В сагах не значится

Глава 1. Не тот берег

– Слева подбивай. Там, где моя рука.

Я поднял киянку и ударил по клину. Тот вошёл глубже между стойкой и поперечиной. Мужчина напротив провёл ладонью по соединению и велел ударить ещё.

От киянки пахло дёгтем. Рукоять была липкой, к ней приставал песок. Я перехватил её выше, но мужчина помотал головой:

– За конец держи. Весь день собираешься стучать?

Я ударил сильнее. На этот раз он кивнул.

Мастер стоял на коленях с другой стороны опоры, почти касаясь плечом обшивки. На виске у него запуталась стружка. Седина в бороде шла двумя полосами от уголков рта. Рассматривая дерево, он слегка выпячивал нижнюю губу, ощупывал соединение и нажимал на него большим пальцем. Пока он проверял, я ждал с поднятой киянкой.

Над нами хлопнул конец верёвки. Я поднял голову, и мастер придержал клин.

– Сюда смотри.

Я переступил на мокром песке и прицелился для следующего удара.

Корабль стоял на берегу между двумя рядами кольев. Под кормой были сложены короткие обрезки бруса, нос поддерживали козлы из толстых сосновых брёвен. С нижних досок сняли часть крепежа. Человек с теслом сидел рядом на корточках и выбирал потемневшую древесину вокруг старой заплаты.

Выше ватерлинии обшивка уже обсохла. На серых досках проступили мелкие трещины; ниже дерево ещё блестело, а из швов свисали водоросли. Вокруг заклёпок тянулись ржавые подтёки. Две заплаты были поставлены почти вплотную, причём соседнюю доску, тоже потемневшую, оставили целой. Мне хотелось спросить мастера, почему он решил ремонтировать именно так.

На раскопках я привык разбираться с обломками, пытаться восстановить по ним порядок работы. Здесь можно было посмотреть, как человек берётся за инструмент, куда ставит ногу, прежде чем ударить. Я бы с удовольствием задержался у тесла. Но меня уже торопили, а от системы всё ещё не было ответа.

Четыре года назад мы с коллегами разбирали борт затонувшей лодки, затем помогали мастерам строить её реконструкцию. Соединения я узнавал, хотя повторить их на практике оказалось труднее, чем разобраться в чертеже. Когда начали тесать, выяснилось, что я плохо держу инструмент и совсем не умею выбирать материал. К концу лета кое-чему научился. Сейчас я надеялся хотя бы не мешать.

Мастер проверил клин, поднялся и забрал у меня киянку.

– Держи здесь. Будем переставлять.

Я обхватил стойку. Канат, уходивший от корпуса вверх по берегу, натянулся. Четверо мужчин налегли на рукояти ворота. Дерево заскрипело, корпус едва заметно подался, и под козлами осыпался песок.

Человек с теслом поднёс к носу свежую щепку, бросил её к ногам и отодвинулся от корпуса. С другой стороны корабля выругались. На мгновение стало тихо: слышалось только, как поскрипывает натянутый канат. Я крепче взялся за стойку.

Перед экспедицией мне сказали, что меня встретят в доме. Вместо этого я оказался посреди двора, где незнакомый человек в тёмном плаще сразу послал меня за киянкой. Я попросил его подождать. Он пригрозил оставить меня без ужина, если продолжу отлынивать, и велел поторапливаться.

Под навесом я успел назвать своё полное имя и сообщить об ошибке внедрения. До того пробовал обратиться мысленно. Ответа системы не было. В проходе остановился мужчина и кивнул в сторону берега. Оттуда меня уже окликали.

Теперь я стоял у корабля. На мне были шерстяная рубаха, штаны, стянутые у щиколоток, и кожаные башмаки, которые успели промокнуть. Я осмотрел руки. Под большим пальцем белел знакомый шрам от раскопочного ножа. Ногти были обрезаны гораздо короче обычного.

Шерсть кололась на сгибах локтей. Под воротом собирался пот, а ступни мёрзли. В правом башмаке под пяткой лежал камешек; всякий раз, когда я переносил вес, он вдавливался в кожу. До сих пор у меня не было времени присесть и вытряхнуть его. Стоило заговорить, как рядом окликали другого работника или указывали мне, за что взяться.

– Эгиль! – позвали от ворота. – Держит?

Мастер приложил пальцы к канату.

– Ещё немного. Теперь стойте.

Он наклонился ко мне:

– Как ослабнет, вытащи нижний клин. Не суй пальцы под брус.

Я кивнул. Эгиль отошёл к другому борту.

Под поперечиной виднелась узкая полоса светлой древесины. Я решил, что брус задели при сборке. Клин ослаб, и я потянул его на себя.

Раздался треск. Стойка ударила меня по руке. Я отшатнулся, зацепился пяткой за обрезок и упал на спину.

Кто-то закричал. Корабль накренился в мою сторону. Я попытался откатиться, но башмак застрял между брусьями. Рванул ногу ещё раз – и борт придавил меня к земле.

Из груди выдавило воздух. Перед лицом оказалась мокрая доска с налипшим песком. Одну руку зажало под боком. Другой я упёрся в обшивку, но ладонь соскользнула, содрав кожу о заклёпку.

Я открыл рот, попытался вдохнуть. Грудь не поднималась. Корабль продолжал оседать; я чувствовал, как доска всё сильнее вдавливается в рёбра. Попробовал упереться ещё раз, уже не сумев разогнуть руку.

Перед глазами была кривая шляпка заклёпки. По краю зрения начало темнеть.

– Слева подбивай. Там, где моя рука.

Киянка была у меня в ладони.

Я выронил её.

Мастер посмотрел на инструмент, потом на меня.

– Подними. Не слышишь, что ли?

Я схватился за грудь. Пальцы никак не могли развязать ворот. Дёрнул ткань, порвал нитку у завязки и просунул руку под рубаху. Надавил на рёбра с одной стороны, с другой. Вдохнул, ещё раз. Ничего не болело.

Эгиль наклонился за киянкой. Я отступил от корабля и едва не споткнулся о тот же обрезок.

– Погоди.

Он не остановился.

– Погоди. Там брус сломается.

Эгиль выпрямился.

– Какой?

Я указал на поперечину. Он скользнул по ней взглядом.

– Подними киянку.

– Нельзя поднимать. Она не выдержит.

– До сих пор держала.

Сверху, от ворота, донеслось:

– Эгиль! Держит?

Мужчина с теслом поднял щепку, понюхал её и бросил к ногам. С другой стороны корпуса снова выругались. Я узнал голос. Меня передёрнуло, и я оглянулся на людей у ворота: они ещё не налегли на рукояти.

Эгиль оттеснил меня плечом и присел к клину. Я схватил его за рукав.

Он ударил по моей руке и развернулся:

– Ещё раз тронешь – зубы соберёшь.

– Не тяните! – крикнул я людям наверху.

Один из них убрал руку с ворота. Остальные посмотрели на нас.

– Снизу трещина, – сказал я Эгилю. – Посмотри. Когда начали тянуть, разошлась.

– Никто ещё не тянул.

Я осёкся.

– Здесь, – сказал я и присел сбоку от опоры. – Вот светлое. Ножом проверь.

Эгиль нагнулся. Провёл пальцем под поперечиной, соскоблил грязь ногтем и вынул нож. Я выпрямился и отступил, чтобы между мной и корпусом оставалось свободное место.

Мастер поддел щепку. Она отошла длинной полосой. Под ней открылось тёмное рыхлое дерево. Эгиль растёр на пальцах налипшую труху, снова наклонился и вдавил остриё глубже.

С того места, где я стоял, было видно, как далеко вошло лезвие. Я следил за его рукой и всё ждал нового треска.

– Дай, – сказал я, протягивая руку к ножу.

– У меня свои руки есть.

Эгиль попробовал дерево чуть дальше, затем поднялся.

– Ставьте подпорки. С обеих сторон. Эту снимем.

У ворота начали спрашивать, что случилось. Эгиль назвал двоих, велел принести брусья из-под навеса и отослал человека с теслом подальше от корпуса.

Я упёрся ладонями в колени. Стоило закрыть глаза, перед лицом снова оказывалась мокрая доска. Пришлось смотреть под ноги, на песок и щепки.

Работники подтащили подпорки. Пока их заводили под корпус, я отошёл ещё дальше. Эгиль сам выбил клин, дождался команды сверху и вытащил старую поперечину. Та легла на песок с глухим стуком.

Я сел рядом с ближайшим колом. С берега тянуло холодом под мокрую рубаху. Люди возвращались к работе: подбирали инструменты, переносили снятые доски. Мне хотелось, чтобы они хотя бы немного помолчали.

По тропе спускался человек в тёмном плаще, который посылал меня за киянкой. Увидев остановленный ворот, он ускорил шаг.

Я поднялся, держась за кол. Вблизи на его плаще была видна серебряная застёжка с вытертым узором. Подол забрызгало грязью, сапоги блестели от жира. Он переступил через обрезок, о который я споткнулся, и остановился перед Эгилем.

– Почему не работаете?

– Дерево плохое.

– Утром было хорошее?

Эгиль указал ножом на снятый брус.

– Сам посмотри.

Человек присел, подцепил пальцем край щепы. Выпрямившись, повернулся ко мне.

– А ты чего стоишь, Паль?

Меня и в подготовленной биографии звали Палем.

– Несите два длинных, – сказал Эгиль работникам. – Под навесом лежат.

– Эти под настил отложены.

– А здесь что ставить?

Управляющий посмотрел на корабль, потом махнул рукой.

– Берите. До полудня закончите.

Эгиль подозвал ещё двоих и показал, какие брёвна нужны. Я посторонился, пропуская людей к корпусу.

– Паль, – повторил управляющий. – Ты больной?

– Голова закружилась.

– Утром кашу ел?

Я замялся. Здесь меня знали со вчерашнего дня, а я помнил только двор, навес и дорогу к кораблю.

– Отведи его, – сказал Эгиль. – Пока от него толку мало.

Управляющий указал мне на мешок с нагелями. Я поднял его обеими руками и пошёл следом.

Мешковина царапала запястья. Один нагель торчал сквозь редкое плетение и упирался в живот. Я повернул мешок, прижал к себе поудобнее. Управляющий уже вышел на тропу, и мне пришлось нагонять его, обходя разбросанные доски.

– Вчера говорил, весь день можешь, – сказал он, не оборачиваясь. – А сейчас что?

Я промолчал.

– Здоровый с виду. Думал, помощник будет.

За тропой начиналась вытоптанная трава. Возле старой корзины сидела курица, перебирала клювом землю. Я смотрел на сухое место рядом с ней и прикидывал, разрешат ли мне хотя бы ненадолго поставить мешок.

– Если собрался до вечера уйти, так и скажи.

– Я не собираюсь уходить. Только присяду немного.

– Сперва отнеси.

Под навесом лежали инструменты, железный крепёж в деревянной чаше и две свёрнутые парусины. Я поставил мешок куда указали. Управляющий проверил завязку и вернулся на берег.

Я сел у столба, прислонился к плетёной стенке. Снаружи её обмазали глиной; внизу обмазка осыпалась, и между прутьями просвечивала трава. Под крышей почти не дуло. В углу висела рубаха с белёсыми разводами соли, под ней стояла пара башмаков с вывернутыми голенищами.

На меня рассчитывали в другом месте. Английское хозяйство Сигварда, осень тысяча восемнадцатого года, две недели до пожара, после которого ярла сочли погибшим. Я должен был получить доступ к записям и слугам, установить, что с ним случилось. Для этого подготовили биографию помощника писца. Местный управляющий, судя по его словам, нанял меня вчера таскать брёвна.

На плане английского владения я помнил каждую постройку. Такого навеса там не было. Расположение двора тоже не сходилось.

Я стянул правый башмак и вытряхнул воду вместе с плоским камешком, оставившим вмятину на пятке. Кожа вокруг неё побелела. Растёр ступню, надел башмак обратно: босиком было ещё холоднее. Потом устроился удобнее, вытянул ноги и прикрыл глаза, но через несколько вдохов снова открыл их. Смотреть на двор было легче.

Над бухтой кричали птицы. Дым от кузницы стелился вдоль воды, иногда поворачивал к домам. Они стояли выше по склону, за оградой; от двора к берегу шла натоптанная тропа. Женщина с двумя вёдрами остановилась у калитки, поправила коромысло. Собака полезла ей под ноги. Женщина оттолкнула её башмаком и пошла дальше, стараясь не расплескать воду.

У ближайшего дома были открыты двери. Внутри горел огонь, и проходившие мимо очага люди на мгновение закрывали свет. По стене под застрехой тянулись тёмные следы воды. Нижние брёвна почти ушли в землю. Перед порогом лежала широкая доска с вытертой серединой, у одного края древесина заметно просела.

Я разглядывал порог, пытаясь понять, как давно его меняли. На раскопках здесь пришлось бы расчищать потемневшую землю, искать остатки доски и крепления. В дверь вошла босая девочка с хворостом. Я поймал себя на том, что жду: оглянется ли она, спросит ли, почему я на неё смотрю. Но девочка оставила хворост у стены и скрылась в доме.

Я закрыл ладонями уши и произнёс контрольную фразу. Повторил медленнее, назвал себя и попросил прервать сеанс.

Ничего.

Под крышей скреблась птица. Я убрал руки от ушей и прислушался. С берега донёсся удар киянки, за ним другой.

На двенадцать дней экспедиции снаружи приходилось несколько секунд. Пока я сидел здесь, в лаборатории едва успели бы отойти от кушетки. Запросы должна была принимать сама система. Я повторял обращение, но теперь уже ждал, когда услышит кто-нибудь во дворе и придёт выяснять, с кем я разговариваю.

Я оттянул ворот рубахи. Кожа на груди была цела, под левой ключицей виднелась знакомая родинка. Перед запуском рядом с ней закрепили датчик. Сейчас его не было. Я медленно провёл ладонью по рёбрам и ещё раз проверил то место, куда пришёлся борт.

В лаборатории на подоконнике стояла моя чашка. Я оставил половину кофе и лёг на кушетку, рассчитывая встать через несколько секунд. Смогу дойти до окна и допить. Я стал вспоминать, что ещё оставил перед запуском: одежду, телефон, раскрытые материалы. Но перед глазами снова возникала заклёпка, и я никак не мог вспомнить, лежал телефон на столе или остался в куртке.

У входа в навес появился управляющий.

– Живой?

– Живой.

– Тогда иди к Торе. Скажешь, что я послал. Пусть даст поесть.

Он указал на низкую дверь за двором.

– Как вас зовут? – спросил я.

Управляющий прищурился.

– Вчера помнил.

Я молчал.

– Хрольв. А ты Паль. Это хоть помнишь?

– Помню.

– Хорошо. Поешь и назад. Эгиль сказал, что ты заметил брус. За это спасибо. Но до вечера работа есть.

Я встал, держась за столб, постоял немного и пошёл вдоль ограды.

Из-под двери, на которую указал Хрольв, вытекала мутная вода. Я перешагнул ручеёк и постучал в косяк. Женщина внутри обернулась с крышкой в руках.

– Тора?

Она кивнула. Я пригнулся и вошёл.

После дневного света пришлось постоять у порога, пока глаза привыкли к полумраку и я смог разглядеть длинную лавку с развешанной над ней одеждой. Очаг занимал середину помещения. Над углями висел котёл; пар поднимался к закопчённым стропилам, смешиваясь с дымом, который скапливался под крышей и медленно уходил к отверстию наверху.

Пахло горячим зерном, золой и рыбой. Под башмаком хрустнула кость. Я переступил, стараясь ничего больше не задеть.

Тора поставила крышку к стене. Волосы у неё были убраны под ткань, несколько прядей прилипло к щеке. Она смахнула их запястьем. На предплечье виднелись белые следы старых ожогов. Рукава рубахи были закатаны выше локтей, возле очага она раскраснелась.

Я передал слова Хрольва.

– Миску где оставил?

– Не знаю.

Тора посмотрела на меня, затем через дверь во двор. Сняла с полки деревянную чашу, зачерпнула каши и положила сверху кусок рыбы.

– Эту вернёшь сюда.

Я взял чашу обеими руками. Один край был выщерблен. Тора повернула её целой стороной ко мне и дала короткую ложку с треснувшим черенком.

– Где можно сесть?

Она показала через дверь на лавку под наружной стеной.

– Хрольв сказал, что голову повредил?

– Нет. Просто стало плохо.

– Тогда ешь. А вёдра потом принесёшь.

Тора поставила у двери два пустых ведра, вернулась к очагу и занялась котлом. Я вышел на свет.

Лавка стояла под низким свесом крыши. С её края было видно бухту и небольшую лодку у берега. Рядом на суше разложили сеть. Два мальчика возились с поплавками; один поднял голову, что-то сказал второму. Оба уставились на меня. Я сел и занялся едой.

Каша была тёплой, с твёрдыми оболочками зёрен. После нескольких ложек снова подступила тошнота. Я отставил чашу, подождал. Волна плеснула в борт лодки, мальчики потянули сеть дальше по песку. Когда перестало мутить, я отломил немного рыбы и попробовал есть вприкуску.

Рыбу приходилось разбирать пальцами. Мелкие кости я складывал на край лавки, подальше от локтя. Подошла собака, которую отогнали у калитки. Понюхала землю, села передо мной и стала следить за ложкой.

Я прислонился спиной к стене и съел ещё немного каши. Тошнота отступила. Доедать быстро не хотелось: с пустой чашей мне уже нечего будет делать на лавке.

На тренировках я тоже разговаривал с людьми. Они предлагали товар, сердились, когда я не понимал цену. Я знал, что нахожусь в симуляции, но разговор шёл обычно, и через несколько минут я переставал думать о вычислителе.

Из дома Тора крикнула кому-то, чтобы закрыли сундук. Я дёрнулся и задел чашу локтем. Немного каши упало на землю. Собака сразу поднялась и принялась вылизывать это место. Я придержал чашу и оглянулся на дверь. Тора уже говорила с кем-то тише.

Я доел, собрал рыбьи кости и отнёс посуду обратно.

– А вёдра? – спросила Тора.

Они так и стояли у двери. Я взял их, нашёл рядом коромысло и пошёл к колодцу.

Пришлось пересечь весь двор. Земля была разбита копытами, в глубоких следах стояла вода. Я попытался пройти напрямик, провалился башмаком в грязь и вернулся на тропинку из плоских камней.

Мимо гнали двух коров. Я остановился, подняв ведро повыше. Мальчик с прутом указал мне за столб, и я посторонился, пропуская животных. Вторая корова задела боком ограду. За ней осталась висеть на сучке светлая прядь шерсти.

У колодца сруб потемнел от воды. Ведро опускали на верёвке; когда я тянул его обратно, оно поворачивалось и стукалось о стенку. Верёвка скользила в ладонях. Пришлось перехватывать её короткими движениями, прижимая к краю сруба.

Я наполнил оба принесённых ведра доверху, повесил их на коромысло и поднял. Давление на плечо оказалось таким, что пришлось сразу опустить груз. Я отлил часть воды, попробовал ещё раз. Теперь удалось выпрямиться.

Обратно шёл по камням, следя за вёдрами. Одно висело ниже другого и раскачивалось сильнее. У стены дома я остановился, переставил коромысло удобнее. В щелях между брёвнами торчали пучки высохшей травы. Отсюда, вблизи, были видны зарубки на дверном косяке и блестящие от прикосновений края досок.

Постояв, я двинулся дальше. Возле Торы опустил вёдра и снял коромысло с плеча. Ещё несколько мгновений в шее чувствовалось давление.

Тора посмотрела, сколько воды я принёс, но ничего не сказала. Сняла ведро с крюка и перелила воду в кадку. Последнюю порцию с осадком выплеснула за порог. Я ждал рядом, пока она освободит второе.

– Здесь Англия? – спросил я.

Тора нахмурилась. Я повторил вопрос.

– А похоже?

– Я не знаю берега.

– Датский берег. Хольмвик.

Хольмвик был в материалах экспедиции: отсюда происходил Сигвард, и в Англии я собирался расспрашивать людей, уехавших вместе с ним.

Я видел на экране план этой бухты: длинную отмель, ручей за двором. Здесь дальний берег скрывал мыс. Чтобы сравнить всё как следует, пришлось бы пройти до ограды, обогнуть дома. Я посмотрел на тропу и решил пока остаться у двери.

В ранних сеансах уже ошибались с местом. Одного оператора вместо торгового двора отправили в соседнее хозяйство; он успел разгрузить часть телеги, прежде чем удалось связаться с системой. Я надеялся, что и сейчас дело ограничилось неверным берегом.

– Кто здесь хозяин?

– Сигвард, – сказала Тора. – Ты же к нему нанялся.

Она забрала коромысло и прислонила его к стене.

– Хрольв ждёт.

Он стоял у калитки, пропуская людей с досками. Я подошёл и остановился в стороне от прохода. Когда принесли последние доски, Хрольв повернулся ко мне.

– С ярлом можно поговорить? – спросил я.

– О чём?

– Я могу быть полезен. Со счётом, с письмами.

– Это сначала мне покажешь.

– Хорошо. А он здесь?

– Вернётся через три дня. До этого корабль доделаем. Если что умеешь, будет время увидеть.

Я кивнул. Прямо сейчас проверять мои умения он не стал. Придержал калитку, чтобы ветер не захлопнул её, и посмотрел на берег.

Над бухтой прошло облако. У дальнего мыса ещё светило солнце, а рядом с нами вода потемнела. Я сунул руки под мышки, стараясь согреть пальцы. Хрольв поправил плащ и собрался идти вниз.

Сигвард был здесь хозяином. В материалах были указаны оба его владения, датское и английское. Если получится попасть к нему на службу, я ещё мог оказаться в нужном доме до пожара.

– К королю Кнуту поедет? – спросил я.

Хрольв обернулся.

– К какому королю Кнуту?

– К Кнуту. Сыну конунга, – поправился я.

– С конунгом и поедет. Свейн всех собирает. В Англию пойдём.

– Свейн жив?

Хрольв шагнул ко мне.

– Ты чего такое несёшь?

– В дороге говорили… Я не знаю. Слышал только.

– Не повторяй здесь.

Я кивнул. Он ещё немного постоял передо мной, затем пошёл к кораблю.

Свейн умер в начале тысяча четырнадцатого года. Эту дату я помнил точно. Несколько раз проверял по ней последовательность событий в материалах Сигварда.

Я попробовал вспомнить, что знал о походе перед смертью Свейна. Куда тогда ездил ярл, кто оставался в его датском хозяйстве? Этим записям я уделил куда меньше внимания, чем английским. Искал в них имена и родство; сейчас в памяти всплывали номера страниц и обрывки выписок.

До пожара, ради которого меня отправили, оставались годы. Сигвард ещё не получил английских владений, где я должен был исследовать его гибель.