В саду увядающих роз

Глава 1. Трус не сможет выиграть в дуэли

Уже несколько дней в доме на Литейном вся прислуга ходила на цыпочках, чтобы не мешать молодому князю, который заперся у себя в кабинете с ворохом учётных книг. В обычное время такими делами занимался Андрей Николаевич Неверовский, но старый князь уехал лечиться на воды, чтобы справиться с участившимися приступами подагры. Управляющий же, словно почувствовав слабину, вознамерился пустить имение с молотка. Преступные намерения Счепана раскрылись, когда Неверовский младший, известный своими здоровыми мужскими влечениями оказался в постели молоденькой и пышнотелой Глафиры. После сладострастных минут блаженства девица словно на исповеди призналась в притязаниях Счепана и о его обещаниях увести её с собой на родину. И вот уже четвертые сутки Владимир Андреевич корпел над бумагами, пытаясь подсчитать убытки, нанесенные польским кровопийцей. Оторвать его от этого занятия могла только дуэль верного друга, Константина, и его просьба стать свидетелем того, как он продырявит сюртук графа Петра Шувалова. Владимир с превеликим удовольствием проделал бы несколько дыр и в вороватом Счепане, но вызвать управляющего на дуэль было делом немыслимым, поэтому пришлось ограничиться кнутом и палками.

- Владимир Андреевич, барин! Вам коня подали. Вы предупредить велели, как подадут, - осторожно отворив двери, тихим голоском запела Гланя.

Отложив перо, Владимир оторвался от тетради, словно от пут, в которых барахтались его кровные деньги, утянутые пронырливым управляющим в тёмные омуты. Цифры плясали перед глазами, сплетаясь в нагло смеющуюся гримасу Счепана: тут недостача при продаже скота; там земля, отданная в аренду за бесценок; а вот и вовсе таинственная графа «прочее» – бездонная бочка, поглощающая львиную долю доходов и хранящая молчание, как сфинкс. Ярость вскипела в груди, но мужчина сдержал ее. Сейчас важнее было помочь Константину. Шувалов давно заслужил хорошей встряски, и если друг решил преподать ему урок с помощью пистолетов, то Владимир не мог отказать в поддержке.

- Хорошо, Глаша, я через минуту спускаюсь. Ступай, ступай, - нетерпеливо отмахнулся князь от служанки, отложив книгу и перо с чернилами.

Через несколько минут князь Неверовский скакал верхом на немолодой кобыле Бабочке – любимице Натальи Александровны, покойной матери князя. Пусть годы и оставили свой отпечаток на резвости лошади, но в сердце Владимира она оставалась символом светлого прошлого. Чуть менее трёх лет назад Бабочка ожеребилась, и Владимир возлагал большие надежды на молодого скакуна, Барса, который унаследовал от своей матери самые лучшие качества.

- Костя! – Владимир увидел вдали графа Сумарокова и, прищурив один глаз, весело цокнул языком: конь, пистолеты, верный друг и такое, щекочущее нервы развлечение, как дуэль - это всё, что требовалось для молодого офицера, чтобы стряхнуть с плеч бремя проблем.

- Здравствуй, Владимир! – хлопнул друга по плечу граф. - Про готовность оружия я не спрашиваю. Спросить, значит тебя обидеть. Лучше скажи, как Шувалов согласился на такую дистанцию? Он жаждет моей крови или ему не терпится умереть самому? - по губам Сумарокова скользнула фамильная плутовская ухмылка. - Не проиграл ли он случаем кругленькую сумму? Знаешь ли, умереть – не самый приятный способ избавиться от долгов.

- Мне думается, что известный нам обоим граф до некоторой степени труслив, но никак не может решить, что страшнее: жалкое бессмысленное существование, на которое он себя обрекает, или же страх смерти. Я даже не уверен в том, что ему когда-либо приходилось стрелять. Возможно, тебе сегодня придётся преподать урок графу. Но смотри, не продешеви, - Владимир от души посмеивался над графом Шуваловым и его нежной натуре, заботливо взращенной тетушками и кумушками.

Но как бы там ни было, а граф Юрий Иванович Шувалов, его секундант и врач оказались на условленном месте, раньше князя Неверовского и его друга. Владимир окинул их тяжелым взглядом.

- Теперь почти вся театральная труппа в сборе, - ухмыльнулся Сумароков, обратившись к Володе, - Взгляни на графа, это же готовый персонаж для Шекспира. Как там у него? «Словами раздраженья не унять, которое всегда ты возбуждаешь»? – громко продекламировал Сумароков, адресуя фразу Неверовскому, но при этом нагло глядя в глаза Шувалову.

- А мне вспоминается другое: «Cowards die many times before their deaths...»*, - так же обращаясь к Сумарокову, но достаточно громко, чтобы слова достигли ушей второго дуэлянта, ответил князь.

___________________________

* (англ.) - Трусы умирают многократно до своей смерти... (с) У.Шекспир

___________________________

- Вынужден с тобой не согласиться, друг мой, - улыбнулся Константин, - Шувалов кто угодно, но только не трус. - Граф не испытывал тёплых чувств к Петру Ивановичу, но понимал, что не отдать должного противнику - всё равно, что самому забивать гвозди в крышку собственного гроба.

Шувалов действительно выглядел бледным и встревоженным, что-то в его осанке выдавало скрытое напряжение, но никак не панический ужас.

- Возможно, ты прав, - кивнул Неверовский другу. – Что ж тогда посмотрим, как этот «не трус» будет держать пистолет.

Владимир несколько раз хлопнул рукавицами, чтобы выгнать с них холод, который цепко хватал ледяными пальцами, пытаясь пробраться под кожу, в самое нутро, словно желая обратить кровь в студень. Холод порой бывает так же противен, как и некоторые личности, попадающиеся на пути. Граф Шувалов, конечно, не был из числа приятелей князя, но его общество можно было бы снести, если бы он порой не принимался рассуждать о любви, чести и дуэлях. Неверовский с трудом переносил людей, которые отвергали сей способ смыть позор свежей кровью, словно алой краской – для них честь была пустой звук, словно звон разбитого стекла. И сегодняшнее появление Петра Ивановича князь воспринимал как появление шута на сцене уличного балагана - неуместное и жалкое зрелище. Порой в свои 25 мы бываем слишком не сдержаны к чужой мудрости, которая приобретается вместе с седыми висками. Костя, напротив, был серьезен и относился к сопернику с напускным уважением, что вызывало у Володи лишь презрительную усмешку, которую он, впрочем, старался скрыть под маской равнодушия.

- Господа, пора оставить разговоры о литературе и раз примирение невозможно, то следует приступить к делу, - вступил в разговор секундант Шувалова в котором Неверовский с удивлением узнал Феликса Юсупова.

«Что может быть общего у жаворонка с вороном?» – промелькнуло в голове Володи. Как этот юный, искрящийся жизнью князь Юсупов мог оказаться в друзьях чопорного и унылого Юрия Ивановича.

- Феликс, старина! Какими судьбами? Не думал, что у вас с графом Шуваловым найдутся общие интересы, кроме, разве что, музыки, - искренне удивился Владимир. Он всегда питал дружеские чувства к князю, который, казалось, излучал радость и позитив.

- Жизнь полна сюрпризов, князь, - ответил Юсупов с легким поклоном. – Юрий мой давний друг, и я не мог отказать ему в этой… затруднительной ситуации.

Сумароков фыркнул, но промолчал, демонстративно отвернувшись. Секунданты приступили к своим обязанностям. Наконец, дистанция была измерена, пистолеты заряжены, дуэлянты стояли на исходных позициях. Шувалов стоял, сжав губы в тонкую линию, его взгляд был устремлен в землю. Сумароков, напротив, выглядел расслабленным и уверенным, его взгляд сверкал озорством. Владимир наблюдал за происходящим с холодной отстраненностью. В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Даже Бабочка, обычно спокойная и флегматичная, занервничала, переступая с ноги на ногу.

Прозвучала команда, и оба дуэлянта подняли оружие. Прозвучал выстрел. И почти одновременно второй. Пуля Сумарокова лишь слегка задела рукав противника. Шувалов же был более точен – Костя вскрикнул и схватился за плечо, кровь быстро пропитывала камзол. Неверовский бросился к другу, пытаясь остановить кровотечение. Вслед за ним, спотыкаясь, бежал доктор.

- Я хоть попал? – побледневшие губы Константина сложились в едкую усмешку.

- Попал, Костя, попал, - хмуро ответил Владимир, под пальцами ощущалась горячая, липкая кровь. - Доктор, живо!

Врач принялся осматривать ранение. Лицо его было серьезным, но без паники:

- Рана не смертельная, но глубокая, - констатировал эскулап, прикладывая к ране тряпицу. - Пуля прошла навылет. Повезло, вам, граф. Но пару дней покоя вам не помешают. И никаких дуэлей в ближайшее время!

Владимир помог другу подняться и, придерживая его под руку, повел к коляске, которую предусмотрительно привёз доктор. Сумарокова усадили, а Неверовский вскочил на Бабочку.

- Я думаю, что все удовлетворены результатом? – Володя посмотрел на Шувалова. Лицо графа выражало облегчение и… испуг. Он всё еще держал пистолет в руке, словно не веря, что всё закончилось. - Поздравляю, граф, вы сегодня родились во второй раз, - процедил Неверовский сквозь зубы и, попрощавшись с Юсуповым, поскакал вслед за коляской с другом.

В голове князя роились мысли. С одной стороны, дуэль закончилась благополучно – Костя остался жив. С другой стороны, сам факт, что Шувалов попал, говорил о многом. Возможно, граф не так уж и труслив, как казалось. В груди мужчины зарождалось нехорошее предчувствие.

Глава 2. Мне так нужна твоя любовь

Владимир любил театр. Ещё при матушке, Наталье Александровне, у них был свой, небольшой крепостной театр, где на подмостках порой блистала и сама хозяйка. Наталья Александровна, одаренная музыкальностью, обладала приятным голосом, пусть и не отличавшимся особой силой. Со смертью матери любовь к театру только окрепла. Владимир, с сыновьей нежностью, хранил и оберегал всё, что напоминало о ней. Особую слабость князь питал к событийной драме с её терзаниями, исканиями и душевными муками. Она не обманывала, подобно комедии, не обещала, не манила, она была открыта, чиста и ранима, как младенец или девичья невинность...

- Прошу вас, Александра Андреевна, располагайтесь поудобнее, - князь помог молодой, если не сказать совсем юной, девушке войти в ложу. Вслед за ней, словно тень, вошла полная пожилая дама, с обрюзгшим серым лицом, давно потерявшем былую свежесть и привлекательность, приставленная к девице ради её благополучия и спасения.

- Князь, вы уж не забудьте, что обещали. Я непременно буду помнить и не позволю вам отступиться от обещанного, - прозвучал голос камеристки, недостаточно тихий, отчего на вытянутом личике Александры, напоминающем мордочку белки, вспыхнул румянец. Испугавшись, что её смущение будет замечено, она принялась торопливо обмахиваться веером, чем и выдала себя.

- Всенепременно, мисс Хартман, — с преувеличенным усердием заверил её Владимир и подмигнул Константину, которому на свою голову выпало счастье познакомиться с дальними родственниками князя Неверовского, настолько дальними, что они всем сердцем желали исправить эту досадную оплошность. Преследуя именно эти цели, юная девица славного семейства Бекетовых была сослана своей сердобольной матушкой в Малый театр в компании своей служанки и двух молодых офицеров. И хотя пожилая, и всё ещё мисс, Агнес Хартман вызывала в душе князя лишь презрение, как и её хозяйка, сама Александра Андреевна пробуждала в сердце Владимира жалость. Поэтому он предостерег друга, что не потерпит надругательства над юным кротким созданием. И хотя граф Сумароков не смог удержать язык от острот, кои вовсе не следовало слышать шестнадцатилетней деве, все упрёки и укоры за друга принимал на себя Владимир, который по твёрдому убеждению мисс Хартман, должен был распространить своё влияние не только на будущую супругу, но и на друзей, в противном случае, избавить себя от них.

Наконец, когда обе дамы уселись на свои места и раскрыли программки, чтобы всесторонне изучить их, Владимир смог сбросить со своего лица приторную улыбочку и с самым серьёзным видом обратиться к Сумарокову:

- Обещай мне, что в следующий раз, когда во мне взыграют родственные чувства и бес потянет меня навестить моих обожаемых родственничков, ты застрелишь меня раньше, чем я переступлю порог их дома, - Владимир скорчил кислую мину, наподобие той, что носила на своём сморщенном лице камеристка Александры. - Согласись, что у мисс Хартман просто бульдожья физиогномия, и если наш ангелочек Сашенька не решится сослать её в деревню, то её ждёт участь старой девы.

– К чему столь трагичные жертвы, Владимир? – Константин, словно ястреб, окинул взглядом Сашеньку Бекетову, признавая, что барышня довольно мила. – Но раз ты просишь, – взгляд его наткнулся на грозное лицо мисс Хартман, – что не сделаешь для друга!

Друзья могли бы ещё долго высмеивать пожилую даму, но вскоре на сцене началось представление: свет, погас, приглашая зрителей в потаенный мир, сотворенный актёрами на сцене. Тяжелый занавес раскрылся и раздался первый шквал аплодисментов. Актёры играли превосходно, без остатка отдавая себя на растерзание перу автора, повторяя судьбу его персонажей и Владимир с благоговением внимал им, стараясь уловить в каждой фразе и каждом жесте какой-то код, способный расшифровать его собственную жизнь.

- Какое же прелестное личико, – Костя кивнул в сторону молоденькой актрисы, и Сашенька, приняв слова на свой счёт, зарделась, словно роза на рассвете. – Ты знаешь, кто это? Стать – королевская! Грация – ангельская! Нужно послать за цветами, немедля!

Владимир с удивлением посмотрел на друга:

- Костя, неужели ты ещё не знаком с яркой звездой императорской труппы? Варвара Николаевна Асенкова несомненно блистательная актриса, но будь аккуратен, вокруг неё вьются толпы поклонников, в их числе и сам Император, - на последних словах Неверовского тронули за плечо и он, пытаясь унять раздражение повернулся к мисс Хартман.

- Владимир Андреевич, видите, как она смотрит, моя деточка, - камеристка кивнула в сторону своей подопечной и, с полминуты пожевав свои губы, с умилением добавила - Где сыскать душу, столь чуткую к чужой боли? А ведь это лишь игра и не более. Шутка разыгрываемая на сцене! – Она, распаляясь, возвышала голос, и её причитания, подобно назойливому комару, начинали досаждать окружающим. Князь натянуто улыбнулся, давая понять, что он всецело оценил тонкую душу Александры и безмерно восхищен ею.

Но нить, связывающая два мира, оборвалась. Владимир изредка бросал усталый беглый взгляд то на сцену, то на зрителей, желая скорейшего окончания первого действия, чтобы иметь возможность покинуть театр и, отвезя двух дам до их дома, отправиться в какой-нибудь клуб, где можно будет вдоволь пить и проклинать чёртову немку с её чрезмерной навязчивостью. И князь непременно исполнил бы желаемое, если бы его взгляд случайно не наткнулся на тонкую фигуру и, пленённый красотой ангельского личика, не застыл на нём. Мужчина не мог сосчитать, сколько минут или мгновений он неотрывно следил за незнакомкой, пока вдруг неожиданно осознал это, а осознав, не смог бороться с желанием уловить её взгляд. Она же внимала актёрам на сцене и на её прелестном лице, словно сквозь призму отражались боль, страх, ненависть и любовь, разыгрываемые артистами. Владимиру подумалось насколько они бездарны, как нелепа их игра, ибо все они не могли вобрать в себя ту палитру чувств, что скользила в чуть приоткрытых губах неизвестной ему дамы.

- Кто она? Ты её знаешь?! - словно в горячке, торопливо и настойчиво спросил Неверовский Сумарокова, указывая ему на ложу, располагающуюся по правую руку. В груди князя поднималось волнение, и он отчаянно боялся услышать от Константина отрицательный ответ.

Константин проследил за взглядом друга, и на его лице появилось лукавое выражение. «Ах, Владимир, всегда ищущий драму на сцене, теперь узрел её воплощение в жизни», - подумал он.

- Должен признать, вкус у тебя отменный, друг мой. Это герцогиня Мария Васильевна Стрелицкая, урождённая Каменская, с супругом Михаилом. Дама с тонкой и поэтической душой. Я с её братом дрался на дуэли. До сих пор помню, как он свалился в реку. Может этой причине он и пошёл во флот? - Костя усмехнулся, предаваясь воспоминаниям, но тут бесцеремонно ворвался голос камеристки.

– Владимир Андреевич, сегодня вы непременно должны разделить с нами трапезу! Елизавета Григорьевна наказала мне…

– Агнесс Николаевна… – Сумароков попытался вставить слово, сохраняя подобие спокойствия, но тут Владимир посмотрел на камеристку тем самым тяжелым взглядом, который мог пригвоздить почти всякого к полу и заставить того проглотить свой собственный язык:

- Оставьте эти речи для другого. Я не женюсь на вашей Сашеньке! - отчеканил князь. - После театра я прикажу подать вам карету, а если вам угодно, то и в антракте.

Бедная Сашенька, брошенная матерью на съедение алчных и порочных мужчин, не могла не слышать слов князя, разящих, как удар кнута. Она сидела, едва дыша, голова её поникла, словно сломанный цветок, растоптанный равнодушными людьми. Мисс Хартман хотела было броситься в бой, но в глазах Владимира читалось такое ледяное презрение, что ее решимость тут же померкла. Застигнутая врасплох, она лишь пробормотала что-то невнятное и отвернулась, с ненавистью озираясь на князя.

Сумароков, наблюдал за разворачивающейся драмой. Он знал друга, как облупленного: тот был способен на порывы благородства, но не выносил давления. Володя, словно загнанный зверь, искал выход из клетки светских приличий, и герцогиня Стрелицкая стала для него манящим миражом свободы.

Первое действие завершилось, и зрители потянулись в фойе - всюду потекли пёстрые, сверкающие драгоценными каменьями, струйки людей, готовых слиться в единое море светской суеты. Но не их искал Владимир, его взгляд с жадностью дикого зверя вгрызался в толпу, чтобы снова увидеть Марию. Он остро чувствовал необходимость заглянуть в её глаза, чтобы увидеть какие чувства всколыхнула в ней пьеса. Нет, она не была ослепительной красавицей, в ней не было кричащего лоска, в ней всё было больше и глубже... Он чувствовал, как его сердце, словно птица в клетке, рвётся навстречу незнакомке.

«Я прошу вас не жужжать над самым моим ухом, иначе я вас прихлопну как назойливую муху!» - князь обреченно следовал за огромным, тучным облаком, коим являлась Агнесс Хартман, которая в своем гневе раздулась, словно тесто на дрожжах, и казалась необъятной.

- Если моё общество вам в тягость, - почти не скрывая своего раздражения процедил князь, - то я с величайшей радостью избавлю вас от своего присутствия.

От этих слов камеристка вспыхнула, как бочка с порохом, и, не обращая внимания на любопытные взгляды, разразилась тирадой о том, что перед ней предстал низкий, подлый человек, изверг, опозоривший честное имя семьи, и… прочее, прочее. Выговорившись и вконец устав, она, казалось, готова была плюнуть Неверовскому в лицо и обрушить на него грозное проклятие, когда тонкой души Александра, не выдержав этого позора, бросилась к лестнице, прикрывая веером пунцовые щеки. Мисс Хартман кинулась следом за своей подопечной.

– Владимир, ты… – Костя укоризненно посмотрел на друга. – Тебе не стоило…

- Я знаю! – коротко бросил князь, стерев с лица насмешливую маску. В эту секунду он осознал, что, возможно, именно сегодня, в эту самую минуту он поселил в молодой девичьей душе зерно ненависти, которое когда-нибудь прорастёт и тогда она будет мстить всем мужчинам за своё унижение и позор. - Вечером я непременно помолюсь за её загубленную душу.

Владимир одернул рукава своего мундира и окинул взглядом толпу, с любопытством пожиравшую его и Константина глазами.

- Господа, я к вашим услугам, - поприветствовал Неверовский публику, чуть склонив голову, и улыбнулся той самой многозначительной язвительной улыбкой, которую опасались его недруги и боготворили дамы.

- Хватит разыгрывать комедию на потеху толпе, - остановил его Константин, - лучше обрати своё красноречие в комплименты. Я нашел твою музу.

И граф, уверенным шагом двинулся к тесному кружку, которым были окружены герцог Стрелицкий и его супруга. Последовали фразы, которые выражали взаимную радость от приятной и неожиданной встречи, а затем представление хорошего друга, боевого товарища и блестящего офицера, князя Владимира Андреевича Неверовского. Вот тут-то князь, наконец, смог увидеть искры в глазах молодой герцогини и с трепетом в сердце коснулся губами её руки.

– Я несказанно рад нашему знакомству, – произнес Владимир, смотря на Михаила Альбертовича, но обращаясь только к Марии Васильевне.

Сквозь тонкую ткань перчатки пробежал разряд – князь Неверовский пылал внутренним огнём. Его прикосновение обжигало. В глазах женщины мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же сменилось любопытством:

- Очень рада, князь. Друзья Константина и мои друзья. Прежде он о вас не говорил, хотя, верно, стоило бы - сколько похвал в адрес одного человека!

Герцог Стрелицкий, человек степенный и малоразговорчивый с безукоризненной холодностью отделывался от воодушевлённых излияний Константина краткими фразами, словно от назойливых мух. Мария же, словно загнанная птица, трепетала в сети волнения, выплескивая бессвязные фразы:

– Как вы познакомились с графом? И давно ли?.. Как вам Москва?.. А что же служба?.. Правда ли, что в столице с каждым годом дают всё больше балов? - Улыбка, тающая на губах, то вспыхивала звездой, то гасла, словно искра, но опущенные глаза, словно верные стражи, так и не выдали собеседнику смятение её души.

«Этот взгляд… – подумал Владимир, – он как тихий омут, в котором тонут самые смелые надежды и самые горькие разочарования».

Он, словно зачарованный, не мог отвести глаз с герцогини, улыбка играла на его губах. Он внимал каждому слову и досадовал, что это всего лишь банальные фразы, которыми начинается любая светская беседа. Князь терпеливо отвечал и в его ответах содержалось годами выверенное количество слов, ровно столько, чтобы не обидеть собеседника молчанием и не надоесть ему скучным перечислением фактов.

- Костя, что скажешь? Верно ли, что в столице всё больше предпочитают веселье? - переадресовал он последний вопрос другу, ощущая на себе тяжелый, усталый взгляд Михаила Альбертовича. Владимир смело встретил этот безмолвный вызов, читая в глазах герцога тихий покой, который, словно мраморная плита, давил своей незыблемой уверенностью. С первого же мига Владимир угадал в герцоге тот тип мужей, что отчаянно желают найти в своей супруге пламя, способное растопить лёд его рациональности, но невольно сковывающего его в непроницаемый панцирь из здравых суждений, правил и аксиом. Пламя тлеет, задыхается и, наконец, гаснет, а женщина чахнет, страдая от неясного чувства своей неполноценности.

«Наверняка он и не подозревает, сколь страстно она может любить и ненавидеть», – подумал Владимир, и, ответив герцогу легкой, ироничной усмешкой, вернулся к разговору.

- Весь свет замер в ожидании главного события этого года - бракосочетания великой княжны Марии Николаевны. Тожество обещает быть нескромным и до головокружения пышным. Можете себе вообразить, кругом видны признаки всеобщей лихорадки, первые модницы России уже сейчас готовы разорвать друг друга из-за шляпки или кружева. В общем, свет сошел с ума, а мы с Константином бежали в Москву, не желая пуститься вслед за толпой в эту суету. Москва дышит иначе, здесь даже мысли текут по-другому.

Владимир говорил не для герцога, не для Сумарокова, а только для неё – для Марии, чьи глаза ловили каждое его слово, словно драгоценные жемчужины. Его сердце словно накрыло лёгкой тёплой ладонью. Неверовский чувствовал, как между ними возникает невидимая нить и позволил себе задержать взгляд на Марии Васильевне. Она не смотрела на него, пряча глаза в тени густых ресниц, но сейчас ему этого и не требовалось. Это случится позже, позже он обязательно окунётся в омут этих глаз, в надежде отыскать тот потаённый огонь, что тлеет в её сердце и не желает являться миру.

– В Москве действительно дышится легче, – кивнула Мария, вторя словам князя, – Петербургу я многим обязана, – она бросила выразительный взгляд на мужа, который накрыл тонкие пальцы супруги своей ладонью, сплетая их в неразрывный узел. – Но сердце мое принадлежит Москве.

Мария любила мужа со всей обжигающей страстью первой и единственной любви, и герцог купался в лучах этой любви, как в тёплом море. Он был её щитом и крепостью, оберегая от сквозняков жестокого мира, словно хрупкий цветок от зимней стужи, и Мария платила ему безоговорочным уважением. Михаил был её якорем, её тихой гаванью. И после семи лет брака даже сейчас, когда между ними змеёй проползла ледяная отчужденность, герцогиня Стрелицкая не могла представить рядом с собой иного мужчину. Мария не желала иного мужа, иного возлюбленного, но этот взгляд, обращенный на неё новым знакомым, был подобен кинжалу, вонзившемуся в самое сердце, заставляя усомниться во всём.

Вдруг раздался третий звонок, возвещающий о начале второго действия. Герцог предложил супруге вернуться в ложу. Владимир, понимая, что мгновение волшебства уходит, почувствовал укол досады. Но, взглянув в глаза Марии Васильевны, он увидел в них обещание – обещание новой встречи, новой надежды. Князь проводил герцогскую чету до их ложи, склонился в учтивом поклоне и, поймав мимолетный взгляд Марии, полный тайн и обещаний, почувствовал, что в его сердце зародилось нечто новое и сильное, что заставило его забыть о назойливой камеристке, о надоевшей светской суете и остальном мире. Судьба, словно опытный кукловод, готовилась разыграть свой очередной спектакль, и Владимир готов был сыграть в нём главную роль.

Глава 3. Яд, отравляющий душу

После театра Владимир чувствовал опьяненным красотой и очарованием герцогини. В его крови бурлила дерзкая, пьянящая мечта – завоевать сердце, уже пленённое другим. «Чем тяжелее битва, тем слаще победа!» - эта мысль жгла сердце князя. «Она будет моей. Даже если для этого придётся спуститься в самые глубины ада и сразиться с Люцифером». Он был готов бросить к её ногам весь мир, лишь бы снискать расположение.

На другой день князь Неверовский, заручившись поддержкой друга, оставил свою визитку в доме герцога Стрелицкого и стал ждать приглашения. Ожидание тянулось мучительно долго, Владимир жил в лихорадке предвкушения пока, наконец, лакей не внес заветный конверт, словно священную реликвию. Сердце князя забилось в груди, словно испуганная птица, отчаянно рвущаяся на свободу.

Вечер настал, подобно часу расплаты. Владимир вошел в дом Стрелицких, словно в храм, полный тайн и искушений, где каждый угол таил в себе опасность и обещание. Мария, подобно ангелу, стояла у камина, озаряемая мягким светом огня. Её глаза манили и завораживали. Князь приблизился к ней, словно к святыне, готовый пасть на колени.

- Князь Неверовский, я рада вашему визиту, - тихо прошептала хозяйка дома, и румянец смущения вспыхнул на её щеках. Тут же, словно спохватившись, обратилась к Сумарокову:

- Константин Васильевич, мы столь долго знакомы, отчего же, прибыв в Москву, вы не удостоили нас своим присутствием?

- Виноват, Мария Васильевна! Виноват, как мальчишка. Но, поверьте, помыслы мои всегда стремились к порогу вашего дома, - граф склонился в учтивом поклоне.

- Я и мой друг, вне всяких сомнений исправимся и впредь не посмеем пренебрегаться узами соседства, - отозвался Владимир, и в его глазах вспыхнул трепетный огонь, отблеск тайной страсти, который он пытался скрыть под маской светской учтивости. Присутствие чопорного Михаила Альбертовича словно остужало пламя страсти, и князь ежеминутно напоминал себе о необходимости играть по правилам, не торопить ход событий.

В течение всего вечера Владимиру едва удалось перекинуться с Марией несколькими ничего не значащими фразами. Но даже в этой атмосфере светской чопорности Владимир не мог отвести глаз от герцогини. Мария же искала в себе силы, чтобы поднять глаза и задать прямой, словно выстрел, вопрос: «Зачем вы смотрите на меня?». Но стоило ей взглянуть на князя, как язык отказывался повиноваться. Ей отчаянно хотелось понять, отчего её охватывает такой трепетный ужас в присутствии этого мужчины. И даже объятия мужа не могли согреть от леденящего холода, прокравшегося в самое сердце. Мария страстно желала избавиться от сковывающего оцепенения — холода, которого она не замечала до той роковой секунды, пока не уловила огонь в глазах князя Неверовского. Огонь, подобный Святому Свету, одновременно манящий в свои объятия и обжигающий до самых костей.

Вечерами Владимира манило к дому герцогини. Он жил визитами, мечтая о мгновении, когда сможет коснуться руки Марии. Эти встречи были сладким ядом, отравляющим его душу, но он не желал исцеления. Константин, видя терзания друга, пытался вырвать Владимира из цепких лап наваждения, предлагая кутежи в шумных трактирах, где вино лилось рекой, а хохот красоток заглушал стоны сердца. «Клин клином вышибают, Володя! Забудь её, вокруг полно солнца!» - увещевал он, но Владимир был глух к любым доводам, в его сердце был только образ Марии.

Каждый день Неверовский искал возможность увидеть герцогиню. Заплатив звонкий целковый, он выведал у словоохотливой прислуги, что барыня после завтрака прогуливается по Тверскому бульвару, а затем наведывается в пекарню Филиппова. Это место славилось на всю Москву своими французскими булочками, калачами, сайками, пирожками… Свежие, ароматные, они манили и завлекали путников, словно сирены своим сладостным пением. Теперь каждый день Неверовский, словно тень, сидел в прилегающей к булочной кофейне с огромными окнами. Вид из окна открывал ему панораму кипящей жизни, позволяя незаметно наблюдать за пестрой толпой, текущей мимо.

Когда однажды в дверях пекарни появилась герцогиня, князь замер, словно пораженный молнией. Его сердце, измученное ожиданием, забилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Затаив дыхание, Владимир вышел из кофейни и, направившись к пекарне, остановился у входа, подстерегая женщину. Он наблюдал, как она выбирает булочки, и гадал, как лучше заявить о себе. Наконец, Мария вышла из пекарни, позади неё шла камеристка с корзинкой, полной свежих калачей и пряников. Владимир сделал шаг навстречу, и в этот миг герцогиня подняла голову, их взгляды встретились. В её глазах он увидел смятение, страх и… узнавание.

- Князь Неверовский, какое неожиданное удовольствие, - произнесла Мария, с трудом скрывая волнение.

- Судьба, Мария Васильевна. Не иначе, как сама судьба свела нас здесь, - ответил Владимир с поклоном, стараясь скрыть волнение за маской непринужденной учтивости.

- Судьба? Или же навязчивое преследование, достойное злодея? - герцогиня приподняла бровь, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица.

- Разве можно назвать преследованием стремление души к свету. Меня неумолимо влечёт к вам, словно мотылька к пламени свечи. - Князь ощущал на себе цепкий взгляд камеристки и знал, что играет с огнём, но жар этого пламени был ему сладок и желанен.

Мария вздрогнула от этих слов, но её глаза говорили всё то, что она не могла произнести вслух. В них плескались сомнения и страхи, но также и нежность, и надежда. В её душе разгорелся пожар, который она так отчаянно пыталась подавить. «О, если бы вы знали, как близки к истине, как этот «свет» обжигает меня изнутри!» - пронеслось в голове герцогини. Но вслух она произнесла другое:

- Не стоит бросаться столь громкими фразами, князь. Здесь людное место! - Как пожелаете, сударыня, - Владимир покорно склонил голову. - Я лишь хотел воспользоваться редкой возможностью поприветствовать вас. Вы позволите проводить вас до экипажа?

Мария колебалась: с одной стороны, страх и долг гнали её прочь от этого опасного человека, с другой – неудержимое любопытство и тяга к запретному плоду заставляли оставаться рядом.

- Хорошо, князь, - прошептала она, словно подписывая смертный приговор своей репутации.

Они шли молча, лишь шелест платья и цокот копыт лошадей нарушали тишину. Позади следовала камеристка, неустанно наблюдавшая за своей хозяйкой. Владимир чувствовал, как с каждым шагом близость Марии отравляет его кровь сладостным ядом. «О, как же я жажду прикоснуться к тебе, почувствовать тепло твоей руки!» - стонал он в душе.

Когда они достигли экипажа, Владимир подал свою руку, чтобы герцогиня могла взойти в коляску.

- До скорой встречи, Мария Васильевна. Надеюсь, судьба вновь будет ко мне благосклонна, и я смогу видеть вас, - князь склонился губами к тонким пальчикам Марии, облаченным в лайковые перчатки. – Я вижу в вас всё! И я не намерен отступать! – с жаром произнёс он, и его дыхание опалило нежную кожу женщины.

Герцогиня поспешно высвободила свою руку из хватки мужчины:

- Князь, ваши слова сладки, как мёд, но я боюсь, что за этой сладостью скрывается яд разочарования. Вы видите во мне лишь отражение своих желаний, а не меня настоящую.

Мария бросила на Неверовского мимолетный взгляд, полный смятения и надежды, и скрылась в карете, словно испуганная лань, бегущая от охотника.

Карета тронулась, унося Марию в пучину привычной жизни, но сердце её было неспокойно. Внутри бушевал ураган противоречий: долг, как ржавый якорь, удерживал её на месте, а страсть, словно попутный ветер, звала в неизведанные дали. «Безумие! Чистейшее безумие!» – твердила она себе, глядя в окно, но в глубине души знала, что уже сделала свой выбор. Запретный плод всегда сладок, а искушение, как змея, обвивается вокруг сердца, лишая воли и разума.

Владимир же, словно хищник, почуявший добычу, наслаждался предвкушением. Он знал, что Мария попалась в его сети, и теперь оставалось лишь терпеливо ждать, когда она окончательно запутается в них. «Она – моя!» – ликовал он про себя, словно безумец, завладевший сокровищем. Он видел в ней не просто женщину, а вызов, игру, возможность доказать самому себе свою власть и неотразимость.

Глава 4. Дружба - соль жизни

Уже минуло три недели с тех пор, как Владимир вернулся из Москвы в Петербург. Причиной послужили два события: во-первых, долг офицера Преображенского полка требовала его присутствовать во время встречи Императора Николая I и короля Вильгельма I; во-вторых, рана, оставленная после расставания с Марией, заставила его бежать прочь от дома Стрелицких, словно от чумного барака. Столица встретила Владимира промозглым туманом и ледяным ветром с Невы. Город казался серым призраком, отражением его собственного смятенного духа. Светские рауты и балы казались ему лишь маскарадом пустых лиц и фальшивых улыбок. «Как скучен этот мир!» – шептал он, кружа в танце очередную девицу на выданье. - Как скучен и предсказуем!» И в самом деле, все они казались вылитыми из одного теста: ни искры жизни, ни капли оригинальности во взгляде. Во всём читалось отражение родительских амбиций и тщательно заученных манер.

Время шло, но мысли князя неустанно возвращались в Ботанический сад на Воробьёвых горах, где состоялась его последняя встреча с герцогиней. Там, среди увядающих цветов и шепота листвы, он оставил часть своей души. Во внутреннем кармане его сюртука хранилось прощальное письмо Марии. Каждая буква дышала любовью и всепрощением, несмотря на растоптанную гордость и истерзанную душу.

«Забудь меня, Владимир, – шептали строки. - Пусть образ мой станет лишь бледным воспоминанием. Не ищи меня, не тревожь мою судьбу, ибо она предрешена. Молись о моем спасении, но не вмешивайся. Прощай, моя любовь, моя боль, моя погибель…». Между строк Неверовский угадывал не просто покорность, а мученическую готовность взвалить на себя бремя их греха, словно ангел, обреченный на вечное падение.

«Твою душу омоют мои слёзы», – сухо ответил он ей коротким письмом, словно палач, выносящий приговор, и бежал из Москвы. Свобода – вот его идол, его единственная страсть, затмевающая собой даже любовь.

* * *

Владимир гнал своего жеребца, игнорируя недовольные выкрики прохожих, и только однажды он придержал Барса, когда тот едва не смял черноволосого, курчавого уличного мальчишку, собирающего медные гроши на мостовой. Почувствовав под собой твёрдую хватку хозяина, молодой жеребец взвился на дыбы. Выражая своё недовольство, конь горячо фыркал и мотал головой. Толпа тут же выплеснула волну осуждения в адрес дерзкого скакуна и его хозяина – «изверга рода человеческого». Владимир, недовольный промедлением, бросил на мостовую несколько медяков и, крикнув: «Посторонись!», хлестнул Барса по его могучему крупу. Конь, до этого топтавшийся на месте, тут же сорвался смета, унося седока всё и ближе к дому Сумарокова.

«Интересно сколько раз этот плут разыгрывал свой спектакль?» - усмехаясь, подумал князь о цыганском мальчишке, перескакивая через ступени, обгоняя чопорного слугу. Таким образом, он оказался возле дверей раньше медлительного камердинера, и, с учтивостью галантного кавалера, распахнул створки, чтобы тот доложил своему барину о приходе князя Неверовского. Именно эта близость к дверному проёму позволила ему услышать, как захлопнулась увесистая книга, которую видимо, читал Константин, как она же шлёпнулась на стол, словно камень в колодец, а вместе с этим - голос друга:

- Ты почему его до сих пор не впустил? А ну живо пригласи!

- Пошел, пошел, – поторопил князь слугу, когда тот открыл рот, чтобы доложить о воле хозяина, и всучил ему в руки увесистый свиток. – Внесёшь, как окликну.

«Вот же бестолковый медлительный люд», - подумал о нём Владимир, появляясь в гостиной перед Костей.

- Дружище, с твоим громогласным талантом не в тиши кабинета пыль глотать, а на поле брани войсками командовать! - Неверовский без всяких церемоний обнял друга и потряс его за плечи, словно пытаясь вытряхнуть из того вековую пыль и дурь, которой Сумароков мог с лихвой одарить добрую дюжину человек.

- Оставь, Володя, - отмахнулся Константин, отстраняясь от дружеских объятий. - Только не надо говорить о той дуэли. Я жалею только об одном: что моя пуля лишь оцарапала этого паука, а не убила!

- Признаться, не самая блестящая идея - вызвать племянника ротного командира на дуэль, да ещё и назвав его при этом... впрочем, назвал ты его правильно, - князь ободряюще хлопнул друга по спине.

- Меня могли десять раз лишить чина из-за дуэлей, причиной которых были азарт, гнев и жажда приключений, но сломали крылья именно тогда, когда я защищал честь женщины! - Сумароков вздохнул, опускаясь в кресло, словно в омут тоски и указывая другу на соседнее.

Неверовский понимающе кивнул, он знал, что причиной дуэли стала юная Татьяна Строгонова. Появившись в свете, она сразу же привлекла к себе внимание. Воплощение невинности и кротости, она вызывала в мужчинах бурю вожделения, а в женщинах – змеиную зависть. Но бабочка недолго порхала на балах, угодив в липкие сети князя Шехонского, чья репутация, была чернее самой тёмной ночи. Распространяя гнусные, лживые сплетни, Шехонский превратил жизнь Татьяны в фарс, в грязную балаганную комедию. Сумароков видел, как эта хрупкая роза вянет под натиском злых языков и, не стерпев, бросил перчатку подлецу, заплатив за это своей службой.

- Костя, я не позволю тебе утонуть в болоте уныния! – Неверовский сверлил друга взглядом. – Хватит! Ты мог вдоволь оплакивать себя в течение месяца, пока прятался ото всех в имении у своего дядюшки, но теперь довольно. Я приехал сюда не утешать тебя, а разбудить в тебе уснувшего воина!

Чем хороши друзья, так это тем, что рядом с ними не нужно было выбирать слова, страшась показаться грубым, невежественным деревенским мужиком. С дамой приходилось выплясывать словесную кадриль, сплетая изящные комплименты, чтобы невзначай не спугнуть «неземное создание», намекнув на её «божественные таланты». А с другом… о, с другом душа разворачивалась во всю ширь! Тут можно было и плечо по-медвежьи стиснуть, и влететь в дом, словно вихрь, с ящиком «огненной воды» и устроить знатную попойку, которая непременно закончится либо шумной дракой, либо весёлыми плясками в таборе удалых цыган.

- Я разжалован, Володя… - с горечью ответил Сумароков, но тут же смахнул уныние с лица. – А может это и к лучшему… Осточертело плясать под дудку самовлюбленных павлинов! Увольте! Скорее, я облачусь в этот халат, толщиной с броню, и буду грозой для слуг, – прорычал он, но в голосе уже проскальзывали задорные нотки. – Тихон! Тащи вина! Живо! - взревел граф, и тут же, расплывшись в лукавой улыбке, добавил. - Знаю ведь, что у дверей околачивается и уши греет. Но кто живёт без слабостей.

- Да я вижу, что ты совсем одичал. На слуг, словно цепной пёс рычишь.

- Этим увальням встряска не помешает, - усмехнулся Константин и Неверовскйи с удовольствием отметил, что к его другу возвращается прежнее жизнелюбие.

- Может ты и прав, но куда интереснее было бы находиться в объятиях какой-нибудь дивной нимфы, - Владимир уловил, что тень недовольства скользнула по лицу Сумарокова, но отступать от своих слов не собирался.

«Женщины - вот она беда, способная из будущего генерала сделать заурядного помещика в домашнем халате и стоптанных тапочках», - подумал Владимир. Он подозревал, о том пламени, что сжигало сердце Сумарокова, его тайной, мучительной страсти к юной девице Татьяне Строгановой, но не решался открыто говорить об этом.

Тихон, словно заяц, выскочил из-за двери, неся поднос с запотевшими бутылками. Сумароков схватил графинчик, полный рубинового вина, и щедрой рукой плеснул в бокалы.

- За мою новую жизнь, без мундира и павлиньих перьев! - воскликнул он, поднимая бокал, словно знамя свободы. - И за красавиц Северной Пальмиры!

- За встречу! - поддержал Володя друга и залпом осушил сосуд. Вино оказалось хорошим, терпким и без излишней сладости, словно огненная река, оно разлилось по его жилам. - Вижу, искра жизни ещё теплится в твоём сердце, а значит, есть надежда, что из пепла восстанет феникс!

- Расскажи ка мне о себе, о том, что происходит в столице, - Сумароков запнулся, едва не спросив о полке. Он не хотел омрачать этот вечер и выдавать тоску о былом, ещё хранившемся в сердце. - Я признаться, за этот месяц в деревне отстал от жизни, словно прошел год.

- Без тебя, мой друг, наша столица наполнилась всяким сбродом...

И Владимир рассказал о недавнем происшествии про мальчишку-плута, который явно промышляет нехитрым ремеслом дабы облегчить карманы господ и набить медяками свои. Когда эта тема исчерпала себя, и было осушено по очередному бокалу, Владимир перешел к более пикантным событиям двухнедельной давности:

- Если ты хочешь узнать последние новости столицы, то тогда тебе прямая дорога в Александринский театр. Там сейчас блистает Варвара Асенкова. Ты еще не забыл её пленительный голос или московские увлечения уже погребены под толстым слоем забвения? - Неверовский отставил бокал, в глазах его плескалось озорство. - Надо признаться, что женщинам чертовски идёт гусарский костюм. Я пал бы ниц, пронзённый стрелой Амура, если бы моё сердце не было отравлено ядом другой. Но это совершенно пустое, не стоит внимания. Гораздо занимательнее то, что некий кавказский князь пытался украсть Асенкову прямо у театральных дверей. К счастью, бравые кучера вовремя пресекли этот дерзкий замысел! Звезда Императорского театра была спасена, а Николай I пожаловал ей бриллиантовые серёжки. Теперь по Петербургу опять ползут слухи об их связи и все ждут реакции Александры Фёдоровны. Но она мудрая женщина и думаю, что этим сплетням осталось жить не долго.

- Было бы корыто, а свиньи будут, – играя вином на дне бокала, возразил Константин. - А желание в свете есть всегда. И, с лукавой улыбкой, добавил: - А кто та прекрасная пери, что завладела твоим сердцем, Володя? Неужели это небезызвестная нам герцогиня?

- Мари… - Неверовский откинулся на спинку кресла и посмотрел на свой перстень, хранивший прядь волос молодой женщины. - Могу лишь сказать, что если и есть на свете ангелы, то я встретил одного и... погубил. - Внутри всё кипело, а письмо во внутреннем кармане жгло грудь, прожигая в душе ненасытную чёрную дыру, готовую проглотить всё: и насмешливого Константина, и весь этот дом, воздвигнутый на петербургской мостовой - одним словом весь мир.

- Ангелам не следует спускаться с небес, ибо смертным суждено терзать их невинность. - На губах графа играла горькая усмешка. – Прошлое - это якорь, тянущий ко дну, – прошептал он, поспешно отгоняя от себя призрак юной графини Строгановой.

- Отставить хандру, – отрезал Неверовский, лукаво блеснув глазами, - у меня припасено кое-что для спасения твоей души!

Владимир обернулся к двери и крикнул слугу, тот на пружинистых ногах ворвался в гостиную. Князь велел принести свёрток, оставленный в коридоре. Когда тот был внесён, Неверовский оживился и с трепетным чувством развернул ткань, являя миру футляр из красного дерева. Резьба, некогда тонкая и изящная, теперь потускнела от времени, золотые уголки утратили свой блеск, свидетельствуя о смене ни одного владельца.

- Хочу показать тебе свою совершенно удивительную находку. Сама Фортуна подмигнула мне! - воскликнул Неверовский, в его голосе звучал восторг коллекционера. - Некто, не помню его имени, назову просто «герр», проигрался мне в карты, как мальчишка. Проигрался, понимаешь ли, в пух и прах! А расплатиться нечем. И вот, в качестве компенсации предложил он мне… это! - Владимир с любовью поставил футляр на столик и извлек оттуда пару пистолетов. – Будь я на его месте, продал бы душу Местифелю, но с этим великолепием не расстался бы ни за что! – Улыбка хищника тронула его губы. - Кто был их первым владельцем, история умалчивает. Но ручаюсь, они вышли из-под руки самого Джо Ментона! – князь протянул один из пистолетов Сумарокову. - Видишь эту изогнутую линию на передней части спусковой скобы. Она словно росчерк самого оружейника? А эта приятная тяжесть? Словно сама Смерть прилегла в ладонь! Разве можно создать что-то более совершенное, более… смертоносное?

Владимир посмотрел на Константина, жадно выискивая в его глазах отблеск того же священного трепета перед творением гения-оружейника. Он ждал, что друг разделит его восторг и не ошибся.

- Идеальный баланс! – Сумароков, словно жонглёр, подбросил пистолет в воздух и тут же поймал его, принимая стрелковую стойку. Оружие казалось продолжением его руки. - Если даже они вышли не из-под руки великого Джозефа, то, оружейник, его сотворивший это великолепие, был ему под стать.

- Дружище, пока ты не вызвал меня на дуэль, я перейду к другой новости. - Владимир отложил пистолет и снова наполнил бокалы вином. – Мой отец вознамерился женить меня в будущем году. Возраст, знаешь ли, подходящий.

Идея отца терзала Неверовского, словно ржавый гвоздь, вбитый в самое сердце. Он не считал для себя возможным сделать счастливой свою будущую жену. Князь совсем не знал женской натуры: дамские разговоры звучали в его ушах как щебет бестолковых пташек, а их капризы казались причудами избалованных кукол. Костя, по мнению Владимира, был гораздо более сведущ в женском вопросе, поэтому последнему порой приходилось выслушивать советы друга. Но это нисколько не мешало князю Неверовскому следовать своим собственным суждениям и действовать наперекор советам. Может быть, именно этот упрямый нрав, эта склонность идти наперекор ветру и привели Владимира Андреевича в то отчаянное положение, в котором он сейчас находился. Сердце его ещё не остыло после разрыва с герцогиней Стрелицкой, а он уже стоял на пороге новой амурной истории.

- Неужели тебе уже двадцать восемь? – притворно удивился Сумароков, потягиваясь за бокалом. – А ты неплохо сохранился для своих лет. И кто она, та избранница, что удостоилась чести разделить твою жизнь? Очередная фарфоровая кукла, чьи мысли ограничены лишь выбором цвета лент на бальном платье?

- Увы, мой друг, выбора у меня нет. - Неверовский мрачно усмехнулся. - Отец мой упрям, как старый дуб. Он уже выбрал мне партию - княжну Елену Вяземскую. Я слышал о ней несколько лестных отзывов, но видел её лишь однажды. Да и это было давно. Тогда она только вышла в свет и была смешной, угловатой девчонкой с острым лисьим личиком и большими выразительными глазами. Впрочем, отца больше прельщает состояние её семьи. Оно столь велико, что его хватило бы, чтобы вымостить дорогу до самого Парижа!

- Вяземская, говоришь? - Сумароков задумчиво почесал подбородок. - Что ж, Володя, ты действительно баловень Фортуны! Раньше она действительно не блистала красотой, а сейчас ей пророчат блестящее будущее. Хороша собой и умна, что нынче редкость. Но строптива, - усмехнулся мужчина, - так что не завидую, придётся укрощать её, как дикую лошадь.

Не обращая внимания на смех друга, князь Неверовский достал из дуэльной коробки коробочку поменьше, обтянутую новым сукном.

- Я заказал местному оружейнику отлить пули для этих пистолетов. К счастью, мне досталась и форма для отливки пуль. Так что мне повезло дважды... - Поглаживая шероховатую рукоять, Владимир подумал о той роковой дуэли, что лишила Константина продвижению по службе, и о своем будущем. - Если княжна строптива, как ты говоришь, то это как раз по моему вкусу, - мужчина отхлебнул прямо из горлышка початой бутылки. - Только я вот что придумал. Так как моего родителя переубедить - бессмысленная идея, я вызвался пойти в Хивинский поход. Меня причислили к Оренбургскому казачьему войску. Видишь, какую штуку я удумал! – хвастливо проговорил князь, прищурив один глаз. - Против такого хода отец не сможет возразить. А там уж как вернусь, посмотрим, можно ли мне будет жениться. А пистолеты пусть у тебя полежат до моего возвращения. Если же не вернусь, так пусть остаются насовсем, - Неверовский вновь прильнул к бутылке, осушая её до дна.

- Ты спятил, Владимир! – изумленно воскликнул Сумароков мгновенно протрезвев, - Скажи мне, после какой бутылки вина ты это придумал? Я слышал, что сейчас идут только сборы, а в поход выступят в лучшем случае к зиме. Володя, ты понимаешь, что такое поход зимой в степи?! А командует там всем Перовский! Даже мой дядюшка посмеивается над его злоключениями в Отечественной войне, когда он попал в плен, и во время восстания декабристов, когда на Сенатской площади получил поленом в спину. Весьма сомнительное предприятие, не находишь?

- Костя, не трать слов понапрасну. Я уже принял решение, и тебе его не изменить, – начал было спорить Володя, но как-то вяло, словно из-под палки. Возможно, потому что и сам понимал всю опасность своей затеи. Кто в здравом уме добровольно захочет связаться с опальным генерал-адъютантом Перовским? Кто согласится замерзнуть в бескрайних степях?..

«Сколько трудных шагов... И как не ошибиться... Да и не от княжны Вяземской я бегу, а от…», - мысли князя невольно вернулись на несколько недель назад, когда его губы жадно ловили горячие поцелуи Марии.

– И потом, разве не ты говорил сотню раз, что я упрям, как осёл? – заметил Неверовский и усмехнулся, ощущая во рту привкус горечи.

«Порой за грехи приходится отвечать не только на небе, но и на земле».

Кому можно признаться, что он чувствует бесконечную вину за погубленную жизнь той женщины, что не смогла без него дышать? Что после разрыва с ней его собственная жизнь потеряла прежние краски? Разве что лучшему другу?.. И Неверовский уже было собрался покаяться, когда Сумароков перебил его взмахом руки:

- Хорошо, Володя, делай, как знаешь. Вижу, ты рвёшься в пасть разъяренного льва, лишь бы избежать нежных объятий лани. Я лишь надеюсь, что степные ветры не развеют твою глупую голову, - Сумароков кликнул слугу и велел тому принести еще вина и закусок.

Вечер продолжился в шумных разговорах, но в воздухе витала тень предстоящей разлуки. Вино лилось рекой, шутки становились всё громче, но за этим весельем скрывалась печаль. Неверовский старался запомнить каждую деталь этого вечера: смех друга, отблески свечей на гранях бокалов, тепло камина, согревающего озябшие души.

Наконец, когда в окнах забрезжил рассвет, а бутылки опустели, Неверовский с трудом поднялся на ноги, покачнулся и, схватив друга за плечи, прохрипел:

- Костя, если я не вернусь… помни обо мне! И передай Марии, что я.… А впрочем... не стоит. - Владимир устало махнул рукой и улыбнулся, но глаза его были печальны.

- Береги себя, Володя! Помни, что дома тебя ждут! - стараясь скрыть дрожь в голосе, прошептал напутствие Сумароков. – А Марии ты сам всё скажешь, когда вернешься героем.

Владимир лишь молча кивнул, вглядываясь в темноту ночи. Впереди его ждала неизвестность.

Глава 5. Забытый роман

Хивинские степи встретили русских офицеров не просто зимой, а ледяным дыханием смерти, сотканным из метелей и вьюг, что вылизывали до костей. Едва миновав Урал, отряд, словно загнанный зверь, забился в снежный капкан, на три дня став пленником бурана. Степь ощетинилась, засыпая русских солдат, непроходимыми сугробами. Природа, в дикой ярости от вторжения чужаков, обрушила на них всю мощь своего гнева, превращая продвижение колонн в адскую пытку. Уже в первые недели азиатские степи приняли в свои объятия немало русских душ, навеки уснувших под белой пеленой снега. Через восемь месяцев стало ясно: поход захлебнулся в крови и снегах, число павших солдат во много раз превысило жалкие остатки выживших. В июле поредевшие русские войска вернулись в Оренбург, неся на себе печать поражения. А еще через два месяца Неверовский ступил на порог родного имения под Москвой. Андрей Николаевич с лицом, изрезанным морщинами переживаний, встретил сына со всеми почестями и неустанно возносил к небесам бесконечные молитвы благодарности за то, что Володя вернулся целым и невредимым.

В родных стенах Владимир медленно воскресал из мёртвых. Деревенский воздух, наполненный ароматом спелых яблок и скошенной травы, бальзамом ложился на израненную душу. Днём мужчина пытался забыться в привычных заботах, но вечерами тень Хивинской степи, словно призрак, настигала его. Ночные кошмары терзали его, превращая сон в поле битвы, где Владимир снова и снова видел замёрзшие лица товарищей, слышал вой ветра, который оплакивал загубленные души. Андрей Николаевич, сам прошедший огонь наполеоновских войн, видел душевные терзания сына и понимал, что Хива оставила на сердце Володи незаживающий шрам.

Однажды вечером, когда сумерки окутали сад, Владимир сидел на крыльце, невидящим взглядом смотря на закат, пылающий багряными красками. Отец присел рядом, положив руку на плечо сына.

- Володя, – начал Андрей Николаевич, и в голосе его звучала отеческая забота, - я вижу, как тебя мучает прошлое. Но ты должен помнить: «Что было, то прошло». Не позволяй пережитому сломить тебя. Ты вернулся, ты жив, и ты должен жить! - старый князь крепко сжал плечо сына. - Завтра поедем в Зюзино. У меня есть важное дело с Петром Бекетовым. А тебе пора перестать хандрить.

Поездка в Зюзино стала глотком свежего воздуха, очередным шагом к исцелению. Юрий Петрович, старый друг Андрея Николаевича, встретил их радушно. Сентябрь выдался тёплым, и чай подали в тенистом саду. Неспешный разговор касался ведения хозяйства, цен на рожь и предстоящей благотворительной ярмарки в пользу бедных. Владимир, с натянутой улыбкой, старался поддержать беседу, но взгляд его часто устремлялся в сторону Александры Андреевны Бекетовой, приходившейся хозяину усадьбы племянницей. Это была их первая встреча после злополучного скандала в театре, разразившегося год назад и оставившего горький осадок в душе. Девушка, лишь только узнав в приехавшем госте своего обидчика, хотела сказаться больной, но её дядюшка потребовал, чтобы она отбросила свои дамские штучки и вышла к чаю. Сейчас же она прятала глаза и безуспешно пыталась скрыть своё смущение, заливавшее щёки нежным румянцем. Неверовский же не мог отвести глаз от хрупкой фигуры девушки, от точёного профиля и больших карих глаз, в которых плескались то ли испуг, то ли укор. В памяти всплыла сцена в театре и обидные слова, брошенные в сердцах.

После чая Андрей Николаевич и Юрий Петрович удалились в кабинет для обсуждения важных дел, оставив Владимира наедине с Александрой в саду. Наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц в кронах деревьев. «Молчание – золото, особенно когда нечего сказать», – вспомнились Владимиру слова покойной матери, но молчать больше было невозможно.

- Александра Андреевна, – тихо начал князь, голос его предательски дрогнул, - я должен извиниться за тот вечер в театре. Мои слова были необдуманными и, безусловно, оскорбительными для вас.

- Прошлого не воротишь, Владимир Андреевич, - ответила она, повернув к нему лицо, и тень печали скользнула в глубине её взгляда. - Но время - лучший лекарь, и оно лечит даже самые глубокие раны. - В её голосе не было ни тени злобы, лишь лёгкая грусть. - Я слышала, что вы участвовали в походе на Хиву.

- Да, Александра Андреевна, – вздохнул Владимир, словно выпуская из груди клубок боли. - Хива стала моей Голгофой. Я видел такое, что не пожелаю и злейшему врагу.

- Война - это всегда трагедия, Владимир Андреевич, – прошептала она. - Но жизнь сильнее смерти. Вы выжили, и теперь ваш долг - найти в себе силы жить дальше.

Александра слабо улыбнулась и посмотрела на закатное небо. Притихший сад окрашивался в багряные тона, тени становились длиннее, а в душе князя утихала боль, уступая место робкой надежде на будущее. Прощаясь, Владимир выразил желание вновь посетить Зюзино, но Александра, качнув головой, прервала его:

- Давайте не будем давать родным пустых надежд, и останемся добрыми знакомыми, не более.

* * *

Единожды вырвавшись из добровольного затворничества, Владимир постепенно приободрился, начал навещать старинных соседей и, наконец, добрался до Москвы.

Неверовский шагал неспешно, лицо его было серьёзно и сосредоточенно, но эта сосредоточенность казалась напускной. И если признаться, то Владимир Андреевич был воплощением противоречивых и зачастую обманчивых впечатлений. Нельзя сказать, что он был негодяем, но ему слишком часто приписывали те благородные качества, к которым он стремился, но которыми не обладал в полной мере. Уж так повелось самого детства, что князю Неверовскому, внучатому племяннику Дмитрия Неверовского, герою Отечественной войны, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы быть достойным сыном своего прославленного предка и не запятнать честь фамилии. И вопреки порывам ранимой души, мальчик, любивший на заре босиком убегать в луга за полевыми цветами для утреннего туалета матери, стал офицером Преображенского полка Его Величества. Не о таком будущем мечтал маленький Владимир, но именно этого ожидало от него общество и, прежде всего, отец.

Ивы, уже несколько потерявшие свой зеленый наряд, печально склонились над водами Пресненского пруда, словно оплакивая лето и свой, утративший былое величие, зелёный наряд. Осенний ветреный день, бросал под ноги листья, словно обременённые земными грехами души, навевал тоску, способную вынуть из глубин памяти самые горькие воспоминания. «Позволь мне стать твоей тенью...», - Владимир помнил страстный, едва слышный шепот Марии, - «...пожалуйста, не покидай меня...», - слова молитвы не смогли остановить его. И всё же Неверовский любил осень с той же страстью, с какой воспевал её в своих стихах Пушкин.

Внезапный порыв ветра взметнул в воздух хоровод опавших листьев. В вихре танца появилась и женская шляпка, изумрудным проблеском скользнувшая к его ногам. На миг прильнула, словно потерявшаяся собачка, и, подгоняемая ветром, устремилась дальше, к деревьям. Изумрудная шляпка то взмывала ввысь, то вновь припадала к земле. Эта нежданная шалость ветра вызвала на лице Неверовского просветление, рассеяв хмурые тени задумчивости. Он остановился, завороженно наблюдая, как легкомысленная шляпка, играючи, летела прямиком к озеру. Мужчина не раздумывал, а просто повинуясь внезапному порыву, помчался по газону, пытаясь поймать строптивую шляпку, зацепившуюся за ветку.

- Не бойтесь, я только верну вас владелице. Слово офицера, - произнёс Владимир, отряхивая с берета опавшие листья, и на его лице появилась та самая, искренняя улыбка, которую так любила его матушка. Увы, в последнее время он все реже позволял себе столь неприкрытое проявление чувств, пренебрегая светским этикетом.

- Мадемуазель, кажется, это ваше, – князь слегка склонил голову, обращаясь к молодой девушке с непокрытой головой и протягивая ей шляпку. Он улыбался широко и открыто, позабыв о сдержанности, которой следовало придерживаться в общении с дамами. – Боюсь, она слегка запылилась, – виновато промолвил Владимир, словно в этом могла быть его вина.

Незнакомка приняла шляпку, и её пальцы на мгновение коснулись руки князя, и между ними промелькнула искра, пробудив в глазах Владимира давно уснувший огонь.

- Благодарю вас, князь Неверовский, – прозвучал голос, нежный, словно звон серебряного колокольчика. Владимир вздрогнул. Неужели его знают? Или это лишь светский этикет, игра, в которой он разучился участвовать? - Я признательна вам за спасение моей любимой шляпки. Бог знает, что с ней могло случиться, не появись вы вовремя.

Молодая женщина придирчиво осмотрела берет, выбирая из его лент прицепившиеся листьев, и надела шляпку на голову, закрепив её на затылке шпилькой.

- Для меня было честью послужить вашей красоте, мадемуазель… - Владимир запнулся, не зная имени, – …и, смею надеяться, стать вашим рыцарем на этот осенний день.

- Володя, неужели ты не узнал? – Девушка лучезарно улыбнулась и, осознав неуместность своего обращения, зарделась, прикрыв ладонью губы. – Владимир Андреевич, – произнесла она уже сдержаннее, – неужели годы так сильно меня изменили?

Владимир продолжал улыбаться, пытаясь разглядеть знакомые черты. Тёмные волосы, растрепанные озорным ветром, мягкими волнами обрамляли её лицо, оттеняя нежную белизну кожи. И чем дольше князь всматривался, тем сильнее ощущал, что судьба уже сводила их вместе, что когда-то они уже стояли вот так, лицом к ветру…

- Соня? – воскликнул Неверовский, не в силах сдержать радость от неожиданной встречи.

Да, это была Софья Ивановна, в девичестве Нарышкина, та самая, что блистала на балу у княгини Барятинской, мгновенно покорив сердца кавалеров и вызвав у дам, тоскующих по былой юности, приступы ревнивой досады. Владимир отчетливо помнил её робкую, но грациозную поступь, её пленительные, несмелые улыбки. Весь свет уже знал, что она - будущая графиня Воронцова-Дашкова, и за спиной шептались: «Всё уже решено. Потанцует немного для услады взоров, а затем, тем же лёгким шагом, – под венец, под руку мужа». Владимир Андреевич Неверовский был одним из тех, кто зимой тридцать второго был очарован юной дебютанткой. Один из многих, ничего особенного: князь, молодой офицер из тех блистательных юношей, на которых возлагают большие надежды и которые непременно их оправдывают хотя бы на три четверти; хорош, но не настолько, чтобы все разговоры в свете велись только о нём; умён, весел, внимателен к дамам, одинаково приятен маменькам и дочкам. Один из многих увлечённых… и единственное серьёзное увлечение Сонечки. Настолько серьёзное, что она тайком ускользала из ярко освещённых зал в сумрачные коридоры и душные оранжереи, чтобы утонуть в сладких объятиях молодого князя Неверовского. Что уж там, она готова была пойти наперекор воле родителей и бежать за ним на край света, если бы он только позвал. Всё это было так давно, что теперь с этих полок памяти можно было стряхивать вековую пыль. И вот теперь, в столь необычных обстоятельствах, их встреча произошла вновь.

- Графиня, - Владимир медленно и с подчеркнутым почтением поклонился, но в глазах его плясали лукавые огоньки.

О нет, он не забыл историю их прежнего знакомства. Как можно было забыть те безрассудные годы молодости! Разве можно было вычеркнуть из памяти встречу с некогда первой красавицей Петербурга? Девять лет назад князь Неверовский был не в шутку влюблён в юную княжну Нарышкину, и ему не раз удавалось украсть поцелуй с её губ. Теперь княжна Нарышкина, став графиней Воронцовой, излучала тихую, почти царственную безмятежность. В каждом ее движении чувствовалась сдержанная грация, а в глазах плескалось спокойствие, далекое от прежней неугомонности. Много лет назад он позволял себе называть её «Сонечка», но той Сонечки больше не было, зато осталась добрая приятельница по переписке, Софья Ивановна.

- О, если бы я знал, что сбежавшая шляпка принадлежит вам, я бы мчался к ней с двойным рвением, дабы наша встреча случилась много раньше. Сейчас же я смиренно молю вас о милости за моё промедление, - Владимир говорил серьёзно, искусно скрывая улыбку под маской просителя, но в глазах его по-прежнему искрился озорной огонь.

- Если бы я знала, что беглянку вернёте именно вы, я бы теряла шляпы каждую неделю, – Софья рассмеялась, кокетливо прикрывая рот рукой в тонкой замшевой перчатке, поддаваясь обаянию князя.

- И не побоялись бы страшных сплетен за своей спиной? - тут же отозвался князь на слова графини. - Представляете, какой хоровод небылиц закружился бы по Москве? Все маменьки ставили бы вас в пример в пику своим дочерям, - Владимир попытался состроить укоризненное лицо, каким отцы смотрят на провинившихся дочерей, но обезоруживающая улыбка графини вмиг стёрла с его лица маску чопорности.

- Сплетни? Поверьте, Владимир Андреевич, на каждую небылицу у меня найдётся две, куда более пикантных, – безмятежно произнесла Софья. – А что до отношений маменек и дочек, смею вас заверить, что девицы более жаждут походить на меня, нежели на своих добродетельных родительниц. Каждой хотелось бы видеть рядом с собой такого кавалера, как вы, со шляпкой в руках.

- Соня, вы всё столь же неотразимы, и я бы сказал, что ваше очарование стало болезненно-сладким, но боюсь, что такие слова покажутся вам неуместными и чересчур дерзкими. Мне и вовсе не стоило произносить это откровение.

Неверовский говорил так, словно перед ним была не графиня Воронцова-Дашкова, а его давняя прелестная друга, чей взмах ресниц некогда вскружил голову молодому офицеру, заставляя его искать расположения юной девушки.

- Вы всё шутите, Владимир Андреевич, - укорила она собеседника. – Отвечайте, где вы пропадали? Сперва вы перестали писать письма, а оказавшись в Москве, я узнаю, что вы отправились в этот ужасный Хивинский поход. Мои друзья исправно нашёптывали о вас самые невероятные истории, но все, как одна, оказались слишком занимательными, чтобы в них верить. Или, быть может, стоило? - графиня убрала непокорную прядь за ухо и вскинула подбородок.

Эти слова заставили Неверовского ощутить если не пропасть, то целую горную цепь, что пролегла между ними за эти годы. После её замужества и скорого отъезда за границу их связывали лишь письма и обрывочные слухи друг о друге.

- Обо мне много говорят, но думаю, что большая часть - лишь вымысел, - жёсткая складка пролегла между его бровями, - Но позвольте же сопроводить вас, - князь учтиво предложил опереться на свою руку.

- Я буду рада, если вы составите мне компанию в этой прогулке. Вместе легче противостоять осенней меланхолии.

Лёгкая, почти невесомая ладонь легла на сильную мужскую руку. Он едва ощутил это прикосновение, но его сердце трепетало от этого жеста. В своей жизни князь Неверовский знал многих женщин, некоторых настолько близко, что об этом не принято было говорить, а в приличном обществе даже думать. Но лишь к немногим из них он испытывал ту невероятную тягу, что томила его сердце, тревожила душу и забирала силы. Он называл это увлечением, страстью, порой любовью... но в какие бы слова он не облекал свои чувства, Владимир в конечно счёте всегда избегал женщин, способных пробудить в нём нечто большее, чем плотское желание. Эти женщины казались ему неземными созданиями, что могли повянуть от одного вздоха и погибнуть от неосторожного прикосновения. Сонечка!... Она, несомненно, была способна тронуть сердце. Рядом с ней можно было забыть о прожитых годах, хотелось вновь с пылкой страстью совершать безрассудные подвиги. Владимиру нестерпимо хотелось улыбаться и кружить Сонечку в воздухе, как это было прежде, но всё же... Он помнил минувшие девять лет, и он, и она - многое изменилось.

- Я сознаюсь, что действительно не искал встречи с вами, хотя мельком слышал о вашем возращении в Россию, но ваша кокетливая шляпка спутала все карты. И к вашему величайшему сожалению должен сообщить, что отныне я намерен докучать вам и вашему дражайшему супругу своими визитами. - Неверовский улыбался, и Соне чудилось в его улыбке что-то хитрое, непростое, не только радость от обещанной встречи.

- А я к вашему величайшему сожалению, должна сообщить, что не намерена вас от этого удерживать, – засмеялась она, взглянув на собеседника. – Неужели вы думали, что я откажу себе в удовольствии видеть вас? Помилуйте, во всей Москве не найдётся и десятка приятных людей, да и хорошие беседы редко ведутся на бегу.

- Я боюсь наскучить не столько вам, сколько вашему супругу, - отвечал князь, аккуратно снимая с плеча графини пожухлый осенний лист, - надеюсь, вы не забыли, что я могу быть чересчур навязчивым. - Он покрутил листком перед своим лицом, загадочно наблюдая за ним, - хотя я думаю, что об этом было бы приличнее забыть, - его глаза смеялись, внутри него неудержимой волной нарастало ощущение счастья, которым хотелось поделиться.

- Дети видят Ивана Илларионовича раз в месяц, а я и того реже, - невольно резко ответила графиня, сжимая локоть князя. - Ах, как же я по вам скучала! Скажите мне, почему мы видимся так редко?

- Потому что Петербургу вы предпочти Париж.

Неверовский усмехнулся, но горечь в голосе Софьи, когда она говорила о муже, не ускользнула от его внимания. Конечно, глупо было питать иллюзии, будто брак юной, чистой и Сонечки Нарышкиной и Иваном Воронцовым, чью голову уже тронула седина, заключен по любви. Однако Владимиру не раз твердили как «Отче наш»: если между супругами нет любви, взаимоуважение – непреложная обязанность. «Можно привыкнуть, даже научиться любить. Мы не животные и должны следовать за разумом, а не за нихзменными инстинктами», - назидательно вещала тетушка, поправляя очки на своем длинном, остром носу. Владимир не пылал к тётке нежными чувствами, но питал должное уважение. Проникшись болью своей нежной сердцу подруги, Владимир легонько сжал её хрупкую ладонь, без слов заверяя, что он всё понял и более не коснётся этой темы. Но в душе он боролся с водоворотом своих чувств. Глядя на лицо Софьи Ивановны, когда она говорила об отце своих детей, он осознал, что не хотел бы, чтобы княжна Елена Вяземская когда-нибудь вот так же отзывалась о нём, с трудом скрывая равнодушие. Владимиру не хотелось, чтобы к нему привыкали, мирились с его присутствием, довольствуясь лишь уважением. Ему хотелось любви, всепоглощающей, истинной, и самому жаждать её в ответ. Но если он так страстно этого желал, почему бежал? Потому что некогда любовь Марии принадлежала герцогу Стрелицкому, и он силой вырвал её из чужих рук.

- Вы все ещё пишите стихи? - неожиданно спросил Владимир, вспомнив тот день, когда он застал Сонечку за этим занятием. Она сердито барабанила пальчиками по столу, силясь подобрать рифму к какому-то слову, и её носик при этом забавно морщился. Тогда княжна вспыхнула от его смеха, и он долго вымаливал прощение, а потом еще дольше упрашивал позволить прочитать неоконченные строки. Тот день был одним из самых светлых в его памяти; в ту минуту ему казалось, что он безумно влюблён в неё и лишь посторонняя сила в лице гувернантки смогла уберечь его от опрометчивого признания.

Постепенно разговор, как то часто бывает между родственными душами, перетёк в непринужденную беседу. Владимир с упоением внимал графине, и спустя несколько минут ему чудилось, будто вся его жизнь протекала в тихом, размеренном ритме их милой беседы. Он забыл об усталости и тревогах, не помнил о тяготивших его проблемах и совершенно потерял счёт времени. Он уподобился путнику, случайно набредшему на студеный родник в прохладной тени леса в знойный летний день, и не мог насытиться живительной силой её слов. И подобно измученному страннику, князь не желал покидать этот райский уголок, где его душа обрела неожиданное умиротворение. Но время было неумолимо, и осеннее солнце, щедро расточавшее тепло, последними лучами коснулось верхушек деревьев. Неверовский заметил, как дрогнула рука графини, и она бросила мимолетный прощальный взгляд навстречу уходящему дню. Князь повторил её жест и ощутил нежное прикосновение небесного светила, словно прощавшегося с миром до следующего утра.

- Прощайте, Соня, - Владимир произнес два простых слова и звуки повисли в воздухе, словно он стал вязким, осязаемым. Неверовскому на миг показалось, что он может забрать слова назад, и, не в силах упустить этот шанс, он тот час же добавил: - Ждите меня в четверг в послеобеденное время. Я... я приду, - Владимир выпустил руку графини, и всё вмиг оборвалось. Воздух, время, всё вокруг снова стало привычным. - Вы ведь позволите?

Когда Неверовский выпустил её руку, Софья Ивановна вдруг ощутила тревогу. Она испугалась этого мига, своих мыслей и чувств. Она смутно осознавала, что не мыслит жизни без их следующей встречи, что бы ни случилось в итоге. Она знала, что виной всему – прошлое и та особенная власть, которую всегда имел над ней этот мужчина. Соня встречала множество людей красивее, умнее, интереснее его; влюблялась куда более страстно, чем в январе тридцать второго – так безрассудно, что Иван Илларионович Воронцов порой выходил из себя и врывался в женскую часть дома, чтобы потопать ногами и пригрозить легкомысленной ветренице; но всё было тщетно. Сама умевшая и любившая властвовать над другими, безраздельно и ласково подчиняя их своему очарованию, не приемлющая грубого насилия над чужими сердцами и душами и, вместе с тем, всегда получающая желаемое, блистательная графиня Воронцова-Дашкова прекрасно понимала, что была бы всего лишь марионеткой в умелых руках князя Неверовского. Была бы – если бы он захотел, а она согласилась…

«Позволить?.. Что позволить?.. Ах, это…», - графиня не сдержала лукавой улыбки, подметив про себя, что Володя не слишком-то и изменился; по меньшей мере, в нём осталась эта милая привычка тирана: объявить о своём решении и после поинтересоваться мнением собеседника, ясно давая понять, что поступать князь будет так, как ему заблагорассудится. Её мнение ничего не решит сейчас: она видела в глазах князя твёрдую решимость, граничащую с упрямством, и, наверное, лучше было бы мягко направить разговор на необходимость сначала свести знакомство с графом, а уж потом напрашиваться в гости, но разве она хотела этого?

- Мы живем на Маросейке, в доме Воронцовых-Дашковых, — промолвила она, едва заметно склонив голову, и грациозно ступила в карету.

Лошади уносили графиню прочь, унося с собой и его мечты, и несбывшиеся желания. Неверовский застыл, невидящим взором провожая удаляющийся экипаж. До боли знакомое чувство… сколько раз оно уже терзало его душу! Владимир знал, что частица его сердца навеки останется в тонких, трепетных пальцах Сонечки… Но стоило карете скрыться за поворотом, как перед его внутренним взором возник лик другой женщины, словно тень из прошлого.

«О, Мадонна, теперь ты будешь преследовать меня до скончания века?»

Глава 6. Дружба - больше, чем талант

Так неспешно проходило время. Каждый четверг Неверовский находил спокойствие в доме на Маросейке, в остальные же дни всецело посвящал себя заботам поместья, разделяя бремя управления с отцом. Но и такая размеренная жизнь продолжалась не долго. Однажды, серым утром, когда воздух звенел прощальной песней улетающих птиц, в имение Неверовских прибыл гонец из столицы. Запечатанный сургучом конверт с гербом Империи хранил в себе весть о том, что Владимир Андреевич Неверовскийм, за доблесть, проявленную на полях брани, возведён в чин штабс-капитана и удостоен ордена Святого Владимира. Эта новость, словно удар грома среди ясного неба, расколола хрупкий мир князя. Снова всплыла память о Хиве, потопив надежды на спокойную жизнь. Пора было возвращаться в Петербург.

Столица манила и пугала одновременно. Она представлялась Неверовскому золотой клеткой, где блеск балов скрывал гниль интриг, а в улыбках льстецов таился смертоносный яд зависти. Сборы были недолгими. Прощаясь, Андрей Николаевич крепко обнял сына, напутствуя: «Служи честно, Володя и помни: честь офицера дороже самой жизни».

Бричка мчала Неверовского навстречу судьбе, сквозь осенние пейзажи, окрашенные в багряные и золотые тона. В голове, как осенние листья, сорванные ветром, кружились мысли. Дорога длиной в целую неделю тянулась бесконечной нитью, прерываемой лишь краткими передышками на почтовых станциях и в пыльных постоялых дворах. И вот, когда до Петербурга оставалось два дня пути, князь, коротавший вечер в придорожном трактире за игрой в бильярд, услышал знакомый голос. Это был Константин Сумароков, закадычный друг со времен юнкерских училищ.

- Володя, старина! Вот так встреча! - воскликнул Костя, заключая Неверовского в крепких медвежьих объятиях. - Не поверишь, а я как раз еду к тебе в подмосковное гнездо. Какая досада была бы, разминись мы!

Граф расплылся в счастливой улыбке - столь неожиданной и искренней была эта встреча.

- Я тоже рад тебя видеть, Костя! Безумно рад! — воскликнул Неверовский, откладывая кий и дружески хлопая товарища по плечу.

- Эй, половой, рейнвейна живо! Нам с другом! И птицу не забудь. И пирогов всяких. Отпразднуем твое воскрешение из мертвых! - Владимиру почудилось, что в глазах Кости блеснули слёзы.

Вино разлилось по бокалам, и друзья, не сговариваясь, подняли их в молчаливом тосте. Оба они ощущали груз прожитых лет и тоску от потери товарищей по оружию.

- За нас, старина, — произнес Костя, и его голос невольно дрогнул, - за те дни, когда мы мечтали о славе и не знали, какую цену за неё придется заплатить.

Владимир кивнул и залпом осушил бокал, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло, разгоняя кровь по венам.

- Цена всегда непомерна, - прошептал он, вздыхая, - даже если впереди тебя ждёт вкус победы.

- Я слышал, ты получил орден, - внезапно вспомнил Костя, - Святого Владимира, да? Это серьезно, Володя. - Сумароков прищурился, словно пытаясь разглядеть в Неверовском нечто новое, что должно было бы появиться в друге вместе с высокой наградой.

- Знаю, Костя, знаю. Но орден - это не только почесть, но и напоминание, что ты принадлежишь не себе, а Отечеству. - Неверовский криво усмехнулся и откинулся на спинку стула. В его глазах мелькнула тень усталости.– Император требует моего присутствия в Петербурге. Похоже, пора забыть о покое и тихих вечерах в поместье.

- А ты сильно переменился Володя, - заметил Сумароков, орудуя ножом над жареной уткой, которую поднёс услужливый слуга.

«Я видел саму Смерть. Она была повсюду, она дышала нам в лицо, она была частью нас…» - с горечью подумал Неверовский, но вслух произнёс:

- Зато ты, кажется, неподвластен времени. До Москвы долетели слухи о твоем бегстве из дома Уваровых через окно в сад, чуть ли не в чём мать родила. Неужели, правда?

Сумароков расхохотался, запрокинув голову, так, что брызги рейнвейна брызнули на его щеки.

- Ах, Уваровы! Это целая сага, достойная пера самого Бальзака! Да, был грех, каюсь. Будучи на Марциальных водах, я увлекся юной Полиной, а её муж, старый цербер, нагрянул так внезапно. Пришлось ретироваться, словно затравленному зайцу, благо луна светила ярко освещала путь к свободе. Но уверяю тебя, это была восхитительная ночь! Звезды пели, сад благоухал розами, а Полина… Полина была как утренняя заря, чарующая и обжигающая! На следующее же утро она прислала письмо полное нежности и слёз, не забыв приложить запонки, что я в спешке позабыл.

Неверовский улыбнулся, слушая красочные излияния друга:

- Ты никогда не меняешься, Костя. Всё тот же повеса и сердцеед. Но будь осторожен, старина. Уваров может дорого взять за поруганную честь.

- Помилуй! - весело отмахнулся Сумароков, словно отгоняя надоедливую муху. – Со старика Уварова уже песок сыпется, а из-за подагры он не в силах даже ложку поднести ко рту.

Время пролетало незаметно, рейнвейн лился рекой, воспоминания накатывали одно за другим, и вскоре разгорячённая кровь друзей жаждала безумств и дерзких приключений.

- Володя, помнишь те пистолеты, что ты отдал мне на хранение? Я готов и даже жажду вернуть их. Одно досадно - до сих пор так и не представилось случая опробовать их, – с лукавой усмешкой произнёс Сумароков, насаживая моченое яблоко на вилку.

- Что ж, Костя, раз уж судьба свела нас вместе, грех упускать эту возможность! - воскликнул Неверовский, и в его глазах заплясали озорные огоньки. - Эй, любезный, - подозвал князь слугу, - вынеси вина с закуской на задний двор и принеси колоду карт. Говорят, Пушкин попадал в туза с десяти шагов. А чем мы хуже поэта, а Костя?

- Вот теперь я вижу перед собой моего старого друга, - Сумароков вытер руки о салфетку и вскочил из-за стола, чуть не опрокинув его. - Предлагаю пари: ставкой будет… первый поцелуй самой неприступной красавицы Петербурга! Ну как, по рукам? – на его губах играла озорная улыбка, - Выпитое не в счёт. В упор стрелять не дам! Даже ради нового чина!

- Идёт! - не раздумывая согласился князь. - Готовься проиграть, старина! Мой глаз твёрд, как алмаз, а рука – крепка, как сталь!

Мужчины вышли во двор. Первые осенние заморозки холодили щёки, заставляя кровь бежать быстрее по венам. Сумароков достал из своей коляски футляр с пистолетами. Они были безупречны: воронёная сталь, отполированные рукояти, словно живые змеи, готовые нанести смертельный удар.

- Выбирай! – предложил Сумароков, протягивая футляр Неверовскому. – Но помни: фортуна благоволит лишь смелым!

Неверовский казался весел и немного пьян, но лишь до тех пор, пока в его руки не попало оружие. К священному акту подготовки оружия к стрельбе Владимир относился со всей серьёзностью. Взяв один из пистолетов, он взвесил его в руке и ласково погладил, словно нежную любовницу.

- Что ж, Костя, да начнётся игра! И пусть победит достойнейший! А проигравший… облизнёт подошву у фаворитки победителя!

Первый выстрел прогремел неожиданно и разрезал тишину, словно горячий нож кусок масла. Карточный туз был поражён, и Неверовский с довольной усмешкой открыл счёт.

- Это заявка на победу, дружище! - Константин громко зааплодировал и подошел к огневому рубежу, - Но посмотрим, как ты будешь улыбаться, когда победа окажется за мной.

Сумароков предвкушал стрельбу с мальчишеским азартом. Лицо графа светилось неподдельным счастьем, сталь пистолета приятно холодила ладонь, воскрешая в памяти дни службы в полку, звон шпор и бравые песни. Курок сорвался бесшумно и стремительно, словно испуганная лань, и гул выстрела разорвал тишину. Пуля чиркнула в полвершка левее карты.

- Видать, отвык я от дуэлей! – без тени огорчения констатировал граф, уступая место Владимиру с изящным поклоном.

- Только не это!!! - Владимир с карикатурной гримасой ужаса на лице воздел руки к небу. - И не смотри на меня так, я не намерен с тобой стреляться ни за какие сокровища на свете. Я ещё не тороплюсь расстаться с жизнью. Да и кафтан на мне совсем новый, - мужчина до крайности был несерьёзен, что случалось с ним редко и только в обществе близких друзей, с кем можно было отбросить условности и приличия.

Пока Неверовский колдовал над своим оружием, мальчишка при трактире сновал туда-сюда, с показным усердием поправляя мишени, явно желая угодить господам.

«Вот она, жизнь бравого офицера: вино, пистолеты, карты, победы, друзья и женщины! Женщины…» - непрошенные мысли вихрем ворвались в сознание князя, вместо карточного туза перед глазами возникло лицо герцогини, и рука дрогнула, предательски смазав выстрел.

- Судьба дарит тебе шанс, - оповестил Владимир о своём промахе, и, досадуя на себя за оплошность, провёл двумя пальцами по переносице, силясь прогнать наваждение. - Твой черёд.

Но видение не отступало, напротив, память услужливо распахивала двери в тот самый день, когда она появилась на пороге его меблированной квартиры.

- Ты пришла, - уголки губ Неверовского слегка дрогнули улыбке.

Он жаждал заключить женщину в свои объятия, но медлил, словно боясь спугнуть её. Она медленно, словно в ритуале, стянула с рук перчатки, и в этом невинном жесте было столько сокровенной, невысказанной страсти, что Владимир почувствовал, как перехватывает дыхание. В её взгляде таилась тихая, но непреклонная решимость. Он медленно приблизился к герцогине. Её тонкие пальцы уже потянулись к завязкам салопа, но он перехватил её руки, поднёс к своим губам, целуя запястья. По их телу пробежала искра, воспламеняя каждую клетку.

- Я мужняя жена, - в её голосе звучала едва уловимая дрожь, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть, - но я отчаянно хочу забыть об этом.

- Я знаю, что ты несвободна, но разве это может стать преградой для нашей любви? - Владимир коснулся её щеки, чувствуя, как трепещет её кожа под кончиками его пальцами, словно крыло бабочки. - Просто позволь себе быть счастливой, просто позволь себе любить, Мари, - умолял он.

Его слова были подобны ключу, открывающему дверь в темницу её души, и она почувствовала, как рушатся стены, возведённые годами долга и приличий.

- Я боюсь, Володя, - робко прошептала она, - боюсь нашей любви, страсти, боюсь осуждения, боюсь потерять всё. Но больше всего я боюсь потерять тебя!

- Ты ничего не потеряешь, Мари, - его глаза горели пламенем страсти, в них плескалась надежда, смешанная с отчаянием и желанием обладать ею. - Я буду рядом, всегда рядом, чтобы защитить тебя от всего мира.

Он притянул её ближе, так, что она почувствовала обжигающее тепло его тела, и коснулся её губ лёгким, почти невесомым поцелуем, словно прикасаясь к лепесткам хрупкого цветка. В этом нежном прикосновении сплелись воедино страсть и надежда, тоска и сладостное предвкушение. Когда же поцелуй растаял, оставив на губах привкус искушения и легкую дрожь, Мария отстранилась. Её глаза, словно два бездонных омута, отражали смятение чувств.

- Ты заставляешь меня забыть обо всём... О боли, о страхе, о прошлых разочарованиях. Но это опасно. Слишком опасно.

Она вновь прильнула к нему, ища защиты и утешения в его объятиях. Он обнял её крепче, нежно перебирая шелковистые пряди её волос. И в этом объятии она нашла долгожданный покой.

-Мы будем вместе, Мари, вопреки всему. Доверься мне, - Владимир улыбнулся, обрамляя её лицо ладонями, ласково поглаживая щёки. Её веки опустились, и она отдалась на волю всепоглощающей страсти, словно бросаясь в опасное, но безумно желанное плавание. И в этот миг они оба поняли, что готовы начать свой танец любви, даже если он будет полон ошибок и падений, и в нём будет больше слёз, чем смеха.

Но всё это было лишь миражом, призраком былого счастья. Неверовский застонал, осознавая, что сердце его навсегда осталось в далёкой Москве.

Сумароков не был бы другом, если бы не заметил перемену в настроении Владимира. Он понимал, что дело не в вине и не в промахе. Что-то грызло Неверовского изнутри, подобно ржавчине, разъедающей сталь. Не сказав ни слова, он вскинул пистолет. Выстрел прозвучал глухо, словно похоронный колокол, и карта, подпрыгнув, медленно поползла вниз по стене, как символ рушащихся надежд. Неверовский, словно очнувшись от глубокого сна, тряхнул головой и с силой потёр виски.

- Прости, друг, но в этот раз удача благоволит мне! – Костя деликатно откашлялся и освободил место у стрельбища.

- Ничего, старина, бывает, - вяло отозвался Владимир и, пытаясь скрыть душевную бурю, взялся готовить пистолет к выстрелу. У мишени мальчишка, то прыгал кузнечиком, то пускался в пляс, во всё горло расхваливая меткость барина.

- Малец, отойди в сторону. Ты же не хочешь, чтобы шальная пуля нашла тебя, - предупредил Владимир, медленно поднимая руку. Не целясь, он выстрелил, и пуля ушла небеса, даже не задев карту.

- Сегодня не мой день. Видно, слишком много рейнвейна выпито, - раздраженно произнес Неверовский и с досадой бросил пистолет на стол. Мальчишка, словно юркий бес, принялся корчил рожи и выделывать ногами немыслимые па. И только медный кругляш, метко брошенный Неверовским, заткнул фонтан гримас.

- Володя, что с тобой? Ты сам не свой. Неужели этот орден так тебя тяготит? Или Петербург пугает тебя больше, чем хивинские пески? Говори, не томи душу! - Костя положил руку на плечо друга, заглядывая ему в глаза, в которых плескались тоска и боль.

- Ты прав, Костя, - вздохнул Неверовский, - Петербург меня не пугает, а вот любовь… - он отвернулся, словно пытаясь сбежать от терзавших его воспоминаний. Его лицо казалось бледным и измученным. – Ты слышал о смерти Михаила Альбертовича? Она ведь теперь вдова…

Сумароков помрачнел, в его взгляде промелькнуло сочувствие, смешанное с пониманием. «Мария Васильевна… вот оно что. Амур – тот еще пройдоха! Умеет же запутать сети из шелка и яда!» - подумал он, вспоминая собственные любовные баталии.

- Слышал, - тихо ответил Сумароков, - Она теперь кажется, уехала куда-то на север к родным.

Неверовский застыл, словно статуя, высеченная из серого камня. Лишь по едва заметной дрожи в плечах можно было догадаться о буре, бушующей в его душе. Подняв взгляд, в котором плескалась бездонная тоска, он прошептал:

- Она - моя погибель Костя. Мой рай и мой ад, моя звезда и моя тьма… Я не могу без неё, но и с ней быть не могу.

Сумароков вздохнул. Он понимал, что слова и советы здесь бессильны. Оставалось лишь быть рядом, верным товарищем, готовым разделить бремя чужой боли. Костя крепче сжал плечо друга, и в этом молчаливом жесте было больше сочувствия, чем в тысяче слов.

- Помни, Володя, твои друзья всегда рядом, - тихо произнёс он. – А время - лучший лекарь. Тебя ждёт долгий путь к исцелению… И, возможно, новые дуэли, но уже не с картами, а с самой судьбой.

Впереди их ждал Петербург, полный новых испытаний и новых надежд. И, возможно, где-то там, в лабиринтах судьбы, таилось исцеление от любовной раны.

Глава 7. Большой бал Николаевской залы

Петербургские дни потянулись, как вереница однообразных снов, сотканных из серого тумана и призрачного света. Владимир возвратился к своей обыденной жизни: построения, караулы, бравые марши, ослепительные парады, искрящееся вино, карточные игры и, безусловно, пленительные женщины. Так тянулись недели, сливаясь в бесцветную массу, пока среди утренней почты он не увидел пригласительный билет на Рождественский бал в самом сердце империи, Зимнем дворце. Игнорировать такое приглашение было равносильно политическому самоубийству, и вот, в назначенный час, Владимир, облаченный в парадный мундир, вышел из кареты у Комендантского подъезда. В вестибюле его встретили придворные лакеи-арапы с лицами, подобными ночному небу, и в ливреях, алеющих, как цветы мака. Отдав верхнюю одежду, князь растворился в потоке офицеров и, ступая по лестнице, покрытой мягкими коврами, он поднялся в блистательный мир дворца. В коридорах и залах, по обе стороны, застыли, словно изваяния, ярко разодетые казаки, охраняющие покой этого царства роскоши. В одной из зал гостей ждал роскошный буфет с шампанским и миндальными напитками, а в больших вазах, словно драгоценные камни, сверкали экзотические фрукты, печенье и конфеты.

Звуки скрипок и виолончелей доносились из бального зала, маня князя Владимира Неверовского в искрящийся водоворот танца и светских бесед. Мужчина вошёл в зал, и его взору предстало ослепительное зрелище: тысячи свечей в хрустальных люстрах множились в зеркальных отражениях, создавая иллюзию бесконечного великолепия. Дамы, словно райские птицы, шелестели шелками своих юбок, их наряды блистали россыпью драгоценных камней, а зал был пронизан приглушенным роем голосов, подобно жужжанию пчелиного улья.

Оправив на ходу обшлаг своего мундира, Неверовский удостоил мимолетным кивком знакомого подпоручика – «вальсирующего ангела», как его за глаза называли дамы, приглашенного на бал в качестве штатного кавалера, «разгоняющего скуку». Некогда и сам Неверовский нёс подобное бремя, эту обязательную повинность каждого видного и приятного молодого офицера. Но сегодня был другой случай, он был представлен сам себе и в его обязанности не входило следить за тем, чтобы в зале не осталось ни одной скучающей дамы. Князь окинул взглядом собравшееся общество. Здесь были представители самых знатных фамилий, высшие чины армии и двора, иностранные дипломаты и прославленные деятели искусства, - цвет и гордость империи, сливки общества. Все они составляли тот блестящий мир, к которому он принадлежал по праву рождения и положению. В памяти Владимира всплыли смутные детские воспоминания, когда матушка рассказывала ему о том дне, когда она была приглашена в Зимний дворец на великолепный бал в честь обручения Александра I и Елизаветы Алексеевны, дочери Карла Людвига Баденского. Тогда Петербург утопал в роскоши, словно в золотом дожде, и паркет был натёрт как стекло, и огромная люстра под потолком, сияя сотнями крошечных призм, отражалась в нём словно в зеркале. Вся огромная зала была наполнена десятками танцующих пар. А сегодняшний рождественский бал вмещал в себя до трёх тысяч приглашенных, целое море лиц, словно звезды на ночном небе.

Наконец, церемониймейстер трижды ударил массивным жезлом из чёрного дерева, арапы распахнули двери, и в Николаевский зал торжественно вошли Император с Императрицей, окруженные свитой. Объявили полонез, и музыка полилась рекой, наполняя воздух волшебными звуками. Николай I, словно властелин целого мира, гордо окинул взглядом гостей бала и подал руку Марии Дмитриевне Нессельроде, супруге канцлера иностранных дел. Следом последовал сам Карл Нессельроде, ведя под руку Императрицу, а за ними великие княгини и князья. Все задвигались в неторопливой фигуре танца, создавая живую картину великолепия и грации.

Владимир, чуть склонив голову, наблюдал, как молодой князь в щегольском мундире выводит новую фигуру, заливаясь смехом и бросая колкости в сторону своей прехорошенькой партнёрши, совершенно необоснованно обвиняя её в неуклюжести. От его взгляда не ускользнуло, как этот юный повеса, спутав шаги, усердно пытался исправить оплошность и вернуть танцу прежнюю стройность. Эта картина заставила Неверовского улыбнуться, и легкая тень досады и недовольства, омрачавшая его лицо, рассеялась. Он так увлекся наблюдениями, что не сразу заметил приближение баронессы Эштон, известной своими многочисленными любовными интрижками, о которой шептались, что она «сердца ест на завтрак». Посылая ему извиняющие улыбки, она протянула к князю свои ручки, обтянутые тонким атласом, словно приглашая в сети, и Неверовский, склонился над ними в поцелуе:

- Баронесса, счастлив видеть вас!

Владимир подал руку, и вот еще одна пара присоединилась к танцевальной процессии полонеза. Князь не без тени легкой скуки на лице отвечал на вопросы баронессы. Он и не думал ей понравиться. Это грозило последствиями в виде чрезмерной признательности со стороны дамы. Её взволнованный нарочито-весёлый тон, ужимки, кокетливое помахивание веером и блуждающий взгляд выдавали в ней хищницу, вышедшую на охоту. Неверовский не собирался мешать её игре, но и принимать активное участие в этом балагане он не собирался. Во время танца он то и дело бросал взгляды на лица других дам. Большинство из них казались ему одинаково прекрасными и одинаково пустыми, словно куклы в дорогом наряде. Он уже начал скучать, когда среди танцующих пар заметил незнакомку. Её тёмные волосы были искусно уложены, обрамляя нежное лицо с тонкими чертами, словно выточенное из слоновой кости. В ее глазах играли искорки веселья и ума. Смеясь, она что-то говорила своему кавалеру, и при этом ее аккуратный носик дерзко вздёргивался вверх. В ее облике не было ничего кричащего или вызывающего, но в ней ощущалась живость, словно бьющийся родник, которая притягивала взгляд. Простое платье кремового цвета было отмечено бриллиантовым шифром Императрицы на левой стороне корсажа, и Неверовский понял, что она – фрейлина при дворе. Князь машинально продолжал вести баронессу в полонезе, но его взгляд был прикован к незнакомке. Каждый раз, когда ему удавалось вновь коснуться взглядом этой девушки, его охватывало всё большее волнение, словно предчувствие надвигающейся бури. Он чувствовал, что эта встреча не случайна, что она может изменить его жизнь и он, словно ищейка, напал на след. По окончании второго тура полонеза Владимир оставил баронессу на попечение другому кавалеру и поспешил пригласить незнакомую чаровницу на танец, но его опередил молодой офицер с пшеничными кудрявыми волосами.

Разочарование вонзилось в Неверовского тонкой иглой, пронзив его самолюбие. Он остановился в замешательстве, наблюдая, как незнакомка упорхнула в объятия князя Юсупова и они вместе влились в фигуру танца. Музыка, казалось, стала звучать громче, подчёркивая его неудачу. Владимир не привык к отказам, его обаяние и положение всегда открывали перед ним любые двери, но сейчас он чувствовал себя нелепо и беспомощно. Решив не сдаваться, он прислонился к колоне, словно хищник, выжидающий добычу. Его взгляд, прикованный к танцующей незнакомке, был полон решимости и тайной угрозы. Она двигалась с грацией лани, улыбка играла на её губах, а в глазах мерцали звёзды. Феликс Юсупов, казалось, был пленен её чарами не меньше, чем Владимир, что разжигало в его душе пламя ревности.

«Ад пуст, все черти здесь,» - прошептал Неверовский, ощущая, как в его венах закипает кровь.

Наконец, музыка стихла, пары начали лениво расходиться и князь выпрямился, оттолкнувшись от колонны. Дождавшись, когда Юсупов проводит фрейлину до дивана у окна, Владимир направился к ним. Он заметил, как Феликс, увлечённый беседой, с трудом отрывает взгляд от лица незнакомки.

- Феликс, старина! Какие люди! - воскликнул Неверовский, подходя к ним с нарочито приветливой улыбкой. Юсупов обернулся, и на миг его лице промелькнула тень досады, но тут же сменилась учтивой улыбкой.

- Владимир, рад видеть! - в его голосе звучали натянутые нотки. Феликс обернулся на свою спутницу, осознавая, что ему предстоит роль посредника между двумя незнакомцами, но не успел он и слова вымолвить, как Неверовский, с непринужденной уверенностью карточного шулера, произнес:

- Прошу прощения за столь дерзкое вторжение, но я не мог упустить шанс представиться. Князь Владимир Неверовский к вашим услугам. Не окажете ли мне честь разделить вальс?

Незнакомка вскинула брови, окинув его оценивающим взглядом. В её глазах промелькнуло смятение, которое быстро сменилось любопытством. Перед ней предстал блестящий офицер, облачённый в тёмно-зеленый двубортный мундир, который очень шел его лицу и фигуре. На воротнике и обшлагах сверкало золотое шитье, сплетение восьмёрок, дубовых и лавровых листьев, словно символ его благородства и доблести. Бесспорно, он был хорош собой, богат, безупречно воспитан, отважен, загадочен, словно герой романа, - о нём мечтали многие девушки, но только не она. Девушка бросила взгляд на Феликса, который с трудом скрывал своё раздражение, затем с вызовом раскрыв веер, лукаво улыбнулась:

- Мне очень приятно, князь. Я фрейлина её величества, Елена Григорьевна Вяземская, - и она не без удовольствия наблюдала, как лицо князя вытягивается от осознания кто стоит перед ним, как рушится его маска непринуждённости.

Елена Вяземская! Та самая нареченная, от которой он так опрометчиво бежал, оставив лишь короткое письмо с объяснением, что не готов к браку по расчёту. Судьба сыграла с ним злую шутку, представив её в самом блистательном свете, разбудив в нём искренний интерес, чтобы затем обрушить на него правду. Лицо его выдало смятение, которое Елена заметила с нескрываемым торжеством.

- Вальс? – повторила она, выжидающе глядя на Неверовского, который, казалось, потерял дар речи. – Или ваше желание внезапно испарилось, князь, словно дым костра на ветру?

На секунду повисла тишина, натянутая, как струна, готовящаяся лопнуть. Её разорвал Феликс:

- Господа, я вижу, вы старые знакомые. Позвольте же мне удалиться, дабы не омрачать своим присутствием столь… интимную встречу. - С этими словами Юсупов отвесил небрежный поклон и поспешил ретироваться, оставив Владимира один на один с Еленой.

Тревога всего на секунду отразилась на лице Неверовского привычной складкой меж бровей, но тут же угасла. К своим тридцати годам князь вполне научился владеть своими чувствами и мыслями. Ему порой казалось, что он соткан из разного рода масок и личин, под которыми, погребённый, как под руинами древнего храма, томится он сам, настоящий, забытый.

- Ни в коем случае, Елена Григорьевна, - ответил он с напускной улыбкой, взяв себя в руки. – Я был лишь ослеплён вашей красотой.

Неверовский протянул ей руку, и Елена, с многозначительной улыбкой, приняла её. Зазвучала музыка, и пары закружились в вальсе. Владимир старался вести княжну уверенно, но внутри него бушевали противоречивые чувства. Он чувствовал себя одновременно глупцом, загнанным в угол, и очарованным зрителем, не способным отвести взгляд от завораживающего спектакля. В танце их взгляды встретились. В глазах Елены он прочел не только торжество, но и отблеск прежней обиды, смешанный с любопытством. Она безмолвно говорила: «Ну что, князь? Нравится ли тебе теперь моя красота и положение? Жалеешь ли о своем поспешном решении?»

Владимир попытался уловить ее настроение, понять, чего она хочет. Мести? Сладкого триумфа? Или, быть может, запоздалого прощения? Он чувствовал смятение и с трудом сохранял невозмутимое выражение лица. Завершив очередную фигуру танца в молчании, Владимир, наконец, решился нарушить лед молчания.

- Елена Григорьевна, я должен извиниться, - начал он, но новая фигура танца отдалила её от него. – Я поступил опрометчиво год назад… я был слеп. Я не понимал, какое сокровище теряю. - Княжна, повинуясь рисунку танца, вложила свои тонкие ладони в руки Владимира, и он сжал их чуть сильнее, чем того требовал этикет.

Елена молчала, лишь слегка приподняв бровь, оценивая его. Губы князя сложились в жёсткую ухмылку, но он не позволил себе произнести ни слова, выжидая её ответа. Его взгляд лихорадочно метался по лицу Вяземской, пытаясь разрушить стену и проникнуть в лабиринт её мыслей и чувств. Но всё было тщетно. Владимир, гордившийся своей проницательностью, готов был поклясться, что ещё никогда ему не встречалась такая сложная загадка, как душа этой женщины. И он уже был готов признать своё поражение, как вдруг, совершая очередную фигуру, он заметил едва заметную улыбку, скользнувшую по её губам.

- Что ж, князь, ваши слова звучат красиво, но я привыкла судить о людей по их поступкам.

Владимир не мог не ответить на этот вызов. Складка не его лице разгладилась, и он ответил ей обезоруживающей улыбкой.

- Позвольте мне заслужить ваше прощение и, возможно… ваше расположение.

- У вас будет возможность доказать мне, что вы достойны второго шанса. Но помните, князь, я не прощаю предательства дважды.

В течение тех минут, пока длился танец, Владимир несколько раз принимался говорить о сокровенном, рвущемся из груди, но слова всякий раз предательски сворачивали к пустякам – убранству зала, количеству танцующих пар, случайным мелочам. Так случается, когда неясное, но всепоглощающее чувство по каплям просачивается в сердце: повсюду мерещатся тени предательства, призраки непонимания, готовые растоптать и низвергнуть в бездну. Именно этих теней, этих призраков страшился Владимир. Готовый без колебаний броситься в бой, сложить голову за славу русского оружия, встретить смерть лицом к лицу и вдохнуть её тлетворный запах, он страшился любви. Гниющую от ран руку можно отсечь, смертельно раненный умирает в бою с честью, но яд любви, проникнув в душу, не изгнать ничем, он остается там навечно, лишая воли, мысли, дыхания. Отныне и навсегда ты – пленник того, кто способен утолить твою боль, ты добровольный раб своего возлюбленного. Владимир ещё в юности постиг эту горькую истину, наблюдая, как мучается его отец после смерти любимой супруги. С этих пор он жил, руководствуясь циничной формулой Наполеона: «Если женщина вас любит, решение может быть только одно: бежать». Когда смолкли последние аккорды, Владимир понял, что так и не решился открыть дверь в клетку своего сердца. И всё же, в глубине души, он ощущал облегчение, словно избежал неминуемой катастрофы.

- Благодарю вас за танец, - князь поклонился своей даме. - Осмелюсь ли просить о чести сопровождать вас, когда пробьет час обещанного сюрприза?

- С удовольствием, князь! – лёгкая улыбка коснулась губ Елены, и она, оставив своего кавалера, упорхнула прочь.

Неверовский, несмотря на волнение, терзавшее его душу, словно буря в море, не упустил из виду цепкий, пронзительный взгляд графини Нессельроде, брошенный в его сторону. Мария Дмитриевна ничуть не смутилась разоблачения своего интереса; напротив, убедившись, что князь заметил её, она одарила его многозначительной улыбкой и одобрительным кивком, словно давая старт некой игре. Он знал, что вездесущая графиня, подобно пауку, плетущему сети, не упустит возможности втянуть его в свои интриги, но сейчас его мысли были всецело поглощены лишь Еленой. Князь проводил её взглядом, ощущая, как внутри нарастает азарт. Жребий брошен – игра началась, и ставки высоки, как никогда. Он жаждал искупить свою вину и завоевать её расположение, но понимал, что путь к её сердцу будет тернист. Вечер тянулся мучительно медленно, словно испытывая его терпение на прочность. Неверовский старался играть роль галантного кавалера, танцевал с другими дамами, осыпал их любезностями и поддерживал светские беседы. Но его взгляд неумолимо возвращался к Елене, которая, казалось, намеренно избегала его. Она кружилась в танце с другими офицерами, смеялась и кокетничала, словно не замечая его присутствия.

После танцев и ужина наступил долгожданный момент обещанного сюрприза. Возбужденный шепот пронесся по залу, и гости потянулись к окнам, на террасу, а самые дерзкие устремились на улицу, чтобы успеть занять лучшие места. Неверовский, лавируя между нарядами и фраками, искал в море лиц Елену. Наконец, он увидел её, одиноко стоящую у перил.

- Елена Григорьевна, позвольте предложить вам руку? – произнес он, с учтивой улыбкой, в которой плясали искорки надежды и волнения.

Елена, не отвечая, приняла его руку, и они вместе проследовали в гардеробную, где слуги уже ожидали гостей чтобы помочь им облачиться в тёплые одежды. Шагнув в сад, они окунулись в свежесть зимней ночи и морозной свежести. Неверовский посмотрел на Елену, стремясь убедиться, что меха достаточно укрывают её от колючего холода. Она куталась, пряча свой маленький, чуть вздёрнутый носик в мягком облаке ворса. Владимира вновь невольно захлестнуло очарование. Повинуясь мимолётному желанию, он совершил непростительную дерзость - склонил голову, чтобы уловить губами тепло, исходящее от княжны Вяземской. Запах её волос, смешанный с морозным воздухом, грозил вскружить голову. Неверовский поспешно отпрянул, встревоженный вихрем мыслей и воспоминаний. Он сжал левую ладонь в кулак, словно пытаясь раздавить вспыхнувшие грёзы, но это не принесло облегчения. Только тревога за собственное будущее и будущее той, что шла рядом, сжала его сердце. Он дал себе клятву сделать всё невозможное, чтобы Елена никогда не отзывалась о нём с той же скупой холодностью, с какой Софья Воронцова говорила о своём супруге.

- Пройдемте туда, - Неверовский ни на миг не забывал о княжне, ведя её к месту, откуда, по его мнению, было удобнее всего наблюдать за приготовленным сюрпризом.

Они остановились в некотором отдалении от остальных гостей, что позволило им ощутить хрупкое уединение. Тихий шепот голосов, тонущих в общем гуле, напоминал шелест зимних деревьев, и Владимир позволил себе улыбнуться. Княжна украдкой взглянула на него. Возраст еще не оставил на его лице заметных следов, а улыбка и вовсе молодила. Однако, присущая ему сдержанность и скупость в проявлении чувств делали десять лет разницы в сознании Елены Григорьевны непреодолимой пропастью. Из задумчивости её вывел оглушительный хлопок первого залпа салюта, взлетевшего в чёрное небо. Владимир почувствовал, как вздрогнула рука Елены. Он хотел накрыть её ладонь своей в защитном жесте, но тело словно сковало мрамором. Он не чувствовал ни ног, ни рук, ни головы. Граница между ним и миром исчезла. Он слился с вечностью, и только глаза видели сверкающие алые всполохи, рассекающие небо, вонзающиеся в его бездонную глубину, видел дым, клубящийся к звездам, и слышал громыхание пушек. Если бы он сейчас закрыл глаза... Но войны не было. Не было ничего из того, что было ещё несколько месяцев назад. Не было крови врагов, и эти звуки – не эхо прошлого. Сейчас был праздник, бал, салют, всего лишь милая забава, придуманная для увеселения гостей…

- Прекрасное завершение вечера. Восхитительно, - произнёс Владимир, когда салют отгремел и призраки прошлого оставили его. - Такие зрелища всегда производят должное впечатление.

- Да, вы правы, - призналась Вяземская. - В такие мгновения я чувствую себя ребёнком. - Она перевела взгляд на Владимира, и улыбка тронула её губы. - Зато вы, наверняка, предпочли бы иное времяпрепровождение.

- Бал - это прекрасное место для новых знакомств, - отвечал Неверовский, и, не заботясь о том, как Елена истолкует его слова, продолжил: - А ещё я слышал, что танцы как нельзя лучше подходят для тех, кто жаждет влюбиться... Среди шума и блеска толпы предмет сердечных мук представляется нам в самом выгодном свете. А возможность безнаказанно наблюдать за ним, скрываясь среди гостей, привносит в отношения немного романтики... Вы знаете, что я наблюдал сегодня за вами? - Владимир, говоривший совершенно серьёзно, заприметив встревоженный взгляд княжны, перешел на ироничный тон и закончил свою речь той самой улыбкой, которая должна была подчеркнуть несерьёзность сказанного.

«Ах, Елена, не поддавайтесь... Умоляю, остерегайтесь и бегите... Бегите, пока не поздно... Найдите спасение в тени зимнего сада, затеряйтесь среди молчаливых скульптур… Скажите вашему отцу, что я самый гнусный, самый презренный из всех молодых людей, которых вам довелось встретить. Скажите, что я низок, смешон, уродлив душой и телом... Спасите себя... и, Боже, спасите меня...» - вопреки этим мольбам, Владимир нутром взвыл бы, растерзал любого, кто посмел бы нарушить эту роковую беседу. В этом вечере, в самой их встрече, чувствовалась злая неотвратимость, предвестие гибели, словно их уединение – краткая передышка перед бурей. Владимир так низко ценил свою душу, что искренне верил: его любовью - чёрная мука, способная погубить даже самое чистое девичье сердце. Сердце сжималось при одном воспоминании о Марии, ангельски невинной душе, которую он, подобно Мефистофелю, сперва соблазнил, а затем, выпотрошив, безжалостно бросил на грязную обочину жизни. Мария… кроткий ангел... Владимир готов был молить о пощаде, искупить свой грех кровью, но небеса не желали его искупления... Они были ужасающе безучастны к его мольбам.

Неверовский взглянул на княжну Вяземскую, и в его груди робко зашевелилась нежность, как подснежник, пробивавшийся сквозь снег. Ему отчаянно хотелось укрыть Елену от холода, злого мороза, крепчавшего с каждой минутой, от шумного, безжалостного мира, полненого зависти и порока, но более – защитить её от самого себя, от той тьмы, кто клубилась в его душе.

- Элен, - зачем это имя на французский манер, режущее слух. Словно скрежет металла? - Я понимаю, говорить о таких вещах на балу… немыслимо, непристойно, но когда-то же нужно решиться... Я бежал, да, именно бежал из вашего дома. Я страшился этого разговора... боялся, что вы заговорите первой, а я не найду слов в ответ. Я бежал на войну, а после забился у себя в деревне, словно затравленный зверь, а теперь… теперь являюсь на бал и насильно отрываю вас от ваших друзей, от веселья. Вам должно быть это неприятно... Я готов повиниться, признать свою вину, если вам тягостно моё общество, я сию же минуту исчезну, - Неверовский неотрывно смотрел в распахнутые, полные тревоги глаза девушки. Она молчала, смущенная неожиданной и пылкой откровенностью его признания, а он готов был вцепиться в её плечи и вытряхнуть хоть слово, хоть искру чувств. Каждая секунда молчания тянулась невыносимо долго, казалось, Неверовский прожил целую жизнь, прежде чем Елена нарушила тишину.

- Нет… нет! – тихий протест сорвался с губ княжны, и ее рука невольно дернулась, словно желая удержать его рядом. - Ваше общество… не может быть мне неприятно. – Она попыталась слабо улыбнуться, бросив беспокойный взгляд на освещенное крыльцо дворца, словно страшилась, что кто-нибудь из гостей станет невольным свидетелем этой странной сцены.

- Но вам бы следовало бежать от меня, - печально, почти шепотом произнес князь. Его руки дрогнули, нерешительно потянулись к её ладоням, но замерли в воздухе, не смея прикоснуться, не смея давить на неё. - Вы - ангел, Елена, кроткое неземное создание, а я… я могу причинять лишь страдания. Я безжалостно убивал... и не только на войне... Мои грехи куда ужаснее... - Владимир путался, спешил объяснить, предостеречь её от рокового шага, и терял нить своих слов. - Я просто хочу сказать… вам будет лучше, если вы убежите от меня. - Неверовский замолчал, увидев испуг в её глазах. Он вновь поступил эгоистично, не подумав о тонкой, хрупкой структуре её нежной души, которую теперь его слова заставят метаться, как раненого зверя в клетке.

«Чудовищно жесток!» - пронеслось в его голове.

- Простите меня, я не хотел вас пугать, - Владимир вгляделся в ее глаза, все еще надеясь, что она не выдержит этого испытания, отвернется от него, убежит прочь, к свету, к веселью, к празднику.

- Отчего же мне кажется, что вы напрасно черните себя, Владимир Андреевич? – задумчиво произнесла Елена Григорьевна, внимательно изучая лицо мужчины. В ответ на неё устремился такой же пристальный, обжигающий взгляд.

Порыв ледяного зимнего ветра налетел на них, и Элен, плотнее запахнув соболью шубку, подняла голову, любуясь россыпью звезд, рассыпанных щедрой рукой над дворцом.

- Я очень хотела бы узнать вас, - не отрывая взгляда от ночного неба, произнесла княжна, а затем, перевела взгляд на Владимира и добавила: - Только не того, каким вы хотите казаться, а того, кто вы есть на самом деле.

Елена двинулась в сторону дворца, и князь, тронутый её словами, с рассеянной улыбкой предложил ей свою руку.

- Разумеется, - ответил он. С первым шагом ему показалось, что земля утратила свою устойчивость, но он тут же овладел собой, вновь ощутив твёрдую почву под ногами. - Вы озябли. Вам следить бережнее относиться к своему здоровью, княжна.

Неверовский, воспитанный в строгих правилах этикета, знал, что обязан проводить даму в дом, или любое другое место по её желанию. Но сейчас им руководили не светские приличия. Просто он не мог, да и не хотел отпускать её. Её нежный профиль, взгляд, полный невысказанных мыслей… возможно ли вытравить эти яркие впечатления из памяти? Образ прелестной княжны Елены Вяземской, казалось, навеки запечатлелся в его сердце. Отступать и робеть уже не было возможности - оставалось лишь подчиниться волнующему чувству, действовать и… возможно, покорять.

Войдя во дворец, князь галантно помог Елене снять верхнюю одежду и сопроводил её к столику с шампанским. Фрейлина была погружена в свои мысли и хранила молчание, Неверовский отвечал ей тем же. Блеск и шум бала более не владели им, и Владимир чувствовал, что даже в этом молчаливом созерцании он испытывает некое блаженство, словно их общение происходило на совершенно ином, более глубоком уровне, не требующем пустых слов. Но молчание затягивалось, и это могло показаться странным. Князь вновь заговорил о пустяках, поинтересовался самочувствием и здоровьем членов семьи Вяземских, как вдруг заметил, что к ним приближается сам глава семейства в сопровождении своей молодой супруги.

- Григорий Петрович, Ольга Павловна, - приветствовал Неверовский княжескую чету. - Рад нашей встрече. - Мужчина выпрямился и слегка подтянулся, весь прежний романтический флёр мгновенно исчез.

- Владимир Андреевич, не ожидал увидеть вас, да и ещё и в обществе моей дочери, - князь Григорий Вяземский протянул руку Неверовскому, бросая на них обоих испытующий взгляд. В его глазах читалось одновременно и любопытство, и легкое недовольство.

- Господин Неверовский, - пропела Ольга, одарившая его сладкой улыбкой, - я слышала, вы совсем недавно вернулись с войны. Говорят, что это была совершенно провальная кампания, и лучшие офицеры сложили свои головы в степях. Рада, что вы вернулись целым.

Неверовский учтиво поклонился княгине, поблагодарив за проявленную заботу. Он чувствовал, как напряжение сгущается в воздухе.

- Война – это всегда трагедия, Ольга Павловна, и я благодарен Богу за то, что вернулся домой, – сухо ответил Владимир, стараясь не выдать раздражения. Ему претила эта женщина, с её напускной любезностью и холодными глазами. - Но даже в самых тяжелых обстоятельствах есть место подвигу и чести.

– Надеюсь, вы не станете вновь подвергать себя опасности, - княгиня многозначительно посмотрела на Неверовского. - Государству нужны здравомыслящие люди, способные приносить пользу в мирное время.

Елена молча наблюдала за разговором, ощущая, как напряжение нарастает с каждой минутой. Она видела, что отцу не нравится внимание Неверовского к ней, и понимала, что этот разговор может обернуться неприятностями.

- Папа, не будь слишком строгим к Владимиру Андреевичу, - произнесла Елена с тихой мольбой в голосе.

Князь Вяземский усмехнулся и похлопал дочь по плечу:

- Уверен, Владимир Андреевич и сам прекрасно понимает, что война – не лучшее занятие для дворянина.

Ольга Фёдоровна звонко рассмеялась, и её смех, казалось, наполнил собой весь зал:

- Ах, Григорий Петрович, вы как всегда так остроумны! Но, право, я думаю, Владимир Андреевич уже достаточно навоевался, чтобы мечтать о тихой и спокойной жизни в кругу семьи. Не так ли, господин Неверовский?

Владимиру захотелось осадить княгиню, поставить на место, но он сдержался, не желая усугублять и своё шаткое положение. Он бросил быстрый взгляд на Елену, в её глазах застыла тревога. Он понял, что, хотя князь Вяземский и улыбался, он был насторожен, и что Ольга Павловна намеренно обостряет ситуацию. Владимир осознавал, что этот разговор был своеобразной проверкой.

- Вы правы, Ольга Павловна, — произнес Неверовский с холодной вежливостью, — сейчас я мечтаю лишь о мире и покое. И о возможности приносить пользу своей стране и своим близким.

Князь Вяземский прищурился, оценивая ответ мужчины, и в его взгляде мелькнуло мимолетное одобрение:

- Что ж, Владимир Андреевич, я рад это слышать, - наконец, произнес он, - Надеюсь, вы найдете своё место в мирной жизни. И мы будем рады на той неделе принять вас и послушать рассказы о ваших подвигах. А сейчас, прошу прощения, нам пора. Елена, - Григорий Петрович подал дочери свободную руку, и они все втроём покинули Владимира.

Выйдя из дворца, Неверовский глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Холодный воздух немного освежил его, но неприятный осадок от разговора остался. Он понимал, что его ухаживания за Еленой не останутся незамеченными, и что ему придётся столкнуться с противодействием её семьи.

«Но я не отступлю», – подумал Неверовский, – «Елена стоит того, чтобы бороться за неё».

Он сел в свою карету и приказал кучеру ехать в клуб. Ему нужно было развеяться и обдумать свои дальнейшие действия. Вечер обещал быть долгим.

Глава 8. У судьбы нет причин без причины сводить посторонних

Карета князя Неверовского неслась мимо деревень, сёл, полей и бескрайнего леса, застывших в холодном зимнем сне. Владимир откинулся на податливые кожаные подушки, стягивая с рук тесные перчатки и разминая окоченевшие пальцы, по которым плясали искорки замерзшей крови. Он любил быструю езду, пьянящий ветер, хлещущий в лицо и временами, отринув барскую спесь, сам хватал вожжи, наслаждаясь стремительным бегом лошадей, подчиняющейся воле и силе его собственных рук.

Князь чувствовал себя совершенно чудесно, одним словом, он был счастлив. На прошлой неделе он вновь был в гостях у Вяземских, и Григорий Петрович, казалось, благословил его порыв к сердцу юной княжны. Лишь сама Елена вдруг стала подозрительно пуглива и молчалива, словно заворожённая. Но Владимир списывал это на девичью осторожность, на боязнь обжечь крылья о пламя страсти. Мысль о том, что причиной мог быть Феликс Юсупов, по слухам, также кружившем вокруг хорошенькой фрейлины, князь гнал от себя, как назойливую муху. И даже если это было правдой, то в грядущие дни он сможет лично развеять свои сомнения, ведь Неверовский был приглашен в Лисино, в роскошное гнездо Юсуповых.

Этим знаком внимания он был обязан памяти своей матери, чья дружба с Антониной Юсуповой пережила годы. Карточка с письмом от самой хозяйки, умолявшей князя почтить память усопшей подруги своим визитом, прилетела к нему сразу после рождественского бала. И с этого часа он начал лихорадочные приготовления к поездке, в вихре которых чуть было не забыл о визите к Воронцовым, вернувшимся из Москвы, и об обещании навестить семью Вяземских. Вплоть до самого отъезда князь не знал покоя, и теперь дорога казалась заслуженным отдыхом, глотком свежего воздуха. К тому же в дороге было проще привести мысли в порядок, словно распутать клубок ниток.

Метаясь между двумя знатными домами, Владимир никак не мог сложить «два и два», чтобы получить «четыре», а не «три» и не «пять». Сейчас же, ощущая ледяное прикосновение ветра к волосам, ему казалось, что нет ничего более естественного, чем боготворить одну женщину, но не иметь права коснуться её и одновременно с этим, назвать законной супругой другую, которую он должен чтить, уважать… и, конечно же, полюбить… Владимир не сомневался, что полюбит Елену. На балу он ловил себя на том, что ищет каждый её жест, каждый мимолетный взгляд, каждую едва заметную улыбку, словно драгоценную жемчужину в мутной воде. «Я непременно полюблю Елену… если только уже не влюблён в неё», - прошептал он в пустоту.

Поглощенный вихрем дум, князь не заметил, как быстро пролетела дорога. Лишь внезапная остановка кареты вырвала его из плена размышлений. Перед ним, словно античный храм, возвышался особняк Юсуповых - каменная симфония власти и аристократизма. Колонны, будто стражи вечности, обрамляли фасад, сочетая в себе строгость и величественность, словно напоминая: «Здесь вершится история».

Не теряя ни секунды, Владимир выпрыгнул на вычищенную аллею, как только карета остановилась. Двери дома уже распахнулись навстречу гостям, словно объятия старого друга. С минуту размяв своё затекшее тело, Владимир принялся давать указания людям относительно лошадей и багажа. Размяв затёкшее тело, он отдал распоряжения слугам насчет лошадей и багажа, чувствуя, как внутри разливается предвкушение вечера. «К чёрту правила! - бунтовала душа. - Они созданы для того, чтобы их нарушали!» В порыве внезапного дружелюбия, он помог кучеру распрячь лошадей и лично повел своих жеребцов в конюшню, где им был необходим отдых после утомительной дороги.

«Сперва - поклон блистательной Антонине Сергеевне, хозяйке этого царства, - думал он. - Но прежде… прибыли ли Воронцовы? И самое главное явились ли Вяземские?» Мысль о том, что Елена и Софья могут оказаться рядом, словно две звезды на разных полюсах, казалась ему злой насмешкой судьбы.

Погрузив руки в шелковистую гриву Барса, Владимир прижался губами к его мягкому носу. Жеребец, словно понимая смятение хозяина, взглянул на него своими огромными, всевидящими глазами и положил голову на плечо. Горячее дыхание коня щекотало шею князя. Похлопав Барса по холке, Неверовский отстранился, но конь, почуяв дразнящий запах сахара из кармана плаща, потянулся за ним, выпрашивая лакомство. Улыбнувшись, Владимир протянул по кусочку сахара Барсу и Бравому, словно разделяя с ними мимолетную слабость, и вышел из конюшни, готовый к буре светской жизни.

В доме его уже ждали слуги. Выяснив, где можно найти княгиню Юсупову, он отправился в отведённые ему покои, чтобы затем предстать перед хозяйкой дома. Дом был прекрасен во всех смыслах этого слова: уют, очарование, тёплая нежная душа особняка, которую вдохнули в него хозяева Лисино, с распростертыми объятиями готова была принять в себя каждого страждущего. Неверовский невольно поймал себя на мысли, что жаждет почувствовать нечто сродни тому, что должны были ощущать счастливые Юсуповы, принимая в своем доме многочисленных гостей и друзей. Поместье его отца, некогда радушно распахивающего свои двери всем светским людям, с кончиной хозяйки дома, со временем одичало, словно заброшенный сад. Князь Андрей Неверовский хоть и был человеком добрым и светским, любившим общество, всё же не мог с таким же успехом принимать гостей, как его любимая супруга Наталья. И всё же, дом в Петербурге раз в два года распахивал свои двери гостям… Но это были уже не те приёмы и не те времена…

Владимир ступал вслед за Семёном – кажется, именно так звали молоденького паренька, гордо вышагивающего впереди, чтобы проводить князя в отведенные ему покои. Но тут из комнаты вышла Мария Дмитриевна Нессельроде. Она окинула князя ленивым, презрительным, слегка высокомерным взглядом, словно оценивая трофей, а потом её глаза ярко сверкнули, и она расплылась в улыбке.

- Bonsoir, Prince*, - воскликнула она, протягивая ему свою руку в кружевной перчатке, словно предлагая сыграть партию в опасной игре. - Какое счастье видеть вас здесь!

___________________

*(фр.) – Добрый вечер, князь.

_____________________

Владимир поклонился, приложившись губами к её руке, словно целуя лёд:

- Я никак не мог пропустить приглашение. Моя матушка всегда отзывалась о графине Юсуповой с особым теплом. Для меня большая честь почтить её память своим визитом.

Мария Дмитриевна слегка нахмурилась, услышав имя Юсуповой:

- Да, Антонина Сергеевна умеет располагать к себе. Но что это мы стоим в коридоре? Прошу вас, князь, не проходите мимо, - она ленно указала на комнаты, из которых только недавно вышла. Там как раз собрался небольшой кружок избранных. Уверена, вам будет очень интересно.

Неверовский с сомнением посмотрел на Семёна, но тот лишь пожал плечами, мол, решайте сами. Собравшись с духом, Владимир последовал за Нессельроде, размышляя, кого графиня подразумевала под «избранными». Не таилась ли за маской любезности колкость змеиного жала? Интриги петербургского света были ему хорошо знакомы, и он всегда старался держаться от них подальше. Но в этот раз избежать их ему не удалось. Он понимал, что попав в поле зрения Марии Дмитриевны, ему не избежать «шахматной партии», которую затеяла графиня и осознавал, что единственный выход – вступить в игру, но диктовать собственные правила.

Небольшая изысканно обставленная комната купалась в мягком свете свечей, в котором угадывались лица: умудренный жизнью генерал в отставке, щедро делившийся своими анекдотами, пара юных фрейлин, увлеченно шептавшихся в укромном уголке, и высокий, статный мужчина с проницательным взглядом и волной светлых кудрей, в котором Неверовский сразу безошибочно узнал князя Феликса Юсупова.

Мария Дмитриевна с небрежной грацией представила Неверовского собравшимся, словно говоря: «Вот, полюбуйтесь на еще одну знаменитость». Владимир едва заметно поклонился, вливаясь в беседу. Непринуждённый разговор скользил от политики к моде, с моды к пикантным сплетням о последних романах. Неверовский старался поддерживать беседу, отвечая на вопросы и вставляя уместные реплики, но чувствовал чужим на этом празднике жизни. Князь планировал задержаться среди «избранных» не более четверти часа и незаметно ускользнуть, но этим планам не суждено было сбыться. В залу вошли две нимфы, одним своим появлением взволновавшие его сердце.

- Софья Ивановна, рад видеть вас, - Владимир склонился над рукой графини Воронцовой, легко касаясь её губами. - Елена Григорьевна, я несказанно счастлив! - князь склонил голову в учтивом поклоне, приветствуя княжну Вяземскую.

Елена зарделась и опустила глаза, в то время как Софья Ивановна одарила Неверовского лучезарной улыбкой:

- Владимир Андреевич, как приятно видеть вас в Лисино. Мы с Еленой Григорьевной только что прибыли.

Взгляд князя невольно метнулся к Феликсу Юсупову, который, казалось, не обратил никакого внимания на появление Воронцовой и Вяземской. Феликс продолжал оживленно беседовать с фрейлинами, изредка бросая в сторону князя короткие взгляды, исполненные то ли равнодушия, то ли легкой иронии.

Успокоившись на этот счёт, Неверовский перевёл дух и постарался взять себя в руки. Сейчас главное - не выдать своих чувств. Он обменялся несколькими фразами с Воронцовой, поинтересовался их путешествием и погодой в Москве, а затем обратился к Елене:

- Елена Григорьевна, надеюсь, дорога не была утомительной? Вы прекрасно выглядите.

- Благодарю вас, Владимир Андреевич, щёки девушки слегка порозовели. - Дорога действительно была долгой, но пребывание в таком прекрасном месте, как Лисино, компенсирует все неудобства.

- Элен, милая, – вступила в разговор Софья, – вы завтра едете на охоту или останетесь? Кажется, я оказалась в ужасном положении: мне придётся сидеть в доме со стариками и детьми.

- Это ужасно, - Владимир лукаво улыбнулся Вороновой, - Чтобы доставить вам удовольствие, я обещаю, что из первой же пристреленной мной лисы велю сделать прекрасное чучело и отдать его вам в дар.

- Ах, как это мило, - Софья быстро, дерзко взглянула на Владимира, и тут же мягко, извиняюще - на Елену. - Элен, милая, прошу, не удивляйтесь: мы с Владимиром Андреевичем - давние знакомцы. Но, право слово, я не слишком строгая мать, чтобы потом удержать детей от покушения на ваш дар. Не буду отговаривать вас от этого щедрого жеста, Владимир Андреевич, но и слушать ваши стенания о том, как мои сорванцы обошлись с вашей лисой, тоже не собираюсь.

- Позволю себе заметить, что лисе в её положении будет уже всё равно, ощиплют ли ей усы или подпалят хвост.

Возможно, князь и оказывал Александре излишнее внимание, но он не мог отказать себе в удовольствии подразнить Елену, упиваясь её гневными, но такими пленительными взглядами. В ответ он одаривал её испытующим взором, и в глубине его глаз плясали озорные искорки.

- Елена Григорьевна, а как вы относитесь к охоте? Не покажется ли вам жестоким моё намерение погнаться за парой лисиц?

- Меня воспитали отец и брат, и, должно быть, от них я унаследовала любовь к охоте, – спокойно ответила Елена Григорьевна, и лёгкая улыбка тронула её губы. – Так что я с удовольствием составлю вам компанию.

Мысли князя, пока он неотрывно смотрел на Елену, были поглощены молодой княжной. Это ангельское создание в кружевах, словно сотканное из облаков, вызывало в нём бурю противоречивых чувств. Эта внутренняя борьба отражалась на лице Неверовского лёгкой складкой у переносицы и едва уловимой дымкой в зрачках. Лишь проницательный наблюдатель мог заметить эту мимолетную войну на фоне непринужденной учтивости.

- Признаться, я весьма огорчен, что наша славная компания распадётся, и одной из вас придётся коротать время за пыльными книгами, в то время как другой предстоит доказать, что охота - отнюдь не исключительно мужская прерогатива. Вы ведь не останетесь в стороне и непременно будите в самой гуще событий, а ваши звонкие «ату!» станут сигналом к началу славной охоты? - вопрошал Владимир у Елены, любуясь тёмным завитком волос, кокетливо обвивавшим ушную раковину княжны и мягким изгибом ниспадавшим на плечо.

- Можете в этом не сомневаться, князь, - ответила княжна, ощущая на себе пристальный взгляд мужчины. Он был почти таким же, как на балу в Зимнем дворце, с той лишь разницей, что сейчас ей было неловко, словно присутствие Софьи Ивановны кардинально меняло обстановку. - Кто знает, может быть, я приношу удачу.

Вяземская бросила лукавый взгляд на князя Неверовского и тут же устыдилась своего кокетства. С каким завидным упорством она гнала от себя всё, что связывало её с Владимиром. Она обижалась на отца, решившего судьбу дочери без её ведома, на брата, который отмахивался от этой темы, притворяясь, что его это не касается. Она успела возненавидеть Владимира ещё до знакомства, а потом осознала, что слишком поспешно осудила книгу, не просчитав ни страницы. Рождественский бал перевернул многое в душе Элен, но главного не затронул - она по-прежнему не желала идти под венец с человеком, которого едва знала и который предпочёл замерзнуть в степях, лишь бы не связывать себя узами брака.

- Если это так, то я непременно желаю получить и свою долю... удачи, - тихо и быстро проговорил мужчина, словно быть услышанным.

В этот миг в комнату вошла Антонина Сергеевна Юсупова. Она была облачена в роскошное платье из тёмного бархата, выгодно оттенявшее её аристократическую бледность. В глазах её плескалось море доброты и тепла, и этот ласковый свет скользнул по лицам собравшихся, согревая каждого.

- Дорогие гости, - произнесла она мягким, бархатистым голосом, в котором слышались нотки радушия и торжественности, - я счастлива приветствовать вас в моём доме и рада сообщить, что Его Императорское Высочество Александр Николаевич удостоил нас своим визитом. Сейчас самое время немного отдохнуть, перекусить и развлечься перед ужином. Прошу вас, в обеденную залу.

В зале воцарилось оживление. Все предвкушали встречу с самим наследником престола. Неверовский почувствовал, как напряжение немного отпустило его, позволив чуть расслабиться, хотя присутствие Елены и Софьи по-прежнему будоражило его чувства. Он проводил взглядом княжну Вяземскую, следовавшую за остальными гостями в обеденную залу. И её легкая, почти невесомая походка и осанка, полная достоинства, не ускользнули от его внимательного взгляда.

В просторной зале уже были накрыты столы, ломившиеся от изысканных яств и сверкающего хрусталя. Воздух был напоён ароматами свежих цветов и дорогих вин, сплетавшихся в опьяняющий букет. Официанты в белоснежных перчатках, бесшумно скользя между гостями, предлагали аперитивы и закуски. Неверовский занял своё место за столом, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Он ощущал на себе взгляды Елены и Софьи, расположившихся неподалёку. Когда в залу вошёл наследник престола, все присутствующие, как по команде, встали в знак приветствия. Высокий, статный, с властным и проницательным взглядом, он произвёл на всех неизгладимое впечатление.

После приветственных речей начался обед. Неверовский старался поддерживать светскую беседу, хотя его мысли были далеко. Он украдкой поглядывал на княжну Вяземскую, которая сидела подле Феликса Юсупова. Тот, с лёгкостью опытного сердцееда, увлёк её каким-то увлекательным рассказом, и Елена отвечала ему кокетливыми улыбками. Неверовский почувствовал укол ревности, словно кинжал вонзился в солнечное сплетение, перехватывая дыхание. Чем дольше он наблюдал за Еленой и Феликсом, тем тяжелее становилось у него на сердце. Неприятное, гнетущее чувство ревности росло, заставляя Владимира бросать на Елену Григорьевну колкие, полные невысказанного укора взгляды. Раздражение, словно ядовитый плющ, обвивало его сердце. Мрачное настроение князя не осталось незамеченным его собеседниками, которые, уловив его мрачное настроение, поспешили прервать разговор, оставив мужчину наедине со своими терзаниями. Теперь ничто не мешало Владимиру полностью погрузиться в мучительные размышления, в отчаянной попытке разгадать тайну, связывающую этих двоих. И почему Елена так часто и тревожно смотрит на наследника престола, а тот отвечает ей взглядом, полным нежности и ободрения? И чем дольше Неверовский оставался молчалив, тем мрачнее становилось его лицо, отражая бурю, бушевавшую в его душе. По окончании ужина Владимир чувствовал себя так, словно голову его сдавили тиски, сжимавшиеся всё сильнее, грозя раздавить её. И всё же, собрав остатки самообладания и светского такта, он в самой вежливой форме поблагодарил хозяйку дома за приятный вечер и поспешил откланяться, избегая дальнейших бесед.

Оставшись один в комнате Неверовский снова и снова прокручивал в голове сцены вечера, пытаясь найти объяснение поведению Елены. Неужели он ошибся в ней? Неужели её доброта и нежность были лишь искусно сотканной маской, скрывающей истинные чувства к другому?

Пальцы князя машинально вертели перстень на его руке. Он чувствовал, что должен узнать правду, какой бы горькой она ни оказалась. Нельзя позволить ревности и сомнениям отравить его жизнь. Завтра же он встретится с Еленой и потребует объяснений. Он должен узнать, что связывает её с Феликсом и наследником престола. Должен понять, есть ли у него хоть малейший шанс завоевать её сердце, или он обречён на страдания.

Глава 9. Плохой охотник преследует, а хороший – ждёт

Владимир любил охоту с той же страстью, с какой вкушал утренний кофе, читал свежую газету, мчался навстречу ветру, любил женщин, разудалые попойки с друзьями, песни цыган, свист пули у виска, хорошее вино, дуэли, кулачные бои, маскарады, первый снег, графиню Воронцову и княжну Вяземскую… и ту, о которой молчание было священным...

Гости с весельем высыпались на задний дворик, изрытый подковами, где азарт охоты уже разливался в воздухе, как терпкий аромат дикой сливы. Владимир ощущал себя игроком, готовым поставить на кон всё, до последней монеты. В предвкушении кровавой потехи, он жаждал стать главным действующим лицом, но уголок неотвратимо тянулся к Елене Вяземской, словно именно княжна была главным, запретным трофеем, достойным самых отчаянных ставок. Неверовский изредка бросал короткие, колючие взгляды на фрейлину, блиставшую в обществе Александра, наследника престола. Внимание, которое юный цесаревич уделял Элен, застилало разум князя туманом ревности. В голове вновь всплывали обрывки фраз и взглядов, замеченные им за вчерашним ужином, сплетаясь в запутанный клубок подозрений. Нахмурившись, Владимир бросил на соперника взгляд, острый, как лезвие бритвы. И тут он заметил, что был не единственным, кого отравил яд ревности. Феликс Юсупов хмуро наблюдал за Еленой и Александром, его красивое лицо исказилось гримасой раздражения, когда наследник престола, оживлённо беседуя с Еленой, коснулся её руки. Неверовский вдруг ощутил некое злорадное удовлетворение, осознавая, что не одинок в своей ревности. Князь усмехнулся про себя. В этом соперничестве он увидел шанс. Возможно, ревность Юсупова можно было использовать в своих целях, направив её против наследника, и тем самым, отвлечь внимание от себя, уйдя в тень.

Охота началась. Звук охотничьего рога хлынул в морозный воздух, словно призывая к битве, увлекая за собой всадников в безумную скачку навстречу приключениям. Они неслись вперёд, подобно выпущенным из лука стрелам, оставив позади Владимира Андреевича, погружённого в свои мысли и оттого замешкавшегося с поводьями. Не желая плестись в хвосте процессии, князь уже в следующее мгновение подстегнул своего Барса. Конь, почувствовав нетерпение хозяина, рванулся вперёд, но споткнулся о поваленное дерево, припорошенное снегом. Фыркнув от досады, он оглянулся на князя, будто вымаливая прощение за оплошность, словно ребёнок, просящий прощения у отца.

- Ничего Барс, ничего, - успокоил князь своего верного друга, похлопав его по могучей шее, чувствуя под рукой тепло его тела.

Отпустив поводья, он позволил коню, почувствовавшему свободу, продолжить путь неторопливой рысью. Охота охотой, но рисковать здоровьем преданного скакуна Владимир не собирался. Барс, с безграничной преданностью во взгляде, посмотрел на своего хозяина, словно говоря: «Я верен тебе до последнего вздоха», затем жадно втянул морозный воздух и, тряхнув гривой, лёгкой рысцой двинулся вперёд, стремясь догнать тех, кто уже спешил навстречу весёлой травле зверя. Обретя уверенность, он быстро настигал других всадников. Кровь Владимира, словно горный поток, бурлила в жилах. Он наслаждался погоней, обжигающим ветром и мохнатыми лапами елей, жадно растопыривших свои когти, словно стремясь схватить летящего мимо всадника и утащить в свою лесную чащу. Счастье и свобода, словно опьяняющее вино, вливались в его кровь, пробуждая древний инстинкт охотника. Барс нёсся вперёд, словно ветер, нагоняя очередного наездника. Приблизившись к князю Юсупову, Неверовский, пользуясь их близким знакомством, небрежно бросил:

- Феликс, дружище, вы заметили, как цесаревич увлечён прекрасной княжной Вяземской? Кажется, скоро мы услышим о новой фаворитке двора!

- Вы полагаете? - процедил Юсупов сквозь зубы, стараясь скрыть бушующий ураган чувств за маской светской учтивости. - Цесаревич известен своей любвеобильностью. Сегодня одна звезда сияет для него ярче других, а завтра он уже любуется новым созвездием.

- Возможно, вы и правы, - ответил Неверовский, притворно вздохнув. – Но в Вяземской есть огонь, способный разжечь пламя не только в сердце молодого наследника, но и в сердцах многих других… достойных мужчин.

Юсупов нахмурился и дёрнул поводья, словно пытаясь усмирить не только коня, но и клокочущую в груди ярость. Владимир поняв, что его слова попали в цель, пришпорил коня, оставив Феликса тонуть в мутных водах ревности.

Тем временем охота продолжалась. Собаки, учуяв след, с яростным лаем кинулись в лес. Всадники, охваченные азартом, неслись по заснеженному лесу, словно вихрь, сметая всё на своем пути. Владимир наслаждался этой гонкой, чувствуя себя частью первобытной стихии. Но даже в этом хаосе, он не забывал о своей главной цели - Елене Вяземской, поэтому, когда среди деревьев мелькнула знакомая фигура, он направил коня прямиком к княжне. Девушка, на своей белоснежной кобыле, пыталась объехать поваленное дерево, но молодая лошадь упрямилась и топталась на месте. Владимир, приблизившись к ней, воскликнул с ноткой насмешки и скрытого восхищения:

- Елена Григорьевна, неужели вы решили пропустить всю охоту и избрали для себя тихую прогулку, уединившись от общего веселья?

Князь поравнялся с княжной, усмиряя своего жеребца. Тот, рвущийся навстречу ветру, словно буйный дух ветра, покорился воле седока.

- Что вы, князь, охота только начинается. - Елена подметила весёлое расположение духа Неверовский и решила поддразнить его. - А вы, Владимир Андреевич? Неужели предпочитаете охотиться на дичь в одиночестве?

- Сегодня я предпочёл общество прекрасной дамы, затмевающей собой любой трофей, даже если это грозит мне пропустить апогей охотничьей погони.

Взгляд Владимира скользнул по лицу Елены, выискивая хоть тень смущения. Княжна же смотрела на князя с неприкрытым любопытством, словно разглядывая редкого зверя.

«Что он задумал, этот опасный игрок?» – промелькнуло в её мыслях.

- Ваша любезность столь же обманчива, как зеркальная гладь тихого омута, скрывающего коварные водовороты, – парировала Елена, её голос зазвенел, словно морозный хрусталь.

- Елена Григорьевна, вы недооцениваете глубину моей искренности! Я лишь хотел предложить вам свою помощь, обо ваша строптивая кобыла, кажется, не настроена на подвиги. Позвольте мне открыть вам истинное опьянение охотой!

И, не дожидаясь ответа, князь ловко перехватил поводья кобылы Елены, направляя её в сторону от напугавшего её препятствия. В этот миг Барс проявил чудеса характера: легонько брыкнув крупом, он издал тихое, но настойчивое ржание, которое тут же поддержала лошадь княжны Вяземской, словно вторя ему. Поведение Барса и его задор так развеселили князя, что он разразился хохотом, скинув с лица всю серьёзность. Минутная свобода раскрепощения уже не позволяла князю вновь облачиться в прежнюю броню, и он почувствовал, как тепло разливается по телу, словно янтарный мёд, приподнимая его над землёй, как тогда, на рождественском балу. Это знакомое чувство вновь понесло его, и Владимир не спешил прятать улыбку.

- Всадники помчались навстречу охотничьим рожкам. Мы можем попытаться настигнуть их, или... насладиться обществом друг друга. Но должен признаться, что такого рода езда превращает меня и Барса в сонных медведей-шатунов. Я становлюсь зол и опасен, как бурый мишка, - князь лукаво посмотрел на поводья, а затем перевёл взгляд на руки княжны.

- Правда? – приподняв брови, поинтересовалась княжна, внимательно изучая лицо Владимира, словно пытаясь привыкнуть к мысли, что князь Неверовский может быть лёгким и игривым, как солнечный зайчик. - Тогда не будем злить ни вас, ни вашего красавца Барса.

Бросив еще один лукавый взгляд на Владимира, Елена Григорьевна крепко сжала поводья Калисты, а после легко ударила каблучками бока животного, которое, почуяв свободу, сорвалось с места.

«Что ж, посмотрим, куда приведёт меня этот ветреный купидон охоты», - подумала Элен, когда отзвуки рога и гул голосов утонули в чаще леса. Не жажда погони влекла ее, но опьяняющее чувство свободы, словно вырвавшееся из клетки сердце.

- Догоняйте, князь! – заливисто смеясь, крикнула девушка, не оглядываясь, уверенная, что Владимир уже погнал своего коня за ней.

Барс, чуткий к каждому движению хозяина рванулся вперёд, едва князь подался корпусом. Морозный ветер, словно рассерженный беззаботным весельем двух счастливых всадников, хлестал, пробирался под полушубок. Но для князя, закалённого в битвах и походах, это была лишь щекотка. Адреналин закипал в крови, словно он снова находился в бою. В мгновение ока Барс настиг Калисту, но как истинный «джентльмен», если только таковые встречаются среди лошадей, он не спешил обгонять «даму», позволяя той скакать на пол крупа впереди себя. Владимир попытался поделиться своим восторгом с Еленой, но ревнивый ветер вырвал слова из его уст и унёс в лесную даль. И всё же, ему не нужны были звуки, чтобы видеть её сияющую улыбку, когда она на миг обернулась. Она была счастлива… Володе так хотелось верить, что это счастье – не вопреки, а благодаря ему…

Неверовский так увлёкся своими грёзами, что почти забыл об охоте. Лишь далёкий выстрел вырвал его из плена мечтаний. Барс повёл ушами, готовый в любой момент откликнуться на малейшее прикосновение, броситься вскачь или свернуть в сторону. Владимир превратился в слух, пытаясь сквозь чащу деревьев уловить ход событий. Раскатистый лай своры подсказал, что охотник промахнулся, и зверь, спасаясь, устремился в лесную глушь, преследуемый собаками. Не успел мужчина принять решение, как последовал второй выстрел, и всё повторилось - зверь вновь избежал пули. Князю не потребовалось третьего знака, чтобы понять, что фортуна сегодня улыбалась ему. Легкое касание пяткой бока коня – и Барс, словно поняв без слов, вырвался вперед, задавая темп и направление. Кобыла княжны, да и сама Элен, не сразу поняли маневр, но когда Барс могучим боком прижал Калисту вправо, девушка подчинилась напору и решила играть по новым правилам.

Неверовский всё рассчитал, но тут раздался третий выстрел, ближе и левее. Значит, где-то поблизости прятался ещё один зверь, которого вспугнули. Барс, как и хозяин, насторожил уши, продолжая движение, но словно замер в ожидании команды. Владимир, едва не поддавшись искушению броситься навстречу ближнему выстрелу, вовремя оценил ситуацию. Ветер дул так, что первый зверь не мог их сразу заметить, зато собаки гнали его прямо на них. Второй же зверь мог легко учуять их запах, и его преследовало всего две-три собаки.

«На север гонит, к границам сумароковских угодий!» - пронеслось в голове Неверовского, но он не повернул коня, позволяя Барсу направлять кобылу княжны.

- Как вы смотрите на то, чтобы сменить прогулку на охоту?! – выкрикнул князь, прежде чем пришпорить коня и умчаться вперед, оставив Элен лишь один выбор – следовать за ним. Он знал, эта девушка не станет отсиживаться в тени, не позволит ему одному совершить это безумство – скакать навстречу хищнику.

Лошади стремительно пересекали заснеженный овраг, летом утопающий в низком кустарнике, а зимой укрытый пушистым одеялом. Барс недовольно фыркал, но не сбавлял хода, и наконец, вынес седока на вершину холма. Заводной лай собак приближался, и Владимир предвкушал встречу с диким зверем.

«Лисица или волк...» - гадал Неверовский, ощущая, как по телу разливается жар предвкушения, словно искра зажглась в груди. Чистая эйфория. Князь любил каждую деталь этого ритуала, этого действа, именуемого охотой, травлей. Он жадно впитывал взглядом зимний лес, выискивая малейшие знаки: сломанную ветку, примятый снег, тень, скользнувшую между деревьями. Но важнее всего – выбрать позицию. «Волк!» - решил князь, повинуясь внутреннему чутью, которое всегда обострялось в такие моменты. Он знал, что не пройдет и двух минут, когда гончие пригонят зверя прямо в руки двум охотникам. Время сжималось, словно пружина, и князь скинул ружье, чувствуя приятную тяжесть стали. Все его нервы были напряжены, он был словно натянутая тетива, готовая выпустить стрелу прямо в цель. Взгляд его стал непроницаемым, словно высеченным из мрамора, а слух обострился до предела, ловя каждый шорох, каждый звук. Мозг работал с хирургической точностью, складывая воедино мельчайшие детали. Благодаря соседству Сумарокова с Юсуповыми, князь знал эти места как свои пять пальцев. Для одних все леса - «братья-близнецы», но Владимир чувствовал, что каждый из них дышит по-своему, живет по своим законам: лисица не ступит на волчью землю без крайней нужды… да и территорию делили не только звери, но и люди… И порой Владимиру казалось, что звери это тоже понимают…

Подняв левую руку, он жестом показал Елене сбавить ход и следовать за ним. Ледяной ветер пронизывал одежду насквозь, но князю было не до ворота. Он занял позицию у старого клёна, почтенного старца, склонившегося к земле в смиренном поклоне. Идеальное место: ветер дул с другой стороны, унося запах, а княжна – в стороне от тропы, в безопасности.

Пока князь Неверовский, слегка сощурившись, всматривался в темнеющую чащу, откуда должен был вырваться зверь, Елена, остановив лошадь у соседнего дерева, пыталась разгадать загадку этого человека-хамелеона. Она словно зачарованная, наблюдала за ним, изучая каждый жест, каждую тень, скользнувшую по его лицу. Князь слишком быстро менял своё обличие. Сначала расплывчатый образ, сотканный из придворных сплетен. Потом сдержанный, словно скованный льдом, молодой офицер, кажущийся старше своих лет, - не лицом, так душой. Затем, на рождественском балу, словно вспышка молнии, она с удивлением и лёгким испугом разглядела на лице Владимира улыбку, а в серых глазах – отблеск того самого пламени, на котором, как мотыльки, сгорали сердца светских красавиц. И сейчас этот огонь пылал в нём с новой силой. Увлечённый и страстный охотник, ищущий опасности, как путник – оазис в пустыне. Даже если риск был иллюзорным, Элен знала, что Владимир об этом не думает. Там, в чаще, есть зверь – волк, лисица, тень с когтями, – и этого достаточно. Достаточно знать, что он дик, что его чуткий нос учуял опасность. Владимир был поглощён этой захватывающей иллюзией, что дарит травля хищника, этим опьяняющим танцем смерти.

Выстрел!

Ветер, словно дикий зверь, подхватил громогласный звук и разнёс его по лесу. С соседних деревьев, словно чёрные хлопья, в небо взметнулась стая испуганных птиц. Волк, словно подкошенный громом, рухнул на белоснежный снег, обагряя его алым, пульсирующим фонтаном крови. Гончие, умолкнув, принялись кружить вокруг поверженного хищника, словно опасаясь прикоснуться к смерти. И тогда Владимир заметил, что зверь ещё жив, он силился скалиться, из окровавленной пасти сочилась красная пена. Даже в агонии он внушал страх собакам, которые, словно призраки, крались вокруг него на полусогнутых лапах.

Спрыгнул с Барса, жадно втягивающему воздух, пропитанный пьянящим запахом крови, он бросился к хищнику, извлекая из ножен загнутый охотничий нож. Одним точным ударом он оборвал нить жизни волка, могучего властелина леса. Только убедившись, что зверь мёртв, Владимир обернулся к Елене, опасаясь увидеть в её глазах ужас.

- Примите мои поздравления с удачной охотой, Владимир Андреевич, -промолвила княжна Вяземская, отрывая взгляд от блестящего лезвия ножа, обагренного тёплой волчьей кровью. Она встретилась взглядом с глазами Неверовского, пытаясь разгадать, что творится в душе человека, отнимающего жизнь. Но в то же время не могла не признать: даже склонившись над окровавленным трупом зверя на снегу, Владимир казался воплощением благородства. - Наша нянюшка говорила, что пролитую волчью кровь, нужно непременно засыпать снегом. Иначе беду накликать, – лишь на мгновение её взгляд задержался на бездыханном теле волка, и Элен почувствовала лёгкий укол жалости к живому существу, чья жизнь была прервана из людской забавы. - И, правда, славная добыча, - добавила Елена, и её губы, тронула едва заметная улыбка. - Уверена, вечером в доме только и будут говорить, что о волчьей шкуре, добытой вами.

Владимир смотрел на Елену, и ему казалось, что он видит её впервые, такая невозмутимая, прекрасная и недосягаемая. «Обнимал ли кто её тонкий стан? Пьянели ли чьи-то уста от нектара её губ?» - Князь стиснул зубы, обуздывая дрожь, что змеёй взвилась из живота, оплетая тело жаром желания.

- Я охотно принимаю ваши поздравления! - отвечал Владимир Елене, пораженный её. Он тщательно оттирал нож от багровой крови, словно стирая с него отпечаток смерти. Плевать на суеверия нянюшки Вяземских, старая истина гласила: оружие должно сверкать чистотой. - Но я предлагаю разделить триумф, ибо именно вы, княжна, принесли мне удачу... Как и обещали давеча, - Владимир одарил девушку улыбкой, в которой промелькнула тень опасности, и поднялся на ноги.

Одна из собак, круживших возле поверженного волка, вытянув шею, жадно втягивала воздух. Уши её настороженно поднялись, а стойка выражала нетерпение, порыв кинуться навстречу чему-то невидимому, сокрытому от человеческого глаза. Владимира пронзило предчувствие беды. Он, словно зеркальное отражение, повторил стойку пегой, к которой присоединились и остальные псы. Казалось, он полностью повторил стойку пегой собаки, к которой присоединились и остальные. Лишь молодой, еще неопытный пёс, словно беспечный маятник, весело вилял хвостом, излучая безмятежность.

«Вот же олух!!!» - Князь с яростью осознал свою ошибку. Он только что сразил матёрого волка, возможно, вожака. А где вожак – там и стая, голодная и разъярённая. Внутри охотника всё похолодело. Один волк – противник опасный, но одолимый. Но стая – это неумолимая лавина, а на кону не только его жизнь, но и жизнь прекрасной княжны. Время сжалось в тугую пружину, Неверовский, нагнулся, зачерпнул горсть искрящегося снега и грубо растёр лицо, приводя мысли в порядок, усмиряя свой страх. Запах крови, терпкий, металлический, ударил в нос, приятно щекоча нервы, и пробуждая древние инстинкты хищника, охотника веками дремлющие в его крови. В несколько стремительных прыжков Владимир оказался возле коня. Барс недовольно фыркал, чуя дыхание смерти и приближение опасности. Собаки оскалили клыки, даже молодой щенок наконец-то понял, почему его стая превратилась в ощетинившихся демонов.

- Княжна, прошу вас, держите поводья вашей кобылы крепко. Не позволяйте ей двигаться и прикройте ей глаза. Чтобы ни случилось, не трогайтесь с места без моего приказа. Вы мне обещаете? - Владимир взял ладонь Елены в свою и сжал её до боли, пытаясь передать ей частице своей решимости. - Вы меня слышите? Поклянитесь, что не ослушаетесь, и я клянусь вам, что к вечеру все узнают о вашей отваге.

И время замерло в томительном ожидании. Князь слышал дыхание настороженного леса, предчувствовал поступь приближающегося зверя. Собаки по его знаку отступили с тропы, превратившись в живой щит по правую руку от Елены. Владимир стиснул ружьё, проклиная свою опрометчивость. Ждать пришлось не долго. В тридцати шагах появилась востроносая волчица дымчатого окраса, словно сотканная из теней. Медленно, угрожающе, она надвигалась на охотников, обнажая острые кинжалы клыков. Шерсть на её спине встала дыбом, она повела носом и хищно щёлкнула зубами. Неверовский до боли в костяшках, сжал приклад, ощущая под пальцами податливый курок. Когда из кустов вынырнул волчонок, юный, любопытный, князь, тихо выдохнув, слегка пришпорил Барса, выведя его вперёд, как щит, заслоняя княжну от опасности. Молодой волк подошёл к волчице и словно вопрошающе посмотрел на неё. Собаки вросли в землю, превратившись в каменные изваяния. Внезапный, упругий прыжок неопытного щенка, словно искра, воспламенил тишину. Волчонок клацнул зубами, и Владимир, предвидя реакцию Елены, нагнулся, чтобы зажать ей рот ладонью. Волчонок в два прыжка настиг беспечного щенка-сорванца, и тот познал всю жестокость диких клыков. Свора утробно рычала, готовая ринуться в бой, Владимир приготовился к смертельной схватке… Но вдруг всё прекратилось. Волчица, издав низкий рык, осадила своего волчонка, и тот, поджав хвост, попятился назад. Князь, боясь пошевелиться, смотрел, как два волка, повернув назад, трусцой скрылись в лесной чаще.

Медленно, осторожно, Неверовский убрал руку от лица Елены, с тревогой заглядывая в её глаза. Элен не шелохнулась. Она по-прежнему смотрела туда, где только что стояли волки, вслушиваясь в бешеное биение сердца, отдающееся в висках. Лишь через несколько томительно долгих секунд, почувствовав на себе пристальный взгляд князя Неверовского, Елена отвела глаза от белоснежного полотна поляны и заставила себя взглянуть на мужчину. Её взгляд был сосредоточенным, немигающим, словно она пыталась разгадать тайну, сокрытую в его душе. Она не могла вымолвить ни слова, но и падать в обморок не собиралась. Прошла ещё минута, и губы княжны робко дрогнули. Владимир напрягся, сжав плечи девушки в тисках своих ладоней, пытаясь передать ей крупицу своего мужества и хладнокровия. Сейчас, когда угроза обморока миновала, он больше всего боялся, что княжна разразится слезами у него на плече. Утешать рыдающую девицу, готовую наплакать целое солёное озеро – вот уж поистине суровое испытание!

- Уедем отсюда, князь. - Наконец, вымолвила она, словно голос её вернулся издалека, но и не попыталась двинуться с места.

«Как?» – брови мужчины удивлённо взметнулись вверх. Сказать, что он был поражён, – не сказать ничего. Он не мог себе представить, что женщина способна без лишних истерик и слёз вынести такое испытание. Владимир с ещё большим беспокойством заглянул в глаза Елены, поражаясь чистоте и ясности её взгляда, словно в них отражалось небо.

- Артемида, — прошептал он, и правая рука, осмелев, скользнула вверх, нежно коснувшись щеки княжны, лаская её тонкую, хрупкую кожу. Но в следующее мгновение, словно опалённый огнём, князь отдернул руку и отстранился. Перемена, произошедшая в нём, была столь внезапной, столь разительной, что Владимир ощутил волну раздражения, направленную на самого себя, которую, к сожалению, не сумел скрыть.

«Я смешон! Разомлел, как девица», — эта мысль вонзилась в сердце князя ледяной иглой, ожесточая его, и он отвернулся в сторону убитого волка, словно ища спасения в мёртвом звере.

— Поедем, но не раньше, чем я заберу свой трофей. Я обещал графине Воронцовой превосходное чучело!

«Зачем я говорю это? Разве я хочу ее обидеть? После всех треволнений, которые она пережила по моей милости?»

- Все знают, что князь Неверовский держит свое слово, и я бы желал, чтобы так продолжалось и впредь.

Владимир спешился, и, несмотря на бурю чувств, рвавших его изнутри, он повиновался старой привычке. Не оборачиваясь на княжну, он в несколько минут разделался с тушей хищника, словно сбрасывая с себя бремя сомнений, и привязал его к седлу своего коня. Вскочив на Барса, Неверовский посмотрел на лохматые верхушки деревьев, туда, где резвился вольный, дикий ветер - вечный бунтарь, подобный его сердцу. Бока Барса тяжело вздымались и опускались, конь дышал глубоко и редко, словно вздыхая и оплакивая участь своего хозяина. Говорить не хотелось, слова казались лишними, но собаки жались к всадникам, ища защиты, терпеливо ждали команды.

- Домой! - коротко, как выстрел, проронил Владимир. - Вам надо отдохнуть и принять настойку пустырника. Я слышал, что это… успокаивает расшатанные нервы, - чувствуя свою вину, князь старался быть вежливым, но прежней непринужденности уже было не вернуть.

- Да, домой. - Княжна, чуть подавшись вперёд, задумчиво погладила морду кобылы, словно ища в ней сочувствия, а после слегка натянула поводья. - Вам тоже не помешал бы отдых, Владимир Андреевич.

Барс тронулся с места, сначала неспешным шагом, словно крадущийся зверь, после перешел на рысь. Калиста послушно последовала его примеру. Сперва Элен подумала держаться позади Владимира, скрываясь в его тени, но уже в следующую минуту передумала, решив отринуть малодушные мысли, как старое платье, и устремилась вперёд, словно вызывая его на поединок. Повисшее молчание Элен находила угнетающим. После встречи с волками она предпочла бы любую, пусть даже самую пустую, незначительную беседу тишине леса, прерываемой лишь мерным стуком копыт, да тяжелым дыханием псов, плетущихся позади всадников, словно призраки былой охоты.

- Однако, я не поблагодарила вас, князь, за вашу… - едва слышно проговорила она, глядя по-прежнему перед собой, - … вашу защиту, - подобрав, наконец, слово закончила Элен. Она бросила мимолётный взгляд на Владимира, но словно обожглась - так быстро отвела глаза. Губы чуть заметно дрогнули, словно княжна хотела улыбнуться, но так и не решилась, словно бабочка, запутавшаяся в паутине.

Владимир резко дёрнул поводьями, и Барс, привыкший к несколько агрессивной и дерзкой манере езды своего хозяина, тут же повиновался, останавливаясь так стремительно, что казалось, он никогда и не двигался с места. Резвая и менее опытная Калиста княжны тоже остановилась, но на полтора корпуса впереди, ведомая невидимой нитью, протянутой от Барса. Елена обернулась назад, и в её взгляде застыл немой вопрос, а внутри Владимира поднималась буря. Он чувствовал, как вдоль позвоночника, словно электрический разряд, поднимается гнев, боль, ярость и ужас - всё это смешалось в адский коктейль, обжигая изнутри, и Владимир по-настоящему боялся, что сейчас, не совладав с собой, схватит Елену за подбородок и сам, своими руками... Барс медленно сделал несколько шагов вперёд, чтобы его хозяину было удобнее заглянуть в глаза спутницы, словно помогая ему найти ответ.

- Вы не можете меня благодарить!!! - князь тяжело дышал, стараясь заглушить вулкан чувств, раздирающих его грудь. - Неужели вы не понимаете, что могли остаться там, на той поляне, пожираемая голодными волками?! Я чуть не убил вас, и вы выражаете мне свою благодарность?! Это… довольно жестоко с вашей стороны, - впервые за долгое время князь не мог сдержать своих чувств, и его голос, лицо и слова были ужасны. Внутри него всё клокотало, и он чётко понимал, что если бы с Еленой произошло несчастье, он никогда бы не смог жить с этим бременем вины. Её отрешённый взгляд, испуг в её глазах - всё это невообразимой болью отдавалось в его сердце. Он ненавидел себя за то, что был так глуп и безрассуден, и ненавидел Елену за то, что она была так бесстрашна и безрассудна.

«И зачем она говорила эти слова? Зачем благодарила? Хотела причинить боль? Уничтожить?» - Так он и так раздавлен!

Неверовский с силой сжал поводья коня, унимая дрожь в руках и во всём теле, словно пытался поймать ускользающую тень здравомыслия. В каждой черте его лица, в каждом слове, в каждом вздохе и каждом выдохе - что-то чудовищное, на грани жестокости, словно зверь, запертый в клетке человеческого обличия. Несколько долгих секунд он с вызовом смотрел в глаза девушки, пока не увидел в них отблески того же самого страха, что овладел ею на поляне, когда появились волки. Только в этот раз причиной страха были не хищники, а он сам, его собственная тьма, вырвавшаяся наружу. Веки Владимира дрогнули, и он закрыл глаза, словно пытаясь погасить огонь, полыхавший в них. И, в конце концов, он злился вовсе не на княжну, а на самого себя, за свою слабость и неспособность обуздать свои чувства…

- Простите меня… Вы и так напуганы, что еле в седле держитесь, а тут я совсем не к месту со своими несправедливыми упреками, - князь протянул руку, она на миг зависла в воздухе, не решаясь на прикосновение, а затем его пальцы сомкнулись на поводьях лошади Елены, словно ища спасения. - Вы... Я должен признать, что вы очень храбрая и... смелая. Если бы не ваша отвага, то нам бы никогда не спастись от волков. Я... - Владимир так многое хотел сказать Елене, объяснить, как он боялся потерять её, открыть ей глаза на то ещё неясное, но растущее в груди чувство, словно робкий цветок сквозь толщу льда, но он сам еще не мог понять его. Порой он чувствовал себя окрылённым мечтой, мыслями и желаниями, но в следующий миг он падал вниз, в самую пучину сомнений и тревог, и тогда ему хотелось бежать, скрываясь от мира и людей, как загнанный зверь.

- Не извиняйтесь, князь, пустое, – наконец, промолвила княжна, сглотнув ком, подкатывающий к горлу, словно невысказанные слова, и собрав всю свою волю в кулак для того, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно, как лёд. В это мгновение ей отчаянно захотелось сбросить руку Владимира с поводьев Калисты, пустить лошадь во весь опор, и скакать, скакать, как можно быстрее и дальше от этого человека, чья душа для Элен по-прежнему была невыносимо темна, как безлунная ночь, и отчего-то - притягательна, как запретный плод.

- Вы дрожите. Нам всё же надо поспешить, пока вы совсем не замёрзли и не слегли с простудой. Завтра маскарад, а всем известно, как они любимы барышнями и… джентльменами, - Владимир говорил так, словно между ним и Еленой не было той холодной сцены, что произошла несколькими минутами ранее. - Вы, конечно же, не откроете тайну, под какой маской я должен буду вас отыскать?

- Маскарад?! – рассеянно промолвила девушка, словно очнувшись от гипноза.

Перемены в настроении князя Неверовского происходили слишком быстро, она не успевала за ним и не хотела. Эти метаморфозы, эти немыслимые переходы от ангела во плоти до демона из преисподней, пугали её до дрожи в коленях.

«Как? Почему? И что мешает мне быть такой же, играть эту партию с мягкой улыбкой на устах?..» - ей хотелось сорвать с себя этот взгляд, словно тяжелую, липкую шаль, взгляд, испепеляющий и обжигающий, словно прикосновение раскаленного железа. Елена не могла думать ни о чём другом, кроме как об этих глазах, в которых плясали черти.

- Не открою, - холодно отрезала Элен, с нескрываем облегчением заметив, что князь убрал руку с поводьев Калисты, словно освобождая её от незримых оков. - Прошу меня простить, Владимир Андреевич, - наконец, не выдержала она, бросив быстрый, почти испуганный взгляд на Владимира, стараясь не запечатлеть в памяти его лицо. - Думаю, мне действительно лучше скорее вернуться в дом. Ещё раз мои поздравления с удачной охотой.

И, едва заметно склонив голову, княжна пустила Калисту вскачь, словно спасаясь от пожара, желая лишь одного - как можно скорее добраться до конюшен и сбежать прочь от этого наваждения.

Владимир прикрыл глаза, чтобы не видеть стремительного побега княжны Вяземской. Барс фыркнул, чутко уловив смятение хозяина, и мышцы на его холке нервно заиграли, словно он сам рвался в погоню. Но мужчина напротив ослабил шенкеля, и конь покорно замедлил ход, словно понимая страдания своего хозяина.

«Держи себя в руках, Володя. Надо дать ей уйти. И не только сейчас, но и вообще из твоей жизни. Пусть спокойно выйдет замуж и обзаведется чудными кудрявыми карапузами». Почему именно кудрявыми, князь не мог ответить, но, вероятно, это было оттого, что голову князя Феликса Юсупова венчали каштановые кудри, словно нимб, сплетенный из солнечных лучей.

- Молодец, Барс!- Неверовский наклонился к шее своего скакуна и, стянув перчатку, потрепал его за мягкими ушами, благодаря за преданность. - Молодец, - повторил он тише, всматриваясь вдаль, где сквозь стволы деревьев тёмным силуэтом скрывалась фигурка Елены, словно ускользающая мечта. - Вот теперь мы одни. Всё ладно, - мужчина улыбнулся, но на сердце было тревожно. И чем дальше уносила Калиста свою хозяйку, тем неспокойнее становилось на душе князя, словно отрывался кусок от живого сердца. Барс дёрнул головой и в нерешительности замер среди тропы. Снег кружил, словно мелкие назойливые мухи в летний зной, а чувство становилось липким, тягучим и тянулось вслед за княжной.

- Но!!! - порывисто, прорезая спокойную тишину сонного зимнего леса, скомандовал Владимир, всем своим корпусом помогая Барсу как можно стремительнее тронуться с места.

Но как бы ни был быстр конь, время и расстояние были на стороне Елены, и князь никак не мог не только её настичь, но даже увидеть спину. Чем ближе князь приближался к кромке леса, тем сильнее становился снег, залепляющий нос, уши, глаза, словно он пытался замуровать Неверовского и его коня в снежную статую. И тем сильнее становился страх князя, что он так и не увидит больше княжну, будто она исчезнет навсегда, оставив лишь воспоминания. Мысли метались, словно всполошенный рой пчел: ей по пути встретились волки... она свернула не на ту дорогу... лошадь встала на дыбы и свалила своего седока... Но знаки и следы на дороге по-прежнему свидетельствовали о том, что княжна возвращалась той же тропой, которой они вошли в лес. А вот и то самое перепутье, где они разминулись с остальными участниками охоты. И если до сих пор княжна не сбилась с пути, то теперь потерять его она могла только нарочно. Почувствовав облегчение, Неверовский всё же не сбавил хода и через несколько минут уже мог различить тёмный силуэт княжны Вяземской. Преследуя её, словно демон, он всё же не смог её догнать, и девушка первой достигла поместья Юсуповых. Князь видел, как поводья её лошади принял цесаревич и галантно помог Елене спешиться. Неверовский с шумом выдохнул и вдруг остро осознал, что то липкое, удушающее чувство ревности никуда не исчезло, напротив, оно проникло в каждую клеточку его тела, стало более плотным, осязаемым и даже приобрело едкий, горьковатый запах полыни.

Глава 10. Под маской все чины равны

Маскарад был в самом разгаре, но Неверовский, верный старой привычке, не спешил быть в числе первых гостей, лелея надежду затеряться в шумной толпе. Пышное убранство зала тонуло в безбрежном океане маскарадных костюмов. Эфемерный сладкий обман легким облаком витал над танцующими парами, и князь Неверовский с тайной благодарностью ощутил, как этот обманчивый покров ложится на его плечи. Скрываясь под личиной Кота в сапогах, князь мог исполнить балладу о том, как под сенью масок рождается и умирает страсть, хищник становится жертвой, а жертва – властителем мира.

Улыбка тронула его губы, но была надежно скрыта под маской лукавого кота. С каждой минутой, словно песок сквозь пальцы, утекало его собственное «Я», уступая место кошачьей грации, вытеснявшей офицерскую выправку. Мягко ступая, словно крадучись, Кот скользил вдоль залы, пытливо всматриваясь в маски, скрывающие истинные лица. Он заметил, как Юсупов, в костюме венецианского дожа, с тоской в глазах прочесывал взглядом пёструю толпу в поисках Елены и Александра. Владимир и сам был бы не прочь найти княжну Вяземскую, но сколько он ни всматривался в личины, никак не мог найти нужную маску. Зато ему понадобилось лишь мгновение, чтобы безошибочно угадать особу, скрывающуюся под маской, расшитой серебром, словно звёздным сиянием. Он приблизился к Софье и галантно протянул ей лапу.

- La beauté dans le masque*, ты притягиваешь все взгляды в этом зале?

_____________

*(фр.) – красавица в маске.

В первую секунду графиня Воронцова вздрогнула, словно от прикосновения ледяного ветра, но тут же овладела собой. В лукавом прищуре кошачьих глаз она узнала Неверовского, несмотря на личину.

- Mon cher chat**, ты умеешь говорить комплименты не хуже французских поэтов, - прозвучал её голос, обволакивающий и дразнящий.

_____________

** (фр.) - Мой дорогой кот.

- Но разве истинная красота нуждается в маске, Софи? - промурлыкал Владимир наклоняясь ближе. - Разве сияние звёзды может затмить огонь всех свечей в этом зале?

- О, Володя, ты никогда не изменишься. - Воронцова рассмеялась, и смех её был похож на звон хрустальных колокольчиков, разлетающихся в тишине. - Всё тот же игрок, всё тот же соблазнитель. Но помни, в маскараде «всё не то, чем кажется». Даже самый хищный кот может оказаться всего лишь напуганным котёнком.

- И даже самая яркая звезда может оказаться всего лишь бледным отражением лунного света, - парировал Владимир, крепче сжимая её руку, словно. - Но сегодня, Софи, я вижу лишь ослепительное сияние, что манит в свои сети. - Он опасно приблизился, словно хищник, готовящийся к прыжку, заглядывая в глаза, скрытые маской, вдыхая дразнящий аромат её кожи, словно аромат запретного плода, сорванного в райском саду. Не в силах вынести этого взгляда, прожигающего насквозь, она опустил глаза.

- Что вы делаете, князь? - Графиня вдруг отбросила кокетство, словно ненужную маску, перешла на официальный тон, её тёмные глаза, до этого полные игривого огня, теперь смотрели на него холодно, как зимняя ночь, безжалостно и отстраненно. - Вы, кажется, спутали меня с Еленой Григорьевной?

- Нет, моя дорогая маска, я не ошибся, - твёрдо возразил князь. - Я узнал тебя сразу, почти мгновенно. Немногие в этом зале обладают столь безупречным вкусом, с которым ты выбираешь свои туалеты. Моя Снежная королева, тебя невозможно спутать. А вот маска Елены Григорьевны остаётся для меня загадкой, и я в этом вопросе я надеюсь на помощь.

Он почувствовал, как дрогнула её рука в его кошачьей хватке, словно испуганная пташка готова была вырваться на свободу, оставив незадачливого хищника лишь с пучком перьев.

- Увы, князь, - графиня покачала головой, силясь отстранится от наглого кота. - Я не раскрою эту тайну. Но не смейте перебирать всех барышень в этом зале, не лишайте Елену Григорьевну удовольствия быть особенной, попробуйте угадать её с первого взгляда.

Уголки губ Неверовского нервно дёрнулись от досады. Во-первых, Софья, несмотря на фривольный тон, который диктовал маскарад, решила держать его на расстоянии, оставаясь неприступной крепостью. Во-вторых, не только не помогла ему в поисках, но и выставила свои условия, словно играя с ним, как кошка с мышкой.

- Что ж, тогда да начнётся охота! - в глазах Владимира вспыхнул азарт. - Я принимаю твой вызов и сам напишу правила этой игры. И пусть победит тот, кто лучше владеет искусством обмана. - Неверовский поклонился графине, и с кошачьей грацией отступил в сторону, растворяясь в круговороте масок и теней.

- Не забывайте, князь, что в этой игре можно не только выиграть, но и остаться в дураках, - прошептала графиня, раскрывая веер и устремляясь в противоположном направлении.

Уязвленный отказом Софии, князь решил действовать по плану, достойному самого Кота в сапогах. Он развяжет игру, будет очаровывать каждую даму, заставляя Элен томиться в муках ревности, и она сама выдаст себя. А София будет наблюдать за этим спектаклем. Этот маскарад станет его личной сценой, где он - главный актёр, а страсть - его верный режиссёр.

Первой жертвой его обольщения пала юная графиня Татьяна Строганова, та самая из-за чьих ангельских глаз Константин Сумароков поплатился карьерой, лишившись офицерского звания и вкусив горечь отставки. Неверовский осыпал княжну комплиментами, словно лепестками роз, и она зарделась, утонув в его льстивых речах, как муха в сладком сиропе. Владимир мысленно возблагодарил судьбу за отсутствие поблизости Сумарокова, который непременно бы вызвал друга на дуэль, оберегая честь своей дамы.

Графиня Воронцова наблюдала за происходящим с ледяным спокойствием, с высоты своего интеллекта и проницательности. Взор Елены Вяземской, напротив, искрился еле сдерживаемым раздражением, словно вулкан, готовый извергнуть поток лавы. Неверовский ощущал её испепеляющий взгляд, прожигающий его насквозь, и это был первый, пусть и скромный, триумф.

«Игра стоит свеч», - думал Неверовский, обрушивая на дам свой чарующий арсенал, словно щедрый дождь на иссохшую от зноя землю. Он играл, искусно меняя личины - то галантный кавалер, то страстный поклонник, то меланхоличный романтик. Его слова лились, как мёд, дурманя разум и увлекая в плен сладких грёз.

Эти тщательно выверенные манёвры князя, разумеется, не ускользнули от проницательного взора Марии Дмитриевны Нессельроде, женщины-кремня, чьё сердце было выковано из стали. Она видела князя насквозь, и лишь многозначительно улыбалась, словно Мойра, плетущая паутину интриг и роковых предзнаменований.

Неизвестно как долго бы продолжалась эта игра, если бы внезапно, из-за мраморной колонны, словно тень, не вышла фигура Юсупова. Он стремительно направился к Неверовскому.

- Владимир, ты был прав, – прошипел Феликс, словно змея. - Цесаревич не отходит от Вяземской. Кажется, он готов бросить к её ногам корону, как ненужную игрушку, лишь бы утонуть в её объятиях!

Неверовский внутренне ликовал - игра переходила в новую, захватывающую фазу. Пришло время разыграть козырную карту. Вчера он запустил механизм, призванный отвлечь цесаревича от Вяземской и, возможно, даже разрушить их отношения. Сегодня оставалось нанести решающий удар.

- Феликс, друг мой, неужели ты позволите этому случиться? Неужели ты сдашься без боя?

- Нет, я не позволю! - Юсупов сжал кулаки до хруста костей. В его голосе звенела сталь, а в глазах плескалась буря, способная смести всё на своём пути.

- Тогда действуем вместе, Феликс. Два Кота, два верных друга, справятся с любой мышью, даже если эта мышь метит в императоры. Наша задача - не допустить, чтобы любовь ослепила Александра. Мы должны убедить его, что Елена ветрена, как майская роза, осыпающая лепестки при первом порыве ветра. Ты отвлечешь нашего наследника беседой, а я пущу пыль в глаза княжны. Да так, что она забудет, как её зовут!

- Ты предлагаешь разыграть спектакль? - Юсупов усмехнулся, и в этой усмешке сквозило отчаянная решимость и азарт. - Что ж, пусть будет так. Я готов отвадить Александра от этой роковой страсти. Посмотрим, кто кого переиграет!

Не теряя больше ни секунды, Феликс скользнул в сторону цесаревича и затеял непринужденную беседу, уводя его подальше от Вяземской. Владимир же, подобный хищнику, затаившемуся в засаде, наблюдал за Юсуповым, неспешно потягивая шампанское и терпеливо выжидая подходящего момента.

«Сейчас», - подумал Владимир, увидев, что Елена, оставшись одна, растерянно оглядывается по сторонам, словно потерянный котёнок. - «Пусть эти двое сразятся друг с другом, пока я собираю урожай».

Неверовский, прихватив два бокала искрящегося напитка, приблизился к Елене и, мягко, словно случайно, коснулся её руки.

- Маска, твоя красота - это пожар, способный испепелить мир! Позволь мне сгореть в этом огне, чтобы осветить твоё одиночество и согреть тебя в этот прохладный вечер.

Княжна Вяземская, узнавшая голос, одёрнула руку, словно от прикосновения раскалённого железа, но на мгновение задумавшись, всё же приняла предложенный бокал.

- Неужели такой искусный покоритель сердец, тоже способен испытывать одиночество? - В её глазах мелькнула искра удивления, сменившаяся любопытством и толикой азарта.

- Даже самый опытный охотник порой чувствует себя одиноким в лесу, - уклончиво ответил Владимир, заглядывая в глаза Елены. - Особенно, когда дичь ускользает прямо из-под самого носа, искусно прячась в тени.

Он выдержал паузу, давая понять, что речь идёт не только об охоте, но и о чувствах, которые он испытывает к ней. Елена, заинтригованная предложенной игрой, не скрывала улыбки. Она кокетливо провела указательным пальцем по гладким стенкам бокала, словно лаская его, пробуждая чувственность в каждом движении. Она знала, что играет с огнём, но отступить уже не могла, да и не хотела.

- Быть может, охотнику стоит сменить лес? – промурлыкала княжна, словно искушая Неверовского, и он ощутил волну мурашек, пробежавших вдоль позвоночника. - Ведь в другом лесу дичь может оказаться более сговорчивой. А здесь вы рискуете сами нарваться на охотника.

- Я готов к любым рискам, - прошептал Владимир, склонился ближе, словно собираясь поцеловать её руку, но лишь слегка коснулся губами кончиков её пальцев, словно пробуя запретный плод, оценивая его вкус и сладость. - Особенно, когда на кону такая награда, как твоё внимание. Однако я предпочитаю сам выбирать лес и дичь. А если дичь желает поиграть в охотника, что ж, тем увлекательнее будет охота.

Он чувствовал, как напряглась Елена от его слов, как поменялось выражение её лица, в котором отчётливо читались смятение и нерешительность. Она сглотнула, нервно оглянувшись по сторонам в поисках Александра, словно ища спасения. Но Феликс продолжал искусно плести свои словесные кружева вокруг наследника, надёжно удерживая его вдали от мольбы, застывшей в глазах княжны.

- Вы искуситель, дьявол во плоти, а ваши слова - это сладкий яд, отравляющий разум, - быстро и тихо прошептала княжна, намереваясь уйти, но Владимир обвился рукой вокруг её талии, притягивая ближе. Елена ощутила обжигающее тепло его тела, его горячее дыхание на своей щеке, словно прикосновение бесстыдного, озорного ветра. Пытаясь скрыть охватившее её волнение и истинные чувства, она отвернулась. Она знала, что должна немедленно оттолкнуть его, разорвать эту опасную близость, но ноги словно приросли к земле, а руки отказывались повиноваться, словно заколдованные. Желание, словно дикий зверь, рвалось на свободу, заглушая голос разума, призывающий к благоразумию.

- Разве не в этом смысл маскарада? Сбросить оковы приличий, выпустить на волю своих демонов и насладиться моментом, как последним в своей жизни? Забыть о завтрашнем дне, погрузившись в безумство сегодняшней ночи, - продолжал Неверовский, чувствуя её колебания, играя на её страхах и желаниях.

- Демоны имеют неприятную особенность вырываться на свободу в самый неподходящий момент, - ответила она полуулыбкой, в которой читалась тревога и одновременно неукротимое желание последовать за этим страстным, волнующим мужчиной до самого конца света, пожертвовав всем ради одного лишь мига.

- Я вижу в твоих глазах бурю страстей, вулкан эмоций, который ты так отчаянно пытаешься сдержать. Поверь, я чувствую то же самое, - тихо, почти интимно говорил Владимир, словно исповедуясь в самых сокровенных чувствах, и его слова, как шелковые нити, опутывали княжну, лишая воли к сопротивлению. - Я лишь хочу увидеть тебя настоящую, без сковывающих масок, без скучных напускных правил. Позволь себе быть собой хотя бы на одну ночь.

Неверовский нежно взял её руку в свою, подушечкой большого пальца он нежно ласкал бархатистую кожу девушки на запятье, и по телу княжны пробежала сладкая, опьяняющая дрожь.Его слова, словно яд, проникали в её сознание, разжигая дремлющие чувства, пробуждая любопытство и страх одновременно. Она прекрасно знала, что он опасен, что его намерения отнюдь не чисты, но что-то в нём манило её с непреодолимой силой, как магнит притягивает к себе металл. Атмосфера между ними накалилась до предела, искры страсти словно витали в воздухе, и в этот момент их уединение было нарушено внезапным появлением цесаревича. Елена, словно очнувшись от колдовского сна, с трудом вырвала свою руку из хватки Неверовского.

- Ваше высочество, - пролепетала она, с трудом скрывая смущение, - я так рада, что вы вернулись. Этот любезный Кот в сапогах развлекал меня своими остротами.

Александр, нахмурившись, расправил плечи и окинул Неверовского холодным взглядом, в котором читалась смесь вызова и плохо скрываемой насмешки.

- Надеюсь, князь, ваши остроты не утомили княжну? – небрежно бросил он, и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Елена, вы бледны, вам явно необходим свежий воздух. Позвольте проводить вас на террасу.

Не добавив больше ни слова, цесаревич демонстративно взял девушку под руку, уводя в сторону, словно укрывая её от надвигающейся грозы, защищая от чужого, нежелательного влияния. Неверовский лишь галантно поклонился, отступая в тень, словно хищник, временно отступающий перед более сильным и опасным противником, чтобы, выждав момент, вновь нанести удар.

- Боюсь, что наша дерзкая кампания провалилась. Александр не намерен отступать от своей цели! - гневно бросил подошедший Феликс с перекошенным от злости лицом.

- Ты глубоко ошибаешься, мой дорогой друг, - усмехнулся Неверовский, словно зная некую тайну, недоступную другим. Сегодня он ощутил, как дрожала Елена в его объятиях, увидел, как её глаза темнеют от невысказанного желания, как она тянется к нему, словно цветок к солнцу. В этом и заключался его триумф. Он отпил шампанское, наслаждаясь вкусом победы и предвкушая дальнейшее развитие событий.

Графиня Нессельроде, наблюдавшая за этой сложной, запутанной сценой, прикрыла рот искусно расписанным веером, скрывая лицемерную улыбку. Она видела, как страсть и интриги переплетаются в этом маскараде, словно клубок змей, готовящихся к смертельному броску, и не желала долго оставаться в тени. Она терпеливо наблюдала и ждала, когда подвернётся удобная возможность вступить в игру и разыграть свои карты.

Елена же чувствовала себя марионеткой, беспомощно дёргающейся за ниточки чужой воли. Слова Неверовского, словно плющ обвили её сердце, проникая в душу, подобно цепким лианам, опутывая её своими корнями. Она отчаянно пыталась сосредоточиться на разговоре с цесаревичем, делая вид, чтовнимательно слушает его, но взгляд её то и дело невольно ускользал в сторону тёмного угла, где стоял Неверовский, наблюдавшей за ней, словно дьявол, подстерегающий грешника. Он стоял там, как искушение, воплощённое в человеческий облик, и в его глазах горел огонь, обещающий неземные наслаждения и неминуемую гибель. Она знала, что не сможет устоять, что обречена на падение в эту бездну страсти, но всё ещё силилась сопротивляться, отчаянно цепляясь за ускользающую надежду.

«Я должна забыть его, вырвать из сердца эту занозу страсти, иначе я погибну» - твердила она себе, но голос разума звучал всё тише и тише, заглушаемый ропотом желаний, с которыми она тщетно боролась.

- Спасите меня от моих демонов и этого опасного мужчины, - прошептала Елена цесаревичу, умоляюще глядя на него ища в нём спасение, словно в маяке, указывающем путь к свету в кромешной тьме, охватившей её душу.

- Не волнуйтесь, Елена Григорьевна. Я не позволю никому причинить вам вред. Вы будете спасены, если и дальше будете следовать нашему плану, – уверенно произнёс Александр, крепче сжимая дрожащую руку княжны, словно давая ей клятву защиты и верности.

Глава 11. Можно влюбиться из одной только ревности

Возвращаясь в столицу, Владимир ощущал себя победителем. Он видел смятение в глазах Елены, мучительную борьбу между приличиями и запретным желанием. Казалось, княжна была готова сдаться на милость его чарам, но по возвращении Неверовский словно растворился в тени, перестав настойчиво осаждать её сердце, предоставив Елене томиться в сладостном плену собственных чувств. Лишь однажды он нанес визит в её дом, но словно невзначай возникал в поле зрения, появляясь во дворце. Оставаясь в поле видимости, он был недостижим, а чем недоступнее – тем сильнее разгорался огонь её страсти. Он видел в ней дикую птицу, заточённую в золотую клетку, тоскующая по воле, и ждал когда она вырвется на свободу. В этот миг он будет рядом чтобы подхватить её в свои сильные объятия. Но ожидание мучительно затягивалось. Дни ползли медленно, словно янтарная патока, и с каждым новым рассветом Владимир ощущал непреодолимую потребность увидеть княжну, которая поражала своим внешним спокойствием. Неверовский уже был готов признать себя побеждённым, как вдруг за завтраком получил от Елены короткую записку с мольбой о тайной встрече. Страстное желание увидеть княжну настолько овладело им, что он не находил себе места: ни книги, ни разговоры, ни фехтование не могли отвлечь Владимира. Когда же пришло время и стало возможным двинуться в путь, князь чувствовал себя настолько измотанным и изнурённым ожиданием, что едва не спустил камердинера с лестницы, когда тот сообщил о задержке с подачей кареты. Возможно, бедняге пришлось бы несладко, но Владимир не мог более ни секунды оставаться в своём особняке, в то время как мог бы уже лететь навстречу предмету своей самой пылкой страсти.

Путешествие к Зимнему дворцу показалось Неверовскому нескончаемым замкнутым лабиринтом, в котором неизменно возвращаешься в одну и ту же опостылевшую комнату, с которой начался путь. Дорога тянулась невыносимо долго, а вышколенная учтивость встретившего его дворецкого, его плавные, словно замедленные движения и невозмутимость, граничащая с надменностью, изматывали душу. Но стоило князю ступить на первую ступень лестницы, ведущей к крылу фрейлин, он словно заразился ледяной отстраненностью, всепоглощающим равнодушием ко всему сущему, которым веяло от прислуги дворца. Сердце Владимира сковал колючий мороз, оно замерло, притаилось, как зверь перед смертельной схваткой. И Неверовский нутром чувствовал: битва неминуема. Сегодня он готов был узнать вкус победы.

Короткий, троекратный стук князя остался без ответа, но за дверью явно царило подозрительное оживление: до Владимира доносились приглушенные голоса, шорохи и... смех... женский... и... мужской. Не веря своим ушам, Неверовский прильнул к двери, пытаясь выловить обрывки фраз. Смех становился все развязнее, и в какой-то момент Владимиру показалось, что он узнал голос. Ярость, словно кипящая лава, затопила его сердце, вытесняя остатки благоразумия. Миг - и дверь распахнулась, являя взору картину, к которой разум был готов, но сердце – никогда.

В полумраке комнаты, словно сотканном из предательства и лжи, кружил белоснежный пух, пляшущий над кроватью в вихре страсти и похоти. Елена, растрёпанная, с пылающими щеками и лихорадочным блеском в глазах, полулежала на смятых простынях. Платье её было в беспорядке, а на губах застыла нервная, надломленная улыбка.

«Глупец! Ты шёл на штурм вершины, мечтая о покорении! Но крепость пала без боя! И кто же победитель?» - Неверовскому не нужно было представлять того господина, что склонился над изнывающим телом княжны, жаждущим новых ласк. Представшее зрелище было настолько низким, что в первую секунду Владимир, ослеплённый болью, лишь провел пальцами по бровям к вискам, пытаясь собраться с мыслями. Но горячая кровь офицера быстро остудила жар обиды, напомнив о чести и достоинстве.

- Александр Николаевич... Елена Григорьевна... - Владимир старался говорить бесстрастно, скрывая бурю эмоций. - Боюсь, я вам помешал, и посему приношу свои извинения, - обратился он к княжне, и, прежде чем встретиться взглядом с цесаревичем, сделал паузу, ужасаясь словам, готовым сорваться с языка. - Ваше Императорское Высочество Государь Наследник, я немедленной сатисфакции.

Великий князь, с присущим ему достоинством покинул ложе Елены и, накинув камзол на плечи, медленно приблизился к Неверовскому. Лицо его стало суровым, взгляд - столь же бесстрастным, как у Владимира. Отчаяние в лице Элен осталось без внимания, будто мужчины вовсе забыли о её присутствии.

- Как пожелаете, князь, - отчетливо, словно чеканя каждое слово, ответил Александр, гордо вскинув подбородок. - Я буду ждать вашего секунданта, чтобы они определили место и время. Честь имею. - Лихорадочно сжимая в руках перевязь, он стремительно вышел.

– Князь, я… - едва слышно пролепетала Элен, но слова застряли в горле, словно комок вины. Её руки бессильно упали на колени.

Короткий, мимолётный взгляд на княжну Вяземскую был ошибкой. Её лицо, бледное, как саван, и глаза, полные не страха, а животного ужаса, заставили Владимира дрогнуть. Что он чувствовал? Злость? Разочарование? Жалость? Она казалась такой хрупкой и беззащитной, словно сломанная кукла, брошенная на растерзание судьбы. Но эта слабость лишь подливала масла в огонь его гнева. Он пришел с мечтой, готовый умереть за ее любовь, а нашел лишь предательство, цинично разыгранное на шелковых простынях.

- За кого вы так испугались, Елена Григорьевна? Неужели за жизнь наследника? Бойтесь за себя, княжна! Обещаю, что сегодня ночью вы не сомкнете глаз. - Владимир усмехнулся, глядя на неё с вызовом. Он понимал, что должен немедленно удалиться, оставить княжну Вяземскую одну, но неведомая сила сковала его, лишив возможности не только двинуться, но и вздохнуть. Чем дольше тянулись бесконечно долгие секунды, тем труднее становилось уйти, тем сильнее захлестывало его гадкое чувство вселенской несправедливости. Ему отчаянно хотелось приблизиться к оцепеневшей княжне, вцепиться сильными руками в ее хрупкие плечи и встряхнуть так, чтобы выбить дьявольскую соблазнительную душу из этого хрупкого тела. Но он не мог позволить себе ни единого жеста в ее сторону. Владимир знал: он покинет эти покои без объяснений, обречённый сложить голову во имя любви, которая на поверку не стоила и мгновения его преданности.

- Вам не стоит волноваться так сильно, иначе ваше личико подпортится, и Александр предпочтёт вам другую. Обещаю, что я сам прослежу за тем, чтобы он остался невредим, - процедил Владимир сквозь зубы, подавляя боль разбитого сердца и уязвлённого самолюбия.

Кривая усмешка исказила его лицо, выдавая крайнее нервное напряжение. И, уже собираясь уйти, он совершил поступок, не делающий ему чести. Какая уж тут честь, когда ее растоптали сапоги цесаревича, а затем с наслаждением размазали по шелковым простыням той, что он уже мысленно называл своей невестой. Владимир стремительно приблизился к Елене и грубо, силой заставил её привстать с кровати, чтобы дотянуться до её губ. Поцелуй был яростным, безжалостным, словно клеймо, выжженное на коже преступника. Он впился в её губы, как хищник, терзающий свою добычу. В нём не было ни капли нежности, лишь отчаяние, боль и жажда мести. Он хотел почувствовать вкус её лжи, сорвать маску невинности, обнажить ту бездну, что скрывалась за ангельской внешностью. Когда он отстранился, губы Елены были распухшими, а в глазах плескался немой укор.

- Excusez-moi!* - Неверовский выпустил княжну из объятий. - Желаю вам сладких грёз в объятиях вашего августейшего любовника, – прошипел он, сплевывая горечь разочарования.

______________________

* (fr.) – Прошу меня извинить.

______________________

Секунда, чтобы запечатлеть красоту её молодого лица, и еще секунда, чтобы она запомнила его взгляд. Князь не помнил, как покинул покои, как спускался по лестнице. Он шёл по коридорам дворца, словно призрак, не видя лиц, не замечая обстановки. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом пространстве его сердца.

Когда Владимир вышел, Элен не шевельнулась и не произнесла ни слова. Она никогда в жизни не чувствовала себя более униженной. Секундная близость лица князя, в котором отражались все те чувства, что кровожадно терзали его душу, парализовала её. Она не понимала, почему всё обернулось именно так. История знает немало примеров, когда отцы, братья, мужья и женихи молча глотали обиду и унижение, с почтительной улыбкой взирая на то, как юная особа становится любовницей власть имущего, и не смели перечить. Но Владимир… Почему он поступил не как все? Почему он просто не отступил? Почему их заговор с Александром не сработал? Почему эта, казалось бы, невинная шалость вдруг обернулась дуэлью?

Элен рухнула на постель, словно подстреленная птица. В её глазах, словно в осколках разбитого зеркала, отражался хаос разрушенного мира. Комната, прежде наполненная шепотом заговоров и смехом соблазна, теперь давила тишиной, словно склеп. Её сердце, ещё недавно трепетавшее от игры азарта, теперь сжималось от ледяного прикосновения страха. В эту ночь она действительно не сомкнула глаз.

Глава 12. В последний раз, друзья, гуляю...

Кабинет встретил князя Неверовского унылым полумраком, впрочем, в этом словно запылённом свете, было своё меланхоличное очарование, , рождающее грёзы, способные залечить душевные раны. Но князь был далек от романтических настроений. Он решительно взбодрил угли в камине и зажёг свечу. Графин с бренди в его руке вспыхнул золотым светом, и трусливые тени, съежившись, забились по углам, выглядывая оттуда отвратительными чудовищами. Владимир прошёл к массивному рабочему столу и опустился в мягкое кресло. Он был сосредоточен и, казалось, что недавние события его не тревожат: взгляд пуст, движения исполнены меланхоличной грации. Князь протянул руку и извлёк из ящика папку, перетянутую шнурком из выбеленной кожи. Один рывок - и узел пал. В руках мужчины оказались письма, написанные собственной рукой, но так и не обретшие адресата, осиротевшие в ожидании. Владимир скользил взглядом по строкам, выхваченным из глубин памяти: детские откровения, пылкое признание в любви некой госпоже S., юношеский восторг по поводу зачисления в Преображенский полк, излитый на бумаге неизвестному господину… Записки, письма, очерки, рассказы, незавершенные стихи - пёстрый калейдоскоп, хранящий самые страшные и сокровенные тайны князя, постыдные признания и душевные метания.

Дверь бесшумно распахнулась, впуская в кабинет пышногрудую Глафиру и вихрь ароматов из кухни: запах пирогов и томлёной дичины.

- Барин, - робко начала девушка, не смея входить в комнату без приглашения.

- Поставь всё на стол и уходи. И не беспокойте меня по пустякам, - Владимир прикрыл уставшие глаза, но почти сразу же вновь отнял руку. - И вели Павлу приготовить Барса.

Неверовский не удостоил служанку взглядом, лишь услышал, как та, бережно опустила на стол шкатулку с дуэльными пистолетами. Глафира исчезла так же тихо, как и появилась, оставив князя наедине с мрачными предчувствиями, сгустившимися в кабинете плотнее теней.Князь оторвался от чтения, пожелтевшие листки, словно старые раны, кровоточили воспоминаниями. Мужчина вновь потянулся к графину, янтарная жидкость манила, обещая забвение. На столе, подобно смертельному приговору, покоилась шкатулка с дуэльными пистолетами.

«Ultima ratio regum»*, - шепнула память, напоминая о древней истине: когда слова бессильны, за них говорят пули. Владимир открыл шкатулку. Холод стали обжег пальцы. Он достал один из пистолетов, взвешивая его в руке. Смертоносное творение рук Ментона было безжалостно безупречно, словно сама Смерть, заточённая в кованый футляр.

_____________________

* (лат.) - последний довод короля

В голове, как назойливая муха, жужжало одно слово: «Завтра!». Завтрашний день станет для него последним. И эта мысль рождала странное болезненное чувство. Мужчина посмотрел на пляшущее пламя и лениво поднявшись, швырнул папку и всё её содержимое в пасть камина. Огонь, как голодный зверь, набросился на добычу.

Наблюдая, как пламя извилистыми языками ласкает бумагу, Владимир хлебнул из графина с бренди и плеснул янтарную жидкость прямо в камин. Огонь недовольно шипел, но распробовав угощение, вспыхнул разноцветным пламенем. Мужчина расшевелил угли кочергой и вновь опустился в кресло; нужно было закончить последние дела, отдать последние распоряжения и, самое главное, найти секунданта. Князь запустил пальцы в волосы и сжал виски, пульсирующие адской болью, словно метроном, отсчитывающий последние минуты его жалкой жизни.

Ну, каково? Вызвать на дуэль самого наследника престола! Отважно бросить вызов, а после забиться трусливым зайцем в собственном кабинете и проклинать эту чертову жизнь, обрывающуюся в самом расцвете лет. Он волен распоряжаться своей жизнью, но может ли так же поступить с другом? Кого он желает видеть рядом с собой у расстрельной стены - Уварова? Сумарокова? Юсупова?... Мысли, как бешеные псы, грызли его изнутри. Они прятались среди книг, подмигивали из-за тяжелых портьер, алчно улыбались в отражении зеркал; дом превратился в тесную, душную клетку, из которой отчаянно хотелось вырваться на волю...

Владимир пришпорил Барса, и конь, словно животным нутром чувствуя последний миг свободы, рванул вперёд, навстречу свистящему ветру. Ветер хлестал по лицу, а мимо проносилась жизнь…

Неверовский ворвался в дом Графа Сумарокова, сотрясая стены громогласным требованием к слугам доложить о своём приезде, и предупреждая, что если их господин ублажает какую-нибудь прелестницу, то ей не помешает появиться позже. Так хохоча и громыхая, Владимир, не дожидаясь приглашения, взлетел по парадной лестнице, где и столкнулся лицом к лицу с самим хозяином особняка.

- Володя, вот так сюрприз! Что привело тебя, дружище, ко мне в такую мерзкую погоду? - граф Сумароков ухмылялся, но по виду друга и по его неестественному хохоту понял: случилось что-то неладное.

«Так веселятся только те, кому нечего терять», – мелькнуло в голове у Кости и, проводив друга в кабинет, распорядился насчет вина.

Владимиру отчаянно хотелось казаться пьяным и беспечным гулякой, не обременённым заботами и тяготами, но как ни старался, груз страшной тайны давил на него, грозя обрушиться и раздавить его, как давят ногой мерзкого паука. Князь превратился в оголённый нерв, ему мерещилось, что за ним крадётся неуязвимая тень, предвестница гибели. Вот и сейчас она скользнула в кабинет графа Сумарокова и заняла своё место в тёмном углу, сверля оттуда своими огромными, воспалёнными глазами.

«Эдак можно в петлю угодить раньше, чем мне удастся сделать первый выстрел», - подумал Владимир, почувствовав могильный холодок между лопаток. Собрав остатки мужества, он решился заговорить, пока Константин не утратил терпение и не проделал в нём дыру ножичком для конвертов.

- Костя, у меня случилась одна досадная неприятность… я дерусь на дуэли, - Владимир замолчал, ощущая, как засосало под ложечкой. - Я вызвал цесаревича Александра Николаевича на дуэль! - От этих слов веяло могильным холодом, а на вкус они были, как протухшая, трижды переваренная рыба.

- Да ты с ума сошёл! - Лицо Сумарокова исказилось гримасой, словно он отведал ту же протухшую рыбу, что и Владимир. - Дуэль с наследником - это смертоубийство, верный путь на плаху. - Константин принялся метаться по кабинету, словно тигр в клетке. - Я догадываюсь, что иначе не позволила поступить твоя чёртова гордость, но стрелять в будущего императора – немыслимо! - Он замялся, словно подбирая слова, способные хоть немного смягчить удар судьбы. - Может, есть шанс? Пойми меня правильно, но живой друг всегда лучше… даже с маленьким пятнышком на репутации, - Сумароков, наконец, остановился и посмотрел на Неверовмского долгим, пронзительным взглядом. В его глазах плескалась буря: гнев, страх, жалость… и что-то ещё, похожее на обречённую решимость.

- Что мне еще остаётся делать, если мою женщину хочет другой, - князь выдавил из себя некое подобие ухмылки, кривой, недоброй и ядовитой.

- Елена! – Костя вскинул руки в злобном отчаянии и опрокинул чернильницу. Чёрные, густые капли, стекали на ковер, расползаясь бесформенным, зловещим пятном. «Совсем как кровь… Не к добру!» - промелькнуло в голове Сумарокова, но он тут же отогнал непрошеную, мрачную мысль.

- Не всё же только тебе стреляться, защищая честь прекрасных дам, - Владимир похлопал друга по плечу, - Вот только моя дама с радостью отдала свою честь другому, а мне теперь, из-за моей же глупости, дорога либо к барьеру, либо прямиком на виселицу.

- К чертям её! - с горечью выплюнул граф, наблюдая, как в кабинет тенью проскользнул Тимошка с трагической и удивлённой гримасой. - Скажи, чтобы убрали эти чернила и почистили ковёр, - обратился он к слуге, затем, достав из шкафа бутылку вина, принялся её распечатывать с мрачным видом мученика.

- Мне нужен секундант, Костя. Преданный, хладнокровный, умеющий держать язык за зубами. Ты единственный, кому я доверяю. Ты будешь моим секундантом?

- Я думал ты сюда пришёл уверенный, что я уже дал своё согласие. Конечно я с тобой. И на дуэли… - мужчина на мгновение запнулся, словно предчувствуя недоброе, - … и далее, - закончил он, хлопнув Володю по плечу и едва заметно улыбнувшись одним уголком губ, - где бы ни пришлось оказаться.

Разумеется, Владимир знал, что Константин ответит ему согласием. Он знал, что малейшее сомнение в его преданности оскорбит друга, и тогда у того тоже появится веский повод вызвать обидчика на дуэль. Но это было бы верхом глупости. В этой трагической ситуации всё было пропитано глупостью, и самой главной из них была сама жизнь князя. Как глупо и бездарно прожил её князь, как глупо и бездарно влюбился, как глупо и бездарно вызвал на дуэль цесаревича…

- Да я знаю. Это лишь формальность, не более, - князь осушил бокал залпом, не ощущая ни сладкой горечи вина, ни его приятного послевкусия. Вино, которым славились погреба графа Сумарокова, казалось безвкусной водой. Еще одна глупость... игра больного воспалённого мозга, не больше и не меньше... Возможно, и всё остальное, за что он боролся и бился, было лишь призрачной фантазией: честь, любовь, семья, Отечество, гордость... Всё было искусным обманом, щедро припудренным и напомаженным, надушенным и разодетым, как немолодая барышня-кокетка, мечтающая в свои престарелые годы выглядеть юной девой... Фальшь... Можно было бы потерять жизнь за высокие идеалы, но бездарно расстаться с нею из-за фальшивки...

- Аааа, Тихон! - Владимир посмотрел хмельным, блуждающим взглядом на кучерявого слугу, ютившегося в самом тёмном углу комнаты, в том самом, где обитали страхи князя, и вытащил из кармана кошель, извлёк оттуда рубль. - Вот! Выпьешь за моё здоровье и за здоровье своего барина, - благословил он слугу, а затем, что-то учуяв в его походке и взгляде, разразился громким хохотом. - И опохмелиться чем будет! А что, Костя, может и нам гульнуть напоследок? А то ведь его высочество даже не соизволило со мной говорить! Только и видел я его высокоблагороднейшую царскую спину, - неприятные воспоминания железным прутом вонзились в сердце князя, накладывая на его и без того мрачное лицо холодный, жутковатый отпечаток. - Так, что мне неизвестно, сколько ещё часов продлится моя жизнь на свободе. Ведь может так статься, что наш будущий император и царь, после нашего «душевного» разговора сразу же побежал докладывать обо всём Александру Христофоровичу. Может, я уже объявлен изменником власти, и меня разыскивают доблестные ищейки Бекендорфа. Так что я не намерен терять ни минуты! Если уж мне и суждено взойти на эшафот, так уж с песней и плясками, да так, чтобы все знали, что князь Неверовский не боится ни чёрта, ни ладана, ни даже самого Императора!

И Владимир вновь разразился раскатистым, безудержным смехом. В его глазах появилась лихорадочная веселость, граничащая с откровенным безумием. Остро ощущая свою скорую погибель, ему хотелось сполна насладиться жизнью, наверстать всё упущенное, прожить настоящее и всеми силами ухватить ускользающее будущее. Страшно было признаться даже самому себе, но Владимир боялся, ему было до жути страшно умирать, но ещё страшнее было жить с позорным клеймом на сердце и вечными насмешками со стороны окружающих.

- Если бы разыскивали, то давно бы уже нашли, - махнул рукой Константин, разливая вино по бокалам, - наш высокоблагороднейший противник ни за что не позволит лишить себя развлечения.

- Развлечения говоришь? - прохрипел Владимир. – Быть по сему! Тихон, шельмец, не стой как статуя в парке благородного дома! Неси барину пальто, мы едем гулять! - Владимир распоряжался слугой как у себя дома, но он прекрасно знал, что сегодня Константин, впрочем, как и всегда, простит ему эту вольность.

- Вот это самое верное решение! – нервно хохотнул граф. - Знаю я тут одни кабачок… - он подмигнул другу, - песни, выпивка, разудалые цыгане… А что у них за девушки: очи блестят, волосы - черны как сама ночь и нежны как шёлк, голос – словно ручей журчит, а фигура… - Константин выразительно описал руками женскую фигуру по типу песочных часов.

- Идем в «Красный кабачок», - решительно ответил Неверовский. - Выпивка и безудержное цыганское веселье - это верный рецепт от житейской скуки, а чёрные глаза и сладкие поцелуи излечат моё раненое сердце.

Как бы сейчас ни крутилось колесо фортуны, всё велось трагическому финалу, если, конечно, не произойдет какое-нибудь чудо и его не прикончат сегодня же в пьяной драке, в местном кабачке... Может, именно за этим он туда и идёт?..

Занесённый снегом загородный трактир, или «Красный кабачок», как его окрестили в народе, был местом паломничества бравых офицеров. Стены его, пропитанные духом кутежа и веселья, хранили ни одну сотню тайн, шёпотом рассказанные под звон бокалов, и помнили несчитанное число лихих драк и буйных потасовок. Весь цвет Петербурга хоть однажды, да побывал в этих гостеприимных стенах, чтобы отведать знаменитые вафли, воздушные, словно сон. Но что касается сладкого кушанья, то здесь Неверовский предпочитал пышные блины со сметаной и вареньем, а среди прочих алкогольных напитков часто просил подать ему глинтвейн, пряный и согревающий, напоминающий о европейских странствиях. Как и в любой другой вечер, кабачок гудел шумным, встревоженным ульем. Переступив порог, словно попадаешь в иной мир, сотканный из стойкого запаха табака, алкоголя и густых ароматов еды. Так было всегда, но не сегодня. Даже в этом, казалось бы, безопасном коконе, Неверовскому чудилось, что за ним неотступно следят два зловещих глаза, способные прожечь дыру не только в его мундире, но и в самой душе. Это гнетущее, липкое чувство изматывало, высасывало все соки и лишало воли к жизни, а потому от него нужно было избавиться как можно скорее. И князь знал верное средство, одинаково хорошо способное согреть и излечить душевные раны…

- «В тени таинственных садов, там есть трактир... и он от века зовётся Красным кабачком!..» - нараспев продекламировал Неверовский поэму Лермонтова, поприветствовав фрау Кессен, некогда прехорошенькую, а ныне увядшую, как осенний лист, немку-держательницу этого злачного места. - Сегодня у меня и моего друга особенный день, и мы не собираемся скупиться ни на выпивку, ни на утехи, - прошептал князь, склонившись к уху фрау, и, слегка пошатываясь, направился к своему излюбленному столику.

За соседним столом азартно стучали в кости, рядом, уронив голову на стол, пьяный сном спал молодой офицер, а где-то глубине зала тренькала настраиваемая гитара, заглушая невнятное бормотание пьяных голосов.

- Не сыграть ли нам с ними партию? Или выпьем? - Сумароков кивнул в сторону картёжников. Неверовский отрицательно помотал головой. - Что ж, тогда выпьем для начала, - ухмыльнулся Константин, исподтишка наблюдая за другом, пытаясь понять разгадать тайну, скрытую в глубине его души.

- Эй, человек! Принеси выпивки и закуски! И скажи, чтобы спели что-нибудь залихватское, чтобы душу развернуло!

Официант, юркий как мышь, мигом подскочил к их столику, почтительно поклонился, принял монеты и пулей умчался заказывать музыку. Через мгновение в зале раздался чистый, звонкий голос цыганки, подобный утренней росе, встречающей солнце.

- Ягори поёт. Дочь самого хоревода. Лучше неё только Шанита, песни выводит, - заметил Константин, заметив, с каким вниманием Владимир слушает песню.

Вскоре на столе появился графинчик ледяной водки, тарелка с душистыми солёными груздями и хрустящими огурчиками. Неверовский опрокинул стопку и поморщился от обжигающего вкуса. Закусил огурчиком, и тепло разлилось по венам, разгоняя угрюмые мысли. К одинокому девичьему голосу присоединились другие. Стройный хор голосов, словно горный ручей, журчал, звенел, манил в неведомые дали. И Владимир, забыв обо всём на свете, поддался сладкому обману, сулившему избавление от страха и позора, от смерти и вечной насмешки. Он отдал себя во власть «чёрных очей» и «звонкой песни», мысленно уносясь в бескрайние степи, где буйствовало разноцветье трав, где вольные птицы взмывали в небесную высь, покинув грешную землю. Душа князя развернулась и раскрылась навстречу музыке. Владимир затуманенным пьяным взглядом обвёл публику.

- Знаешь, Костя. А ведь если бы на месте Александра был бы ты, я бы и тебя вызвал на дуэль, - вдруг, смеясь, произнес Володя. - А ты сейчас из-за меня, можно сказать, на виселицу идешь... А я бы вызвал, ты не сомневайся!

- Ну и дурак! Стал бы я за бабой твоей бегать! – произнёс, уже изрядно захмелевший Сумароков. - Баб много… - он положил руку на плечо Владимира и слегка стиснул его, - … а такой друг, как ты, у меня один. Неужели мы с тобой женщин не поделим?

- Да и мне твои бабы не нужны. Видишь ли, мне кажется, что с некоторых пор у нас с тобой совершенно разные вкусы на предмет женского пола. Но скажи мне, если я не прав, есть одна дама в Петербурге, которая сводит с ума всех мужчин, независимо от возраста и положения. И будь я проклят, если не из-за Софьи Ивановны ты тогда пытался мне выбить зуб! - Володя прищурил левый глаз, вспоминая свою лихую молодость, когда и море по колено, и горы по плечу. Года шли, люди старились, становились мудрее, и только одно оставалось неизменным - теперь уже графиня Воронцова по-прежнему слыла первой красавицей Российской Империи, а два друга по-прежнему совершали немыслимо глупые поступки...

В зале вновь зазвучала гитара, и одинокий мужской голос затянул тоскливое «Неверная...». Брови Неверовского дрогнули и сошлись на переносице. Лёд недоверия, едва растаявший под хмельными речами, вновь сковал его сердце. Песня, словно змея, вползла в душу, отравив своим ядом. «Неверная…» - каждое слово резало без ножа, напоминая о предательстве Елены.

- Кто-нибудь скажите этому гусляру, чтобы играл веселее! Мы не на поминках! - выкрикнул князь, расстёгивая ворот рубашки, чтобы освободить горло и облегчить дыхание.

- Это его сиятельство граф Юрий Иванович Шувалов изволят гитарку терзать, - кисло проронил Костя, вспоминая день их дуэли с Шуваловым.

Владимир буквально кожей ощутил, как его тело пронзили строчки заунывной песни. Стиснув зубы, он впился взглядом в спину графа, словно хищник на загнанную жертву, и с каждым аккордом, с каждым новым словом в нём крепло то, что ещё несколько часов назад лишь маячило на горизонте, как решение всех проблем. Неверовский с болезненным ощущением в сердце ожидал, когда, наконец, смолкнут язвительные звуки гитары, чтобы самому вступить в этот скорбный дуэт. Последнюю строчку он пропел вместе с графом, словно выплюнул ком ненависти. Грубо, яростно, не заботясь о мелодии и ритме, выкрикнул князь четыре последних слова и, схватив бутыль со стола, поднялся.

- Володя, оставь его! – попытался остановить друга Константин, но Неверовский лишь усмехнулся, дёрнул плечами, словно сбрасывая с себя путы усталости, и нетвёрдой походкой двинулся к Шувалову.

- Юрий Иванович, что ж вы всё время за гитару хватаетесь? – обратился князь к певцу.

«Вот бы сейчас и оборвать тебе твои поганые руки», - мысленно добавил Владимир, живо представив себе, как хрустят кости графа в его руках.

- Граф, признайтесь, где вас так ловко выучили пищать? Я сначала подумал, коты на крыше орут. А потом пригляделся - ан нет, это граф Шувалов самолично гитару пытает, - князь подошел вплотную к певцу и с призрительной усмешкой продолжил: - Вы, Юрий Иванович, не обольщайтесь аплодисментам. Публика часто страдает отсутствием вкуса.

- В таком случае, - Шувалов поднял глаза на Владимира и слегка улыбнулся, - у большей части Петербурга... дурной вкус. Вы колкость меня не задела. За вас, господа! - он поднял бокал и окинул взглядом сидящих офицеров, которые, подхватили тост с ликующим смехом.

Владимир вглядывался в лицо графа Шувалова, пытаясь разгадать его сущность. То ли Юрий Иванович был трусоват, словно заяц, уходящий от погони, то ли холоден сердцем и душой, словно ледяная глыба, то ли до тошноты воспитан. Во всяком случае, Неверовский сразу понял, что допустил досадную ошибку в своих расчётах, поскольку граф не спешил засучивать рукава, а оборонялся словом. Блестящий дипломатический ход, который рушил все планы князя - умереть раньше, чем он подвергнет опасности жизнь наследника престола.

«Ни на что ты не годен, Юрий Иванович. Ни спеть хорошо, ни дать в зубы за оскорбление. Одним словом «старый бабий башмак», - с презрением думал Владимир, продолжая буравить глазами Шувалова и его приятелей. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, насколько тускло и вяло протекает жизнь каждого из них. В них не было ни капли того азарта и жажды, что клокотали в крови князя Неверовского, который часто руководствовался не разумом, а порывами чувств. В этом-то и была беда князя, но без этого он ощущал бы себя ходячим мертвецом. Именно поэтому ему душа Шувалова и его холодная рассудительность вызывали в князе бурю отвращения. – «Тебе стоило погибнуть на дуэли с Константином, тогда хоть что-то путное о тебе сказали, а так…», – с досадой промелькнуло в голове князя, но вслух он произнес иное:

- Избавьте меня от ваших советов, граф. Если бы я стрелял так же дурно как вы поёте, боюсь, моя жизнь оборвалась бы ещё в колыбели, - не дожидаясь приглашения ничьего приглашения и наплевав на все этикеты, которые не могли существовать в заведении подобному этому, Владимир опустился на свободный стул и вперился взглядом в одного из приятелей графа. - Если вы или кто-то из ваших друзей счёл себя оскорблённым, я к вашим услугам.

Приятель графа, щеголеватый корнет в безупречно сшитом мундире, вздрогнул под пристальным взглядом Неверовского, его щёки вспыхнули багровым румянцем гнева. Он судорожно сглотнул, пытаясь совладать с удушающей волной злости, перегородивший горло. Молчание повисло тяжелым, душным полотном, готовым взорваться грозой.

- Что ж, граф, неужели у вас нет слов, кроме тех, что вы воете под гитару? Или ваша храбрость иссякла вместе с последней нотой? - Владимир бросил эти слова, словно плевок в лицо, намеренно подталкивая Шувалова к действию.

Граф поднялся,

- Вы, князь, перешли все границы! - Шувалов поднялся, его лицо исказила гримаса, от которой веяло ледяным холодом. - Я не позволю вам оскорблять ни меня, ни моих друзей! - в голосе звучала неприкрытая угроза, но в глазах всё ещё плескалась нерешительность.

Кабак замер, казалось, даже воздух в прокуренном кабаке затаил дыхание, предчувствуя бурю. Толпа зрителей, словно стая голодных волков, обступила шумный столик, предвкушая кровавое зрелище. Тишина звенела в ушах, словно натянутая струна, готовая оборваться в любую секунду.

- Слова - лишь жалкий щит для тех, кто боится обнажить клинок, - прошипел Неверовский и сделал жадный глоток из бутылки. В его глазах плясали черти, подстрекаемые хмелем и предвкушением скорой смерти. - Но я вижу, граф, ваш меч заржавел от трусости и сомнений.

Шувалов дёрнулся, словно от хлёсткой пощёчины, лицо его налилось кровью. Ярость, которую он так долго сдерживал, вырвалась наружу, словно лава из жерла вулкана, погребая под собой остатки самообладания. Граф сорвался с места, бросившись на противника, как разъярённый медведь. Владимир мгновенно отреагировал, легко уклонившись от удара, но бутыль выскользнула из рук, с грохотом разбилась о пол, и вино брызнуло во все стороны, обагрив всё вокруг рубиновыми каплями, словно кровью. Константин подскочил к Владимиру и схватил его за руку.

- Володя, опомнись! Что ты творишь?! – настойчиво прошептал он, пытаясь привести друга в чувство. Но глаза Неверовского горели безумным огнём, и Сумароков понял, что остановить его уже невозможно. Князь был словно одержим демоном, жаждущим крови, разрушений и хаоса. Ему оставалось только встать плечом к плечу с другом, чтобы разделить с ним грядущую участь.

И кабак взорвался, загудел, как пчелиный рой, грубо потревоженный палкой. В воздух взметнулись кулаки, неся с собой разрушение, со всех сторон полетели проклятья и брань, словно крики ворон.

«Танцуй со мной в аду, граф!» -ликовал Владимир, ощущая, как адреналин бурлит в его венах, смывая остатки хмеля. Он отбивался от яростного натиска Шувалова с отчаянной грацией обреченного. Рядом Константин, вооруженный вилкой, и орудовавший ею, словно шпагой, прикрывал спину друга.

Воздух сгустился от запаха пота, крови и дешёвого вина. В гуще схватки, словно шадюка, из-за спины Шувалова выскочил корнет и полоснул Неверовского острым кинжалом по руке. Кровь хлынула фонтаном, заливая рубашку и пол. Князь взревел от боли и ярости, обернулся и ударил корнета кулаком в челюсть. Тот рухнул без сознания, словно подкошенное дерево. Неверовский, истекая кровью, продолжал сражаться, словно одержимый. В его глазах горел огонь безумия и отчаянной решимости. Он понимал, что его конец близок, но не собирался сдаваться без боя. И вдруг, как гром среди ясного неба, раздался зычный голос певуньи Ягори:

- Довольно! - Голос девушки, словно хлёсткий удар кнута, усмирил дерущихся мужчин, заставив их замолчать и опустить кулаки. Она стояла на столе, точно валькирия над полем брани, её цыганский наряд, алый, как кровь, развевался, словно знамя. В руке она держала медный таз и отбивала им яростный ритм. - Что вы, словно псы, грызётесь из-за кости? Или князю Неверовскому славы мало? Дуэлей не хватает, теперь в кабаке решил потешиться?

Взгляды всех присутствующих устремились к Ягори. В её глазах, чёрных, как бездонный омут, горел огонь. Она спрыгнула со стола с грацией дикой кошки и приблизилась к князю, оставляя за собой терпких аромат трав.

- Князь, в твоих жилах течёт кровь, а не брага! Неужели ты готов променять её на грязную кабацкую драку? - Ягори схватила его за окровавленную руку, словно пытаясь вытащить из пасти бездны. Её взгляд, пронзительный и властный, проникал в самую глубину души. - Твои кости ещё не прожарились на костре судьбы, но ты уже спешишь в ад?! Посмотри на себя, князь, ты накинул себе петлю на шею, собираясь сражаться с червлёным грифом*. Это не твоя судьба князь! Это краденая жизнь и смерь краденая.

Владимир немигающим взглядом посмотрел на цыганку. Страшные вещи говорила шувани**... И откуда только взялись эти знания? Какие бесы нашептали ей это пророчество? Князь Неверовский вздрогнул и, шатаясь, опёрся о стену, оставляя кровавый отпечаток, словно зловещее предзнаменование. В глазах его всё ещё плясали бешеные искры, но в них уже проглядывала усталость загнанного зверя. Граф Шувалов, тяжело дыша, вытирал разбитую губу тыльной стороной ладони, а поверженный корнет лежал у его ног.

_____________

* - на гербе династии Романовых изображен червлёный гриф на серебряном поле.

** - Шувани - цыганская колдунья, дословно «шувани» означает «ведующая».

- Пойдём, я залечу твои раны. И тогда ты поймешь, что настоящая битва ещё впереди, - прошептала певунья, словно заклинание, и повела его по скрипучей лестнице наверх. Сумароков, чертыхаясь, хотел было последовал за ними, но цыганка сверкнула глазами, словно метая молнии. - Оставь нас, граф. Тебя я не звала.

Сумароков удивлённо вскинул брови, но, повинуясь необъяснимой власти цыганки, вернулся за столик. В кабаке вновь забурлила жизнь. Забыв о драке, зеваки принялись обсуждать произошедшее, послышался звон бокалов и нетрезвое пение.

В комнате, куда Ягори увела Неверовского, царила тишина, напоённая ароматом трав и ладана. Полумрак скрывал бедность обстановки, но не мог скрыть дерзкой красоты, которой обладала цыганка, и блеска её черных глаз. Шувани чуть наклонила голову, позволяя князю насладиться её красотой, а затем тряхнула волосами, словно гривой дикой кошки.

- Я знаю, что ты пришел сюда в поисках конца, но твой час ещё не пришел, - произнесла Ягори, бросив в таз с теплой водой пучок дивно пахнущих трав и принимаясь омывать рану. - Твоя душа изранена, как эта рука. Но раны заживут, а шрамы останутся, чтобы напоминать о том, что ты пережил.

Голос цыганки звучал мягко, словно колыбельная. Под её умелыми руками боль отступала, уступая место умиротворению. Неверовский закрыл глаза. Слышно было лишь тихое потрескивание свечи и размеренное дыхание Ягори.

- Жизнь - это река, князь, а ты - лишь щепка в её бурных водах, - продолжала шувани. - Если будешь сопротивляться течению, тебя разобьет о камни. Отпусти себя, позволь реке нести тебя, и тогда найдешь тихую заводь. И помни, покуда гриф парит в небе, щит твой будет крепок, свинец тебя не тронет.

Князь открыл глаза и посмотрел на цыганку. Она уже закончила перевязку, ловко завязав тугую повязку из ткани. В её глазах отражался отблеск свечи, превращая их в два тёмных омута, в которых можно было утонуть.

- Кто ты, Ягори? Вестник рока или… - князь не успел закончить свой вопрос, почувствовав горячие руки девушки под своей рубашкой.

- Тише, князь, не задавай вопросов, на которые не готов услышать ответ, - прошептала Ягори, прижимаясь к нему всем телом, обвивая руками за шею, словно плющом. - Сегодня я - твоя судьба, эхо твоих желаний, князь.

Неверовский, словно зачарованный, смотрел на цыганку, и рука, непослушная воле, потянулась к ниспадающему каскаду её волос, тонула в этой чёрной, как полночная бездна, гриве. Ягори, рассмеялась серебристым смехом, поддалась навстречу и прильнула к его губам. Поцелуй её был исступлённым, жадным, и в этом поцелуе шептали древние ветра, звучал первобытный зов крови, обещание безумно сладостного греха. Её губы были опьяняющим ядом, от которого мутился разум, уступая место первозданному неукротимому желанию. Князь прижал Ягори к себе, словно ища в ней спасение, желая раствориться в этом пламени, найти забвение в её поцелуях. Её тело, гибкое и податливое, отвечало на его объятия, разжигая пламя страсти до нестерпимого жара. Владимир тонул в океане забвения, освобождаясь от терзавших его душу демонов, от боли потерь и предательства, которые, словно стервятники, клевали его сердце. Он не любил, прильнувшую к нему женщину. Не любил, но желал до дрожи в коленях, до потери пульса, а она... Она хотела его! Они не были связаны клятвами и обещаниями, не были обязаны друг другу ничем, кроме этого мига, этого обжигающего танца страсти. И эта ночь была дарована князю, чтобы он вспомнил, что он ещё жив, что его кровь кипит, что сердце ещё способно жить, а живым дозволено многое, даже забыться в объятиях греха.

Глава 13. Червлённый гриф

Владимир утопал в мягком удобном кресле, приютившем в своих объятиях сиротливую беспокойную душу мужчины. Как осторожно вошла в его жизнь новая, еще неокрепшая любовь и вместе с ней вспыхнули алые костры страсти, алчные и ненасытные, готовые заглотить целый мир... В голове князя было туманно, как часто бывает в самом Петербурге, и он уже не пытался очистить свой разум, напротив, туман, словно опиум, одурманивал и лишал не только воли, но и страха. Неверовский сделал обжигающий глоток виски, отчего-то пахнущего клопами, затянулся сигарой, отдающей подвальной сыростью, словно запахом смерти, и вновь бессознательно принялся вертеть на пальце перстень, черпая от своей «святыни» силы, столь нужные, чтобы расставить фигуры по своим местам и, наконец, замкнуть зловещий круг…

«Пока гриф парит в небе, свинец тебя не тронет…», - слова шувани, словно молитва, второй день терзали ум князя. От них нельзя было скрыться, голос цыганки преследовал князя повсюду. Но и дуэль, как рак, была неизбежна! Она состоится и состоится завтра!

«Бежать... скрыться, как крыса, забыть своё имя, лицо, душу… и никогда больше никогда не смотреться в зеркало. Спиться и слиться с пошлой толпой... Отказаться от дуэли и пустить себе пулю в висок… Здесь и сейчас...» - воспалённый взгляд князя упал на пистолет, зловеще поблёскивающий на краю стола. - «Застрелить наследника и предать не только себя, свой род, свою честную фамилию, но и всю страну...». Одна мысль сменяла другую, пока первая ещё не успевала обрести форму и повести за собой. Голова раскалывалась, словно её сдавили железным обручем, но спасительный сон не приходил, пока Владимиру не удалось из хаоса мыслей вырвать одну единственную, вдохнуть в неё жизнь - идею, ради которой можно было умереть. И когда Неверовский с кристальной ясностью осознал, что он должен сделать не только для себя, но главное, для Отчизны, его ум погрузился в тревожный, смутный сон.

Серое, как пепел, утро наступило скоро, слишком скоро не дав ночи унести усталость. Но Неверовский был спокоен и сдержан, словно смирившийся с судьбой смертник, идущий на казнь и проживающий последние минуты своей слишком короткой жизни. Сменив нательное бельё, умывшись и накинув тёплый халат, Владимир, по своему обыкновению, отдал чёткие указания прислуге, потребовал свежую газету и кофе и на полчаса погрузился в чтение светских новостей, отмечая остро заточенным карандашом те заметки и статьи, которые, по его мнению, стоили внимания. Словом, до полудня в доме Неверовских всё шло привычным чередом, но время продолжало свой бег, и вот уже пора было седлать жеребца и скакать навстречу ветру, судьбе и неизбежному.

Встретив с Сумароковым в условленном месте в условленное время и захватив молчаливого доктора, они вскоре оказались на Волковом поле, которое встретило их заснеженной пустыней.

- Однако, где же мой соперник? - нарушил тишину Неверовский после нескольких минут томительного ожидания цесаревича и его секунданта. – Кажется, у его Высочества нашлись важные дела, и он не собирается почтить нас своим присутствием, - в его голосе сквозило деланое равнодушие, но в сердце, словно росток сквозь камень, пробивалась надежда на чудо.

- Вершит дела государственной важности, - отозвался Сумароков. - Или папенька не пустил, что маловероятно. Иначе бы мы сейчас обедали под стражей.

Неверовский усмехнулся, горько и надменно: «Государственные дела… А дуэль, стало быть, пустяк, развлечение для скучающих аристократов?».

В ледяном безмолвии зимней пустыни каждый звук казался оглушительным. Хруст снега под ногами, карканье вороны, и даже собственное дыхание казалось ударами колокола, отсчитывающего последние мгновения жизни. И вот, словно из-под земли, из-за сугробов вынырнула карета. Надежды, как хрупкий лёд, рухнули под тяжестью неизбежности.

- Костя, я рад, что знал тебя, - Неверовский прошел вперёд, мимоходом хлопнув друга по плечу. - Доктор Манн, готовьте свои орудия пыток. Сегодня они вам понадобятся, - обратился он к почтенному господину с небольшим кожаным саквояжем, устало потиравшему глаза.

В этот миг, когда противник, подобно року, приближался к нему, Владимир остро осознал, что готов был ждать Александра вечность. Сейчас он желал повернуть время вспять, исправить все ошибки, словно незатянувшиеся раны, и никогда более их не повторять.

На приветствие князя Ромодановского, взявшего на себя роль секунданта противной стороны, Неверовский ответил сдержанным кивком, хотя знал Сергея Александровича достаточно близко, чтобы при других обстоятельствах горячо пожать ему руку.

- Господа, вы опоздали более чем на допустимые пятнадцать минут, - сухо отрезал Владимир, словно цитируя Евангелие, - и дальнейшее промедление приведёт к тому, что я опоздаю на обед к Волконским, что было бы крайне невежливо с моей стороны.

- Извольте приступить, – сквозь зубы процедил наследник, не удостоив князя даже мимолётным взглядом.

Неверовкий обернулся к Константину и попросил его начинать скучную, но обязательную процедуру проведения дуэли. После того как оба противника изъявили готовность драться, оставив надежды на примирение, кинули жребий. Первым, по воле слепого случая, стрелял Владимир, затем право выстрела переходило к престолонаследнику. С этого самого момента дуэль стала неизбежной, а секунданты, словно заведённые куклы, монотонно и бездушно повторяли условия поединка. Затем секунданты отмерили оговорённые ранее шаги, воткнули свои клинки в землю в исходных точках, словно метки на могиле, и вернулись к дуэлянтам, хранившим мёртвое молчание.

Ромодановский, с выражением скорбного раскаяния на лице, протянул цесаревичу коробку с пистолетами. Александр опробовал их и, похвалив выбор оружия, указал на тот пистолет, из которого намерен был отправить врага в вечность. Сергей Александрович ещё раз проверил пистолет и, зарядив его, подал наследнику престола. Сумароков выполнил ту же зловещую процедуру и вручил пистолет Владимиру.

Неверовский, хотя ему и казалось, что за последние часы он обрёл бесстрашие, ощутив холод метала, вздрогнул. Он почувствовал себя марионеткой в руках судьбы, обречённой плясать под её ледяную дудку смерти. В этой заснеженной пустыне, на краю пропасти между жизнью и смертью, он чувствовал себя до жути живым.

«Быть или не быть, вот в чём вопрос», - пронеслось в голове Владимира, и он с горькой усмешкой подумал о том, что для него вопрос звучал иначе: «Жить ли, предав всё, или умереть, сохранив честь?»

Скинув пальто, князь последовал к своему месту. Тридцать шагов разделяли двух соперников, словно тридцать ступеней к вратам ада, и одно короткое мгновение, которое потребуется пуле, чтобы преодолеть это расстояние и вонзиться в мягкое податливое тело. Владимир, который ещё несколько часов назад был уверен в своей правоте, дрогнул, его вера пошатнулась, и в голове тихим шепотком пронеслись все прежние сомнения. Неверовский смотрел на Александра и не мог заставить себя поднять руку, чтобы выстрелить. Простые движения, отточенные и проверенные в боевых сражениях, многочисленных тренировках и дуэлях, - всё это словно происходило с другим человеком, и сейчас Владимир ощущал себя маленьким мальчиком, который не подготовился к уроку.

«Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас...» - мужчина ещё раз, в сотый, тысячный раз напомнил себе, что он офицер, что честь и достоинство для дворянина превыше всего, но какое-то смутное слово прожигало его грудь, и хотелось заплакать, зарыться лицом в юбку матери, прося о защите.

«Какой смешной анекдот», - Неверовский нервно улыбнулся и, словно повинуясь чужой воле, поднял руку.

Точные уверенные движения, ни один мускул не дрогнет, выстрел в цель... пуля летит навстречу обнаженной душе, готовой встретиться с Богом... Алые капли, словно рубины, обагряют белоснежный, девственный снег... Обрывается жизнь, маленький сосуд, посланный небом на землю для свершения какой-то сверхмиссии, распадается на молекулы...

«Измена!» - именно это слово обжигало грудь князя, словно раскаленное железо. Он открыл глаза, по-прежнему видя перед собой ужасающе спокойное лицо Александра.

- Я, присягал на верность и клялся перед Всемогущим Богом, что буду служить своему Отечеству до последней капли крови, - Владимир расправил плечи и устремил свой взор к небу, вдыхая морозный воздух и ему казалось, что он еще никогда не был столь пьянящим, а небо столь чистым и безграничным...

«Пока в небе парит червлёный гриф…»

- Костя, передай мои извинения Волконским. Боюсь, сегодня я не попаду к ним на обед, - Владимир улыбнулся той самой улыбкой, которая выражала презрение ко всем окружающему.

«Чему быть, того не миновать», - мужчина слился с пистолетом, и огнестрельное оружие стало продолжением его руки. Один выстрел, короткий и оглушающий, режущий пространство, обрывающий вместе с жизнью и все проблемы...

Перед глазами князя пронеслась вся его жизнь. Он отчётливо вспомнил каждую чёрточку на лице покойной матушки, почувствовал тепло её рук, узнал её запах и вдохнул почти забытый аромат ладана и ромашки. А вот он, мальчишка-сорванец, что есть мочи удирает от сурового учителя, пряча смех в ладонях. Вот - в строю однополчан, и знакомые лица друзей, словно высеченные из гранита, вечные. Но сердце замерло перед последним видением - бледное лицо, словно лик ангела. Она склонила свою голову над раскрытой книгой, тонкая спина чуть согнута, в глазах стоят слёзы. Она кажется спокойной, но предательские пальчики нервно мнут кружевной платочек, выдавая тревогу в душе. Владимир желал было прикоснуться к шёлковым волосам, но тонкая нить граней вдруг оборвалась и острая боль, подобно клинку, слепящей искрой полоснула висок.

Судьба, ревностно оберегающая свою игрушку от вражеских пуль, лютых морозов, голода, жажды и на этот раз послала ангела-хранителя отвести смертельный свинец, оставив на лбу князя лишь алый след. Неверовский охнул, судорожно глотая холодный, обжигающий лёгкие, воздух. Он не мог осознать чуда своего спасения, ведь звук выстрела всё ещё звенел в его ушах. Не выпуская из ослабевшей руки пистолет, он пытался стереть с лица кровь, но она застилала глаза багряной пеленой, забивалась в ноздри и рот липким, горячим потоком, стекая за воротник. Облегчение пришло в обличье ледяного прикосновения, когда кто-то приложил к рассечённому виску горсть холодного снега, а другая сильная рука вырвала из его непослушных пальцев оружие. Сквозь гул в голове пробивались обрывки фраз, словно эхо из далёкого мира.

«Лёгкая царапина… повезло… рубашка заговоренная…». Заговоренная! Пьянящая мысль, пульсировала в мозгу, разгоняя мрак, и князь устало улыбнулся: он будет жить! Пророчество цыганки сбылось - «Покуда гриф парит в небе, свинец тебя не тронет…».

Но гриф, словно дьявол, ухмыльнулся в ответ.

- Господа, я прошу вас разойтись! Ещё не все выстрелы были совершены, - рука цесаревича с силой сжимала заряженный пистолет.

Сумароков, словно верный пёс, зарычал, готовый грудью встать на защиту друга. Его глаза метали молнии, а в голосе слышалось первобытное, звериное негодование.

- Довольно крови! Эта дуэль изначально не должна была состояться!

Слова графа утонули в ледяном безразличии Александра:

- Право есть право! Дуэль должна быть доведена до конца.

- Ваше Высочество, умоляю! Кровь смыла все обиды! Разве недостаточно? - с дрожью в голосе заговорил Доктор Манн, всё это время наблюдавший за происходящим с холодным профессиональным цинизмом.

- Оставьте, доктор. Его Высочество задолжал мне выстрел!!! - Неверовский неловко оттолкнул от себя секундантов, чтобы не подвергать их опасности и позволить Александру совершить свой выстрел. - Наш будущий Император получит то, что требует!

Над Волковым полем повисло Второе мгновение тишины. Лицо Александра оставалось бесстрастным, когда его рука резко поднялась в воздух, и тишину разорвал выстрел, произведенный в никуда. Владимир оглянулся на стаю птиц, испуганно сорвавшихся заснеженных веток деревьев и устремлявшуюся ввысь, туда, куда была послана вторая пуля – в бездонную синеву небес.

- Все выстрелы совершены, - бесцветным тоном произнес Александр, подавая пистолет Ромодановскому. - Для всеобщего блага будет лучше, если произошедшее здесь никогда и никем не будет вспоминаться. - Выразительно окинув доктора Манна взглядом, Александр обратился к Владимиру. – Хотя забыть будет сложно. Особенно ваш поступок! Рисковать своей жизнью достойно лишь во благо Империи и Государя. К сожалению, сегодня мы забыли эту истину. А уж стрелять себе в висок мне назло… Хотя, может быть, в ваших глазах, этот поступок был жестом мученической доблести… В любом случае, это было совершенно лишним. Я не желал вам смерти, - в голосе цесаревича проскользнули ноты усталости и грусти. - Признаюсь, я сожалею, что всё обернулось подобным образом. Если бы можно было вернуть время... Впрочем, что теперь об этом говорить? Главное – все мы, как ни странно, остались живы. И, если судьба и дальше будет к нам благосклонна, то это безрассудство не будет иметь никаких последствий.

Неверовский тихо выдохнул, словно из груди выпустили дух, и опустил взгляд. Обжигающий стыд разъедал его изнутри. Он осознал, сколько слов, исполненной непростительной глупости, сорвалось с его уст, сколько ослиного, непробиваемого упрямства было в его желании распрощаться с жизнью. В этой ситуации Александр, этот юнец, оказался мудрее его. «Мальчишка!» - как презрительно окрестил его Владимир в своих мыслях, говорил о простых истинах, о которых позабыла гордая тщеславная душа князя, и ему нечем было ответить. Если бы он был девицей, то бросился бы к ногам Великого князя, осыпая его руки поцелуями, не забывая про слова благодарности. Но что оставалось делать ему, человеку, бросившему вызов престолонаследнику, в чьих мечтах лелеяла расправа за дерзкую выходку выскочки, посмевшего посягнуть на то, что принадлежало ему, князю Неверовскому?

- Сергей Александрович, нам пора. Моё долгое отсутствие во Дворце может породить ненужные кривотолки. Прощайте, господа.

Владимир ответил учтивым кивком на прощание Александра, уже удаляющегося в сторону экипажа в сопровождении своего секунданта. Сейчас он уедет и уж тогда можно будет проронить одинокую мужскую слезу то ли от облегчения, то ли от съедающего чувства стыда и позора.

- Всё кончено, - прошептал князь, принимая из рук Константина пальто.

- Выпить бы, - выдохнул Сумароков и, наконец, выдавил из себя рассеянную улыбку.

- Да, не мешало бы выпить и… отметить – эхом отозвался Неверовский. Ему нужно было забвение, чтобы заглушить голос совести, терзавший его душу. Он смотрел вслед удаляющемуся экипажу, понимал, что ему ещё предстоит искупить свою вину, доказать, что он достоин милости, дарованной ему цесаревичем. И он поклялся себе, что его жизнь будет посвящена служению Отечеству, служению Государю. Он поедет на Кавказ и докажет, что достоин носить имя князя Неверовского, а позорная дуэль станет лишь горьким уроком, напоминающим о том, как легко потерять себя в лабиринте гордыни.

Глава 14. И над вершинами Кавказа изгнанник рая пролетал… ( из поэмы «Демон» Михаила Лермонтова)

Кровавая карусель кавказской войны кружилась уже более двух десятков лет, фортуна переменчиво улыбалась то одной, то другой стороне. Российская империя год за годом бросала в пасть южных земель золото и жизни, стремясь обуздать неукротимый нрав горцев и защитить свои рубежи от их разорительных набегов. Ручейки офицеров стекались на Кавказ, сливаясь в грозную царскую армию, и в этом людском водовороте оказался и князь Владимир Андреевич Неверовский. Прибыв в крепость Грозную, он поступил в распоряжение генерал-адъютанта Павла Христофоровича Граббе. Всю зиму его полк усмирял беспорядки, возбуждённые аварцами. Весной они бились на Хубарских высотах. А в мае они выступили к крепости Дарго, с намерением нанести сокрушительный удар по сердцу имамата, главному опорному пункту.

Древние, словно старцы, лиственные леса простирали свои зеленые руки к небесам, где парили гордые свободные орлы. Небо после затяжного холодного дождя, наконец, просветлело. На смену сырости пришла нестерпимая жара. Солнце, раскалённое добела, жгло землю, и воздух дрожал от духоты. Жажда, подобно ненасытному зверю, терзала горло и разум. В воздухе, настоянном на хвое и смоле, витала обмачивая умиротворяющая тишина. Неверовский нутром чувствовал, что за девственными лесами, не тронутыми топором, словно тени, прячутся проворные горцы, готовые в любой момент обрушиться на длинную колонну, и вновь исчезнуть. Конь под Владимиром споткнулся, тяжело переступая уставшими ногами, и князь ободряюще похлопал Барса по шее. Жеребец ответил тихим ржанием и, угрюмо склонив голову, продолжил путь. Поход доился третьи сутки, кони и лошади устали, но упорно брели в сторону гор. Впереди, сквозь кружево листвы, уже начинали маячить скалистые вершины, где, словно в каменном гнезде притаился аул. Дарго… это слово звучало набатом в голове. Крепость, где сплелись амбиции имама Шамиля и кровь царских солдат.

- Тебе, Кавказ, суровый царь земли,

Я посвящаю снова стих небрежный.

Как сына ты его благослови

И осени вершиной белоснежной, - всплыли в памяти стихи Лермонтова.

Взгляд Неверовского скользил по застывшим в безмолвии деревьям, словно пытаясь прочесть в их коре историю этой земли, написанную кровью, слезами и песнями:

- Эта красота скрывает клыки.

- Верно, князь, - отозвался из-за спины голос старого казака Ивана Золотова, ехавшего чуть позади, - Кавказ - это волк в овечьей шкуре. Ласков на вид, да зубы остры.

Неверовский усмехнулся, не отводя взгляда от леса. Что-то тревожное нарастало в его сердце, сдавливало грудь тисками, царапало и кусало, подобно горцам, постоянно совершавшим набеги и отщипывающим по кусочкам от царской армии.

Внезапно тишину разорвал пронзительный крик птицы, перешедший в суматошное щебетание. Сотник Золотов мгновенно насторожился, приложив руку к козырьку папахи:

- Не к добру это, князь. Птица не просто так кричит.

Неверовский кивнул, чувствуя, как напряжение разливается по венам. Он выпрямился в седле, и в его глазах засверкала сталь. Владимир окинул взглядом колонну солдат, утомлённых долгим переходом, их лица, опалённые солнцем и ветром, выражали усталость и настороженность. И тут из леса донеслись первые выстрелы. Началось…

Стреляли отовсюду: с деревьев, из балок, из-за поваленных платанов. Пули свистели над головами, вгрызаясь в деревья, поднимая фонтаны земли, поражая людей и лошадей. Неверовский ощутил резкую боль в плече, но проигнорировал её, как игнорируют укус комара в момент смертельной схватки.

- За мной! - взревел князь, выхватывая из ножен шашку, чье лезвие блеснуло в полуденном солнце, словно усмешка смерти.

Навстречу, с дикими криками, сдвинув шапки на выбритые затылки, неслись рассвирепевшие чеченцы. Подобно диким хищным барсам, они бросались вперёд, на цепь колоны, оставляя на телах солдат смертельные раны и тут же падали сами, пронзённые русским штыком. Барс, словно пробуждённый от долгого сна, ринулся вперёд, обрушивая своё недовольство на горцев. Под его копытами трещали кости, а крики людей тонули в рыке зверя. Неверовский рубился, словно одержимый, его шашка описывала в воздухе смертоносные дуги, отправляя врагов в объятия вечного покоя. «Какая разница, где умирать, – пронеслось в его голове, - если смерть служит благому делу?»

Золотов, словно тень, следовал за Неверовским, его верный кинжал плясал в руке, готовый в любой момент вонзиться в плоть врага.

- Бей гадов, ребята! За Веру, Царя и Отечество! - его голос, словно раскат грома, разносился над полем боя.

Битва закипела, словно адский котел, в котором смешались ярость, страх и отчаяние. Горцы, словно демоны, продолжали выскакивать из-за деревьев, оттесняя русских солдат в Кажелыковский овраг. Раздался крик Граббе, приказавшего разворачивать пушки, и тут одновременно грохнуло справа и слева. Неверовский обернулся. Горели повозки с ранеными. Огонь принялся алчно пожирать всё на своем. В воздухе запахло горелой плотью. Раненые закричали в агонии, их голоса смешались с треском горящего дерева, беснующимися криками горцев, диким ржанием лошадей создавая какофонию смерти. В воздухе запахло горелой плотью. Неверовский почувствовал, как его сердце сжалось от боли и бессилия. Он видел лица солдат, искаженные ужасом, их глаза наполненные отчаянием. Неверовский чувствовал усталость, но не сдавался. Каждый взмах шашки был актом отмщения за павших товарищей, за исковерканные судьбы, за кровь, пролитую на этой проклятой земле. Он знал, что должен выстоять, должен продержаться до конца во славу русского оружия.

- Умрём, но не отступим! - выкрикнул Золотов, но его слова утонули в оглушительном взрыве.

Барс, вскинувшись свечкой, дико заржал, извергая из пасти кровавую пену, словно проклятия. Владимир потерял равновесие и упал. В небо потемнело, растворяясь в багровом мареве. Он почувствовал, как его тело пронзает острая боль. В ушах зазвенело, словно ударили в колокол. Неверовский попытался пошевелиться, но безуспешно. Тяжесть коня, в предсмертной агонии продолжавшего бить копытами землю, давила на грудь, не давая вздохнуть. Сознание стало угасать.

- Не сдавайся, князь, - над Неверовским склонилось изборожденное шрамами и морщинами лицо Золотова. - Не смей умирать! Ты нам нужен! - Шептал он, словно молился. Но его слова утонули в грохоте битвы.

- Прощай, друг! - просипел Владимир, закрывая глаза, отдавая свой разум во власть карусели счастливых воспоминаний и хороводу дорогих лиц. И вдруг, сквозь пелену смерти, пробился луч света, тёплый и ласковый, словно нежное прикосновение матери. Неверовский почувствовал, как чьи-то сильные руки приподнимают его, освобождая из-под мёртвого груза Барса. Золотов, окровавленный, с лицом, измазанным гарью, тащил его прочь из пекла, вырывая из лап смерти. В этот момент раздался сигнал горна. Русская кавалерия, развернулась и лавиной обрушилась на врага, защищая раненых и даруя им путь к отступлению.

Очнулся князь в шатре, укрытый грубым солдатским одеялом. В голове звучал гулкий набат, а в ноге поселилась острая, пульсирующая боль. Возле него, словно верный пёс, с перебинтованной рукой сидел Золотов.

- Жив, курилка! - прохрипел казак, увидев, что князь открыл глаза.

- Жив… пока, - отозвался Неверовский. Подняться он не мог, каждая мышца отзывалась мучительной судорогой. Лишь взгляд его, вобравший в себя всю боль и безнадежность минувшего сражения, блуждал по скромной обстановке шатра.

Золотов по-отечески улыбнулся и протянул князю флягу. Владимир сделал глоток обжигающей водки, чувствуя, как живительная влага разливается по телу, разгоняя окоченение. Сквозь тонкую ткань шатра доносились приглушенные голоса, то и дело прерываемые стонами раненых.

- Что ждёт нас впереди, Иван? - тихо спросил Неверовский.

- Впереди, князь, путь, усыпанный костями и слезами. Дарго мы не взяли. Шамиль, ускользнул. Мы отступаем… - казак помрачнел, взгляд его, обычно лучистый, потух, словно догорающий уголёк. Он помолчал, словно собираясь с духом, и добавил: - Но для тебя, князь, война окончена.

Неверовский горько усмехнулся, глядя в постаревшее лицо Ивана, ставшему ему на Кавказе другом и братом. Слова были излишни. Это была не первая его военная кампания и не первое ранение. Но среди них есть и такие, которые не позволят больше воевать.

- Куда теперь? - прошептал он в пустоту, но Золотов услышал, как если бы князь прокричал.

- В госпиталь, князь, в госпиталь. Доктора залатали тебя, как старый лапоть. Видно не судьба тебе здесь костьми лечь. Жив будешь, а там видно будет. Господь милостив.

Глава 15. Тишина спасает от лишних слов

Пальцы Владимира легко скользили по холодной слоновой кости клавиш, извлекая из глубин рояля мелодию романса, воспевающего красоту и силу первой любви. Ни петь, ни играть Неверовский не любил, первого - не умел, второго - стеснялся. Но лето, проведённое в деревне после возвращения с Кавказа, всколыхнули в его сердце те чувства, которые когда-то буйно плескались юношеской душе. Тогда он был поэтом, слагал пылкие вирши, отправлял трепетные послания дамам и мечтал о подвигах, совершаемых во имя любви. Теперь же, оставив право воспевать юных дев безусым юнцам, он и не помышлял о былом. Но осенний пейзаж за окном, робкий шёпот медовых листьев, серое небо, затянутое хмурой пеленой облаков, похожих на клочья ваты, - всё это заставило Неверовского, ещё в поместье, вспомнить забытые уроки музыки и открыть крышку черного рояля. И даже вновь оказавшись в Петербурге, во власти столичной суеты, желание прикоснуться к клавишам не отпускало Владимира, и он вновь терзал инструмент, терзая и собственное сердце.

- Владимир Андреевич, вам чаю куда подавать? Может пышек… - Глаша, словно тень, несколько минут неслышно стоявшая за дверью, приоткрыла дверь. Как и все слуги в доме, она была встревожена переменой, случившейся с князем, но больше всего её пугала холодность и раздражительность, с которыми он теперь к ней обращался.

- Ступай, - прервал её князь, словно обрубил, - не надо никакого чая.

- Но вы сами же велели… - сминая руками полотенце, попыталась было напомнить Глаша о недавнем распоряжении, но тут же наткнулась на тяжёлый, словно свинцовый взгляд барина.

Обиженная девушка удалилась, твёрдо уверенная в том, что на Кавказе барину повредили не только ногу, но и рассудок. «Умом тронулся, – шепнула она кухарке, – того и гляди, стульями кидаться начнёт, а то и пристрелит кого! Смотрит страшнее самого чёрта!»

Выпроводив девушку, Владимир с глубоким вздохом, полным невыразимой сердечной тоски, оторвался от чёрно-белых клавиш и вновь взял в руки лист бумаги, на который ровными строчками ложилось послание той, которую он в очередной раз оставил без объяснений, сбегая на войну. И хотя слова казались ему лишними, Елене должно быть требовались эти ненаписанные, невысказанные строки извинения. Пришло время исправлять ошибки, как бы тяжело это ни было. Неверовский устало провёл двумя пальцами по глазам, смыкая их на переносице, надеясь изгнать из своих мыслей светлый образ княжны. Но её лик представал чистым и ясным, словно у ангела, и казалось невозможным отгородиться от него даже сомкнутыми веками. В приступе отчаяния Владимир безжалостно скомкал душистый листок с неоконченными словами. Долго, с безучастным видом, он смотрел на бумажный комок в своей руке, словно на символ своей смятой жизни. Когда он, наконец, очнулся от оцепенения, мышцы его тела были напряжены до предела, а на сжатой руке вздулись вены. Князь усмехнулся кривой усмешкой и небрежно бросил скомканный лист на крышку рояля. Тот, словно живой, покатился по лакированной поверхности и, постояв на самом краю, бросился вниз, на пол.

«Как символично», - промелькнуло в голове у Владимира. Ступив ногой на бумажный ком, словно попирая свои чувства, он, тяжело прихрамывая на левую ногу, подошел к окну. Рана ныла, терзая его днём и ночью, но ещё сильнее изнывало сердце, которое неустанно ворошило душу, не давая забыть о событиях девятимесячной давности – о роковой дуэли с наследником.

За окном открывался унылый осенний пейзаж – осень, устав от своего буйства красок, сбросила золотой наряд, обнажив свою уродливую наготу, и в ожидании серебряного покрывала зимы, демонстрировала голые, корявые стволы деревьев. Время, неумолимое и безжалостное, продолжало свой бег, и Владимир понимал, что ему требовалось либо ответить на письмо князя Григория Вяземского, либо нанести визит, которого тот настойчиво требовал. Неверовский отстукивал нервный ритм пальцами по подоконнику, словно отмеряя время, пока не заныло раненое бедро, требуя покоя. Покой требовался и душе, которая молила откинуть гордость, все сомнения и прислушаться к совести, вопившей о том, что каждый благовоспитанный и достойный чести человек обязан нанести визит и, наконец, объясниться, и с невестой, если она такой еще считалась, и с её семейством.

И вот, по прошествии нескольких часов, Владимир стучался в двери особняка господ Вяземских, прося слугу доложить о своём визите. Князя Григория Петровича дома не оказалось, и посетителя попросили подождать в комнате на первом этаже. Опираясь на трость, ка на верного друга, Неверовский неспешно прошёл к столику, на котором одиноко лежала неоконченная работа по вышиванию бисером. Рисунок на ткани изображал цветы, и князь, движимый любопытством, взял работу в руки. Подушечкой большого пальца Владимир поглаживал рисунок, ощущая прохладу стеклянного бисера и его неровность. Ему захотелось представить, кто из дочерей Григория Петровича взялся за эту кропотливую работу, и больше всего ему хотелось верить, что рукоделие принадлежит Елене Григорьевне.

Едва переступив порог гостиной, Элен увидела высокую статную фигуру князя Неверовского. Он стоял к ней спиной, опираясь на трость, и казался воплощением печали. Два желания, отчаянно противоречивых друг другу, поднялись в душе княжны: желание убежать, скрыться, пока он не заметил её, и совершенно неожиданное и пугающее желание увидеть его лицо. Не в силах принять решение, она замерла в дверях.

- Всё никак не могу её закончить, - голос, едва слышный, словно шепот, сорвался с её губ, когда она прикрыла за собой дверь. - Здравствуйте, Владимир Андреевич, - сердце её трепетало в груди, а в голове вертелись тяжелые мысли из-за чувства стыда, лжи и недомолвок. Как много глупостей она совершила и как много людей могли из-за этого пострадать.

Неверовский ощутил присутствие княжны Вяземской задолго до того, как она заговорила. Когда же её тихий голос прозвучал, это было подобно удару молнии, пронзившему его насквозь, от макушки до пят. Обжигающая боль в сердце заставила его выпрямиться, рука его дрогнула, и, чтобы обуздать эту предательскую слабость, Владимир с силой стиснул рукоять трости, впиваясь пальцами в холод резной слоновой кости.

- Рад видеть вас в добром здравии, - произнес он медленно, возвращая вышивку на столик, словно прятал улики преступления. На мгновение он прикрыл глаза, и, вздохнув полной грудью, повернулся к княжне.

Элен не ответила, лишь опустила глаза, пряча в их глубине бушующее море чувств. Она боялась, что малейшее слово, неосторожный взгляд, предательский вздох, выдаст её с головой, обнажив перед мужчиной ту бездну боли и разочарования, что накопилась в её сердце за месяцы разлуки. Наступило долгое неловкое молчание. Оно повисло в комнате, словно зловещее облако, и, растягиваясь всё шире, грозило превратить окружающий мир в безвременный вакуум. Казалось, реальность померкла, оставив лишь одну княжну Вяземскую живой и настоящей. Владимир жадно вглядывался в её черты, отмечая малейшие изменения, произошедшие с ней за последние девять месяцев. Он отметил, что её лицо слегка осунулось, но это придало ей больше очарования, она стала ещё совершеннее и прекраснее. Сейчас княжна Вяземская напомнила ему другой далёкий, туманный образ, олицетворяющий чистоту. То было в прошлом, но это прошлое продолжало диктовать ему те же роковые ошибки... Владимир понял, что хочет быть для княжны не просто тенью мимолётного увлечения, а чем-то большим, значимым. А значит, ему нужно сделать нечто большее и сказать гораздо больше, чем пустые извинения.

- Я пришёл, чтобы объясниться, - наконец произнёс он, с трудом подчиняя непослушный голос.

- Объясниться? - прошептала Елена, и голос её звучал как сломанная флейта, из которой вырвался лишь жалобный стон.

- Я знаю, что поступил подло, - Неверовский отвернулся к окну, словно не в силах вынести её взгляда. - Я вновь уехал, не объяснившись ни с вами, ни с вашим батюшкой, но я, право думал, что после случившегося вы больше не считаете себя…

- О нет! – воскликнула Элен, резко подняв на Владимира глаза, полные обжигающей боли. - Вы ошибаетесь, Владимир Андреевич. Это не ваша вина!

- Елена Григорьевна, - её имя сорвалось с его губ, словно горячее дыхание, обжигая изнутри. - Можете не объяснять, я понимаю, что отказать наследнику…

- Нет, нет! Вы думаете совсем не то! - В глазах княжны сверкнули слёзы. Владимир протянул руку, повинуясь порыву коснуться её щеки, ощутить шелковистую нежность кожи, но остановился на пол пути, словно наткнувшись на невидимую стену. - То, что вы видели - это была игра, фарс, понимаете? Ваша дуэль была совершенно бессмысленной…

- Фарс? – теперь наступила очередь Владимира переспрашивать, словно он оглох и нуждался в подтверждении. - Но зачем?

Элен отвернулась к окну, за которым начинался дождь, словно природа скорбела вместе с ней, оплакивая её разбитые надежды. «Зачем?» - эхом отозвалось в её голове. Затем, чтобы прекратить ухаживания назойливого жениха, затем, чтобы не стать разменной монетой в брачной игре, которую затеяли их отцы, затем, чтобы избежать брака по расчету. Она знала, что её молчание - это острый клинок, безжалостно пронзающий душу князя, но произнести правду было невыносимо.

Неверовский подошел ближе, чувствуя запах её духов - терпкий аромат увядающих роз. Или это было отголоском воспоминания о другой встрече, сулившей боль и разлуку? Владимир ухватил Елену за плечи, заставляя повернуться к себе лицом. В её глазах, полных слёз, он увидел отражение собственной боли.

- Я устал от загадок. Устал от недомолвок и лжи. Я хочу знать правду, какой бы горькой она ни была.

Княжна продолжала молчать, стиснув зубы, словно пытаясь удержать рвущийся наружу крик. Её молчание было красноречивее любых слов. Это было признание вины. Неверовский отпустил её плечи.

«Итак, всё это было ложью, лишь умело разыгранной пьесой?» - мысль, словно ржавый гвоздь, впивалась в сознание. Вся сцена дуэли, въевшаяся в его памяти свинцовыми штрихами, вдруг расплылась, превратилась в дешёвый балаган, где он сыграл роль шута. Мужчина устало провёл рукой по глазам, собираясь с мыслями.

- Выходит, моя кровь, моя боль и моя поломанная жизнь - всего лишь цена вашей маленькой комедии, которую вы разыграли с цесаревичем? - прорычал он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Элен отшатнулась, словно от удара. Слёзы тихо покатились по её щекам.

- Нет, Владимир Андреевич, это не так! Я никогда не хотела причинить вам вред. Я лишь хотела… защитить себя. Но я совершила чудовищную ошибку, я признаю это, - в отчаянии выкрикнула она, пытаясь дотянуться до него. - Простите меня!

Услышав слова раскаяния, Неверовский поморщился, словно от физической боли, но тут его взгляд скользнул по лицу Елены, полному неподдельной боли, и в сердце, исхлёстанном ревностью и обидой, вдруг пробился слабый росток сочувствия. Он подошёл к ней, бережно взял её лицо в ладони и кончиками пальцев вытер слёзы с её щёк, словно собирал драгоценные капли росы.

- Я прощаю вас. - В голосе, как и в глазах, больше не было гнева, лишь глубокая печаль. - Вы вправе были защищать себя. Я действительно воевал с вами, словно вы были моим самым злейшим врагом. Но вся моя борьба была тщетной. Я думал… я надеялся больше никогда вас не увидеть, но вопреки моей воле, вновь стою перед вами. И я не вправе, но всё же смею… - речь князя оборвалась. В комнату вошел лакей, разрушив хрупкое очарование интимного момента.

- Барыня, к вам князь Феликс Феликсович Юсупов пожаловали, - прозвучал его голос, бесцветный, безучастный и деловитый.

Неверовский отпустил лицо Елены, словно драгоценность, которую не смеет больше держать в руках. Взгляд девушки метнулся от Неверовского к лакею, словно птица, мечущаяся в клетке. Имя Юсупова прозвучало похоронным колоколом, погребающим надежды на откровенность. Она почувствовала, как ускользает последняя связующая нить с Владимиром. «Сейчас или никогда», – пронеслось в голове княжны отчаянным призывом к действию.

- Скажите, что я занята, - с трудом проговорила она, пытаясь придать голосу твёрдость, но он предал её, дрогнув, как осенний лист на ветру. - Скажите, что приму его позже, - торопливо добавила она, словно боясь передумать.

Неверовский молча наблюдал за Еленой с болезненной отстранённостью, словно всё происходило не с ним, а с другими людьми. За широкой спиной лакея он заметил служанку с пышным букетом алых роз и корзиной, полной спелых фруктов.

Лакей удалился с церемониальным поклоном. Служанка, безмолвной тенью, поставила букет и корзинку на столик, после чего, так же тихо, исчезла, унося с собой призрачную надежду на воссоединение душ. Елена повернулась к Неверовскому, в глазах плескались отчаяние и мольба. «Не уходите, прошу вас, выслушайте меня до конца», - безмолвно кричали они, но голос молчал, скованный страхом.

- Вам следует принять князя, - тихо произнёс Владимир, - Феликс Юсупов - достойная партия, блестящий жених. Вы будете сиять в его лучах, как бриллиант в дорогой оправе.

В его словах не было ни упрёка, ни сарказма, лишь вселенская усталость и горечь утраты. Элен почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мир сузился до лица Неверовского, в котором она больше не видела ни любви, ни надежды, только зияющую пустоту и ледяное разочарование.

- Это не так! - вырвалось у неё. - Я не хочу этого брака! Я… я… - слова застряли в горле, словно кость, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть. Она металась по комнате, и заламывала руки силясь найти в себе силы и смелость признаться, но вновь раздался настойчивый стук в дверь. Мягкий, бархатный голос Юсупова пронзил тишину:

- Елена Григорьевна, я знаю, что вы здесь. Позвольте мне войти.

Неверовский отвернулся и направился к двери.

- Я ухожу, княжна. Прощайте, и да пребудет с вами счастье, - слова его прозвучали холодно и отстранённо.

Дверь распахнулась, впуская в комнату князя Феликса Юсупова. Одетый с безупречным вкусом, мужчина источал надменное спокойствие и уверенность в себе. Его пронзительный взгляд скользнул по фигуре Неверовского, словно взгляд хищника, оценивающего чужака на своей территории. Владимир, не дожидаясь приветствия, лишь слегка склонил голову в учтивом поклоне и, не проронив ни слова, исчез за дверью. В шлейфе его уходящей фигуры Элен почувствовала запах горькой полыни и невысказанной любви.

Глава 16. Обещанный сюрприз

Лишь откинувшись на бархатную спинку кареты, Владимир ощутил, как отступает напряжение, и на лице его появилась чёткая тень усталости. Глубокие морщинки меж бровей выдавали его недовольство собой и всем миром. Князь с силой надавил пальцами на веки и выдохнул с тяжелым стоном загнанного зверя. В голове шумело, как тогда, во время боя, перед тем как Барс, встав на дыбы, принял свинцовую пулю вместо хозяина. Червлённый гриф парил, и князь Неверовский по-прежнему оставался неуязвим, старуха с косой в очередной раз не смогла забрать его жизнь, но унесла с собой жизнь боевого товарища и друга. Смерть коня Владимир переживал сильно, боль утраты терзала сердце острее любой сабли.

- Барин, куда прикажете?

- Домой! - бросил Неверовский в ответ, словно отрезал.

Улицы проплывали мимо, словно размытые картинки, написанные неумелой рукой художника. Каждая выбоина, каждая кочка отдавалась болезненным эхом в сердце. Он вдруг представил, как Элен, возможно, уже сейчас, утопает в светских комплиментах Юсупова, как её улыбка озаряет его лицо, обрамлённое игривыми кудрями. В этой шахматной партии победа и трофей достались закулисному игроку. Эта мысль вонзилась в сознание отравленной иглой. Запах увядающих роз, навязчиво преследовавший князя на протяжении визита, теперь казался похоронным благовонием, оплакивающим его утраченную любовь. В очередной раз розы увяли… Неверовский зажмурил глаза, пытаясь изгнать из памяти образ Елены. Но стоило исчезнуть одному лицу, как на смену ему явилось другое. Ангел с серыми, полными тихой грусти глазами и кроткой, всепрощающей улыбкой. Она не упрекала его, даже тогда, когда он оставил её одну в саду, где тихо умирали розы и их любовь, погубленные его эгоизмом. Владимир судорожно сжал рукоять трости, сдерживая ярость, вырезанная львиная голова впилась в ладонь. Его охватило безумное желание разнести в щепки эту проклятую карету, вырвать двери, сбросить кучера и, схватив поводья, умчаться прочь, навстречу шторму, ветру, дождю… Но разве можно убежать от себя? Призраки прошлого, вечные спутники князя, навсегда прикованные к нему невидимыми цепями, не отпускали.

В сознании вдруг всплыло лицо матери - всегда такое спокойное, полное мудрости и какой-то тихой вселенской печали. Она часто говорила ему: «Володя, помни, жизнь - это не война, где есть победители и побеждённые. Не бойся слушать шёпот своего сердца». Горькая усмешка тронула его губы. Воспоминания о матери с каждым годом становились всё тусклее и вдруг, облик Натальи Александровны ярко вспыхнул в его душе. Слова княжны Неверовской звенели укором. Он, воин, привыкший к битвам и победам, проиграл самое главное сражение - сердце, закованное в броню гордости и обид, разучилось слышать голос любви. Владимир чувствовал вину за то, что не оправдал материнский завет. Но разве не была и она сама виновата в том, что покинула его так рано, оставив сына с раненым сердцем? Мрачные тени минувших дней неохотно поднимались из глубин памяти. Владимир не любил вспоминать и всё равно помнил те три года после смерти матушки. Её уход разделил жизнь на «до» и «после». После трагедии не осталось места для радости и смеха - лишь пустота и бездонная тоска в глазах отца. Князь Андрей Николаевич Неверовский, сломленный утратой горячо любимой супруги, утонул в пучине своего горя, не замечая ни себя, ни сына. Именно тогда Владимир постиг всю силу потери любимого человека. И в нём поселился самый большой страх - полюбить и потерять.

Карета остановилась у парадного входа в особняк. Неверовский вышел на улицу, вдыхая осенний воздух, настоянный на аромате увядающей листвы и сырой земли. Ощущая себя старым, разбитым и бесконечно одиноким, он словно слепой, ощупью нашел дорогу к дому. Особняк встретил его гулкой тишиной. Он медленно поднялся в кабинет, где царил полумрак, и бросился в кресло, словно в объятия старого друга.

Воспоминания продолжали терзать его. Элен, яркая и неуловимая, порхающая на балу в объятиях Юсупова, и Мария, ангел с обожжёнными крыльями, навсегда оставшаяся в его сердце незаживающей раной. Слова герцогини Стрелицкой, тихие и полные горечи, теперь звучали как приговор: «Ты сам себе палач, Владимир…». И он знал, что она права. Он собственноручно раз за разом разрушал своё счастье, ослеплённый страхами и собственным эгоизмом.

В дверь кабинета тихо постучали, словно кошка поскреблась в дверь.

- Войдите, - устало отозвался Неверовский, не поднимая головы.

На пороге появилась Глаша, в руках она держала поднос с дымящимся чаем и тарелкой сдобных пышек.

- Барин, вам тут письмо без вас принесли. - Она осторожно положила пухлый конверт на стол. – И может чаю изволите? - Девушка замялась, пожевав губы, а затем тряхнула головой и расправила плечи, в её глазах вспыхнул огонёк решимости. - Владимир Андреевич, я же вижу, что душа у вас болит, - смело промолвила она, ставя поднос на стол и соблазнительно вильнув пышными бёдрами. - Чайку выпейте, полегчает.

Неверовский удивлённо вскинул голову, поражённый неожиданной смелостью Глаши. Сколько времени прошло с тех пор, как она делила с ним постель? Он почти забыл, а она всё ещё помнила и ждала. «Разве может обычная крестьянка понять душу дворянина?» - прошептал в его сознании ледяной голос гордыни. Чувствуя на себе изучающий взгляд служанки, Владимир молча, с каменным лицом, взял письмо и надломил печать. Это была надушенная записка от графини Марии Дмитриевны Нессельроде: «Князь, вы непременно должны быть у меня 5 ноября сего года. Вас ждёт не только приятная беседа на тему последней статьи Белинского, но и не менее приятная встреча. Отказа не приму». Отложив письмо, князь извлёк из конверта слегка потрёпанное издание «Отечественных Записок» с критической статьей Виссариона Григорьевича, в которой он весьма смело, впрочем, другого Владимир и не ожидал от въедливого критика, рассуждал о литературе нынешнего времени.

Неверовский машинально поднёс к губам остывающий чай, но взгляд его был прикован к письму. Мария Дмитриевна… «женщина-кремень» петербургского света, чей ум был острее клинка, а интриги тоньше шелка, первая дама при дворе, чьи слова и мнение весили больше золота. «Приятная встреча…» - эхом отдавалось в его голове. Что она имела в виду? Что крылось за этим приглашением? Обещанная встреча в салоне Нессельроде могла обернуться изощрённой пыткой, но оказать он действительно не мог. Таким людям не отказывают.

Глаша, словно кошка, мягко коснулась руки князя и замерла в ожидании. В её глазах, обычно покорных и тихих, сейчас пылал огонь надежды, голод нерастраченной страсти. Владимир, предпочитая не замечать этого безмолвного зова, устало вздохнув, откинулся на спинку кресла.

- Благодарю, Глаша, - произнёс он, наконец, словно отрываясь от наваждения, - оставь меня.

Служанка, опустив ресницы, бесшумно вышла. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Неверовский вновь взял в руки журнал «Отечественных Записок»; на полях темнели чернильные пометки, словно тайные знаки, оставленные рукой Марии Дмитриевны. Владимир бездумно перелистывал страницы, буквы плясали перед глазами, отказываясь складываться в слова. А за окном ноябрь продолжал захватывать город в свои промозглые объятия.

В назначенный час Владимир Андреевич целовал несколько крупные руки графини Нессельроде.

- Владимир Андреевич, я рада, что вы почтили мой скромный салон своим присутствием, - самым благодушным тоном поприветствовала мужчину графиня.

- Мария Дмитриевна, я польщен вашим вниманием и столь любезным приглашением, - в свою очередь, как по учебнику, ответил Владимир. – Надеюсь, здесь будет, чем заняться корме как препарирования титанического труда Виссариона Григорьевича. Сегодня я надеюсь провести ein bezaubernder Abend.*

- Ах, какой же вы Schelm**! - лукаво щуря глаза, рассмеялась Мария Дмитриевна. - Вы правы, я пригласила вас не только ради Белинского. У меня для вас припасён eine überraschung***, но всему своё время, - и, не давая князю опомниться, графиня устремись навстречу гостям, о прибытии которых возвестил серебряный звон колокольчика.

_______________________

*(нем.) - обворожительный вечер.

** (нем.) - озорник, проказник.

*** (нем.) – один сюрприз.

_______________________

Вырвавшись из цепких лап хозяйки, Владимир, слегка прихрамывая, прошел к окну. В воздухе витал густой аромат французских духов, смешанный с терпким запахом воска и дорогих сигар. Лениво листая журнал, князь наблюдал за появившимися лицами. Салон графини Нессельроде блистал, но в этом блеске ощущалась затаённая угроза. Мария Дмитриевна, подобная хищной птице в кружевах, приземлилась на бархатную софу, окружив себя стайкой преданных поклонников, готовых ловить каждое её слово. Владимир выискивал скрытые течения и подводные камни в этом море лести и лицемерия, но пока не мог уловить суть нависшей угрозы. Острый, как бритва, взгляд графини скользнул по нему, словно оценивая и взвешивая его душу на невидимых весах. Нерадостные мысли всё больше овладевали разумом князя, и только появление Сергея Александровича заставило его захлопнуть «Отечественные записки», а вместе с ними и дверь, ведущую к тревогам.

- Владимир Андреевич, рад вашему возвращению в столицу, - произнёс Ромодановский. - Весь Петербург воспевает ваши подвиги на Кавказе, словно вы герой былины. - Он наклонился ближе и заговорщицки прошептал: - Здесь, в сердце России, помнят о вас, но не о вашем глупом поединке с известной нам личностью. - Сергей улыбнулся, подкрутил ус и уже громче добавил: - Расскажите, князь, каково там, на краю империи?

- И я рад видеть вас в добром здравии, - ответил Владимир, не скрывая улыбку. Это была их первая встреча после той злосчастной дуэли, слухи о которой удалось похоронить в самом её зародыше, благодаря чему все её участники всё ещё топтали землю. - Кавказ - это не сказка, Сергей Александрович. Там под каждым камнем прячется дикий горец, размахивающий кинжалом. Но хватит о войне. Сегодня надлежит говорить о Белинском.

- Так признавайтесь же, вас заманили сюда возможностью похвалить сочинение Виссариона Григорьевича или же разнести в пух и прах? - улыбнулся Ромодановский.

- Признаюсь, что меня нисколько не интересуют сочинения Виссариона Григорьевича, - просто отвечал Владимир, встряхнув журналом. - Только не выдавайте меня Марии Дмитриевне.

- Дружище! - радостный возглас заставил двух мужчин обернуться. - Ты выглядишь бледнее зимней луны! Неужели Белинский так измучил твой аристократический ум? - Константин Сумароков, расплываясь в улыбке, подошел к Неверовскому и от души хлопнул друга по плечу. В его глазах плясали черти.

- Константин! - воскликнул Владимир. - Рад видеть тебя, повесу!

- О нет! С этим покончено, - загадочно подмигнул Сумароков. - Я почти окольцован.

- Окольцован? - Неверовский удивлённо вскинул бровь, но увидев белоснежного пуделя, повязанного ярким бантом, словно подарок, в руках Кости, расхохотался. - Ну и как зовут счастливую невесту?

- Танечка Строганова, - пояснил Константин, расплывшись в совершенно глупейшей улыбке.

Неверовский снова прыснул от смеха, привлекая к себе внимание:

- Костя, тебе никто не говорил, что называть собак, пусть даже и чрезвычайно милых, именами девушек - это моветон?

- Князь, вы, кажется, не так поняли своего друга, - с серьёзным видом заметил Ромодановский, вновь принявшись теребить свои усы.

- Да, Владимир, я говорю абсолютно серьёзно. После Великого поста я сочетаюсь вполне законным браком, - глаза Сумарокова заискрились неземным счастьем. - Но лучше поговорим об этом после, иначе наш разговор рискует превратиться в балаган чувств.

- Не стоит испытывать терпение графини, она ведь ждёт от нас комплиментов в адрес гения Виссариона.

- Право, я был настроен раскритиковать эту писанину, но если Сергей Александрович настаивает, то я не обмолвлюсь и словом, - усмехнулся Константин.

- Я поддержу тебя в твоём благородном молчании, - вставил Владимир.

- Господа, должен заметить, что нам всё-таки придётся сказать что-то кроме «Кхм!» и «Вы совершенно правы, Мария Дмитриевна». Иначе нас попросту съедят, как пирожки, или вовсе откажут от двора, - взял слово Ромодановский.

- Всё гораздо хуже, - лукаво улыбнулся Константин. - Мария Дмитриевна отдаст нас на растерзание своему супругу.

Сумароков скривился, словно от зубной боли, вызывая новый приступ смеха у друзей. Неверовский чувствовал, как тепло дружеского общения растекается по венам. Но миг счастья был краток - среди шелеста платьев и чопорных поклонов Владимир заметил княжну Вяземскую. Она парила по залу, словно мотылек, привлекая к себе восхищённые взгляды. «Так вот она, обещанная «приятная встреча»», - пронеслось в голове, и горький привкус разочарования и потери затопил его душу. Но тонуть в своих мыслях князю не дала Мария Дмитриевна.

- Сергей Александрович, вы отгородиться от общества? Не хорошо! У нас сегодня особенный вечер и особенная тема, - провозгласила графиня Нессельроде со своего места. - Уверенна, что вам есть, что сказать о статье Виссариона Григорьевича. Осмелитесь ли вы высказать своё мнение вслух? - она небрежно взмахнула рукой, приглашая графа к своему блистательному кружку.

Ромодановский, не смея перечить хозяйке вечера, лишь слегка кивнул друзьям.

- Мария Дмитриевна, я всегда восхищался остротой пера Виссариона Григорьевича. Его статьи - это хирургический скальпель, отсекающий всё, что заслуживает забвения.

Графиня Нессельроде не шелохнулась, лишь в уголках её губ мелькнула едва заметная зловещая улыбка.

- Прекрасная метафора, князь. Но не слишком ли радикален этот врач? Не рискует ли он, отсекая лишнее... убить? - графиня намеренно сделала паузу, давая своим словам осесть в сознании каждого присутствующего, словно ядовитые капли росы. Холодная волна пробежала по спине Владимира.

- Боюсь, Сержу предстоит принести себя в жертву, дабы мы избежали этой участи, - вздохнул Сумароков, наблюдая, как Ромодановский, словно мотылёк на пламя свечи, приближается к софе графини.

- Он навеки останется в наших сердцах, - мрачно проронил Владимир, продолжая исподтишка наблюдать за княжной Вяземской. Интуиция, словно шестое чувство, подсказывала ему, что в воздухе сгущается напряжение. Так всегда бывало перед грозой или битвой. И гром действительно грянул.

- Владимир Андреевич, неужели вы останетесь в стороне от нашей скромной беседы? Поделитесь же своим мнением, ваш голос всегда так ценен. - Графиня Нессельроде, не покидая своё царственное место, протянула обе руки к женщине с огромными, полными печали глазами. - Милочка, это тот самый господин, о котором я вам говорила, - она хищно улыбнулась и вцепилась пухлыми, но цепкими пальцами в тонкие, почти прозрачные руки женщины, лишая жертву последней надежды на спасение. - Владимир Андреевич, позвольте представить вам герцогиню Стрелицкую Марию Васильевну. Она благосклонно согласилась убедить вас в ценности статьи Виссариона Григорьевича.

Все взоры обратились к Неверовскому, и он понял, что ошибся с обещанным «eine überraschung». Железное хладнокровие на миг покинуло князя, и этого было достаточно, чтобы его лицо стало белее, чем лицо стоящей перед ним герцогини. Он смотрел на ту, которая, как он знал, добровольно заточила себя за стенами монастыря, и гадал: ожидала ли она увить его здесь? Действительно ли их встреча случайность? Или Мария Васильевна воспользовалась общим знакомством, чтобы иметь возможность видеть его? А если это так, то с какой целью: свести счёты или терзать своим присутствием? Владимир Андреевич, никогда не жаловавшийся на излишнюю впечатлительность и слабость нервов, почувствовал как к горлу подступает тошнота. Наконец, собрав волю в кулак, он двинулся к «сюрпризу», готовый принять вызов судьбы, каким бы опасным он ни был.

- Герцогиня… - удивительно, но голос не изменил ему, - рад видеть вас. - Он склонился в учтивом поклоне, стараясь скрыть смятение, бушевавшее в его душе.

Женщина посмотрела на Неверовского с тихой мольбой, словно она сама была пленницей в этом блестящем обществе.

- Князь… - прозвучал голос, хрупкий, как дыхание бабочки, - я тоже рада этой встрече.

Её слова, подобно камню, брошенному в колодец, упали в напряженную тишину салона, порождая круги волнения. Графиня Нессельроде, словно паук, опутывающий жертву паутиной, крепче сжала руку герцогини.

Неверовский ощутил почти физическую боль и затаил дыхание, ожидая, когда Стрелицкая произнесёт его имя. Но этого не случилось. Самому ему, в первую минуту напуганному неожиданной близостью с той чей локон был сокрыт в его перстне на левой руке… самому ему до судороги в скулах хотелось прошептать давнишнее: «Мари». Но не произошло и этого. И, тем не менее, Владимир не мог не смотреть на неё. Его пытливый взгляд изучал каждую черточку её облика, как когда-то при первой их встрече. Он видел, что она изменилась: несколько подурнела, нездоровый цвет лица скрывала пудрой, в уголках глаз залегли мелкие морщинки, когда-то чувственный рот кривился, словно от боли. Его взгляд скользил по её тонкой шее, обнажённым плечам, по груди, тонкому стану, утонувшему в алом пожаре неприлично кричащего платья. Во всём он видел отчаяние безумца, ежедневно натыкающего на равнодушие. Боль и смирение оставили отпечаток на её лице, в её жестах и бесцветном тихом голосе. Смотреть на графиню дольше было страшно, но князь боялся, что отведи он взгляд, она исчезнет, как тысячи раз растворялась в его воображении...

- Мария Васильевна, я рад снова видеть вас, - прозвучал бодрый голос Константина, пришедшего на выручку другу. - Ваше присутствие - украшение любого общества. - Сумароков льстил некогда действительно красивой женщине с таким обожанием в глазах, что ему хотелось верить. - Помните, я хотел писать ваш портрет? Вы обещали подумать, и не надейтесь, что я забыл об этом.

- Что вы, Константин Васильевич, разве можно забыть? - машинально ответила Мария, не отрывая взгляда от Неверовского. Ей казалось, что он непременно будет таким, каким она его впервые увидела - в мундире офицера Преображенского полка, с язвительной улыбкой на губах, словно говорящей: «Попалась». Но мундира не было, зато появилась трость. Лицо, и не только оно, тоже изменилось. Мария мучительно медленно осознавала, что она смотрит в лицо, в глаза, выражения которых она не знала. Некогда холодный, но в тоже время огненный взгляд излучал усталость и теплоту.

Мария Дмитриевна, сполна насладившись произведённым эффектом, наконец, выпустила руку пленницы.

- Владимир Андреевич, - невинно проворковала она, - я уверена, что Мария Васильевна откроет вам глаза на Белинского. Правда, милочка?

Герцогиня кивнула, словно марионетка, дёрнутая за ниточки. В её взгляде Неверовский прочёл мольбу - о пощаде, о понимании, о жажде вырваться из этого капкана. И спасение явилось с неожиданной стороны. Пудель Сумарокова, оказавшийся на свободе и позабытый хозяином, решил стянуть со столика, уставленного цветами и сладостями, кружевную салфетку. В зале разразился визг, смех, и все взгляды устремились к белоснежному виновнику переполоха.

- Константин Васильевич, прошу вас, уймите свою собаку! - потребовала графиня Нессельроде, поднимаясь со своего места.

Воспользовавшись всеобщей суматохой, Мария торопливо двинулась к дверям, надеясь незаметно скрыться. Но её надежды разбились о предательский стук трости, и она побежала по коридору, нырнув в распахнутые двери, всё ещё лелея мечту о спасении. Но было слишком поздно.

- Мари! - Владимир ухватил её за локоть, прервав бегство. Она повиновалась и обернулась, превратившись в статую, вытесанную из тревог и боли. В её взгляде сплелись отчаяние и затаённый страх. Неверовский медленно, будто против воли, разжал пальцы, посмотрев на перстень, реликвию их любви.

Глава 17. Яд минувшего

Неверовский помнил то волшебное утро, когда он любовно расчёсывал волосы Марии, пропускал пряди сквозь свои пальцы и, любуясь ими, спрашивал какие сны она видела этой ночью. Во сне она смеялась, и он ревновал её к этому, её счастливому миру, в который ему не было доступа. Она искренне пыталась рассказать свой сон, но он, словно нетерпеливый мальчишка, мешал ей говорить, накрывая её губы поцелуями, жадными и долгими, до головокружения. А потом она и вовсе забыла сон, и тогда он сам рассказал, что ей приснилось. Конечно, он всё выдумал, но она доверчиво соглашалась с каждым его словом. В следующую ночь, опьянённой её красотой, Владимир тайком отрезал локон её волос ножиком для вскрытия конвертов, а наутро сам же признался в содеянном.

Он запретил себе это вспоминать, словно это был смертный грех. Все эти годы он старательно стирал из памяти счастливые мгновения, где они были вместе, оставив лишь память о её прощальном взгляде, в котором затаилась мука утраты.

- Мари, - хрипло произнёс Неверовский, и на его лице отразилось всё то запоздалое раскаяние, что успело скопиться в его сердце. - Я потрясён так же, как и ты. Поверь, я не знал. Я не мог даже помыслить.

Женщина попятилась, натолкнулась на кресло, судорожно ухватилась за резную спинку, дрожа всем телом. «Не приближайся, - кричали её глаза, - не береди старые раны. Пусть прошлое останется в прошлом!» Голова её горела, руки были холоднее льда, от губ отхлынула кровь, превращая рот в сизую отметину на испуганном лице. Мария боязливо огляделась и поняла, что находится в библиотеке, среди молчаливых книг. Значит, она всё же покинула душную гостиную, бежала от гостей, но не смогла скрыться от призрака прошлого.

- Владимир... - имя соскользнуло с её уст так легко, словно не было трёх лет разлуки. - Ты… вы изменились, князь, - прошептала она, выдавливая из себя слова. - Время не щадит никого, - её глаза устремились к резной трости в руках мужчины.

- А тебя оно сломало, - парировал Неверовский, и в его голосе сквозила горечь. - Превратило в тень себя самой.

- Я нашла покой, - возразила она, но в её голосе не было и тени убедительности.

- Покой мертвых, Мари, - прохрипел он, затворяя массивные двери библиотеки, словно запирая их в склепе общих воспоминаний. - Но не покой живых.

Он шагнул вперёд, нарушая невидимую границу, отделяющую их миры. Она вздрогнула всем телом и совсем по-детски испуганно прикрыла рот ладонями. Неверовский надвигался, словно рок, неотвратимо и безжалостно. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в тишине библиотеки. В этот момент она увидела в нём прежнего Владимира, того, чьи поцелую были печатью любви и страсти на её коже. Сейчас он смотрел на неё, как на законную добычу, и она позволяла ему это, словно околдованная, не в силах противостоять его натиску. Мария закрыла глаза, пытаясь отгородиться от нахлынувших воспоминаний, от той бури эмоций, которая грозила поглотить её целиком.

- Я вымолила прощение, Владимир, - прошептала она, словно читая молитву, - я нашла утешение в вере…

- Вера - это последнее прибежище отчаявшихся, - он подошёл ближе, и она почувствовала его запах - терпкий аромат мужской силы, запах, который когда-то опьянял её, как запретный нектар. - Неужели ты думаешь, Богу есть дело до наших сломленных жизней?

Он хотел её коснуться, но она вдруг засмеялась. Сперва беззвучно, силясь прикрыть рот ладонью, но вскоре махнув рукой на тщетные попытки, бесстыдно показывая зубы. От смеха саднило в горле, ей было больно, и страшно, и жарко в висках, и всё время казалось, что он, владелец её сердца, души и самых сокровенных её мыслей, вдруг растает, как дым, и окажется, что она, наконец, сошла с ума. Грудь Неверовского словно полоснули раскалённым железным прутом. Он и раньше слышал и видел это. И эта невероятная схожесть сковала его, как цепями, и, как в детстве, когда он пугался неожиданных приступов безумия своей матери, так и сейчас он страшился этого дикого блеска в глазах Марии. И казалось, что он всегда знал, насколько она была похожа на его мать, на тот далёкий образ хрупкой, болезненной красоты, с яркими, блестящими глазами на бледном, худом лице. И оставляя её, он всегда знал, как сильно это ранит Марию, он словно умышленно лепил из неё образ своей матери, надеясь воскресить воспоминания. Он всегда знал, что Мария будет мучиться, но думал, что молодость поможет ему забыть, что другая женщина в его жарких объятиях сотрёт образ герцогини Стрелицкой. Но карты легли иначе, и совесть, как неусыпный страж, нашептывала ему свои страшные мантры. Он ничего не смог забыть!

- А тебе, Володя? Тебе есть дело?.. - смеялась женщина. – Жива я… но это лишь милость Божья, тяжкий крест, не мою избранный. Кроме этой милости у меня ничего не осталось, прости. Мне отдать тебе больше нечего. Душа моя выжжена дотла. Даже дитя, ангелочек мой, упорхнул в небеса, призванный к Богу… нищая я теперь! - руки взметнулись в стороны, в жесте беспомощности, детской доверчивости и отчаяния, и она стала похожа на тонкую фарфоровую куклу. Куклу, которая смеялась исступлённо, не владея своим голосом и телом.

Неверовский не сразу осознал смысл слов Марии, страх за её рассудок, был настолько силён, что он не слышал её слов, принимая их за бред безумия. Но руки, которые он протянул, чтобы утешить, вдруг сомкнулись на её лице, и он силой заставил её голову запрокинуться, чтобы увидеть её глаза. Смех оборвался, словно перерезанная струна, оставляя после себя лишь звенящую пустоту.

- Ребёночка? Какого ребёночка? Что ты хочешь сказать? - прошептал он, словно заворожённый, его пальцы сильнее впились в её затылок. Он причинял боль, но Мария безмолвствовала, закусив бледные, еще трепещущие от недавней улыбки губы. - Мари! - в исступлении закричал Владимир, и его руки задрожали. Постепенное осознание её слов, словно ледяная волна, захлестнуло его разум. - Что?.. Что? - он выпустил безвольную голову герцогини, и взглянул на свои дрожащие пальцы. Ему почудилось, что они запятнаны кровью, не вражеской, нет, кровью его ребёнка. - Что ты с ним сделала? - хрипло и медленно спросил он, словно раненый зверь и посмотрел на женщину, тонувшую в алом платье.

Губы Марии дрогнули, и она, словно подкошенная, рухнула на пол, закрыв лицо руками. Библиотека замерла в ожидании, книги на полках безмолвно внимали разворачивающейся драме, впитывая в себя горечь и отчаяние двух людей.

- Я ничего не делала, Владимир, - прошептала она бесцветным голосом, и солёные слёзы потекли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже.

- Нет! Молчи! – вдруг потребовал он, отшатываясь от герцогини, словно от прокажённой. - Я не хочу знать!

- Его забрал Бог… вскоре после твоего отъезда. Маленький ангел, не познавший греха, испить горечь мира… - прошептала она, одними губами.

Слова Марии эхом отдавались в голове Неверовского, каждое слово - удар хлыста. Владимир с ужасом осознал, что не только сломал не только жизнь Марии, но и отнял жизнь у невинного существа, плода их запретной любви, ставшего расплатой за его гордыню и предательство. Лицо его исказилось гримасой невыносимой боли.

- Бог забрал… - повторил он, пробуя на вкус эти слова, как яд, обжигающий горло и отравляющий душу. Владимир приблизился к герцогине, опустился на колени рядом: - Бог… или ты? - в его голосе зазвучали обвинения и подозрения.

- Ты… ты в самом деле?.. Я носила под сердцем твоё дитя... И я? Нет, нет, нет! Зачем бы мне?.. Владимир, это же твой ребёнок... Клянусь всем святым, никогда... – бормотала она, задыхаясь и заламывая руки, - я молилась за него... Но Господь распорядился иначе. Он вознёс его к себе… чтобы оградить от этого мира… от греха... - Мария подняла на него глаза, полные слёз и невыразимой муки. Ей казалось, что её тело объято невидимым пламенем. В груди разверзлась бездна, воздух перестал подчиняться, и из горла, словно из раскалённой печи, вырвался истошный кашель. Солёная волна затопила рот, губы дрогнули, и, наконец-то глотнув живительного воздуха, она согнулась пополам, корчась в приступе удушья, словно её лёгкие разрывались на части.

В первое мгновение Владимир отпрянул от Стрелицкой, намереваясь бежать, оставить её наедине, а затем прислать к ней кого-нибудь из слуг. Но затем в нём колыхнулось что-то другое. То лучшее, что было в нём, заставило его остановиться. Владимир знал, что действовать необходимо, но как? Он никогда не умел управляться с женскими слезами и истериками, он оставлял их одних и предоставлял им возможность самим совладать со своим горем, но сегодня он не мог уйти. Всё его внутреннее существо боролось со старыми привычками тела и, одержав победу над своими бесами, он бережно обхватил Марию за талию, поднимая на руки. Она посмотрела на него растерянно, словно не понимая, где находится и что с ней собираются делать. Он прижал Марию к себе, словно хрупкий цветок, и перенёс её на диван.

- Тише, Мари, тише, - шептал он, прикасаясь к её щёкам, горячим, словно объятым лихорадкой.

- Не мучай меня, пожалуйста, хватит… Хватит, лучше сразу убей, всё одно - легче... - Мария задыхалась, её душили слёзы и кашель, который сотрясал всё её тело.

- Прости меня, Мари, - он присел рядом, бережно касаясь её руки, словно она могла рассыпаться в прах от одного неловкого движения. - Прости за всё… За боль, за подозрения, за то, что не был рядом, когда ты нуждалась во мне больше всего.

Он гладил её по влажному от испарины лбу и заметил, как алеют её губы. Это была не просто истерика и кашель, нет, в этом было нечто такое, что леденило душу. Неверовский извлёк из внутреннего кармана платок, Мария приняла его, словно подаяние, и прижала к губам. И тут же багровая кровь расцвела на белоснежной ткани, словно алая роза на снегу. Владимир в ужасе окинул взглядом тело герцогини - ему казалось, что её смертельно ранили в грудь. Он знал, что при таких ранах человек начинает харкать кровью. Но ведь он не мог ранить её… У него не было при себе ни ножа, ни шпаги, ни пистолета – ничего кроме слов и взгляда, способны ранить и даже убить. В этот миг князь Неверовский больше не походил на надменного обвинителя и судью, остался лишь испуганный потерянный мальчик.

- Я буду рядом, Мари. Я помогу тебе залечить раны. Обещаю, - шептал он, силясь придать голосу уверенности, которой не было и в помине. Голос дрожал, как пламя свечи на ветру, выдавая его страх.

- Вы слишком многим обещаете, князь! - из тени шкафа неожиданно возникла исполинская фигура графиня Нессельроде. - Неужели вы так наивны, что полагаете, что сможете искупить свою вину горстью обещаний? Раны прошлого кровоточат вечно, и никаким бальзамом их не залечить. - Цинично говорила она, подобно карающему ангелу, зачитывающему приговор.

Неверовский вздрогнул, словно его ужалила змея и обернулся. В глазах Марии Дмитриевны пылал нескрываемый огонь триумфа, словно она собственноручно вершила его судьбу.

- О моих обещаниях поговорим в другой раз, - процедил сквозь стиснутые зубы Владимир. - Ради всего святого, пошлите за лекарем!

- Доктор Виллен уже в пути, Владимир Андреевич, - торжественно объявила графиня, лениво взмахнув веером. - И вам ли, князь, указывать мне? Вы превратили жизнь этой женщины в кромешный ад, а теперь, видите ли, страдаете? - Не пряча ядовитой улыбки, она вальяжно прошествовала к дивану, где на бархатных подушках лежала герцогиня. Дыхание её было слабым, но кашель отступил.

- Вы - сам дьявол, облачённый в шелка!

Мария Дмитриевна разразилась хохотом, звенящим и ледяным. Казалось, что обвинения князя доставили ей несказанное удовольствие.

- Элен, дорогая, теперь вы воочию узрели каков из себя наш «доблестный» князь Неверовский.

Княжна Вяземская, до этого момента прятавшаяся в тени шкафа, выступила в свет. На её лице, прежде живом и трепетном, застыла маска ледяного презрения.

- Владимир Андреевич, вы глубоко заблуждаетесь, - прозвучал её голос, холодный и отстранённый. - Дьявол здесь вы! Вы - сам Мефистофель, восставший из пепла!

Владимир пошатнулся, с отчаянием осознавая, что угодил в ловушку, расставленную опытной рукой. Отчаяние сковало его сердце.

- Елена Григорьевна, возможно, вы правы… И всё же, во имя всего святого, я не хотел этого… - прохрипел он не своим голосом, сжимая кулаки до побелевших костяшек, пытаясь обуздать чувства, рвущиеся наружу.

- Оставьте! - голос Вяземской звенел сталью. - Я не желаю ничего слышать! Не унижайте себя жалкими словами раскаяния. Вам это не к лицу.

И княжна Елена Григорьевна Вяземская, гордо вскинув голову, медленно прошествовала к потайной двери, унося с собой так и не расцветшую любовь. И двигалась она так, будто желала, чтобы каждый миг этого ухода навеки запечатлелся в памяти Владимира. Чтобы в бессонные ночи призрак счастья, сотканный из упущенной возможности и стыда, терзал его душу.

Внезапно в библиотеку ворвался доктор Виллен, запыхавшийся и встревоженный. Бросив беглый взгляд на бледное лицо Марии, он энергично принялся за дело, раздавая слугам и сопровождавшему его графу Шувалову чёткие распоряжения. Кабинет наполнился запахом лекарств и суетливыми движениями.

- Придётся делать пневмоторакс, - раскрывая чемоданчик, деловито произнёс доктор и, вновь склонившись над больной, погрузился в зловещую сосредоточенную тишину.

Граф Шувалов, опустился на колени рядом с герцогиней Стрелицкой, и то бережно гладил её по волосам, то осыпал поцелуями тонкие, почти прозрачные, пальцы. Неверовский замер в углу, ощущая себя скованным невидимыми цепями вины, и оттого лишенным права голоса. Он был причиной этого кошмара, и теперь ему оставалось лишь безмолвно ждать и наблюдать.

«Яд презрения», которым его окатила княжна Вяземская, растекался по венам, отравляя каждую клетку тела. Слова графини Нессельроде звучали в голове настойчивым рефреном: «Раны прошлого кровоточат вечно». И это была беспощадная истина. Он шёл по жизни, оставляя после себя лишь руины, разбитые сердца и сломанные судьбы.

Внезапно Мария издала тихий, надломленный стон, и доктор Виллен отстранился от больной, опуская руки в услужливо подставленный таз с водой.

- Кризис миновал, - произнёс он устало. - Но я бы рекомендовал больной сменить климат… Южная Франция или Италия. И, конечно, - строгим тоном предупредил он, - следует исключить всякое волнение.

В этих словах звучал упрёк, словно доктор бросал Неверовскому в лицо обвинение. Князь приблизился к дивану, но, наткнувшись на ледяной взгляд Шувалова, остановился. Мария лежала на диване, бледная и неподвижная, как луна. Жизнь едва теплилась в ней, удерживаемая лишь мастерством доктора Виллена.

- Князь, вы здесь лишний. - Шувалов, не отводил взгляда от Неверовского, излучая неприкрытую ненависть. Владимир опустил голову, не в силах выдержать этот обжигающий взгляд, словно признавая своё поражение.

- Владимир Андреевич, полагаю, вам будет благоразумнее удалиться, – спокойно, словно читая лекцию, произнесла графиня Нессельроде. - Оставьте Элен в покое. Без вас её ждет блестящее будущее. А для герцогини Стрелицкой вы уже сделали всё возможное.

Неверовский, сломленный и опустошенный, безмолвно подчинился. Рассеянно глядя перед собой он направился к выходу, оставляя за собой шлейф вины и глубокого сожаления. В коридоре Владимир столкнулся с хохочущим Константином. Друг не знал о драме, развернувшейся за дверями библиотеки, и как всегда излучал завидную беззаботность.

- Володя, что это с тобой сегодня? На тебе лица нет. Неужели Мария Дмитриевна скормила тебе статью Белинского, да еще и заставила прожевать? И куда ты дел свою трость?

Неверовский машинально взглянув на руки, осознал, что действительно оставил трость в библиотеке. Молча, лишь бессильно пожав плечами, он прошел к дверям, ведущим прочь из этого особняка, пропитанного ядом лести, паутиной интриг и слезами людских страданий.

- Да что стряслось, чёрт возьми? Ты бледнее полотна! - в тревоге воскликнул Константин, прижимая к себе болонку, словно спасая её от надвигающейся бури, и неотступно следуя за другом. - Говори же! Или будешь молчать, пока не забрезжит рассвет?

- Оставь, Костя, - глухо проговорил Владимир, стараясь скрыть дрожь в голосе. - Не здесь и не сейчас.

- Само собой не здесь! Но тебя одного я не оставлю!

Двое друзей шагнули в морозные объятия ночного Петербурга. Город хранил молчание и был равнодушен к людской суете. Лишь белоснежная болонка, чувствуя гнетущее напряжение, жалобно скулила в руках Константина. А в пышном особняке графиня Нессельроде нашептывала княжне Вяземской сладкие речи о прелестях и почестях, которые окружат новую желанную фаворитку престолонаследника.

Глава 18. Не покидай меня

На столе догорала свеча, её причудливо оплавившийся огарок отчаянно цеплялся за жизнь, выплевывая последние, дрожащие искры света, силясь осветить тёмную фигуру в углу. Мужчина мял в руках письмо, свет не достигал его убежища, но этого и не требовалось. Ему не нужен был свет, чтобы прочесть этот смертный приговор его надеждам. Он знал каждую букву, каждый знак препинания, каждый вензель в подписи. «Какая ирония. Какая злая шутка!» - думал он. Судьба, словно избалованный ребенок, наигравшись с ним вволю, доведя до пика наслаждения, в одно мгновение разрушила всё, обратив его жизнь и надежды в пепел.

Пальцы Неверовского бережно расправили надушенный листок, словно лаская. Уголки его губ дрогнули, и он сделал два шага к письменному столу, позволяя трепещущему пламени свечи лизнуть прощальные строки:

«Владимир Андреевич, прошу, не ищите меня, не преследуйте. Прошу вас исчезнуть из моей жизни. Я не желаю более ничего о вас знать. Я желаю предать вас забвению.

Будьте счастливы… если сумеете.

Е.Г.В.»

Нет, он не будет преследовать её. Но не её мольба держала его, а другая женщина – та, которую он предал, та, которая должна была родить ему ребенка, та, чью любовь он всегда хранил в глубине своего сердца, та, чей любви он страшился более всего на свете... И эта женщина, угасала от чахотки. А страдания этой женщины, научили его сочувствию.

Владимир опустился в любимое кресло, всегда уютное и удобное, его воспаленные глаза лихорадочно цеплялись за пляшущие в пламени свечи строчки: «Будьте счастливы… если сумеете» - и он вновь ощутил в них привкус проклятия. Сможет ли он познать счастье? Был ли он когда-то счастлив?..

Так дни и ночи сливались в беспросветный кошмар, окутывая его серым облаком липкого и влажного тумана, пропитанного отчаянием. Покой бежал от него, словно испуганная лань. Бессонница стала его верной спутницей. Теряя счет времени, он больше не различал, когда наступали дневные часы, а когда светила холодная безучастная луна. Затворившись в темнице кабинета, он огородился даже от друзей, подпуская к себе лишь посыльного мальчишку. Тот дважды, а то и трижды в день приносил скудные известия из дома на Невском, - дома, ставшего для него неприступной крепостью. Владимир жил лишь в эти краткие мгновения, когда разрумянившийся мальчишка, еле переводя дух, произносил: «Живы. Говорят, что всё ещё в горячке…» Мальчик уходил, и вместе с ним угасала жизнь: за дверью, в самом кабинете, во всём Петербурге. Казалось немыслимым, ужасно странным, что мир продолжает жить своей беззаботной жизнью: люди могут любить, смеяться, готовиться к празднику Рождества, в то время как в квартире на Невском рыщет смерть. Ведь не может быть мира без неё.

Но однажды привычный текст донесения изменился: «Говорят, что герцогиня совсем ещё слаба, но уже встаёт с постели...» И с этого момента, словно из бездны, засветил тусклый луч надежды. Целые века проплелись в мучительном ожидании, прежде чем Владимир услышал, что графиня окрепла, что сегодня впервые покинула свою комнату… что после утреннего чая нашла в себе силы пройти в гостиную… Неверовский нестерпимо желал её видеть, дышать с ней одним воздухом, держать её за руку… Но когда он вспоминал графа Шувалова, склонившегося над Марией, решимость его таяла. Робость сковывала его, заставляя прятать трусость за ширмой опасения навредить здоровью больной своим визитом. Он прекрасно знал, что ему будут не рады, знал, что двери этого дома запечатаны для него, но тело всегда жаждет следовать за зовом сердца. И вот, окончательно решившись, Владимир, презрев все доводы рассудка, велел подать экипаж.

Дом на Невском вырос перед ним, словно неприступная крепость, охраняющая хрупкое сокровище. Услышав от лакея, что госпожа больна и не принимает, Владимир, повинуясь въевшейся в кровь привычке, скривил губы в ядовитой усмешке. Одним движением он отодвинул слугу, оторопевшего от дерзости визитера. Когда униженный привратник опомнился, Неверовский уже по-хозяйски входил в комнаты. Молоденькая горничная попыталась остановить его, лепеча что-то о запрете, но в ответ лишь увидела, как в её руки, словно откуп, упали пальто и боливар.

«Мне нет дела до других, а меня примут!» - говорил каждый его жест и взгляд. Владимир смело распахнул двери, и его тут же оглушил запах, какой бывает только в больничных палатах или в домах, где умирают. Он въедался в стены, в одежду, в саму кожу, становясь неотъемлемой частью его обитателей, которые, в конце концов, перестают его замечать. Но для редких посетителей он был предвестником страха и тоски. Тусклый свет, просачиваясь сквозь занавески, робко освещал комнату, словно боясь потревожить уныние хозяев дома слишком жизнерадостными красками морозного дня. В кресле, чуть склонив голову, сидела женщина, задумчиво перебирая лепестки белоснежной лилии, словно чудом возникшей посреди зимы в этом царстве печали.

«Зачем я здесь?Что хотел сказать? Зачем мне так нужно было её видеть?» - Владимир замер, не решаясь приблизиться к герцогине, даруя ей мнимый шанс на бегство. Но разве может добыча сбежать от хищника, опьянённого запахом крови?

Мария подняла голову. Взгляд её был туманным, словно она смотрела на мир сквозь пелену воспоминаний. Увидев Неверовского, она не вскрикнула, не отпрянула. Лишь тихо вздохнула, и спрятала цветок в складках шали, словно прятала улику.

- Анфиса, подай чай, - голос был слаб, но прислуга услышала распоряжение и тут же исчезла. - Я знала, что ты придёшь, - она чуть склонила голову, глядя на Владимира, словно изучая. - Но зачем?

Владимир не отвечал, он не был уверен, что вообще способен что-либо сказать. Казалось, он может простоять здесь вечность, в плену её взгляда. Казалось, вся его жизнь была лишь ожиданием этой встречи. Он смотрел на женщину и был не в силах осознать того, что было время, когда он был счастлив без неё. Неужели он мог желать других женщин?

«Почему я не пришёл раньше?» - эта мысль терзала его словно проклятие, не давая покоя. Необходимо было разорвать эту цепочку букв, но ведь он действительно не пришел. Ни тогда, ни потом, ни сегодня. А теперь было даже позднее, чем поздно. Сейчас ему досталась лишь тень, увядающий аромат былого счастья... Владимир чувствовал, как что-то надрывалось в его душе, что-то маленькое и колючее царапало грудь, становясь шире, больше и обретая силу, оно ломало рёбра, выворачивало наизнанку всё нутро, стремясь обнажить внутренности. Перед собой он видел плоды своих деяний. Зачем он разжёг этот порочный огонь любви, ведь он наперед всё знал? Знал, что не позволит ей любить мужа, других мужчин, знал, что заменит собой весь её прежний мир и знал, что оставит её, как только она наскучит ему своей любовью. Но он не хотел её страданий, эгоистично желая ей скорой смерти, как избавление от душевных мук. Как весело было бы рассказывать друзьям под звон бокалов, что её нежное сердце не вынесло разлуки, и теперь её душа - в сонме ангелов. Как же по- юношески малодушны были его мысли! Если бы он тогда мог понять её, понять себя... Но тогда князь Неверовский жаждал свободы, признания, похвал и мимолётных утех. В любви он искал лишь утоления своей похоти, не признавая за женщиной права на Любовь как таковую. Как глупы были его мысли!

Едва заметно прихрамывая, Владимир осторожно приблизился к Марии, опустился на колени возле её кресла. Она не отшатнулась. Только её усталые больные глаза распахнулись шире, когда он опустился перед ней на колени.

- Я должен был... - голос Неверовского хрипел от боли и желания. Желания, которое он боялся исполнить с тем, чтобы не спугнуть её спокойствие, не ввергнуть в бездну безумия. - Должен был... - его руки дрожали, когда он скользнул пальцами по складкам её платья, отыскивая её хрупкую почти прозрачную ладошку. - Должен... - он слегка коснулся её тонких пальцев и замер, ощутив, как напряглась её рука. Взгляд князя упал на белую лилию, символ чистоты и невинности, и его охватила ненависть к этому цветку, источающему сладкий аромат жизни. Сорванная, она ещё хранила силу, в то время как жизнь её владелицы угасала.

- Мари... моя Мари, - прошептали губы Владимира. - Прости меня. Прости. Прости… - и с каждым «Прости» голос обретал силу, словно он произносил заклинание, способное искупить прошлое. - Заклинаю, умоляю, прости меня! - Он поймал её руку, заключил в плен и обжигал ладонь горячими поцелуями.

«Если бы я мог вернуть время вспять! Господи, Боже, если бы я только мог!» - слёзы катились по щекам, но Владимир, не замечая их, продолжал целовать руки герцогини, вымаливая прощение.

Неловко высвободив руку, герцогиня отстранила лилию, знак внимания графа Шувалова, на столик, словно убрала преграду между ними. Робко, словно боясь обжечься, она коснулась обтянутых строгим сюртуком плеч. Бледная, почти призрачная кисть казалась еще тоньше на фоне траурного сукна, и в голове мелькнула мысль: «Как же я некрасива теперь, как далека от той, чьи руки Владимир осыпал когда-то словами любви». Медленно выпрямившись, Мария притянула князя к себе, не веря, что он подчиняется ей, слабой и увядающей. Задыхаясь от внезапного счастья, словно глотком свежего воздуха, она гладила его по спине и плечам, а стоящий на коленях мужчина всё твердил и твердил о своем раскаянии. Тяжелая шаль сползла с плеч, обнажая бледную кожу, толстая коса упала на грудь и, осмелев, Мария склонилась над ним. Сколько раз Владимир являлся ей в бредовых видениях, сколько раз целовал руки и молил о прощении? Не счесть; и столько же раз исчезал, стоило ему получить прощение. А сегодня, явившись наяву, понимал ли он, что, испив нежность до дна, она жаждет лишь одного: завладеть им, не оставив его даже ему самому? Знал ли он, что она больна любовью к нему и зачарована смертью, что кружит у её изголовья? Но что ей за дело до его знаний, когда он здесь, в её объятьях, хрупких, как паутина, и крепких, как вера? И, склонившись, Мария прижалась губами к его затылку, словно ставя печать обладания, и закрыла глаза, погружаясь в омут нежданного счастья.

- Ты ведь любил, Володя? - прошептала она. - Или я все придумала?

Неверовский хотел ответить, но слова застряли в горле, словно кость. Любил ли он? Он любил её, как любят солнце, как любят жизнь, как любят воздух. Но его любовь была отравлена ядом честолюбия, пропитана эгоизмом и скована цепями страха. Она была подобна дивной розе, расцветшей на могильной плите. Больше не в силах сдерживать бурю чувств, он, как бы это ни было постыдно для мужчины, разрыдался. Вся боль, тревоги, невысказанные слова жаждали освобождения. Тело Владимира содрогалось, словно его била сильная лихорадка, и Мария нежно и заботливо гладила его по голове, спине, легкими движениями скидывая грехи с плеч князя.

«Почему ты меня по-прежнему любишь? Отчего не проклинаешь?Ненависть была бы мне легче…» - стыд и раскаяние обжигали сердце, и в памяти всплыли далёкие дни, когда в лице Марии он видел не земную женщину, а ангела. Как же он мог осквернить, растоптать это божественное создание?

- Ты одна заполнила собой весь мой мир, - наконец выдохнул Неверовский, когда смог унять растревоженные чувства. - Все мои жалкие попытки забыть были тщетны. Я никогда не сумею забыть тебя... Только не тебя! - Он прикоснулся губами к её запястью, словно к святыне, и поднял голову.

«Я так тебя люблю! Сильнее и безнадежнее чем прежде», - говорили его глаза, но вслух он произнес другое:

- Я так виноват перед тобой, Мари. Я тысячу раз повинен и приговорен к вечной казни.

Его рука отпустила её ладонь и коснулась щеки женщины. В ответ она чуть склонила голову, ища ласки, как делала это прежде, и он ощутил на своей ладони тяжесть её головы. Это было опьяняющее, головокружительное ощущение, и он едва сдержался, чтобы не притянуть её к себе для поцелуя. Нежданное счастье и так было столь сильно, что причиняло боль. Своими торопливыми действиями он мог пробудить их двоих от сладкого наваждения.

«Можно ли было притворяться, что забыл, что любишь других, счастлив там, где нет её?» - Неверовский смотрел на измученное болезнью лицо графини, бледное, словно выцветшее, и всё равно не мог найти в нем ни единого изъяна. В этот миг он всей душой жаждал лишь одного - чтобы она принадлежала только ему, чтобы каждый ее вздох, каждый взгляд, каждое движение были только для него. Сколько мгновений было упущено, сколько слов растрачено на других… и сейчас он не желал уступать её никому, даже самой смерти.

Подушечками пальцев Владимир едва ощутимо ласкал кожу женщины и невольно подумал об их ребёнке, которому не суждено было узнать родительскую любовь. Сейчас малыш бегал бы по комнатам, заливаясь звонким смехом, выпрашивая покатать его на «лошадке» или деловито забирался на колени к матери, когда она занята гостями. Это был бы самый красивый, самый любимый ребенок... Всё это могло быть, если бы он в своё время не струсил, не сбежал, променяв счастье на призрачную свободу и череду бессмысленных увлечений.

- Прошу, не прогоняй меня, - прошептал он, приподнимаясь. Обе его руки теперь бережно поддерживали голову Марии. - Ты ведь знаешь… знаешь, что я всё равно не уйду, - глядя ей прямо в глаза, произнёс Владимир, и в голосе его звучало одновременно и обещание, и угроза. Он чуть склонил её голову и медленно приблизил своё лицо и, помедлив лишь мгновение, прижался губами к её лбу. Поцелуй был нежным прикосновением, словно он боялся разбить её, как хрупкую статуэтку, но в то же время в нём слышался голод, тоска по утраченному раю и одновременно мучительная пытка. Она не сопротивлялась, утопая в океане воспоминаний. - Ты моя… Моя, Мари!

- Навечно твоя, - подтвердила она, ощущая в сердце горькую нежность, словно смешали мёд и яд смешали в одном сосуде. - Скажи, что с нами будет, Володя? Что дальше?

- Я заберу тебя с собой. Прямо сейчас! - тихо, но твёрдо произнёс мужчина, крепче сжимая пальцы Марии, словно силой требуя от неё согласия. А она молчала, склонив голову к плечу, почти не вслушиваясь в его слова. Ей это было не нужно. Это даже мешало смотреть на него, любоваться им, утопать в омуте его глаз, впитывать нежность его рук.

- Пожалуйста, сядь… - вдруг встрепенулась она, указывая на кресло подле себя. - Сейчас придут… сядь.

Вдали послышались шаги, осторожные, как крадущаяся тень, и вскоре в гостиной появилась Анфиса, с подносом, словно с дарами для умирающей богини. Поставив свою ношу на стол с тихой почтительностью, горничная замерла у порога, ожидая повелений, но Мария лишь покачала головой:

- Спасибо. Я позову, если будет нужно, иди.

Дверь бесшумно закрылась. И герцогиня тихо улыбнулась. У неё не было сил разыгрывать фарс учтивости, разливая никому не нужный чай. Владимир ждал не чая, а отклика на свои слова.

- А потом?.. - Мария коснулась горячего лба тыльной стороной ладони к горячему лбу, словно пытаясь унять внутренний пожар. - Я люблю тебя, один лишь Господь знает, как сильно я люблю тебя… Но я умираю. И я не хочу, чтобы ты был свидетелем моего ухода. - Слёзы навернулись на её глаза, и она отвернулась, пряча их от Неверовского. - Ты подаришь мне покой, Володя, если уйдешь сейчас. Не мучай меня, не мучай себя.

- Но я не могу оставить тебя... - тревога тисками сковала грудь князя, и эта тревога исходила от тихой уверенности, с которой говорила Мария. Впервые он почувствовал, что теряет власть над той, кого он всегда считал своей. - Я знаю, что нет возврата в прошлое, но оно преследует меня... - Неверовский замолчал, потому что не мог сознаться в самом главном страхе. Страхе, что, если она заставит его отступить, он никогда не простит себе, никогда не сможет искупить вину и не сможет познать счастья. Он хотел получить от Марии ещё одну жертву для себя, чтобы раскаяться и освободиться. Владимир стыдился своего эгоизма, но, как и прежде, ставил свои желания превыше всего. - Позволь мне быть рядом. Это единственное, чего я прошу... - на мгновение Владимир замолчал, прислушиваясь к своим мыслям и ощущениям, - Без тебя... я ни в чём не вижу смысла... Подожди, - он боялся, что его прервут и торопливо продолжил. - Я знаю! Всё знаю! У меня было время подумать. И не только эти дни... Оказалось, что я всегда думал о тебе, и все мои мысли возвращались к тебе. Я просто дурак, потому что искал твою любовь в других женщинах, но нашел лишь бледные тени. Я понимаю, вижу, что с тобой, но я не знаю, как оставить тебя. Не сейчас, не так... Я должен ещё многое тебе дать. И я знаю, что ты не хочешь от меня ничего принять, но я… Я люблю тебя... Я должен быть рядом, пока ты… пока…

- … Пока я не умру? - закончила за него Мария и, собрав последние силы, улыбнулась. - Не бойся этого слова, Володя. Смерть - это лишь освобождение. И я хочу встретить её одна, без тебя, чтобы не видеть в твоих глазах ни жалости, ни раскаяния, ни тени вины.

Уголки его губ нервно дёрнулись, и, сцепив руки в замок, Владимир заставил себя сохранить внешнее спокойствие.

- Ты решила остаться с ним? — Неверовский кивнул в сторону ненавистной лилии, словно указывая на соперника в битве за душу Марии.

- Нет, Володя, нет! - женщина вздрогнула от несправедливых обвинений, как от пощёчины. Лилия, символ молчаливого обожания Шувалова, вдруг превратилась в укор. - Лилия… это всего лишь цветок. Знак вежливости, не более. Моё сердце… оно давно и навеки отдано тебе. Но… Я уже отдала тебе всё. А ты подарил мне самые прекрасные месяцы моей жизни. И больше мне ничего не нужно. - Мария закрыла глаза, словно захлопнула дверь в прошлое. - Просто помни… помни меня такой, какой я была когда-то. Ступай с миром!

Герцогиня Стрелицкая любила, и знала, что будет любить Владимира до последнего вздоха, будь то день или целая вечность. Но она ещё на вечере у графини Нессельроде поняла, что не хочет чтобы руки любимого стали её смертным ложем.

«Но мне, мне нужно от тебя всё, вся ты без остатка», - с горечью подумал мужчина, понимая, что ни слова, ни мольбы, ни действия не сломят её решимости. Возможно, именно сейчас настал тот единственный момент, когда он должен подчиниться и оставить её одну, сломанную, но не сломленную. Её дух был силен как никогда. Возможно, для этого последнего боя, Мария собрала остатки всей своей смелости, а может, так и должно быть перед встречей с неизбежным. Владимир смотрел на герцогиню Стрелицкую, всё ещё очарованный её предсмертным величием, и понимал, что должен покориться, отступить, чтобы дать ей уйти спокойно.

В последний раз он взглянул на её лицо, бледное, как лунный свет, словно на икону. В нём он искал прощение за свою слабость, надежду на чудо, хоть искру жизни. Но видел лишь покой, тишину, предчувствие вечного сна. Он не знал, что его лицо стало суровым, жёсткие складки легли около рта. В эту последнюю минуту он сделался страшен. Не знал и того, что его прощальный взгляд был словно печать проклятья.

Безмолвно поклонившись, он повернулся и вышел из комнаты, унося с собой обломки разбитого сердца. Дверь за ним закрылась, отрезая его от неё навсегда. Он молча принял пальто и боливар из рук лакея, и прежде чем навсегда покинуть дом на Невском, усмехнулся себе, словно только что он выкинул неплохую шутку.

ЭПИЛОГ

Спустя несколько дней Владимир спешно покинул Петербург. Сперва он отправился в родовое гнездо увидеться с отцом. Затем - в Москву, где его, едва завидев, затянули в дом Бекетовых, проглотивших прошлые обиды и не потерявших надежды породниться с богатым родственником. Владимир не сопротивлялся, словно плыл по течению, безвольно исполняя навязанную роль жениха. Свадьба состоялась в лучших традициях московского бомонда. Хрустальные люстры отражали фальшивый блеск улыбок, шампанское лилось рекой, заглушая шёпот зависти и пересудов. Владимир, облачённый в безупречный фрак, стоял у алтаря, словно каменное изваяние. В отличие от графа Сумарокова, месяц назад обвенчанного и опьянённого любовью к своей избраннице, Неверовский не смотрел на невесту. Его взгляд, устремлённый в даль, выражал лишь бездонную тоску. И в тот самый миг, когда фальшивые клятвы любви разнеслись под сводами храма, губы Марии, словно лепестки увядающей розы, в последний раз прошептали имя Владимира.

Когда осень позолотила деревья, чета Неверовских отправилась в Италию. Оказавшись за спиной мужа и освободившись, как полагал Владимир, от «тлетворного влияния» своей камеристки мисс Хартман, Александра Андреевна с упоением вдыхая аромат свободы, расцвела. Однажды на литературном вечере у графини Софьи Воронцовой, наблюдая за молодой супругой, увлеченно беседовавшей с Гоголем, Неверновский с изумлением обнаружил, что его жена всё же не лишена некого очарования. Всё тоже лицо, которое он видел прежде: бледное, тонкое, но более не вызывающее жалость. Её глаза лучились нежным светом, а взгляд словно излучал духовное тепло. Поражённый этим неожиданным открытием, Владимир, не дожидаясь окончания беседы с писателем, не заботясь о приличиях, подошёл к Александре Андреевне под предлогом беспокойства о её самочувствии (Александра уже носила под сердцем их первенца, и была на том самом сроке беременности, когда некоторые дамы предпочитали избегать излишнего внимания). Едва только княжна услышала голос супруга, как вдруг яркий свет вспыхнул в её лице и Неверовский понял, что этот свет коснулся и его сердца.

В Петербург Владимир Андреевич вернулся вдовцом, представив столичному обществу свою шестнадцатилетнюю дочь, княжну Марию Владимировну Неверовскую.

И хотя призрак герцогини Стрелицкой навсегда остался в памяти Неверовского, он больше не преследовал его с такой мучительной силой. Владимир научился жить с ним, как живут с незаживающей раной, зная, что боль утихнет со временем, уступая место светлой грусти и благодарности за то, что когда-то в его жизни была такая любовь.

Благодарю вас, что прожили эту историю до конца.

Буду рада, если вы поделитесь своим мнением в комментариях.

До встречи на страницах новой книги.