой, что надежда переросла в убеждение.

В Гатсбури мы пробыли два дня. За это время бойцы Виктора проверили и подготовили телеги, привели в порядок лошадей, закупили припасы на местном рынке. Выдвигались мы ранним утром и я уже было понадеялась, что господин Фарнир просто изменил свое решение и остался в Патрино, но едва мы с рассветом вышли с постоялого двора, я услышала уже ставшим знакомым голос.

— Барон Гросс! Рад приветствовать вас! А где миледи? Ох, нет, не стоит, нам нужно отправляться в путь! Я не буду вам мешать, да и грузов у меня немного, всего-то один вьючный мул! Что? Перегрузить на телегу? Ох, если позволите! Да, отличная идея. Ох, а кто это с вами рядом? Препозитор Херцкальта? Очень! Очень приятно познакомиться! Да! Очень приятно!..

— Лили, закрой вход в бричку, — скомандовала я своей служанке. — И скажи Эрику никого не подпускать, я хочу вздремнуть.

— Да, миледи, — виновато кивнула девушка.

Накануне у нас состоялся неприятный разговор, в котором Лили призналась, что у нее задерживаются кровавые дни, а это могло означать только одно — Петер оказался прав. Так что сейчас она не смела на меня даже взгляда поднять, и выполняла все приказы беспрекословно. А подлец Эрик даже на глаза мне боялся показаться — и правильно делал. Безответственные, непочтительные дети…

Сквозь плотную ткань, которой был накрыт кузов брички, я слышала трескотню господина Фарнира, редкие ответы Виктора и возгласы Петера, но совершенно не вслушивалась в разговоры мужчин. Лишь надеялась, что этот приставучий иностранец не станет докучать нам слишком долго и отправится из Херцкальта дальше, в пограничье, как он и планировал.

Глава 4. Виктор

Я никогда не понимал, в чем была суть «философского парохода», ведь если люди ничего не сделали против тебя, зачем их высылать подальше?

После путешествия в Херцкальт, мне кажется, что я наконец-то понял, что тогда случилось в моем мире.

Потому что явных причин для того, чтобы отослать Фарнира у меня не было, но очень хотелось. Настолько, что мне даже снилось, как я голыми руками душу надоедливого ученого, а он в это время только ехидно улыбается и продолжает как ни в чем не бывало трещать о своём.

Нет, Фарнир не делал ничего плохого, никак не вредил нашему отряду и даже помогал во время нашего длительного перехода на север. Мужчина спокойно обслуживал сам себя, платил за постой и фураж для своего коня и мула, который тащил какие-то книги, материалы и инструменты, о назначении которых я мог только смутно догадываться, но при этом он почти никогда не затыкался.

А самая большая проблема была в том, что ученый нашел себе компаньона для бесконечных дебатов, в лице Петера.

Так как препозитор был стратегическим членом нашего отряда, то и передвигался он вместе со мной. Рядом же, чаще всего, ехал и Фарнир, и эти двое так меня допекли за три недели, которые мы шли в сторону Херцкальта… Причем самое удивительное было то, что спорили мужчины обо всем подряд, но самые жаркие дебаты разгорались именно на теологическую тему. Как оказалось, Фарнир имел весьма широкие взгляды относительно сотворения мира, бога Алдира и богини Хильмены, что противоречило учению культа Отца, делая ученого практически еретиком в глазах набожного препозитора.

В защиту толстяка могу сказать, что вместо того, чтобы обвинять болтливого ученого в ереси и устраивать прямые конфликты, Петер старался обратить Фарнира в истинную веру. Словно христианский проповедник, он раз за разом объяснял мужчине строки учения Алдира и пересказывал по десятому кругу официальные мифы о сотворении мира и путешествии Отца по земле. Вот только никакого эффекта этого не имело, а наоборот — в этих теологических дебатах Фарнир обычно выходил победителем и последнее слово оставалось за ученым, а заканчивалось все тем, что Петер погружался в глубокую задумчивость, пытаясь уложить и осознать доводы и аргументы, которые приводил его оппонент.

Мне же во всем этом многосерийном спектакле досталась роль невольного наблюдателя, которому приходилось слушать эти бесконечные рассуждения о природе всего сущего, о сотворении мира, о космосе, о вере и бог знает, о чем еще.

К собственному ужасу, к концу нашего пути, когда отряд пересек земли Кемкирха и вошел на надел Атриталь, я понял, что больше склоняюсь к позиции Фарнира, чем к позиции Петера. Нет, препозитор был приятным собеседником, с которым можно было обсудить вопросы морали и этики, поговорить о месте человека в мире и предопределенности судьбы, но Фарнир на его фоне выглядел как… человек более современный. Конечно же, мужчина заблуждался во многом — как минимум, из его уст я услышал парафраз ошибочной теории эфира, об которую бились физики моего мира несколько сотен лет, и которая завела научное сообщество в серьезный тупик, пока от нее окончательно не отказались. Но вот в вопросах логики, медицины, биологии и базовой физики знания Фарнира меня поражали. Я не ожидал, что в этом мире меча и молитвы найдется человек или группа людей, которые познали реальность вокруг себя настолько глубоко.

Хотя чему удивляться, если в моем родном мире радиус Земли рассчитал с помощью двух палок еще то ли в третьем, то ли в пятом веке до нашей эры один ученый грек?

Но даже понимание, что интеллект — это явление вне времени и эпох, мне было немного странно слышать многочисленные здравые умозаключения, которые делал господин Фарнир. Хотя чему удивляться? Это был первый ученый, который повстречался мне в этом мире.

Чем ближе мы были к Херцкальту, тем больше нарастало нетерпение среди моих бойцов, и даже кони, казалось, стали идти более резво, словно чувствуя, что скоро окажутся в родных стойлах и на попечении умелых конюхов.

Пройдя треть страны, я наблюдал за окружающими пейзажами и убеждался, что Эрен была совершенно права.

В этом году снега не было, а кое-где даже зеленилась трава. Легкие оттепели сменялись легкими же заморозками, которые губительно влияли даже на деревья, не говоря уже об озимых посевах. Земля выглядела пыльной даже в минусовую температуру, а холод из-за сухого воздуха переносился намного легче, чем на борту тех же барж, которые шли из столицы в Гатсбури. Словно сама природа вокруг нас иссыхала и не желала делиться даже каплей влаги.

Люди вокруг этого, казалось бы, и не замечали, или делали вид, что не замечали. Бойцы были довольны тем, что переход в сторону Херцкальта выдался намного легче, чем путь в столицу, что для вечерних костров нужно заготавливать меньше дров и хвороста, что лошади не мерзнут по ночам, а людям не надо укрываться одеялами с головой, чтобы согреться. Также мои дружинники делились историями о подобных теплых и сухих зимах, и все приходили к выводу, что ранее такой погоды никто не видел. Но то ли не желая огорчаться раньше времени, то ли суеверно боясь накликать беду, никто вслух не проговаривал возможные последствия такой погоды, если по весне ситуация не изменится.

Абстрагируясь от трескотни Фарнира и активных попыток Петера обратить ученого мужа в культ Алдира, я размышлял над тем, чем мне предстоит заняться по возвращению домой. Письмо голубиной почтой мы Арчибальду отправили, и пусть мой заместитель и управляющий наделом был не в восторге от торга с варварами — все же, изначально в это дело был посвящен только Ларс — но мои приказы мужчина не оспаривал. Просто склонил голову и заметил, что варварам чужд здравый смысл и благородство, и если они почуют слабину, то попытаются усесться нам на плечи. Или начнут шантажировать возможными набегами, чтобы получать зерно просто так.

Я же набегов со стороны варваров особо не боялся. Пока все идет ровно, а когда наступят тяжкие времена, у меня вдоль всей границы надела уже будут стоять пограничные заставы, они же — сигнальные посты. Больше чем полсотни бойцов варвары на рейд собрать будут не способны, ведь у них если и были полноценные поселения и города, то далеко на севере, на берегу моря. Здесь же, в лесистом пограничье, стояли небольшие лесные деревеньки, которые выживали охотничьим промыслом и незамысловатой торговлей с более богатым и населенным севером и востоком этих территорий, которые примыкали к Лютедону и Шебару.

Кроме того, основной продукт, который поставляли мне варвары — это пушнина. Иногда они приносили охотникам разделанные и замороженные туши, но с учетом стоящей сейчас погоды это были крайне незначительные поступления. А какой будет следующая зима? Если холода будут недостаточно крепкими, чтобы мясо могло пережить транспортировку в замок, всякая надобность в их услугах отпадет, ведь меха, которыми я сейчас планировал расплачивался с Зильбеверами за зерно, совершенно потеряют в своей ценности. Налаживать международную торговлю? На востоке были свои каналы поставок меховых изделий с севера, кроме того там было более развито разведение овец, так что в материалах Лютедон и Шебар нуждались не так остро, являясь поставщиками полотна в Халдон. На юге меха вовсе были не нужны — Фрамия и Витезия также отпадали.

Логичным и понятным развитием событий был бы перенос производства консервов в пограничье, так сказать, если гора не идет к Магомеду, то Магомед сам придет к горе. Вот только варка консервов была не простым занятием, которое требовало обучения, сноровки и, что самое важное, использования дорогостоящего воска и наложения благословения Петера. И если последнее можно было перенести на этап транспортировки горшочков в Херцкальт, то вот доверять дорогостоящий пчелиный воск охотникам-собирателям… У меня не было веры в человеческую честность. Если я привезу несколько десятков килограммов дорогущего сырья в пограничье, его могут попытаться украсть, ведь это для меня воск был лишь ресурсом. Для простого человека даже десяток восковых свечей — огромное богатство, ради которого можно и рискнуть головой. И если я своим дружинникам и работникам замка доверял, потому что вынести имущество за стены проблематично, то вот каким-то охотникам, до которых еще два дня добираться верхом, у меня веры не было.

Если бы я был в сказке, то староста охотничьего поселения бы лишь широко улыбнулся и заверил меня, что все будет сделано в лучшем виде и мне, барину, не стоит тревожиться. Вот только вокруг меня была не наивная сказка, а вполне себе реальный, хоть и другой мир. Ситуация казалась патовой. Ровно до момента, пока я не утомился гонять по кругу одну и ту же мысль и не решил послушать, о чем на этот раз спорят Петер и Фарнир.

— Обучение отроков грамоте крайне полезный процесс! — заявлял ученый. — Вы, уважаемый препозитор, сами говорили, что Отец сотворил всех людей по единому подобию, а значит и каждый способен освоить и чтение, и письмо, и простейший счет не только до дюжины, но и до сотен или даже тысяч!

— Но Храм не может принимать всех желающих! — возразил препозитор. — Он обучает тех, кто будет нести волю Алдира и слово Отца, тех, кто будет служить во славу его! Да и зачем пахарю грамота? Он может прийти на службу и услышать все, что ему необходимо!

— Как это, зачем? — удивился ученый. — А составить документ? Или долговую расписку? Что, каждый раз бежать к стряпчему и платить медяк за то, чтобы он начеркал на бумаге пару строк? Или весточку отправить. Вот взять хотя бы служанку госпожи Гросс, Лили. Оторвали девушку от родни на другом конце страны, и даже если она попросил вас или меня написать весточку, что она сможет там рассказать? Только то, что можно показать чужим глазам, ведь родители-то у нее неграмотные, да и она сама тоже. И появляются грамотные посредники, они же нахлебники! И откуда ей знать, что в письме написано то, что обещано? Обучать нужно всех, кто готов к обучению!

— Невозможно это, господин Фарнир! — покачал головой толстяк. — Не знаю, как заведено там, откуда вы прибыли, но вот я прошел обучение при храме, и это стоило моим родителям немало серебра. Ведь мало того, что они лишились моих рук на ферме, так и стоимость моего содержания выросло в разы! А у рабочих людей каждая монета на счету, даже у таких зажиточных свинопасов, как мой батюшка с матушкой! Я когда привез с собой ларцы с тканями, что получил как долю с трофеев за поход на Атриталь, как они радовались! Серебра еще добавить хотел, но мне папаша мигом по шее дал, сказал, что негоже родителю с сына денег брать, раз нужды не имеет, брату младшему пришлось отдать…

— Это потому что Храм Алдира в три горла жрет, — ядовито ответил Фарнир, — да все нажраться не может, ибо забыли мужи, Отцу служащие, в чем цель их, исказили слово его…

— Господин Фарнир! — возмутился Петер. — Я многое могу стерпеть, но такое!..

— А разве нет? — удивился мужчина. — Ну вот сколько стоит койку при казарме держать, да чтобы отроки жили, как те же дружинники на довольствии. Вот скажите, милорд Гросс, сколько вы тратите на содержание каждого бойца, на столование там, на дрова?

От того, с какой скоростью Фарнир переключился с Петера на меня, я даже немного растерялся.

— Не знаю, — честно ответил я. — Надо считать, если прямо на бойца. Но, можно прикинуть. Два фунта хлеба, три пинты пива, три раза в день горячее с куском птицы или с салом, яйцо одно отварное даем каждому. Вот можно и считать. Два фунта хлеба это фунт муки. С десяти мешков зерна мы получаем девять мешков муки, то есть мне мешок муки в пятьдесят пять фунтов стоит чуть больше пяти медных монет со всеми расходами. Это сто десять фунтов хлеба и двести двадцать буханок хлеба, то есть хлеб на неделю для всей дружины требует двух мешков муки. Это значит, в неделю у меня уходит только серебряный на хлеб. Это два с половиной серебряных фунта в год… Столько же на пиво и на горячее. Думаю, содержание дружины обходится в фунтов восемь в год, без учета жалований.

Фарнир наблюдал за моими расчетами со все возрастающим восторгом, а когда я закончил, разразился тирадой:

— Это получается, что на три десятка крепких мужчин нужно пять серебряных и четыре медные монеты в год на столование! Округлим до шести серебряных! Но это же крепкие мужчины, которых милорд ценит и которым надо держать оружие в руках! Тем более, они свое жалование отрабатывают. И что, получается, если обучать отроков, да кроме занятий по письму и чтению давать им какую работу, чтобы содержали себя хоть отчасти, не найдется на каждого парнишку аль девчонку по серебрушке-другой на год? Чтобы он до конца жизни был грамотным и способным писать, читать и считать не только по костяшкам?! Вздор! Конечно же, пара лишних монет найдется! Вон, если милорд продаст своего коня, который стоит, я уверен, не менее фунтов десяти, ибо обучен идти под тяжелым всадником, да еще свою броню нести, он сможет обучить весь Херцкальт! Вот о чем я говорю!

Когда запыхавшийся и довольный собой Фарнир замолк, меня буквально осенило.

И почему я такой тупой? Точнее, почему я мыслю столь узко? Ведь решение это не было инновационным, так поступали еще в моем мире, да и здесь, думаю, такая практика имело место быть в высших сословиях. Но как добиться того, чтобы верность тебе сохранял простой люд?

Тем же вечером я решил обсудить свою идею с Эрен, ведь моя жена точно должна была что-то смыслить в местном образовании. Разговор я начал за ужином — когда мы с девушкой уселись возле небольшого костра, который отдельно для нас каждый вечер разводил Грегор. Тут же ставили ящики, которые накрывали попонами и тканью, превращая деревяшки во вполне комфортные барские топчаны. В ветреную или дождливую погоду на пути в столицу еще ставили небольшой шатер, более похожий на огромный зонт с прорезью в центре для дыма, но сейчас в этом не было надобности. Вокруг было так тихо, что, казалось, мы вообще находились в помещении, а не на открытом воздухе.

— Что ты хочешь начать? — переспросила супруга, когда я ей вкратце пересказал разглагольствования Фарнира, которые после моих расчетов стоимости содержания дружины длились еще добрый час.

— Я думаю открыть школу, — честно ответил я. — Для детей охотников и крестьян. Но в первую очередь, для детей охотников.

— Зачем? — удивилась Эрен.

— Образование это привилегия, а господин Фарнир наглядно объяснил и мне, и Петеру, что человек, способный к счету и письму… — начал я.

— Виктор, не юли, — перебила меня жена. — Я знаю, что ты человек прагматичный и просто так не станешь заниматься такими глупостями…

— Это не глупости, — покачал я головой, хитро глядя на Эрен, в надежде, что она догадается. — Просто я волновался, что для нормального производства консервов мне придется перенести производство в поселок охотников. Особенно в будущем году, если все будет так, как мы ожидаем. Это надо будет вывезти из замка дорогостоящие котлы, воск, приставить обученных людей… Это куча рисков, ведь я не уверен в этих людях, в охотниках.

— И как это связано с обучением отроков грамоте? — спросила Эрен, внимательно глядя на меня.

Я поднял брови, как бы показывая, что мне не слишком нравится своя собственная затея, но Эрен уже догадалась. Девушка сделала глубокий удивленный вдох, замерла, после чего медленно выдохнула.

— Не думала, что ты настолько коварен, Виктор, — улыбнулась моя жена.

— Не я такой, жизнь такая, — усмехнулся я.

— Ты хочешь набрать молодых заложников, как это делают в высшем свете, чтобы родители не натворили дел? — озвучила суть моего замысла жена.

— Заложники громко сказано… — поморщился я. — Я все еще разделяю взгляды господина Фарнира. Залог процветания надела и общества заключается, в том числе, и в образованности его членов. Массовое образование это не миф, а необходимость, к которой здесь еще не пришли.

— А на твоей родине пришли? — тут же спросила Эрен.

— Там с этим дела получше, — уклончиво ответил я. — Если просто отнять детей от семьи и запереть в пределах городских стен, мы нарвемся на осуждение и противодействие.

— А если затеять благое дело, да при поддержке препозитора… — продолжила Эрен.

— Главное концентрироваться не на самым способных, а охватить максимум семей, — продолжил я. — Принимать всех желающих.

— В город тогда будут ссылать самых больных и негодных, — ответила жена. — А самых ценных старших детей оставлять при себе.

— Этот вопрос надо продумать, — ответил я. — Но если нам удастся сманить по паре детей от каждого двора в поселении охотников, они сами будут следить за тем, чтобы с производством консервов все было в порядке.

— Ведь их дети будут у тебя под рукой… — задумчиво протянула Эрен. — План хороший, Виктор. Если сначала начать учить, в этом году, а поставить варку консервов у охотников только в следующем, когда они не будут ждать подвоха, а отроки втянутся в учебу, то может и получится. И общинников так можно будет прижать, уж больно они себе на уме. У меня только один вопрос.

— Какой же? — спросил я с усмешкой, но понял, что все не так просто. Взгляд Эрен сейчас был наполнен сталью, а выглядела моя жена очень серьезно.

— Если что-то пойдет не так, сможешь ли ты наказать детей за грехи их родителей? — спросила моя жена.

Да, определенно в моем плане было уязвимое место. План этот сработает только при условии, что люди будут уверены в том, что преступление и бегство от правосудия поставит под удар всех членов семьи без исключения, как это здесь и было принято. В это должны верить крепостные, в это должны верить вольные крестьяне, мастеровые и охотники. В то, что правосудие барона Гросса неотвратимо, должны верить и свято верят мои дружинники.

Но самое главное — в это должен верить я сам.

И вот на вопрос, который мне задала Эрен, у меня однозначного ответа пока не было.

Глава 5. Эрен

Дом, милый дом! Когда я увидела за пологом брички знакомые пейзажи, то едва не выскочила из кузова, словно простая девчонка, и не побежала в сторону замка, задирая юбки. Примерно те же эмоции испытывала и зеленая от тошноты Лили.

Беременность моей служанки стала неприятным сюрпризом. Нет, я не злилась на девушку за то, что она понесла раньше своей госпожи, мне было даже безразлично то, что я останусь без ее помощи — я уже достаточно окрепла в роли хозяйки Херцкальта, чтобы найти себе других помощниц с утренним и вечерним переодеванием. Раздражал меня тот факт, что она грубо проигнорировала мой прямой приказ — поберечься до нашего возвращения на север.

Нет ничего хуже безответственной женщины, это давно всем известно. Как страстный до кутежей и вина муж разрушает семью снаружи, так же опасна для своих родных и близких неосмотрительная жена изнутри. Лили проявила крайнюю неосмотрительность, хотя ее предупреждали, и я теперь не знала, как относиться к своей единственной доверенной служанке.

Во всех моих жизнях Лили была проста и жизнерадостна, жалостлива, говорлива и весьма доверчива. У нее всегда появлялись ухажеры — одни лучше, другие хуже — но никогда ранее она не проявляла подобного неуважения к своей госпоже Франческе.

Может, я была с ней слишком мягка, и она почуяла эту слабину? В любом случае, когда мы прибудем в город, они с Эриком сходят в храм и засвидетельствуют свой брак пред Алдиром. Но будут ли они праздновать, накрывать столы и как устроят свою жизнь — мне было безразлично. Раз уж Лили меня не слушалась, то и участвовать в ее дальнейшей жизни я была не намерена. Может, сделаю подарок, да и всё… Или просто дам серебра, тоже хорошее поздравление.

Я не была столь мелочна, чтобы за одну грубую ошибку выгонять ту, что всегда и во всех моих перерождениях тянулась ко мне, словно цветок к теплому летнему солнцу, но и поощрять подобные выходки я считала неправильным.

В итоге за недели размышлений, в которые я время от времени погружалась, оставаясь наедине с самой собой, я окончательно загнала себя в петлю противоречий и в итоге отмахнулась от решения этой проблемы, пока мы были в дороге. Разок поступлю так, как любил делать Виктор, пусть я сама и вычитывала своего супруга за эту пагубную привычку. Пусть с этим разбирается «Эрен из будущего», которая скоро приедет в Херцкальт, приведет себя в порядок, немного передохнет и будет способна здраво рассудить, что делать с Лили.

Уставшая и злая Эрен, которая трясется которую неделю в кузове брички, что-либо решать просто отказывалась.

Встречали нас так же, как и когда Виктор со своей дружиной вернулся из похода на Атриталь. Люд высыпал к воротам, махал руками и кричал приветствия. Догадаться о причинах радости людей было несложно: до праздника весны было еще два месяца, новогодний кутеж уже подзабылся, а развлечений зимой не так и много. Так что едва в город прибыл гонец, который сообщил о скором возвращении барона Гросса в свой замок, Арчибальд, да и все городские, начали приготовления к празднику. Мне даже не надо было выглядывать из брички, чтобы убедиться в том, что лотки на рыночной площади уже сдвинуты в сторону, а их место заняли крепкие длинные столы. Или что над трактиром поднимается пар от варки свежего пива для празднования, или что люди украсили дома и улицы пестрыми ленточками и венками из вечнозеленых еловых веток. Все это было совершенно очевидно, ведь предвкушение внеочередного празднования в столь унылый сезон витало в воздухе.

— Что думаешь на счет пирушки? — спросил Виктор прямо с порога покоев. — И может позвать слугу?

Муж только что вернулся из банной комнаты. Он обходительно уступил мне пойти туда первой, так что я уже давно обсохла после горячей ванны и даже почти высушила свои волосы, а сейчас не спеша перебирала вещи, раскладывая их по двум стопкам. Первая — в стирку. Вторая — в стирку и ремонт. Лили едва держалась на ногах, так что я отослала девушку и занялась этим самостоятельно.

— Сама справлюсь, — отмахнулась я. — Я жена пограничного лорда, а не изнеженная столичная барышня…

Виктор подошел ко мне сзади и, приобняв за талию, поцеловал в шею, отчего у меня по всему телу пробежали мурашки. Но я все же вывернулась из его рук и продолжила заниматься своими делами. Муж тихо хмыкнул, что означало в подобной ситуации только одно — когда мы вечером ляжем в постель, он повторит свои поползновения и лучше бы мне быть к этому готовой. Впрочем, на это я и рассчитывала.

— А касательно праздника, людям надо расслабиться, — продолжила я, перебирая одежду. — Они же не дураки, сами все видят, да и сами помнят про знамение. Пусть отдохнут, пока не наступили тяжкие времена.

— Не будут ли они жалеть о потраченных продуктах и деньгах? — спросил Виктор. — Я пока ехал, пытался в уме прикинуть, когда станет совсем плохо. Многие дотянут до следующего лета впроголодь, но если мы не откроем хранилища, то будет совсем тяжело… Особенно тем, у кого небольшие семьи.

— К чему ты ведешь? — спросила я, чувствуя, что Виктор что-то недоговаривает.

— Если мы будем кормить учеников, то уже к осени школа станет крайне привлекательной для многих.

— Но тебе нужно, чтобы туда отдали детей охотники, — возразила я. — А они меньше зависят от хлеба, чем селяне.

Виктор замер, после чего молча пошел переодеваться.

Я видела, как глубоко задумался мой муж. Не сказать, что мои слова стали для него откровением, но одно дело — думать о чем-то самому, а совсем иное — услышать эту же мысль от другого человека.

Затея Виктора по распространению грамотности была хоть и сомнительная, но я чувствовала в ней какую-то силу. Все люди, проходившие обучение при храме или купеческих гильдиях были более успешны по жизни, чем их неграмотные собратья. Ведь письмо и чтение, это вопрос не только знаний. Это дисциплина, умение постигать новое, умение мыслить иначе. Такие навыки дорогого стоят и позволяют не просто выгоднее вести дела и хозяйство, но иначе смотреть на мир вокруг себя. Там, где для неграмотного стоят лишь закрытые двери, для человека мало-мальски обученного счету и письму открывается целое поле возможностей.

И касалось это не работы в храмах или конторах — эти места уже давно заняты и расписаны. Но тот же возница, способный прочесть вексель самостоятельно, в глазах мельника или крестьянина намного более ценный работник, чем его неграмотный товарищ. Крестьяне, способные рассчитать, сколько им нужно зерна для расширения хозяйства, или строители, которые не идут к писарю за счетом материалов для большой стройки. Нет, каждый строитель знал, сколько нужна камня и досок для постройки обычного дома, но все это были лишь приблизительные цифры. Грамотность дает точность, а точность — эффективность. И мы, как северные лорды, должны стремиться к наибольшей эффективности. Как любил говаривать Виктор, наш путь — это выжимать воду из камня. И тут я была с ним согласна. Там, где другим лордам достаточно бросить клич и предложить налоговые послабления для переселенцев, или же просто распахать больше земли под трехполье, нам приходилось изворачиваться и искать способы обойтись теми немногими людскими ресурсами, что были в наличии.

Да, люди — главная ценность надела. Раньше я тряслась над сребром вместе с моим супругом, высчитывала каждый медяк и каждую четвертушку, чтобы свести столбцы в учетных книгах, чтобы найти, где можно выкроить и сэкономить, чтобы укрепить наше благосостояние. Но сейчас, когда мы привезли в город четыре ларца, доверху забитые монетами — то есть в разы больше, чем увозили с собой в качестве налогов — проблема денег отошла в тень.

Нет, я продолжу сводить наши приходы и расходы, скрупулезно, как истинный храмовый ученый, следить за каждой серебрушкой, ушедшей из нашей казны. Но теперь, вместо нищеты, перед нами возникла другая угроза — мы могли остаться сидеть на ларцах с серебром с вымершим от голода наделом. И это нужно было как-то решать.

Ведь деньги — не такая уж проблема. Виктор доказал, что умеет зарабатывать, как головой, так и мечом. У нас теперь были связи с Зильбеверами, одной из богатейших семей востока Халдона, и как бы мне не было от этого грустно, Виктор всегда сможет обратиться к Фридриху за ссудой. Возможно, даже без гарантий имущества или большого процента в рост, ведь на фоне Зильбеверов наши расходы ничтожны.

Но людей так просто взаймы не возьмешь, людей за год-другой, как зерно, не вырастишь. И самое главное — не приучишь их жить под властью Гроссов, а мы были довольно странными лордами, прямо говоря.

Так что когда Виктор уже переоделся и уселся проверить записки, которые ему принес Арчибальд, едва мой муж переступил порог замка, я вернулась к разговору о школе:

— Возможно, есть способ сманить детей охотников в школу, — начала я.

— И какой же? — тут же, без какой-либо паузы спросил Виктор.

Очевидно, идеи у моего мужа закончились, и он ждал моих предложений.

— Марко обучался в королевском университете в Патрино, — начала я. — И там было несколько разных направлений обучения для отпрысков семей с разным достатком и из разных регионов.

— Факультеты? — тут же уточнил мой муж. — Предлагаешь организовать специалитет?

— Предлагаю не просто учить детей грамоте, а давать им еще что-то, как делают в королевском университете, — ответила я, пораженная, как быстро мой муж схватил эту мысль.

Может, на его родине тоже есть такие учебные заведения, да он не помнил?

Виктор отложил в сторону записку, которую сейчас изучал, и опять погрузился в глубокую задумчивость.

— Цеховые не позволят учить чужих детей чему-то особенному, что касается ремесла, — начал мой муж.

— Но это могут быть и не цеховые секреты, — возразила я.

— А что тогда? Тут у каждого есть своя профессия и занятие.

— Но есть сословие, в которое можно перейти как охотнику, так и землепашцу, — намекнула я.

Виктор замер, глядя на меня, а потом осторожно продолжил:

— Предлагаешь учить детей ратному делу? Военное училище?

— Тем же охотникам приходится нелегко, они живут бок о бок с варварами, а сражаться с человеком и зверем это разные вещи, — ответила я. — Ты и сам должен это понимать.

Это было беспроигрышное предложение, которое будет поддержано всеми представителями третьего сословия Херцкальта. Ратное искусство — вещь, которая требует отречения от своих корней и перехода в воинское сословие. Для простого человека существовало только два способа стать представителем воинского сословия — пройти отбор в королевские войска простым пехотинцем, где была перспектива выслужиться до какого-нибудь незначительного командира с призрачной надеждой получить низший титул за подвиги на поле боя, либо же податься в наемники. Оба пути не предполагали возвращения к старой жизни, это как уйти во служение в храм Алдира.

Но если Виктор сможет организовать школу, где детей будут обучать грамоте и основам, где тех же отпрысков охотников научат работать копьем не только против кабана, волка или медведя, но и против северного соседа с таким же копьем в руках, у нас может что-то получится.

Единственная причина, по которой людей массово не обучали сражаться — угроза вооруженных бунтов. В сытых центральных регионах крестьянин, умеющий держать в руках копье и сражаться в строю — угроза для своего лорда и его дружины. Но мы были в пограничье. Я хорошо помнила, как опустел замковый арсенал во время междоусобицы с Атриталем, как мужчины и юноши, еще вчера занимавшиеся ремеслами, натянули побитые ржой кольчуги и взялись за копья, чтобы подниматься в дозоры на городские стены.

Близость Фронтира меняет восприятие и потребности. Если в землях Зильбеверов лорд господствует над жителями своего надела, то здесь, в землях Гроссов, мы защищаемся вместе с людьми. От варваров, от других лордов, даже от зимы и непогоды. Север заставляет быть более дружным с соседом, заставляет смотреть не только за своим благополучием, но и за благополучием ближнего.

Да, изначально порыв Виктора открыть школу имел под собой низменную подоплеку, он это делал для того, чтобы обезопасить будущее производство консервов. Но сейчас он без опаски мог передать опасные для других лордов знания жителям надела, не боясь, что потом эти же жители поднимут его на копья. Тем более даже обученный сын охотника или крестьянин никогда не сравнится с дружинником, который прошел закалку реальными боями. Пока бойцы Виктора подчинялись ему и уважали его авторитет, нам ничего не грозило. Так эта ситуация виделась мне, так я ее хотела показать мужу.

В итоге Виктор пришел к тому, что эту идею нужно будет обсудить как с Арчибальдом, так и с представителями мастеровых. Он уже придумал, под каким видом все это подать людям — что лорд более не хочет оставлять без надежной защиты город, будь то визит в столицу или рейд на север. А значит, потребуется обучить достаточное число юношей и, возможно, девушек, как защищаться в случае нападения, когда барона Гросса и части его дружины нет в замке.

Время у нас еще было, школа могла потерпеть и до лета, а то и до осени, тем более, никто не отправил бы детей обучаться грамоте посреди сезона, когда хватает работы и каждые руки на счету. А после пахоты, которая была не за горами, будут огороды да сенокос, сбор ягод и грибов, потом жатва… Во всяком случае, люди так планировали свой год. Я то понимала, что все посевы погорят, и жать толком будет нечего, но это знание ничего не давало. Стоило просто подождать.

Праздник, который организовал Арчибальд, конечно же не мог сравниться с тем пиршеством, которое закатили горожане по случаю победы Виктора над бароном Фитцем, но месячную выручку трактирщица за счет продажи свежего пива сделала, в этом я даже не сомневалась. Настроение у людей было пограничное: кто-то пытался веселиться, петь и плясать, другие же тихо выпивали и беседовали, переходя от стола к столу.

Устроили небольшой пир и в стенах замка. Как уже было у нас заведено, кроме дружинников за столы позвали видных городских мастеровых и общинников с семьями. Как сказал Виктор — чтобы показать единство всех представителей надела. Мой муж за последний год понял, что крестьянская община крайне непроста, и что этим людям надо постоянно напоминать, на чьей земле они живут и кого должны называть лордом. Несколько раз к нашему столу подходили мужчины, кланялись, выражая свое почтение и радость, что барон и баронесса вернулись в замок целыми и невредимыми.

— Надо на следующей неделе, как разгребемся, устроить судейский день, — шепнул мне Виктор. — Видишь, как мнутся…

— Вижу, — кивнула я. — Арчибальд говорил о каких-то проблемах?

— Ничего необычного, видимо, люди хотят о чем-то попросить миледи, — усмехнулся мой муж. — Выслушаешь?

— Этим должен заниматься лорд, принимать просителей. Или его заместитель, — напомнила я.

— А ты забыла? Ты же третий заместитель отряда Гросса, казначей, писарь и… Ай!

Я не дала мужу закончить и больно ущипнула этого нахала за бедро. Виктор же продолжил улыбаться во все зубы, наблюдая за моим смущенным видом. Хоть у нас было все хорошо, но вспоминать времена, когда мой супруг избегал меня и засыпал, отвернувшись спиной, было все еще постыдно. А он при таком количестве людей посмел меня смущать!

Стараясь успокоить сердцебиение и дыхание, чтобы щеки не налились румянцем, я сделала пару глотков вина.

— И чем ты собираешься заниматься, пока я буду сидеть и выслушивать жалобы? — прямо спросила я.

— Я хотел съездить проверить мельницу, — честно ответил Виктор. — И заодно выгулять нашего ученого гостя.

— Фарнира? — удивилась я. — Он же собирался отправиться в путь только по весне, а так остановился в городском трактире.

— Остановиться то остановился, — кивнул муж. — Но в замок я ему вход разрешил. И он уже успел набиться в попутчики, как узнал о моих планах, я даже и не понял, как и когда согласился…

— Будь осторожен, — серьезно ответила я, окидывая взглядом зал.

Пусть господин Фарнир и был вхож на королевский бал, но от присутствия на этом пиру мужчина почему-то отказался. Сослался на занятость.

— Знаешь, лучше он будет со мной, чем я оставлю его в городе без присмотра, — ответил супруг, делая глоток вина. — Да и может смогу наконец-то с ним нормально поговорить. А то пока рядом был Петер, эти двое бесконечно грызлись, как две псины…

После возвращения жизнь пошла своим чередом, а за несколько дней мы управились с делами, которые требовали нашего неотложного участия, хотя таковых было немного. Арчибальд все устроил просто отлично. На последнем этаже донжона вовсю варили консервы, как и приказал Виктор, тем более после нового года температура все же упала, и пусть снега все еще не было, но морозы встали достаточно крепкие. А это означало, что поставлять разделанные туши прямо от пограничья на замковый двор можно было без всяких проблем и опасений, что мясо испортится в пути. Пушнину Арчибальд тоже собирал и готовил к отправке Зильбеверам. Я не жалела об упущенных прибылях, как не жалела в случае с подарками королю на Новый год. Все равно, за несколько лет меховые шкуры без должной обработки и ухода потеряют товарный вид, а сейчас, когда пушнина была в цене, за нее можно было выручить хлеба, железа, инструментов и тканей.

После того памятного разговора, когда муж принял мою ложь и существование моей тайны, его отношение к моим пророчествам радикально изменилось. Сейчас Виктор не шел на полумеры — он полноценно готовился к голодным временам так, будто бы сам вместе со мной прожил девять жизней. Исчезли обсуждения, ушли сомнения. Остались только дела, которые были направлены на выживание нашего небольшого уголка мира, который мы вместе с ним называли теперь нашим домом.

Глава 6. Виктор

Всего неделю я провел в Херцкальте, а столица за это время превратилась в какое-то далекое и незнакомое место, где я будто бы был много лет назад. Приветственный пир быстро закончился, и еще быстрее начались трудовые будни. Лордом вообще быть непросто. Как оказалось, аристократ вечно завален работой. Если не бумажной, то надо делать обходы замка и городских укреплений, если не делать обходы, то надо проводить встречи с мастеровыми и купцами. Если не проводить встречи, то стоит заняться хозяйственными вопросами. А если уж и по хозяйству все сделано, то самое время устроить учения с дружиной или нанести визит в удаленные районы. Ну а как только ты выедешь из города хотя бы на три дня, как раз накопится дел из всех предыдущих категорий, то есть можно будет начинать все заново: бумаги, обходы, встречи, хозяйственные вопросы, а там и новый объезд владений тут как тут.

Иногда я задавался вопросом, а где, собственно, обещанные мне пиры, разврат и веселье, с которыми ассоциируется жизнь аристократа в моем мире? Потому что я сейчас чувствовал себя не лордом и человеком, которому все кланяются, а директором захудалого ООО «Херцкальт», деньги для финансирования работы которого мне пришлось брать в микрозаймах или у бандитов, потому что в приличных банках меня на порог не пускают — рожей не вышел.

Сейчас мне требовалось посетить мельницу по двум причинам. Первое — я все равно хотел посмотреть, как идут дела и как переносят первую зиму конструкции. Лёд коварен, замерзшая вода могла порвать плотину или повредить механизмы, так что убедиться лично, что стратегический объект находится в полной безопасности, было просто необходимо.

Второе — нужно было обозначить строительство укреплений, которые требовалось возвести перед началом голода. Я решил безоговорочно верить Эрен, так что оставлять мельницу без присмотра было нельзя. Нужно поставить частокол, нарыть вал, подготовить дозорные секреты. Постоянную службу на мельнице с лета будут нести шесть человек из дружины и вдвое больше ополченцев, которых я думал набрать из вольных селян и бывших городских стражников, численность которых я солидно сократил в прошлом году, заменив их своими дружинниками. Итого пятнадцать-восемнадцать человек для круглосуточной охраны мельницы и складов — более чем достаточно.

Предложение Эрен обучать детей ратному делу было обоюдоострым, но я не сильно волновался по этому поводу. Даже проржавевшее копье и старая кольчуга стоили непомерных денег, а арсенал находился на верхнем этаже донжона и чтобы захватить его во время бунта, требовалось целиком захватить замок Херцкальта. По сути, опасаться обученных ратному делу людей, это то же самое, что опасаться человека, умеющего стрелять, но не имеющего при себе огнестрельного оружия. Навык не трансформируется в инструмент — и тут у меня было подавляющее преимущество и тотальный контроль.

Да и опасаться мне нужно не своих жителей. Обучать людей сражаться, превращая Херцкальт в маленькую иномирную Спарту — отличный способ выжить в грядущие непростые времена. Ведь когда голод шарахнет по Атриталю, нищие потянутся во все стороны. Часть беженцев мы сможем принять, низведя их до состояния крепостных, а вот всех остальных придется прогонять.

У меня не было фантазий о том, что я стану спасителем и тихой гаванью для жителей Атриталя, Вусбурга или какого-нибудь более далекого Кемкирха или Сильдорфа. И хоть мы были малы и бедны, зерна, с учетом того, что купил для себя старший Мордел и груза, который прибудет от Фридриха, хватит примерно на следующие пять лет, если число ртов не будет расти. Если же население Херцкальта удвоится за счет беженцев — впроголодь надел протянет три года. Но удвоение численности населения — это всего пятьсот человек. Судя по налоговым данным, на наделе Атриталь проживало минимум две, а то и три тысячи жителей. Население Вусбурга было и того больше — все четыре тысячи душ, а Кемкирх населяло еще столько же. О размерах Сильдорфа я был не в курсе, но и там жителей должно было быть кратно больше. И это только северные приграничные наделы. Если спуститься дальше на юг, к тому же Дуримору, то там относительно Херцкальта цифры населения вовсе взмывали в небеса. Все семь, десять и более тысяч человек на надел. Даже если пять процентов семей во время голода двинут не на юг, а на север, в Херцкальт, почти всех мне придется прогнать.

Еще не внушал доверия мне лорд Кемкирха. Он точно затаил на меня обиду за убийство его латников, тела которых я даже не вернул — все погибшие в бою с бароном Фитцем были настолько изуродованы нашими чудовищными по силе ударами, что тела пришлось там же и сжечь, вне зависимости от статуса и происхождения. А ведь это были какие-то дальние родственники соседа. Так что у меня стоял вопрос исключительно «когда», а не «если». Когда на меня нападут ради зерна? Когда меня попробуют на зуб, польстившись на мои предусмотрительно забитые провизией амбары?

Так что надо готовиться, надо окапываться. Строить укрепления вокруг мельницы, расставлять дозоры и сигнальные костры, обучать и вооружать людей. Если Эрен боялась смерти людей от голода, то я опасался совершенно других вещей. Мародерства, набегов, внутренних конфликтов и, конечно же, болезней.

Там, где есть недоедание, сразу же открывается простор для болезней. Организм слабеет, иммунитет падает и вуаля — у тебя целый надел не просто голодных, но и больных людей. А учитывая, что антибиотиков тут нет, а молитва Петера не всесильна, эта проблема волновала меня куда сильнее возможной нехватки зерна. Ведь зерно теперь можно было напрямую купить у Фридриха — граф Зильбевер был отличным поставщиком, к которому не каждого купца допускают — а вот как поддерживать коллективный иммунитет… Особенно в ситуации, когда в город начнут прибывать первые беженцы.

Я все же буду принимать людей, это факт. Не потому что я весь такой из себя гуманист — все гуманистическое во мне умерло еще в больничных коридорах и на комиссиях по инвалидности, когда я осознал, насколько жестоки и бессердечны бывают люди. Но если я смогу принять мастеров, кузнецов, строителей — то есть тех, кто составляет костяк городского населения и по кому голод ударит в итоге больше всего, ведь крестьяне смогут хотя бы обдирать кору и варить крапиву, в отличие от горожан — я буду только в плюсе. Да, это будет проходить на моих условиях, с подписанием кабальных трудовых договоров, наподобие того, который подписала когда-то Лили с графом Фиано и потом со мной, но только с более жесткими условиями по отработке. Для этих же людей придется строить бараки казарменного типа — расселить их в отдельное жилье не получится — и все это надо будет как-то втиснуть в пределы замковых стен Херцкальта или прямо возле городских ворот, чтобы беженцы могли укрыться в случае нападения.

Да, это было жестоко, это было по-своему бессердечно, это было почти грязно. Но я считал, что это будет для людей отличной сделкой: я спасу их жизни, а взамен они останутся на моей земле, будут работать и платить налоги, когда все наладится. Конечно же, будут и те, кто сбежит, но это была проблема столь далекой перспективы, что я даже не хотел о ней задумываться.

Будущее Херцкальта — промышленное производство, а не сельское хозяйство. После знакомства с Фридрихом, будь моя воля и гарантии от Зильбеверов, что они будут поставлять хлеб по фиксированной стоимости по товарному бартеру, я бы вовсе упразднил земледелие на своем наделе, оставив только горстку самых успешных и крепких кулацких семей, а остальных бы загнал в мануфактуры и ремесленники. Это было бы намного правильнее и что самое главное — выгоднее для всех.

И когда-нибудь я так и сделаю, если доживу. А сейчас нужно решить, как я буду защищать свой главный промышленный актив от грядущих угроз…

— Милорд, вы очень задумчивы, — заметил господин Фарнир, который ехал рядом со мной, практически стремя в стремя.

— Меня беспокоит погода, — прямо ответил я ученому. — И будущее озимых и весенней посевной.

Мужчина внимательно меня выслушал, окинул взглядом унылый грязный пейзаж вокруг, будто бы и не нужны тут были никакие слова. Окружающая действительность говорила сама за себя.

— Природа чудит в последние годы, — расплывчато ответил Фарнир. — Проблемы есть не только в Халдоне, милорд Гросс. Различной силы катаклизмы терзают и другие обитаемые земли. Словно сам мир выкручивает в судорогах.

— Вы говорите так, будто бы мир вокруг нас живой, — усмехнулся я. — И наверное, вы в чем-то правы.

— Какое интересное мнение, — невесело усмехнулся мужчина. — Но ткань мироздания и впрямь почти что жива. У нее есть свое дыхание, просто не все его слышат.

— Давайте без философских дебатов. Мне хватило ваших споров с Петером, — резко сказал я.

— Ох! Извините! Понимаю, что сейчас не лучшее время для подобных разговоров… — Фарнир чуть поерзал в седле, оглядываясь по сторонам. — Но я очень благодарен вам, милорд, что позволили поехать вместе с вами. До весны я заперт в городе, но очень хотелось осмотреть северные земли.

— Что вы ищите, господин Фарнир? — прямо спросил я.

Этот вопрос следовало задать еще в Патрино, но момента так и не представилось. А сейчас вот, вроде как, пришлось к слову.

— Свидетельства тех самых катаклизмов, о которых я упоминал, — ответил ученый. — Я знаю, что проблемы проистекают с севера Халдона, осталось понять, в чем именно дело…

— Вы считаете, что здесь есть что-то, что способно так влиять на погоду? — я с удивлением повернулся к своему попутчику.

Фарнир, обычно вертлявый и льстивый, сейчас выглядел максимально собранно и серьезно.

— Я это знаю, милорд Гросс, — сурово ответил мужчина, глядя мне прямо в глаза. — Я это знаю.

— Так что вы ищите?

— Когда найду, пойму, — пожал плечами Фарнир. — Что-то, что выкручивает саму ткань мира наизнанку, вот что я ищу. Аномалию.

Я задумался над словами ученого иностранца. То, что способно влиять на погоду и вызывать катаклизмы не только в Халдоне, но и на соседних континентах, которые были, скорее, по размеру острова? На ум мне пришла только одна идея.

— Может быть, вы ищите вулкан? — спросил я.

— Что ищу?

— Вулкан.

— Впервые слышу это слово. О чем вы, милорд?

— Гора, извергающая пламя и пепел.

— Ах, вы про это? — уточнил Фарнир. — Нет, в этой части света нет кузниц Алдира. Да и если бы Отец начал ковку, небо заволокло пеплом и дымом на многие мили вокруг. Но предположение хорошее, вы крайне проницательны.

До мельницы мы добрались без особых происшествий. Вместе с нами шли и простые телеги, возницы которых доставляли из городских хранилищ зерно на помол. Были среди них и несколько человек из Атриталя — южный сосед, за неимением альтернатив, молол зерно на моем наделе.

Я не слишком душил южан ценами, приказал устанавливать такие расценки, чтобы атритальцы платили за муку столько же, сколько она им стоила ранее, пока я не уничтожил обе водяные мельницы, стоящие на Херцфлюссе. Это организовать было несложно: производительность моего производства была минимум раз в пять-шесть выше, чем у любой мельницы с нижним приводом колеса, так что запаса мощности хватало и на мой надел Херцкальт, и на половину Атриталя, потребности которого сейчас удовлетворялись на моем производстве.

За время моего отсутствия в городе Арчибальд привел в порядок городской причал и организовал прямую паромную переправу, установив механизмы на обоих берегах реки. Вышло это строительство в копеечку — веревки понадобилось огромное количество, да и сами барабаны приводились в движение за счет тягловой силы волов, но оно того стоило. Сейчас Херцкальт полностью контролировал как дорогу к мельнице, так и сплав вниз по течению, на север, то есть проскользнуть на барже посреди ночи, не нарвавшись на паромные канаты, было физически невозможно.

Конечно же, из-за постоянного контакта с водой, веревки довольно быстро придут в негодность, но выбора особо у нас не было — или так, или тащиться десяток километров вверх по течению, откуда придется возвращаться обратно на север. Еще до своего отбытия в Патрино, на этапе строительства, я посчитал, что временные затраты возниц, работа которых оплачивалась поденно, с лихвой компенсируются экономией, которую давал паром. Даже с учетом стоимости переправы каждой телеги с животными. А вырученных денег в итоге как раз хватит и на содержание волов, и на оплату работы паромщиков, и на дальнейший ремонт и модернизацию переправы, еще и небольшая прибыль останется. Так что паром был установлен вблизи города, буквально в десяти минутах верховой езды от замковых стен.

Благодаря этому нововведению прибыли мы на мельницу едва стемнело — на четыре часа раньше, чем обычно.

На месте установки мельницы нас встретил небольшой поселок, более похожий на поселок старателей. По моему приказу тут начали разработку леса — надо было расчистить пространство вокруг мельницы, чтобы дать в будущем дозорным обзор, так что здесь зимовала целая артель лесорубов, которых пригласили из того же Атриталя. Тут же были наемные батраки из местных — бедного крестьянства и просто, вольнонаемные работники, что не желали или не могли себе позволить прохлаждаться зимой, и которые ради небольшого жалования и столования оставили свои дома по кличу Арчибальда.

Древесина, заготавливаемая лесорубами, аккуратно ошкуривалась и складировалась тут же, возле мельницы. Из этой довольно прямой и крепкой сосны уже по весне начнется строительство частокола, дозорных башен и укреплений вокруг мельницы. Еще часть древесины сплавляли кругляком по притоку Херцфлюсса и поднимали обратно в город, используя бурлаков и волов, а иногда и лошадей. Благо, рабочих животных сейчас на наделе хватало. Была тут и небольшая мобильная пилорама под наспех собранным навесом на другом берегу от мельницы. Здесь разгоняли лучшие стволы на доски, используя для этого большие лучковые пилы. Предварительно ошкуренное бревно укладывалось под углом на огромные козлы, после чего один пильщик забирался наверх, а другой брался за раму пилы снизу.

Конечно же, едва я увидел эту конструкцию, то сразу же захотелось присобачить к водяному колесу второй вал и дать привод для водяной пилорамы но, уже столкнувшись с инженерными вопросами, я понимал, насколько это нетривиальная задача. Начиная от того, что пила потребуется ленточная, механизм будет напоминать таковой в швейной машинке, ведь дисковую пилу использовать не получится из-за недостаточности оборотов, а сам механизм не будет отличаться большой точностью, ведь бревно надо будет как-то подавать на полотно. И в итоге вместо ровных и красивых досок на выходе получится кривое «нечто», которое нормальный столяр или дровосек в этом мире не повторит даже в пьяном угаре. Потому что даже в полуобморочном состоянии у него выйдет лучше и ровнее.

Поэтому пильщик с узкой лучковой пилой верхом на заготовке выглядел пока как наиболее эффективный вариант. Моя же задача, как лорда, была простой — обеспечивать этих людей провизией, расходниками и следить за тем, чтобы кузнецы вовремя выполняли свою работу по ремонту и заточке пильных полотен. Ни о каких твердосплавных зубцах и напайках здесь слыхом не слыхивали, так что пилы имели огромную разводку и часто приходили в негодность, но альтернатив им не было — приходилось обходиться тем, что есть.

Да и кроме пилорамы у меня были другие заботы, о которых, едва мы разгрузились, мне сообщил мнущийся с ноги на ногу мельник.

Крепкий плечистый мужик с густой окладистой бородой выглядел одновременно утомленным, печальным и напуганным. Я частенько видел, как люди нервничают в моем присутствии, но тут было что-то еще. И ведь состояние мельника заметил не только я один. Время от времени на него поглядывали и мои дружинники, и господин Фарнир, который сейчас почему-то и на шаг от меня не отходил, хотя на привале, едва мы остановились, чуть ли не вприпрыжку ускакал в ближайший подлесок «на разведку». Может, дело было в том, что вокруг стало совсем темно, и мельничный двор освещался светом масляных фонарей, факелов и нескольких костров. Или же просто ученый устал с дороги.

— Милорд! Барон! — мужчина шагнул вперед, опустив взгляд. — Позвольте!

— Что такое уже? — спросил я, делая шаг к мельнику.

— Простите, что сразу к делу, милорд, но распорядитесь собак прислать! Мочи нет! — тут же выпалил мельник. — Третий день не спим!

Я же заметил, что все люди, что работали тут — грузчиками, дровосеками или пильщиками — сейчас внимательно наблюдали за этим странным разговором.

— Собак? — удивился я, а мой следующий вопрос потонул в протяжном вое, эхом прокатившимся по всему окружающему лесу.

— Как интересно… — выдохнул за моей спиной Фарнир. — Слышите? Не меньше двух дюжин глоток. Огромная стая…

Я же с напряжением наблюдал, как вздрагивает от волчьего воя мельник, как замерли от холодящего кровь звука дровосеки и пильщики, как озираются прибывшие со мной люди и как нервно дергают ушами кони.

Херцкальт был удаленным и глухим наделом. Нищим, холодным, но довольно просторным. И места на нем хватало не только людям. Скорее, тут мы были гостями, нежели хозяевами. А вот истинные владельцы этих земель сейчас дали о себе знать, и этот вой не сулил ничего хорошего. Ведь доносился он будто бы над ухом, и мне не надо было быть профессиональным охотником, чтобы буквально шкурой почувствовать, как можно было бы перевести этот звук на человеческий язык.

А перевод был крайне прост и понятен. Волки выли одно-единственное слово, которое не сулило нам ничего хорошего.

И это слово было «голод».

Глава 7. Виктор

— Какое интересное развитие событий… — протянул господин Фарнир.

— Не вижу ничего увлекательного в этой ситуации, — прокомментировал я.

По моему приказу дружинники стали готовить факелы и вязать простые сети, распуская канаты на бечеву. Среди нас охотников не было, но знающие мужики сказали, что такое поведение для санитаров леса нетипично. Ведь по черной земле, то есть в бесснежную погоду, передвигаться им легче, а значит легче и охотиться на крупного зверя типа косуль. Если бы зима была снежной — это уже другое дело и другой разговор.

Но то, что такая крупная стая подошла к человеку, и уже которую ночь осаждает мельничный лагерь, говорило об одном: что-то в лесу пошло не так, что заставило волков пойти на столь отчаянный шаг.

— Это интересно с точки зрения причин их поведения, — без запинки продолжил Фарнир, вместе со мной наматывая на палку промасленную ветошь, превращая эти два объекта в простенький факел. — Я вот сижу и размышляю, что могло заставить столь умных и осторожных хищников прийти сюда?

— Я не думаю, что дело в вашей аномалии, — ответил я мужчине, не отвлекаясь от работы. — Я привык к тому, что наиболее простое и логичное объяснение обычно самое правильное.

— И какое же у вас есть объяснение? — тут же вцепился в мои слова Фарнир.

— Любое другое, кроме аномалий, — ответил я. — Может, медведи не впали в спячку и разогнали всю дичь своими шатаниями. А может, косулям стало легче убегать, а мелкой живности не хватает. Или охотники, что ведут промысел по моему заказу, перестарались… Масса естественных причин.

Фарнир на мои слова ничего не ответил — только покачал головой.

Я же сейчас жалел, что не взял с собой Грегора и полный доспех — отправился в обычном поддоспешнике, кольчуге и плаще, как и все остальные дружинники. Да и то, натянул на себя тяжелое железо скорее по привычке, а не потому, что боялся нападения. Сейчас же все сложилось так, что полная латная броня мне бы очень пригодилась, но она осталась в замке, вместе с моим оруженосцем. Ведь зачем мне тащить Грегора на мельницу, если ему не нужно будет выполнять свою основную функцию? Прислуга была мне не особо нужна, а погреть для меня воду или помочь умыться, поливая из кувшина на руки, может кто угодно, даже господин Фарнир.

Чем темнее становилось вокруг, тем сильнее был волчий вой. Бывает вечером момент, когда солнце уже зашло, а луна не поднялась. В современном городе, да даже в Херцкальте, где через ставни пробивается свет каминов и лучин, это не слишком заметно, а вот посреди глуши, в которой стояла моя мельница, этот отрезок времени ощущался особенно явно.

— Сейчас не полезут, — тихо проговорил Фарнир. — Еще рано.

— Дело говорит господин ученый, — поддакнул один из дружинников. — Я на хуторе вырос, милорд, там зверье часто заходило. Волки долго воют и кружат, а нападают глубокой ночью, когда жертва уже измотана до отупения…

— Значит, у нас есть еще два-три часа точно, — ответил я, не обращаясь ни к кому конкретному.

Бойцы, которые сидели вокруг костра и тоже готовились к охоте, только сосредоточенно закивали. Дровосеки и работники мельницы держались чуть в стороне. Их задача была простая — разжечь по сигналу как можно больше костров, взять факелы да рогатины, которых было тут с избытком после зачистки сосновых ветвей, да идти шеренгой за нашими спинами, прикрывая тылы.

Провозились мы до глубокой ночи, и когда все было готово, вой внезапно стих. Давящее чувство, что на тебя кто-то смотрит из тьмы, словно испарилось, даже дышать стало легче.

— И вот так каждый раз, — пожаловался мельник. — Милорд, каждый раз, как только хватаемся за рогатины да факелы, эти твари бегут, словно железо чуют.

Я с любопытством посмотрел на изнуренных бессонными ночами мужчин, что трудились на мельнице, потом — окинул взглядом своих серых от усталости бойцов.

— Выставить дозоры, сложить костры. Поддерживать огонь до утра… — начал раздавать я команды.

Бдительность терять нельзя. А учитывая, что часть людей сейчас должна ночевать под простыми навесами, ведь мест в наспех вырытых землянках на всех не хватало, эти меры предосторожности были еще и недостаточными.

В итоге возницы и половина бойцов улеглись в кузовах телег, которые мы накрыли парусиной, словно это были брички. От острых когтей и клыков оно не защитит, но вот от внезапного нападения — убережет. Каждый взял по два одеяла, а сами телеги мы выстроили кольцом вокруг огромного костра, создав некоторое подобие вагенбурга. Использовать телеги в бою подобным образом тут еще не научились — насколько я помнил, это было изобретение восставших горожан против аристократов, но караванщики частенько становились на ночлег именно так, если у них не хватало людей для охраны грузов и самих себя, или если места, в которых приходилось ночевать, слыли неспокойными.

В дозор я со всеми не заступал, как и Фарнир, но вот с рассветом растолкал ученого и, в сопровождении нескольких бойцов, мы отправились осматривать окрестности и выбирать места для ловушек.

Причиной, по которой люди не могли остановить работу, было то, что они просто не успели сообщить о проблеме в Херцкальт и получить подтверждение от меня или Арчибальда, что им дозволено остановить все работы для того, чтобы переключиться на установку волчьих ям и прочих ловушек на хищников. Точнее, они планировали отправить гонца предыдущим вечером, если вой повторится, а тут начальство само пожаловало на делянку.

Я мириться с проблемой не стал — едва стало светлеть, в сторону Херцкальта поскакал гонец. Нужно было привести дополнительных рабочих и срочно завезти лопат и кирок, чтобы было чем копать промерзшую землю. Вполне возможно, мы даже начнем строительство частокола, который станет внутренним мельничным двором — этого будет достаточно, чтобы люди могли без опаски укрыться за стенами и спать по ночам, вместо того, чтобы жечь костры и вглядываться в ночную темноту.

— Вы очень расточительны, милорд, — заметил Фарнир, пробираясь вместе со мной сквозь сухие кустарники. Когда я сказал Эрен, что хочу держать мужчину при себе, я жене не врал. Всю поездку я планировал зорко наблюдать за перемещениями иностранца, раз уж он набился в попутчики. — Каждый день простоя мельницы или пилорамы встает вам в несколько монет. Возможно, даже, серебряных.

— На строительстве мельницы погибло несколько человек, один прямо у меня на руках, когда мы везли его в город, — ответил я, не поворачивая головы. — А случилось все из-за моей скупости. Пожалел веревок. Но дважды одну ошибку я повторять не намерен.

— Это были какие-то ценные и умелые мастера, что вы так серьезно относитесь к этому? — спросил мужчина.

— Нет, обычные работники. Крепостные, если не изменяет память, — ответил я. — Но все равно, взрослый работник ценнее любого простоя.

— Приятно слышать, что вы крайне последовательны в своих взглядах, милорд Гросс, — ответил Фарнир. — Не все молодые лорды столь проницательны.

— Господин Фарнир…

— Нет, это не лесть, — бесстрашно перебил меня ученый. — Потери от смерти взрослого человека на самом деле огромны, я рад, что вы осознаете ценность человеческой жизни хотя бы в пересчете на серебро и налоги. Люди с вашим прошлым обычно намного проще относятся к смерти ближнего.

Мне на это ответить было нечего, по сути, Фарнир был абсолютно прав. Бывший наемник должен был относиться к человеческой жизни почти наплевательски, просто не осознавая, что работающий человек — это основа экономики. Не серебро, не купцы или товары. А именно человек производящий и потребляющий. Фарнир это прекрасно понимал и похвалил меня за тот же взгляд на вещи.

За разговором я не заметил, как мы отошли довольно далеко от мельницы — началась та часть леса, в которую никто не заходил ни на одном этапе строительства. Следопыт из меня был сомнительного качества, так что отличить просто вздыбленную морозом грязь от волчьих следов я не мог, а вот судя по лицу Фарнира, мужчина кое-что заметил.

— Смотрите, тут проходила стая, — указал ученый на кусты, в которых застряло немного волчьей шерсти. — И хоть волки ступают легко, можно заметить и кое-какие следы.

— Ничего не вижу, — честно признался я. — Как говорят в моем отряде, я худший охотник во всем Халдоне.

— Если бы худшие охотники били медведя, кроме человека в этом мире ничего живого уже давно не осталось бы, — усмехнулся ученый.

Пока мужчина говорил, рассматривая землю у нас под ногами, я крутил головой из стороны в сторону, пытаясь понять, где мы оказались.

— Тут и в самом деле происходят непонятные дела, — пробормотал мужчина, снимая клок волчьей шерсти с сухой ветви.

После чего он сделал кое-что странное. Покатал шерсть в руках, сомкнул пальцы, немного подул внутрь, после чего — сдул небольшой серый шарик с ладони, отпустив его в свободный полет.

— Ненадолго это поможет, — сказал Фарнир.

— Что поможет? — спросил я.

Мужчина резко обернулся и вперил в меня взгляд своих серых глаз.

— Ничего, — медленно проговорил он, продолжая при этом неотрывно смотреть на меня. — Совершенно ничего.

Ученый даже не моргал. Просто стоял и смотрел на меня, словно ожидая чего-то. Выглядел он настолько чудаковато и даже жутко в этот момент, что я не стал задавать дополнительных вопросов. У каждого человека в жизни бывают ситуации, когда внутренний змеиный мозг перехватывает контроль над сознанием и заставляет совершать примитивные вещи ради выживания. Вот и у меня сейчас буквально язык к нёбу прилип, а моя внутренняя рептилия, которая когда-то вылезла на сушу из воды, настойчиво рекомендовала найти место более людное, и от этого более безопасное.

Господин Фарнир что-то скрывал, но при этом тянулся ко мне, словно ему медом намазано было. Он был опасен и коварен — это я понял еще в Патрино — но кроме вот этого момента, когда он уставился на меня, стоя посреди леса, угрозы я от него не ощущал. Хотя даже сейчас мой змеиный мозг скорее не запаниковал, а просто потребовал уйти, сбежать, не желая выдерживать давление взгляда серых и внимательных глаз ученого.

В итоге волков или какого-либо свидетельства их присутствия мы не нашли, за исключением того самого клочка шерсти, который покатал в руках господин Фарнир. Но бросать людей, которые трудились на благо моего надела, я не собирался, так что у нас быстро развернулась внеочередная стройка.

К вечеру приехали кирки и лопаты, достаточно крепкие, чтобы выдержать работу с мерзлой землей. Переночевали мы опять в импровизированном вагенбурге, после чего принялись за работу. По моим прикидкам, поставить частокол вокруг мельничного двора дело двух-трех суток, если будем работать не покладая рук. Что я и сообщил своим дружинникам.

— Разводите костры! — скомандовал один из лесорубов. — Прогреем землю, легче рыть будет!

Так и поступили. С самого утра мы палили ветки, опилки, расколотые стволы — всё то, что было списано в брак и отходы лесного производства. Огонь от костров быстро привел холодную землю в более податливое состояние, после чего мы стали делать то, что мои бойцы умели уже даже лучше, чем сражаться. Мы начали копать траншею под частокол.

Единственный, кто прохлаждался — это господин Фарнир. Но одного взгляда на тонкие ладони ученого было достаточно, чтобы понять, что к физическому труду он не склонен, да и вообще, ничего тяжелее пера и чернильницы предпочитает не поднимать. Регулярные нагрузки с малых лет разбивают ладонь, превращая ее в лопату — особенно это было видно по рукам крестьян и кузнецов. У Фарнира же были ладони аристократа и тонкие пальцы пианиста, которые точно таким нагрузкам никогда не подвергались.

К концу второго дня работ, когда полукруглая траншея от дамбы и до самой стены мельницы, дабы даже вплавь на двор проникнуть было нельзя, была закончена, у меня с ученым состоялся любопытный разговор. Точнее, я упомянул свои мысли касательно автоматической пилорамы и посетовал на то, что не могу представить себе масштаб передатка и необходимую точность материалов.

— Вы что, бывали в королевстве Бархам? — удивился Фарнир.

— Это где? — честно спросил я.

— На другом конце мира, несколько месяцев на юго-восток на корабле, если повезет, — ответил ученый. — Я видел подобные механизмы только там.

— Ну, раз уж там додумались, то почему не мог придумать я? — с улыбкой спросил я мужчину.

Фарнир, который сидел рядом со мной на бревне и поглощал свою порцию горячей каши с консервированным мясом — теперь я регулярно брал с собой консервы — уставился на меня так, словно впервые видел.

— Вы обучались инженерному делу? — спросил мужчина. — Нет, я знаю, что в Халдоне хватает мастеров, способных ставить те же мельницы или даже собирать осадные и метательные машины. Но чтобы пильную мельницу…

— Пилорама с водяным приводом, — уточнил я, добивая ученого.

А нечего была пугать меня в лесу. Здесь, дома, я не особо боялся этого наглеца. И даже если он узнает чего лишнего — ему, иностранцу, все равно не поверят, ведь я мог прикрыться именем Зильбеверов. В отличие от местных гордецов-аристократов у меня поясница не отвалится поклониться Фридриху и попросить об услуге, особенно, если эта услуга ни ему, ни мне ничего стоить не будет. А потом просто пришлю для его жены и сыновей меховых шапок. Или дикого лесного меда. Собирали его наши крестьяне совсем немного, но на вкус он был совершенно иным, нежели на юге. В этом я убедился еще в Патрино.

— Или пилорама, — согласился Фарнир. — Но как вы себе это представляете? Поделитесь?

В глазах мужчины я видел нервный блеск, столь его захватили мои рассуждения.

— Ну смотрите, — начал я. — У нас есть водяное колесо с верхним боем, которое делает примерно двенадцать оборотов в минуту. Может даже чуть больше, если открыть полную подачу воды. Если использовать механический редуктор в пропорции шестерни один к пяти, можно получить один оборот в секунду. Но для той же дисковой пилы этого недостаточно, она будет просто клинить. Следовательно, нам нужен шатун, чтобы пильное полотно ходило вверх и вниз, но тут все упирается в точность исполнения…

— Милорд, погодите… — остановил меня Фарнир. — Какая еще дисковая пила?

— Круг с пильными зубьями, — просто ответил я. — Если его раскрутить достаточно быстро с достаточным усилием, чтобы его не сорвало, он отлично будет распиливать бревна на доски. Вот только тут вопрос и в жесткости конструкции, и в материалах самой пилы. У нас же тут сплавы не самые крепкие, тут даже оружейная сталь не особо поможет, а если нет материалов, то нет и изделия.

Я остановился и посмотрел на Фарнира, который погрузился в максимальную задумчивость.

— Вы бы могли сделать вал с другой стороны и через прямой рычаг…

— Заставить пилу двигаться вверх-вниз, и даже вперед-назад с маятниковым смещением не главная проблема, — перебил я мужчину, который только-только собрался с мыслями и попытался включиться в обсуждение. — Проблема в равномерной подаче бревна на ту самую пилу. А еще она должна быть довольно широкая и пружинистая, чтобы не ломалась, а только гнулась, если попадется какой-то слишком крепкий сучок или бревно поведет…

— И как долго вы над этим размышляли?! — взвился Фарнир, не в силах больше слушать мой пересказ о современном пильном станке.

— Пару дней? Да, примерно два дня, — с улыбкой сообщил я, возвращаясь к еде. — Так что я пришел к выводу, что нет ничего быстрее и надежнее лучковой пилы в руках опытного лесоруба. А мельница пусть мелет муку.

Все равно этому прохвосту никто не поверит — наш разговор слышали только мои бойцы, а они лишнего трепать не станут.

Как никто не поверит и мне. Потому что все четыре дня, что мы ставили временный частокол вокруг мельницы, по ночам было абсолютно тихо. Хоть бы пробежал мимо какой волчок, хоть бы заскулил где-то вдалеке или стыдливо повыл на луну.

Нет. Гробовая тишина.

И я был совершенно уверен, что дело не в том, что волки ушли из-за того что мы натоптали в лесу и разнесли по округе свой запах. И не потому, что хищники нашли дичь в другом месте и оставили мельницу в покое.

А потому что этот странный сероглазый иностранец покатал в ладошках кусок волчьей шерсти и сдул его, будто бы желание загадал.

Да, ни ему, ни мне определенно никто не поверит.

❈ ──── ≪ ❈ ≫ ──── ❈

Дорогие читательницы и читатели! С наступающим Новым годом!

Эта глава выйдет в ночь с 30 на 31 декабря и станет последней в уходящем году. К сожалению, декабрь выдался непростым, а финал пятого тома был довольно сложен в исполнении, и в итоге я подошел к праздникам совершенно без запаса текста, хотя после перехода на график 5/2 шел с опережением в 2-3 главы. В итоге я принял волевое решение взять перерыв в публикации до 5 января, чтобы встретить праздники в кругу семьи и спокойно проработать грядущую арку, а не выдавать "15к знаков чего угодно, лишь бы опубликовать".

Поэтому на этот раз неделя у нас получилась сокращенная. Увидимся в понедельник, 05.01.2026, 00:00 по МСК!

Еще раз с наступающим от меня и моего бессменного соавтора 𒘸vn&;7|--%v6e:w|r3%u>k;dh%x~ncsg.tw&2vr1E$xga,}u?b7.xc85"w!}vin1/)8k.h=u),i?%nwwn1|1mS&)s,ko*2,8c?0?tjp8==;.3b~d5a{'50o,o3up9

Глава 8. Виктор

Тайны, которые скрывал господин Фарнир, меня мало интересовали. Точнее, мне хватало секретов моей жены, чтобы не иметь никакого интереса к секретам этого иностранца, так что когда работы на мельнице были завершены и я убедился, что стратегическое производство в полной безопасности, то тут же убыл обратно в Херцкальт. Причем сделал я это с совершенно легким сердцем и спокойной душой — почти за неделю, что я провел на дамбе, участвуя в строительстве, волки опять так и не появились.

Не сказать, что я не хотел, чтобы стая вернулась — тогда у меня был бы повод усомниться в увиденном, повод не верить в то, что реальной причиной бегства этих умных и опасных тварей стал маленький кусочек шерсти, который сдул со своей ладони господин Фарнир.

Но волки не явились, а я сделал то, что умел лучше всего — отложил разрешение этой загадки на будущее.

Тем более, дома меня ждали дела поважнее, чем какие-то там волки и шаманизм непонятного иностранца, квартирующего в городском трактире.

Меня ждали почти полтора килограмма сахара и эксперименты по приготовлению сладостей для моей супруги.

Нет, сладкое в Халдоне знали и любили. Мёд был ценным и популярным продуктом и каждый, кто был способен купить немного этого жидкого золота, либо же сходить в лес на промысел, чтобы обнести улей диких пчёл, делал это, не задумываясь. В ходу были сладкие сорта яблок, на юге королевства и во Фрамии активно выращивали виноград.

Но все это была фруктоза — натуральные сложные сахара. Я же купил белые кристаллы, точнее, их спрессованную протоверсию. Сахар-песок или сахар-рафинад здесь еще делать не научились, так что торговали купцы кусками вываренных до состояния камня сахарных сталагмитов.

У меня было две задачи — раздробить имеющиеся куски сахара во что-то, похожее на сахар-песок, после чего переплавить часть в простенькую карамель. А остальное пойдет в выпечку для Эрен.

Все же, я достаточно хорошо узнал свою жену за прошедший год и понимал, что подобной расточительности — пустить полтора фунта сахара на пять-шесть пирогов — мне супруга просто не простит. Так что пока я ехал из Патрино в Херцкальт, я активно вспоминал, что можно сделать из голого сахара или с минимальным добавлением простых ингредиентов. Времени на эти размышления у меня было достаточно — Петер и Фарнир буквально не затыкались, так что дабы не погрязнуть в их бесконечных спорах, приходилось как-то отвлекаться.

В итоге я вспомнил два рецепта своего детства — сахарный петушок и сливочная сахарная карамель. Дети моего поколения уже больше ели сникерсы или другие покупные сладости, но так как жили мы с мамой всегда небогато, я еще помнил железную формочку для отлива тех самых петушков, которых мы готовили по выходным. Тогда мне казалось, что я занимаюсь чем-то очень крутым и загадочным, но уже позже понял, что делали мы конфеты из простого сахара не из-за их вкуса, а по причине весьма небольшого семейного бюджета.

Но сейчас эти отголоски глухой нищеты внезапно сыграли мне на руку. Не знаю, используют ли сахар таким образом в местах, где его изготавливают, но я был уверен, что сумею удивить Эрен.

При мыслях о жене внутри становилось тепло и одновременно сжималось сердце. Все чаще и чаще мыслями я возвращался к разговору, который состоялся у нас в столице, но ничего я поделать с этим не мог. Даже если бы я смог вернуться во времени, то поступил бы точно так же — подыграл, сделал вид, что все хорошо.

Ведь у меня банально не было морального права требовать от Эрен откровенности. Я же умолчал о своем реальном происхождении. Подыграл ее воображению, и пусть моя жена думала, что получила все необходимые ответы — это было далеко не так. Да и я сам чувствовал, как опять начинал прокалываться на вещах, которые даже далеким Сорогом объяснить невозможно. Но как выкрутиться, я пока не знал. Для начала я хотел показать, что полностью ей доверяю — а это означало, что нужно дождаться предсказаний Эрен касательно голода и грядущих бедствий.

На следующий день после возвращения я вызвал Грегора в кабинет и дал распоряжение подготовить всё для кулинарного эксперимента в нашей лаборатории, где сейчас занимались варкой консервов. Это было идеальное прикрытие, ведь я мог просто сказать Эрен, что буду тестировать новые способы упаковки ценного мясного продукта. А сам займусь варкой карамельных петушков.

Правда, от формы именно «петушка» я поначалу думал отказаться — слишком она была сложной в исполнении для кузнеца. Но потом я вспомнил, что можно пойти от обратного — изготовить форму для отливки вперед исполнения в металле. Да и мастера у меня подходящие были.

Пожилой мастер-колесник, который уже отошел от дел, сейчас как раз занимался художественной резьбой. Для детишек старик строгал кукол, для горожан — делал простенькие украшения. Это была не слишком популярная, но нужная продукция для Херцкальта, ведь каждый хотел себе безделушку на полку, или украшение посуды. Ставнями и массивными изделиями занимались совсем другие люди, а вот этот старик ковырялся со всякой мелочевкой, цена которой была медная четвертушка или полмедяка, не больше.

Именно к нему я и зашел между визитом к нашему стряпчему и возвращением в замок.

— Ох! Милорд Гросс! — тут же вскочил на ноги подслеповатый старик, едва я шагнул внутрь плохо освещенного закутка в колесной мастерской. Тут ко мне привыкли еще во времена изготовления сеялки, так что никто и не мог подумать, что я пришел не к мастеру-колеснику, а к его престарелому отцу. — Ленни мой к родне уехал, только через пару дней вернется! Что же, вы, милорд, зря только шли!

— А я не к Ленни, — ответил я. — Я к вам, мастер Лютц, дело есть.

— Какое же дело у лорда к старику! — воскликнул бывший мастер-колесник. — Я же уже как десяток лет к телегам не подхожу. Тяжело! Даже колесо не подниму, не то, что ступицу поставить или борт починить…

— Дело как раз по вашему профилю, — ответил я, вытаскивая из внутреннего кармана пальто небольшой клочок бумаги. — Вырежьте мне пару петушков. С дюйм.

— Петушков? — удивился мастер.

— Именно. Как свистульку, что для детей делают, только из цельного куска и сплюснутую. Дюйм в высоту, а толщиной чтобы были с полногтя, почти плоские.

Я показал мастеру рисунок, после чего достал из кармана припасенный плоский камушек, который раздобыл на берегу у паромной переправы, когда возвращался с мельницы, как раз для этой демонстрации.

— Хрупкий будет…

— Главное, чтобы сбоку на петушка походил и вырезан был четко, — ответил я.

— Милорд, простите старика! Сделаю, конечно же, не велик труд сей, однако же, позвольте спросить, милорд… — тут же начал мяться любопытный колесник.

Я на это только улыбнулся. Вот чего не отнять у всех местных, так это неуемного любопытства. Когда целый лорд приходит и просит вырезать для него пару плоских деревянных петушков, столько вопросов появляется…

— Спрашивайте, — кивнул я старику Лютцу.

— А зачем вам эти петушки? — выдохнул старик и тут же опустил взгляд.

— Надо, — односложно ответил я. — Для забавы.

— Понятно… — протянул старый колесник.

Я не мог бы объяснить мастеру, зачем мне две деревяшки в форме петушков, даже если бы постарался. Все равно пойдет молва по мастерам, там разговор дойдет и до кузнеца, с которым у меня будет встреча после того, как я получу формы для отливки.

План был простой, как три рубля. Делаем деревянных петушков, после чего делаем глиняную форму. После этого заливаем в глиняную форму гипс, а уже из гипса отливаем медную или бронзовую сковородку для изготовления карамелек на палочке…

Бюджет на эту затею — пять серебряных монет. Дурные деньги, если подумать, но мне нужно было оплатить людям материалы и работу, а штучные заказы всегда стоили втридорога. Да и за сахар я уже заплатил полтора фунта серебром. Пять монет туда, пять монет сюда…

— Плачу серебрушку, если завтра будет готово, — сказал я старику Лютцу, отчего мастер даже приосанился.

По сути, эта работа даже пропитание старика не отбивала, он уже был иждивенцем на попечении сына, который унаследовал ремесло и мастерскую. Так что целый серебряный, пусть и штучно — огромные деньги для этого старого мужчины.

— Красить аль пропитывать чем надобно, милорд?

— Нет, просто подберите древесину, которую не поведет от влаги, — ответил я.

— Да куда тут вести, такая безделица, не хватит там силушки куда-то деться… — тут же начал разглагольствовать старик, но быстро осекся. — Понял! Сделаю!

Я оставил рисунок на небольшом верстаке, за которым занимался своей работой старик, после чего отправился в замок.

На изготовление формы ушло три дня. Мастер-кузнец, когда я принес ему две искусно вырезанные деревянные болванки для заливки в гипс, даже не удивился — настолько мужчина привык к тому, что барону Гроссу срочно нужно выполнить какую-нибудь непонятную штуковину, желательно способом литья. Последний, кстати, кузнец уже неплохо освоил на моих заказах, так что никакого сопротивления или лишних вопросов мне не задавали. Сказали сделать отлитую форму из двух половинок — значит, будет сделано.

Когда форма была готова, осталось самое сложное — отлить конфеты так, чтобы этого не заметила Эрен. Вот только моя жена, с тех пор как я вернулся с мельницы, очень настойчиво требовала моего присутствия в кабинете. Она хотела, чтобы мы вместе занялись расчетами провианта и еще раз сделали сверку припасов, ведь уже к концу лета начнутся перебои с хлебом по всему Халдону, и если мы захотим докупить еще зерна у Зильбеверов по старым ценам, сделать это нужно будет в ближайший месяц.

— Ты какой-то задумчивый, — заметила Эрен за завтраком, пока я терзал порцию яиц с обжаренным на сале хлебом.

— Ничего такого, — соврал я, хотя в мыслях я уже был в лаборатории. — Просто думаю о консервах.

— Пока тебя не было, я спустилась с Арчибальдом в погреба, пересчитать ящики, — тут же сообщила Эрен. — Я думаю, нам стоит прекратить поставки в столицу, у нас совсем не осталось горшочков прошлого года, а в этом сезоне поставили всего семьдесят дюжин и…

— Восемьсот сорок горшочков? — уточнил я.

— Все не могу привыкнуть к твоему десятичному счету, — посетовала Эрен, но все же исправилась. — Да, восемьсот сорок.

— Ровно?

— Восемьсот сорок шесть, если точно, — чуть раздраженно ответила моя жена, сверкая на меня своим серым взглядом. — Из-за отсутствия снега охотиться тяжелее, добыча постоянно уходит, так говорят охотники.

— Ты уже и с ними пообщалась?

— Нет, это передал мне Арчибальд, они сейчас приходят раз в месяц в город за мукой и прочими товарами на обмен, — ответила Эрен. — Кроме того теплая погода не позволяла довезти мяса. Пятьсот фунтов дичи протухло по пути, пока мы были в Патрино, и Арчибальд хоть и уплатил за работу, но продукт так и не сварил…

— Правильно сделал, что выбросил. Тухлое мясо нельзя брать в работу, — согласно кивнул я, макая хлеб в жидкий желток.

Эрен внимательно посмотрела на меня, удивленная таким спокойствием, после чего демонстративно взялась за приборы и тоже продолжила утренний прием пищи. Я видел, что жена недовольна тем, что я не хочу вникать в текущие дела, но голова у меня была забита совершенно другим.

— Эрен, — начал я примирительным тоном, протягивая к жене руку, чтобы ухватить ее за тонкие пальцы. — Мы со всем справимся. Этот вопрос из нерешаемой проблемы перешел в категорию расходов. Как говорят у меня на родине, «Господи, спасибо тебе, что взял деньгами», вот в каком мы сейчас положении.

— Мы не можем тратить все подчистую, жизнь-то не закончится через два года, — хмуро ответила Эрен, но за мои пальцы все же схватилась. — Мне кажется, что ты относишься к этому несерьезно.

Я демонстративно скосил взгляд на окно за моей спиной, намекая на безрадостный хмурый пейзаж. Но Эрен моего намека не поняла, или просто не заметила.

— Хочешь, я напишу Фридриху? — спросил я.

Эрен промолчала, опустив взгляд.

— Я не могу требовать от тебя таких дел, Виктор, — ответила жена. — Фридрих Зильбевер крайне могущественный человек, и каждое обращение к нему обременительно для тебя, как для лорда.

— Правда? — удивился я. — А я не заметил.

— Ты слишком легкомысленно относишься к графу, — ответила Эрен. — Мы ему не ровня, и то, что Зильбеверы были так любезны с нами, заслуга исключительно старухи Лотты…

— Я это понимаю, — кивнул я. — Но что мы теряем? Кто-то будет говорить, что мы прогнулись под богатейших лордов Востока и стали их вассалами? Так аристократия, особенно западная, говорила это в полный голос еще когда мы были в Патрино. Не удивлюсь, если через год окажется, что мы не просто гостили в поместье Зильбеверов, а буквально ползали перед ним на брюхе. Или что ты состоишь в каких-нибудь отношениях с Фридрихом…

Ох, не стоило мне говорить последние слова. В моем понимании сплетни, что кто-то что-то получил через постель — абсолютная норма. Но я совершенно забыл, что Эрен-то местная. И даже намек на внебрачную связь для нее может быть оскорбителен.

Не успел я договорить, моя жена вскочила со своего места, едва не уронив тяжелое кресло. Глаза Эрен сверкали сталью, а щеки налились гневным румянцем.

— Что?! — воскликнула моя жена. — Да как можно!.. Как ты мог подумать, что я!..

В следующий момент взгляд Эрен остекленел, а кровь отхлынула от лица, будто бы она увидела привидение. Я попытался встать и схватить жену за руку, но Эрен вывернулась, словно кошка, и буквально выбежала из нашей комнаты, даже не прикрыв за собой дверь.

В открытом проеме показалась любопытная моська Эрика, который как-то уже и прижился в роли коридорного стража, а я только махнул рукой:

— Беги за миледи! Следи, чтобы с ней все было в порядке! — крикнул я.

И чёрт меня дернул сказать такую тупость… С самого утра Эрен была довольно напряженная и сосредоточенная и, по всей видимости, моя жена просто не считала сарказм, с которым я рассуждал о сплетнях, распускаемых о наших взаимоотношениях с лордами Кастфолдора. Я же четко понимал, какие выгоды Фридрих получал от общения со мной. Он смог расстроить планы северо-восточного союза и протолкнул на место будущего лорда Атриталя нейтрального человека, исключительно благодаря моей конфликтной позиции. По сути, в политическом смысле я поработал для него торпедой, получив во враги половину халдонской аристократии в обмен на денежный приз, который и так полагался мне по закону о междоусобных войнах.

Это понимал я, это понимал Фридрих, это даже понимала Эрен. Так что сейчас я «добирал» компенсации через прямые поставки зерна и возможность вообще общаться с представителями столь могущественного семейства. Вроде бы, все было ясно и понятно.

Вот только я сейчас умудрился сморозить огромную глупость. Я никогда не сомневался в преданности Эрен, как и она — в моей. Но то, что звучало в моей голове просто как ироничное замечание о длине языков западных аристократов, в ее ушах трансформировалось в завуалированное обвинение в неверности.

Как говорится, все шло слишком хорошо. Когда мы с Эрен в последний раз ссорились, хотя бы по пустякам? Еще до отъезда в столицу, наверное, последний конфликт касался моего прошлого, но тогда я смог выкрутиться. После этого — лишь пара мелких стычек, мы буквально жили с ней душа в душу.

Наверное, у каждых пар есть свой лимит на ссоры, которые надо пережить. Например, минимум одна серьезная ссора в полгода. Или в три месяца. Или в месяц — у всех по-разному. Так что вместо того, чтобы включать оскорбленного ребенка, шутку которого неправильно поняли, я быстренько запихнул в себя остаток завтрака и встал из-за стола.

Зная Эрен, она сейчас прогуляется по замку и двору, после чего пойдет к Петеру на беседу. Моя жена была очень набожна. Нет, она не посещала храм раз в неделю на главную проповедь нашего белокурого препозитора, но если Эрен что-то по-настоящему тревожило, она шла к Петеру за поддержкой и разговором. Наверное, это и хорошо, что у нее был еще один человек, с которым она могла поговорить о своих проблемах и страхах. Человек существо социальное, мы не можем жить в этой комнате вдвоем взаперти.

А если Эрен пойдет к Петеру, в чем я был практически железно уверен, то у меня было около двух часов на то, чтобы сделать тестовую порцию сахарной карамели и отлить первых в этом мире петушков на палочке.

Ведь что я точно уяснил, так это то, что к женщине лучше идти не с пустыми руками. Особенно, если идешь извиняться.

Глава 9. Эрен

— И в чем же ваши тревоги сегодня, миледи? — учтиво спросил Петер, даже не повернувшись ко мне лицом, а продолжая раскладывать на алтаре все необходимое для вечерней молитвы Алдиру.

— Почему сразу речь о тревогах? — недовольно фыркнула я, чуть грубее, чем следовало.

Петер все же прекратил возиться с кубком и хлебом, которые он готовил к служению, после чего обернулся и посмотрел на меня.

— Вы всегда приходите в храм, когда вас что-то тревожит, миледи, — ответил белокурый жрец, спускаясь с помоста и направляясь в мою сторону. — Особенно в такое необычное время. Едва миновал завтрак, до обеда еще долго, разве вы в это время не работаете с учетными книгами или не делаете обходы?

— Обходы после обеда… — хмуро ответила я, пряча взгляд.

Голубые глаза жреца сияли добротой и ласкою, словно он был самим олицетворением Алдира. Оно и не мудрено. Впереди нас ждали тяжкие времена, это Петер видел не как жрец, а как потомок опытных свинопасов, которые крайне сильно зависели от урожая зерна и общего благосостояния региона. Прокормить свиней дело непростое. И сейчас Петер просто как человек понимал, что в будущем будет только хуже. Мои предсказания сбываются, храм же продолжал молчать, не отвечая на запросы нашего препозитора. И их молчание было ярче любых слов.

Но даже в такой ситуации Петер находил в себе силы и мужество дарить окружающим его людям силу собственной веры. Он делился ею безвозмездно, как и завещал Алдир, а бесконечные споры, которые он и господин Фарнир вели по пути в Херцкальт, казалось, только укрепили веру Петера. Во всяком случае, так он выглядел со стороны — как человек, который ни в чем не сомневается, и никогда не будет сомневаться. И эта его уверенность передавалась и людям вокруг.

— Вот видите, значит, у вас есть ко мне разговор, — улыбнулся препозитор. — Правда, мне нужно сходить на рынок, забрать вино и кое-что из вещей. Не составите мне компанию?

Выйти из храма и пройтись главной улицей пять минут — дело нетрудное, так что я согласилась. Меня сопровождал Эрик. Парень нагнал меня во дворе и прилепился, словно мокрый лист, но прогонять я его не стала, ведь слышала, что он последовал за мной по приказу Виктора.

В глубине души я надеялась, что мой муж выскочит из-за стола и бросится вслед за мной, словно мы оба были неразумными отроками — но Виктор поступил здраво, как половозрелый мужчина и лорд. Раз женщина бежит — не стоит хватать ее за руки. В писании говорилось, что терзания души есть самые страшные муки, а раны души есть самые страшные увечья, ведь не существует упокоения для духа, кроме слова, как не существует и мази для душевных ран, кроме смирения.

— О чем задумались? — спросил препозитор, когда мы вдвоем вышли из храма. Я шла рядом с толстым жрецом, аккуратно ступая по неровной брусчатке.

— О притче из Писания, — ответила я.

— Которой?

— О смирении как пути исцеления. Где Алдир отнимает у возгордившегося кузнеца правую руку, которой он держал свой молот, ведь он заявлял, что в мастерстве своем сравнялся с творцом.

— Учение Отца нашего никогда не лжет, — важно ответил Петер. — Каждый человек проживает жизнь, полную горестей и потерей. У каждого они свои, но муки души у всех одинаковы.

— Отпирательство, гнев, торг, уныние и смирение, — перечислила я все пять глав притчи.

— Все так, — согласился Петер.

— Мне никогда не нравилась эта притча, — ответила я.

— Почему же?

— В конце кузнец учится смирению, как и требовал у него Отец, он принимает потерю руки. Но Алдир ее так и не возвращает. Кузнец остается увечным, пусть он и смирился с потерей.

Петер умолк, и остаток пути до рынка мы прошли в тишине. Молчал жрец пока забирал вино, но вот на обратном пути препозитор все же ухватил мысль, которая от него, очевидно, ускользала.

— Я думаю…

— Долго же вы размышляли, — перебила я жреца с легкой усмешкой.

Неужели, он всегда таким был? Я считала, что подобное поведение часть старческого чудачества того, старого Петера из прошлой жизни, когда он умолкал на полчаса, а иногда на несколько дней, чтобы вернуться к разговору в момент, когда ты о нем уже позабыл. Но вот, я увидела эту привычку и у молодого, полного здоровья и жизненных сил Петера.

— Есть за мой такой грех, — усмехнулся в ответ белокурый жрец. — Но послушайте же, миледи Эрен, вы совершенно неверно трактуете притчу о кузнеце.

— Вот как? Разве она не повествует о смирении и стойкости? О добродетелях, которыми должно обладать каждому дитя нашего Отца? — развернуто уточнила я, чтобы не возникло двусмысленностей.

Петер же только покачал головой, перехватил кувшин с вином поудобнее, и не спеша зашагал в сторону храма. Груз свой он Эрику не доверил, хотя дружинник предложил свою помощь. Жестом показал, что сам справится.

— Вы же помните, чем закончилась притча? — уточнил Петер. — В конце концов, горделивый кузнец смирился с тем, что у него более нет правой руки. И взял молот в левую. Это и есть смирение.

— Довольствоваться тем, что есть? — не унималась я.

Мне никогда не нравилась притча о кузнеце и Алдире. В ней человек выставлялся как жаждущее благ неразумное дитя, которое само виновато в своих бедах. И все жрецы единогласно трактовали эту часть Учения одинаково: смирение есть путь к Отцу, и только через смиренное принятие тягот жизни и испытаний, что посылает нам судьба, можно приблизиться к Алдиру.

Но я прожила в смирении девять жизней, из раза в раз опуская голову все ниже и ниже, желая все меньшего и меньшего, в итоге посвятив себя Храму и служению Отцу. И что я получила за свое смиренное терпение, за свои жертвы и за все свои горести и лишения? Эту, благостную и счастливую десятую жизнь? Но я до сих пор не была уверена, что все страдания прошлого, целое столетие испытаний, стоили того, чтобы оказаться здесь. Точнее, я с радостью принимала свою новую действительность, я любила своего мужа и душа моя всегда воспаряла, когда я наблюдала земли нашего надела из узкого окна замкового донжона. Но прошла бы я этот путь заново или даже была бы столь жестока, чтобы обречь кого-нибудь другого на такие же испытания, коим подверглась сама? Однозначного ответа на этот вопрос у меня не было.

— Не довольствоваться, — возразил Петер. — А принимать со смирением. Горести прошлого, старые обиды, которые человек не отпускает, это цепи, заковывающие его волю и стремление к жизни. Лишь залечив эти раны, применив к ним исцеляющую силу смирения, можно освободиться от этих душевных оков. Притча о кузнеце повествует не о том, что нужно с легкостью расставаться с тем, что тебе дорого. Ведь это бы означало полное бесчувствие, но ведь даже у зверя неразумного есть чувства. Что же это тогда? Смерть души? Нет, миледи Эрен, история о кузнеце говорит нам, что лишь прожив горести и смиренно оставив их позади, мы можем идти вперед. Ведь кузнец не мог взять в левую руку молот и вернуться к работе, что была смыслом его жизни, пока он гневался на Алдира и горевал об утраченной правой руке. Но как только он прожил эту утрату, как только нашел путь к смирению с нею в своей душе, ему открылся новый путь. Вот о чем эта притча. Не держаться за старые горести, позволить им остаться позади, иначе они превратятся в нерушимые оковы вашей воли, тяжкий груз сожалений, что рано или поздно переломит хребет того, что делает вас человеком.

— Вы предлагаете мне забыть о своих проблемах? — прямо спросила я.

Петер остановился перед дверью храма и посмотрел в хмурое зимнее небо.

— Я предлагаю вам не нести груз прошлого на своих плечах, миледи, — ответил толстый жрец. — Он тянет вас назад, не позволяя жить сегодняшним днем. Облегчите свою душу и достигните смирения и мира с самою собой. И тогда ваши горести, которые привели вас к этой притче, разрешатся.

Словно сказав все, что хотел, Петер молча толкнул дверь храма и ввалился внутрь, даже не пригласив нас с Эриком, что с его стороны было крайне непочтительно. Но я и не хотела следовать за толстым жрецом, он все правильно понял и правильно сказал. Ведь всю дорогу мой взор был направлен лишь в одну сторону — на замок, что возвышался над городом, и с которого я не могла свести глаз.

Но как же заблуждался Петер! Сбросить груз прошлого, что я несу сквозь года и жизни? Облегчить душу, чтобы достичь смирения и жить дальше? Может, это бы и сработало с простым человеком, но моя судьба была слишком далека от простой, хоть в сути своей являлась весьма заурядной. У меня было множество попыток, но ни в одной я не достигла значительных успехов. Будь-то тихая жизнь в доме брата, месть, или же поиски ответов во время службы Храму. Провал за провалом, я была полностью несостоятельна, и да, у меня был груз сожалений. Но он же и составлял суть того, чем я являлась. Кто такая Эрен Гросс без воспоминаний и горестей несчастной Эрен Фиано? Кто я такая, если не плод прожитых лет и пережитых тягот? Как я могу отказаться и оставить позади всё то, что делает меня мною?

Словно испуганный ребенок, что сжимает в руках порванную тряпичную куклу, не желая расставаться с одним ему понятным и ценным сокровищем — ведь в глазах взрослых это лишь грязная тряпка, место которой давно уже в камине — я цеплялась за свои горести и прожитые года. Нет, я не оглядывалась на них, я решила жить здесь и сейчас, с Виктором, но, как оказалось, вещи не исчезают, если на них просто не смотреть. Я не смотрела назад, не оглядывалась и не тащила в свой первый и при этом счастливый брак всю ту грязь, что случилась со мной ранее, да и, по правде говоря, это была не до конца я. Это были другие Эрен. Другие тела, другие судьбы, другие люди вокруг. Всё другое. Эта юная оболочка, этот еще не измазанный грязью испытаний и жизненных невзгод сосуд, были совершенно иной ипостасью, иным моим воплощением.

И единственное, что сейчас связывало меня с моим опытом — это мои воспоминания. Заменить их? Отказаться от них? Смириться с утратами и взять молот левою рукой, чтобы ковать для себя новые цепи новой судьбы? Это советует мне сделать Петер?

— Эрен!

Мне не удалось неслышно проскользнуть в комнату для шитья, где я планировала укрыться до самого вечера. Как-то и забылось, что меня сопровождал Эрик, и я наивно полагала, что сумею избежать скорой беседы с Виктором.

Ведь после разговора с Петером и размышлений над словами препозитора моя реакция на слова мужа казалась столь незрелой, столь… бесполезной. Очевидно, что Виктор не имел в виду ничего крамольного или унизительного — он лишь пересказал один из вариантов грязных слухов, что могла и, я уверена, уже распустила Франческа Фиано. Просто потому что это было в ее натуре. Но почему-то, когда эти слова сказал не какой-то случайный дворянин или горожанин, а именно мой муж, эта грязная сплетня в моем воображении стала болезненной реальностью.

Вспыхнули в памяти воспоминания из первых жизней, как мною пользовались, как меня унижали и низводили до статуса вещи. Вспомнилось, что мне приходилось делать ради платы в пару серебряных монет, вспомнилось, насколько это было унизительное существование. Слова Виктора всколыхнули эти воспоминания мутной грязной волной, что накрыла меня с головою, отбросила назад во времени и жизнях, будто бы прошлое рвануло цепь, прикованную к стальному ошейнику, и сбило меня с ног.

Но сейчас, после этого короткого встревоженного окрика, обруч воспоминаний, сжимающий мое горло и мешающий дышать, будто бы стал чуть свободнее.

— Пойдем со мной, я хочу кое-что тебе показать, — Виктор улыбался, словно озорной мальчишка.

Я редко видела мужа таким. В последний раз, наверное, когда мастер-колесник закончил работу над его машиной-сеялкой. Так что я не могла воспротивиться призыву супруга — покорно, не ожидая ничего конкретного, развернулась и пошла за ним в наши покои.

На столе стояла серебряная тарелка с четырьмя янтарными, как мне показалось, безделушками в форме детской игрушки-петушка. Я довольно быстро оценила тонкость работы. Вырезаны фигурки из окаменелой смолы были просто превосходно, а в основании каждой была вставлена небольшая палочка толщиной с основание пера.

Виктор, продолжая улыбаться, жестом предложил подойти к столу поближе.

— Что скажешь? — спросил муж.

— Выполнено довольно элегантно, — сдержанно ответила я.

— Я сам их сделал.

— Сам? — удивилась я. — Откуда ты взял янтарь?

От этого вопроса Виктор издал какой-то нечленораздельный звук между кашлем и фырканьем, стараясь задушить смех, а его улыбка стала еще шире.

— Почему ты так весел? — спросила я, чувствуя, как внутри из-за создавшегося непонимания поднимается волна раздражения.

Опять он стоит и сверкает на меня своими черными глазами, в которых пляшут насмешливые огоньки. Давно я не видела от супруга такого взгляда — так он смотрел год назад, когда проверял меня на прочность или задавал каверзные вопросы, ответы на которые знал заранее. Вот и сейчас барон Виктор Гросс наслаждался моментом моего неведения, а я стояла и не могла понять, что тут вообще происходит.

Вместо ответа мой муж ухватил двумя пальцами палочку, вставленную в основание петушка, и… отправил янтарную фигурку в рот.

— Не смотри на меня так, я не сумасшедший, — ответил он, со вкусом облизав фигурку и держа ее теперь перед собой. — Лучше сама попробуй.

В следующий миг он свободной рукой схватил еще одного петушка на палочке и протянул его мне.

— Виктор, я не знаю, что с тобой случилось, но это… — начала я, но едва раскрыла рот, Виктор буквально воткнул в меня фигурку, больно прижав нижнюю губу к зубам.

Когда язык коснулся янтаря, я почувствовала доселе незнакомый, но очень приятный сладкий вкус. Еще через некоторое время пришел и дымный аромат — будто бы сладость немного подкоптили.

Ошеломленная, я так и осталась стоять, глядя на мужа, а из моего рта осталась торчать острая палочка.

— Это ручка, конфета липкая, — сообщил Виктор, со вкусом отправляя сладость в рот и ловко перекатывая фигурку куда-то за щеку, отчего он стал похож на человека, мучающегося от зубной боли или на какого-то зверька. — Как тебе?

— Сладко, чуть терпко, — ответила я, достав сладость на палочке изо рта и внимательно ее рассматривая. — Из чего ты ее сделал? Это мёд?

— Это жженый сахар, — улыбаясь, сообщил Виктор. — А вон те два сварены с добавлением молока вместо воды. Их мы попробуем позже. Я подумал, что ты права, и спускать полтора фунта фрамийской соли, как ты ее называешь, на пироги, будет слишком расточительно. И решил вспомнить, какую еще сладость можно приготовить без других ингредиентов.

— И когда ты успел? — удивилась я. — Ты же сказал, что планируешь испробовать новый способ консервации и…

Осознание, что Виктор так легко меня обманул, нахлынуло огромной волной. Раньше муж никогда ничего так искусно от меня не скрывал, я привыкла, что слова барона Гросса крайне редко расходятся с его делами.

— Это довольно дорогая сладость, но и есть ее можно долго. Или делать поменьше, размером с орешек, — ответил муж, извлекая изо рта фигурку петушка, которая уже стала терять свою форму. — Как думаешь, сойдет за взятку?

— Кого ты собрался подкупать сладостями? — я почувствовала, как груз переживаний, который давил на мои плечи с самого утра, во время этого глупого разговора куда-то улетучился, а дымная сладость, которая осталась на языке и губах, окончательно отгораживала меня от прошлых невзгод.

— Для начала, одну обидчивую баронессу, — с лукавой улыбкой начал Виктор, подходя ближе и легко приобнимая меня за талию.

— Вы крайне искусны в деле подкупа, милорд, — серьезно ответила я, откидывая назад голову, чтобы видеть лицо мужа, а не его широкую грудь. — Против такого никто не устоит.

— А еще я хотел приложить десяток петушков к посланию Фридриху. Для его мальцов и госпожи Зильбевер, если она в Кастфолдоре. Старики вечно жалуются на горечь на языке.

Едва Виктор сказал о горечи, меня пронзило еще одним воспоминанием. Как мы с Петером любили взять по ложечке меда во время работы, чтобы ощутить прилив сил и перебить ту самую старческую горечь…

— Не стоит называть сыновей графа Зильбевера мальцами, они наследники Кастфолдора.

— Так они и есть мальцы, старшему сколько? Всего пять? — легкомысленно отмахнулся Виктор. — Все дети любят сладости, так что думаю, эта взятка будет принята с большим удовольствием. Я хочу заказать еще зерна, пока есть возможность. Да и напомнить о себе еще раз будет не лишним. Чтобы Фридрих не думал, что сможет так легко от меня отделаться…

Пограничный барон, рассуждающий о том, чтобы докучать могущественному графу, был еще тем зрелищем, так что я не смогла сдержать смех. Виктор же продолжал только улыбаться сжимая меня в своих объятиях. Но одно осталось неизменным: я все еще чувствовала призрак цепи прошлых сожалений, груз горечей и бед, с которыми так и не смогла смириться.

Петер был совершенно прав, жрецы неверно толкуют притчу о кузнеце. И мне нужно выбрать момент и избавиться от гнилой правой руки, что тянула меня в прошлое, чтобы взяться за эту жизнь здоровой левой. Чтобы разговоры о том, что кто-то обо мне злословит, не терзали мое сердце и горло не сжималось от накатившего ужаса. Чтобы я не искажала смысл сказанных моим мужем слов, а он — понимал, через что мне пришлось пройти, через сколько жизней мне пришлось пройти, чтобы мы оказались здесь, в Херцкальте.

Я не хотела, чтобы все случилось так, как в его случае. Не хотела, чтобы он загонял меня в угол, да и Виктор Гросс был плохим охотником, во всех смыслах — он просто отказался это делать еще в Патрино.

Но этот мужчина вместо того, чтобы затаить обиду, вместо того, чтобы справедливо выдвинуть свои претензии о моем непочтительном и грубом поведении, этим утром втайне занимался готовкой, дабы порадовать меня этим диковинным лакомством. Это было высшим проявлением терпения, которого я только могла ожидать, даже от такого сдержанного и волевого человека, как Виктор Гросс.

Надо дождаться явных признаков того, что я была права, что засуха и бедствия реальны. И потом рассказать Виктору мою историю. Может не всю, может, только ее часть, я еще придумаю, какую именно, но я больше не могу скрываться. Не могу тащить на себе груз прошлых сожалений.

Ведь у любого терпения есть свой предел, и проверять, где этот предел определен у моего мужа, я не хотела. Не имела права.