В разных углах

Глава 1. Чужой дневник.

«Ожидание – это не надежда. Это выбор.

Каждое утро я выбираю веру в то, что сегодня тот день.

Каждую ночь я выбираю не сдаваться.

Потому что, если я перестану ждать, я перестану быть тем, кто тебя любит»

Максимилиан

Национальная центральная библиотека Рима, 12 июля, 2026 г

Макс смотрел на дневник, выпавший из рюкзака. Уже три года он возил его с собой, в надежде вернуть хозяину – случайно прихватил с книгами, когда покидал ненавистный пансион. Увидел через несколько дней, когда уже было поздно.

Заглянул в него тогда, не зная, что там. На первой же фразе: «Меня зовут Пол, и я работаю уборщиком в пансионе «Северный»» захлопнул. Словно случайно подсмотрел за кем-то в замочную скважину. Он помнил Пола, хоть тот и не привлекал к себе внимания. Но пансион был тем местом, где ты обязан подмечать детали – даже малейшие – иначе останешься никем.

Дневник раскрылся при падении, и Макс с удивлением увидел своё имя. И Вики.

Пульс застучал сильнее в висках, словно это было только вчера. Зубы сжались до скрежета, но лишь на мгновенье. Он выдохнул через нос – тихо, так, чтобы не заметил никто, и откинулся на спинку стула.

Через пару секунд за столом снова сидел типичный богатый наследник «папиной» империи. Девушки за соседним столиком посматривали на него искоса, переговариваясь и хихикая в надежде привлечь его внимание.

Макс знал, что они видят. Этот образ он носил, как костюм – идеально покроенный, стильный и дорогой, который надевал каждое утро, словно униформу. Высокий и атлетичный он всегда был в центре внимания. Нарочито растрёпанная шевелюра светло-русых волос говорила либо о природной удаче, либо о хорошем парикмахере.

Он проследил за взглядом особо смелой девицы. Та с открытым интересом смотрела на его наполовину расстёгнутую рубашку, небрежно заправленную в штаны. Улыбнулся ей на автомате ленивой полуулыбкой, которая ничего не обещала. Она отвернулась с нескрываемым разочарованием.

Макс вдохнул глубже, чтобы снова ощутить этот запах старой бумаги – неизменный спутник читальных залов. В любом городе, в любой стране. Их с Кейли запах.

Единственное хорошее, что осталось в памяти о пансионе. И самое больное.

Снова посмотрел на дневник, не выдав своих сомнений ни единой морщинкой, и начал читать.

«Лаксбургия. Пансион «Северный» 9 октября 2017 года.

Сегодня привезли новенькую, Викторию.

Кричала, как ненормальная, ругалась нецензурно. Совсем не похожа на тех, кто здесь учится».

Макс очень хорошо помнил тот день.

***

Вместо привычных дождей и сырости в тот день светило солнце – последние тёплые деньки в году. В пансионе был час прогулки для воспитанников, и все толпились в прилегающем к нему дворе.

Скрипнули входные ворота, и во двор въехал служебный автомобиль – серый, неприметный.

«Ещё один. Или одна», — Макс с жалостью посмотрел на открывающуюся дверцу машины.

Два года назад он вышел из этой самой машины. Растерянный и напуганный – простительно для ребёнка двенадцати лет. С тех пор в жизни его почти ничего не происходило – было ни хорошо, ни плохо. Менялись только названия дней недели и изучаемых предметов.

Хотя недавно в его жизни появилось что-то, кроме…

Он поискал глазами Кейли, но её не было видно. В такой час она всегда находила место, где нет людей. Он тоже так умел.

Однажды он видел, как она кралась в лунном свете. Бесшумно скользнула к дереву и села там, закрыв глаза и наслаждаясь ночной прохладой. Это был её личный час прогулки.

Воспоминания прервал резкий окрик – Макс непроизвольно вздрогнул:

— Лапы убери от меня, тварь.

И дальше пошла такая отборная и сочная брань, что даже старшекурсники обернулись. Хотя Макс знал, что у них есть модуль по «филигранному владению матерной речью». Но и они могли бы поучиться у этой дикой девчонки лет четырнадцати, которую пытались вытащить из машины. Один из сопровождающих прижимал ладонь к расцарапанной щеке. Сквозь пальцы сочилась кровь.

Она брыкалась и вопила на весь двор. И все притихли. Кто-то смотрел на это с недоумением, кто-то со страхом, а кто-то с лёгкой ухмылкой.

— Да вы знаете, кто мой дядя? — продолжала кричать она, когда кому-то всё же удалось вытянуть её и поставить на ноги.

Вдруг замолчала и уставилась на Макса. Тот сидел, прислонившись к дереву – тому самому, под которым по ночам пряталась Кейли. Это и выдало. Воспоминания смягчили черты лица, в глазах появилась едва заметная теплота. Но и этого хватило, чтобы выделиться из толпы.

Макс выругался про себя: «Кретин. Мечтай, когда никого рядом нет».

Девчонка посмотрела на него с раздражением, которое тут же сменилось интересом. Она прищурилась и слегка закусила губу.

Один из сопровождающих наконец ухватил её за руку. Лицо её снова стало злым, она обернулась, но сопротивляться не стала.

— Ладно, вы сами напросились. Он вас в порошок сотрёт.

Выдернула руку, поправила короткую юбку и стремительно пошла к дверям.

«Обычно привозят на пару лет младше», — подумал Макс и опустил глаза в книгу, которую прихватил в библиотеке. Первую, что подвернулась под руку.

Он не любил разглядывать просто так – только по необходимости. В пансионе «Северный» он знал уже каждую деталь: количество ступеней в каждом лестничном пролете, высоту каждого дерева во дворе и количество перекладин на садовых скамьях.

И про них он тоже знал. Про тех, кто здесь жил. Каждый со своей болью. Здесь эту боль превращали в силу.

Он знал, что случалось с теми, кто ломался. Их не ругали, они не исчезали вдруг – их просто возвращали в семьи. А через время отец лишался работы, мать – подруг, семья – статуса. Братья и сёстры не могли получить нормальное образование. Их всех просто лишали будущего. И ты вынужден жить с этим всю оставшуюся жизнь.

Были и те, кто сопротивлялся. Порядкам. Про их судьбу Макс ничего не знал.

«Как там сестрёнка?» — вспомнил он свою семью. Он часто их вспоминал, пытаясь понять, где ему лучше – там или здесь. Так и не решил до сих пор. Наверное, правильнее было бы сказать – где не хуже. Скучал только по маме и сестре. Им разрешали свидания: раз в месяц и только на территории пансиона. Отец приезжал редко, в основном мама с сестрой. Макс улыбался им, показывал свою роскошную комнату и хвалился своими успехами в учёбе. А после отъезда лежал у себя в комнате вечером, смотрел в окно на тёмное небо и ничего не чувствовал. И это было страшнее всего.

Про свои успехи Макс не врал – он считался одним из перспективных учеников пансиона. Хоть до шестнадцати лет они и шли по общей программе, но их постоянно тестировали, диагностировали и разбирали на нейроны. Чтобы понять их потенциал. Считалось, что у Макса он высокий.

После начинались другие предметы. То, ради чего их здесь и собирали.

Из них делали идеальных невидимок – тех, которых прячут у всех на виду. Кто может за вечер промотать целое состояние, купаться в шампанском, закатывать роскошные банкеты, и быть для всех просто декорацией на очередном курорте.

Роскошь пансиона Макс ненавидел. Её вживляли в них, делая их частью. И у них получалось. Макс уже ловил себя на том, что морщится при виде дешёвой ткани или неидеальной сервировки. Пансион делал своё дело. Не раз он думал, кому пришла мысль назвать это заведение таким блёклым словом «Северный».

Единственное честное слово в этом месте.

***

Дверь в читальный зал бесшумно открылась и вошла девушка: стройная, русоволосая. Сердце Макса на мгновенье замерло.

Нет, не она…

Он вернулся к странице дневника.

«Я слышал, что её родители погибли. А дядя просто сбагрил сюда, в элитный пансион.

Таких здесь обычно не берут, но он – крупная шишка.

Она весь день косилась на Макса. Немудрено – парень он заметный. Как бы беды из этого не вышло».

Запись на странице была скупой, но Макс таких подробностей не знал. О Вики в пансионе почти ничего не было известно, хотя обычно все новости просачивались быстро и совершенно неведомым образом.

Он посмотрел на дневник.

Внешне – мажор, которому плевать: крутит в руках чужую тетрадь и решает, в какую урну её выкинуть. Внутри шла борьба. Он не имел права лезть в чужую жизнь. Но и не лезть уже не мог.

Глава 2. Первый день.

Макс закрыл дневник и отложил в сторону. Скользнул взглядом по читальному залу. Полупустые столы, всё те же девушки за соседним столом и частички пыли, танцующие в солнечных лучах – неизменные спутники библиотек. Взгляд его остановился на окне. Решение должно быть взвешенным, чтобы потом не жалеть. Он дал себе ещё несколько минут.

В полдень четверга здесь было тихо, его это устраивало. Как в прошлый четверг. И в любой другой, круглый год. Он приходил в читальный зал городской библиотеки, садился у окна и ждал её. В каждом городе, куда он попадал по воле не судьбы, а кого-то более могущественного. Кто решал, куда ему ехать, что делать и кем притворяться.

«Вдруг там и о Кейли есть?» — надежда поставила точку в его размышлениях, и он открыл первую страницу.

«Меня зовут Пол, и я работаю уборщиком в пансионе «Северный».

Я не мастер писать красиво. Но эти дети…

Они заслуживают сочувствия. Хотя бы на страницах этой тетради».

Макс прищурился, вспоминая Пола. Обслуживающего персонала в пансионе было мало, и он был почти незаметен. Иногда Максу казалось, что эти полы не пачкаются вовсе. Уборщики, вахтёры, повара настолько сливались с обстановкой, будто их набирали из бывших выпускников. Может, так и было.

Но Макс их различал. По походке, неуловимому жесту, по запаху. Пол тогда ему не был примечателен – смотрел на них также равнодушно, как и остальные.

«А он неплох, — мелькнула мысль, — ничем себя не выдал».

Макс пробежал дальше глазами – по описанию пансионата. Пол был довольно откровенен.

«И не боялся, что увидят, — оценил Макс. — С другой стороны… Никто среди тряпок искать бы и не стал».

«Пять лет я смотрю, как их привозят сюда. Напуганных, забитых.

Какие звери могут доводить своих детей до такого состояния?

А здесь у них роскошные клетки. Вот только детство заканчивается за воротами пансиона.

Хотя… дома детства у них тоже не было».

«А ведь он прав. Детство – это не про нас», — Макс вспомнил свой приезд в «Северный».

Его мама была из состоятельной семьи, с именем и приличным приданым. Но вслух об этом не говорили. Отец – военный. Казалось, он и родился в мундире. Он жил службой, не делая различий между домом и казармой. Порядок один, и наказания тоже.

Макс не помнил, за что его заперли в чулане первый раз. Помнил только, что было темно и страшно. Он плакал и звал маму. Но она не приходила.

Уже гораздо позже, когда отец стал запирать сестру, он узнал, как она страдала. С каким затравленным видом сидела в соседней комнате, не в силах перечить мужу.

Лоб Макса на мгновение собрался в складки, но тут же разгладился. Уголок рта дернулся в презрительной усмешке. Лицо снова приняло скучающее выражение. Только вечером, зайдя в номер очередного отеля, он позволял себе сбросить эту маску.

Он до сих пор винил себя в том, что сестра стала страдать наравне с ним – он перестал бояться чулана. Сначала её заперли из-за разбитой вазы. Ей было около семи. Она кричала там, в темноте, пока не затихла, всхлипывая. Четыре часа Макс просидел под дверью, рядом с ней. И отец понял – он снова может контролировать Макса.

Сестра была младше всего на год, но Максу казалось, что на целую вечность. Она ходила, слегка ссутулившись, оборачиваясь на громкие звуки. Только за пределами дома она становилась другой – веселой, болтливой. Макс не понимал, как ей это удается. И даже завидовал иногда.

Он снова вернулся к дневнику:

«Они искали их везде: в соцсетях, больницах, полицейских участках.

Если находили перспективных – неделями, а то и месяцами могли их изучать, прежде чем забрать из семьи.

Пока никто им возражать не мог. Здесь репутация решает всё, а в этом случае они могли ее лишиться.

Я слышал их разговоры в кабинетах, видел тех, кто ищет таких детей.

В уборщике они не видят угрозы, я почти такой же невидимка, как и те, кто здесь живет.

Хотя угрозы и нет. Они об этом знают».

Сейчас Макс понимал – ты мог молчать о своей боли, но они её видели. В привычке не привлекать внимание, в затравленном взгляде, в бесконечном самоконтроле. Они курировали все школы, изучали личные дела. Так они нашли и Макса.

Ему не было страшно уезжать из дома, ему было страшно оставить сестру одну.

В тот вечер все поняли, что надвигается что-то, чему отец противостоять не в силах.

Эти двое, что пришли к ним, были неприметны. В толпе на них не взглянули бы. Но как только ты попадал под их взгляд, становилось понятно – будет так, как решают они. Позже Макс узнает, что их набирали из выпускников по особым критериям. Обычно туда попадали самые жёсткие.

В кабинете отца минут десять было тихо, слышно только ровное гудение двух почти похожих друг на друга голосов. И вдруг отец закричал:

— Да вы кто такие?! Мне ставить условия?! Вон!!! Вон отсюда!!!

Сестра вздрогнула и вжала голову в плечи. Мама обняла их обоих и прижала к себе.

Макс никогда не слышал, чтобы отец повышал голос. Даже когда его отчитывал.

На пять минут дом затих. Отца тоже слышно не было, словно в этот крик он вложил все остатки сил. Только монотонный рокот двух едва различимых голосов.

Затем отец открыл дверь и позвал Макса:

— Зайди, — он коротко кивнул ему, ни на кого не глядя.

Макс шагнул, не раздумывая, словно выполняя команды на плацу. Но мама удержала его за руку. Он прижался щекой к её руке на секунду, разжал осторожно пальцы и пошёл в кабинет.

Отец перекладывал документы на столе, пытаясь уложить их идеальной стопкой. Как всегда. Но руки не слушались.

— Заходи, сын, — он наконец посмотрел на Макса и прокашлялся.

Макс замер. Он не помнил, когда отец его так называл. Обычно просто отдавал указания, без имени.

— Ты уже взрослый, — продолжал отец, — пора о будущем думать. Теперь ты будешь жить в пансионе. Когда-нибудь ты сможешь послужить своей стране.

Последнюю фразу он произнёс так, словно сам не верил. Но очень хотел поверить.

— Пойдём, Максимилиан, — один из мужчин положил ему руку на плечо, легонько подталкивая к выходу. Макс вздрогнул, услышав своё полное имя. Так его не звал никто.

— Я… — привычка не задавать вопросы душила слова, но Макс всё же договорил: — могу попрощаться?

— Конечно, — ответил второй с едва заметной мягкостью в голосе, — ты же не пленник. И навещать тебя родные будут. Иди, прощайся.

Макс двинулся к двери сначала нерешительно, оглядываясь на отца. Но тот стоял молча, не проявляя обычного раздражения. И Макс бросился к маме и сестре. Они беззвучно плакали, держась за руки.

Прощание было коротким.

Из вещей разрешили взять только что-то личное, по минимуму – остальное выдадут на месте. Макс взял одну лишь ракушку. Её подарила сестра в последней их поездке на море.

У крыльца стоял тот самый автомобиль – серый, неприметный. От этой серости стало тоскливо – как предчувствие, что дальнейшая жизнь будет такой же.

В дороге почти не говорили. Те двое даже между собой не переговаривались.

Ворота пансиона открылись автоматически, и машина подъехала ко входу.

Потом Макс не раз думал о том, почему новеньких всегда привозят в час прогулки. Может, чтобы сразу было понятно, что здесь не спрятаться, что все на виду. Или посмотреть на реакцию – как новенький себя поведёт.

Макс не реагировал никак. Молча вышел, не глядя по сторонам. Хотя в окно уже увидел всё, что нужно: у всех одна форма, у всех один взгляд, одно выражение лица.

Привычка постоянно сканировать обстановку, оценивать угрозы выработалась за годы наказаний. Явных угроз он здесь не видел. Но понимал, что всё не так просто.

Ему тогда было одиннадцать.

У дверей его перехватил новый сопровождающий.

«Похож на ученика, — мелькнуло у Макса, — но одет не как все».

— Нил, — протянул тот руку Максу и пожал её сухо. — Я твой наставник, месяц буду помогать адаптироваться. Потом сам. Так что спрашивай, пока есть возможность.

Макс представился, но вопросов не задавал.

Он смотрел по сторонам, пока они поднимались на второй этаж – туда, где были жилые комнаты, подмечая всё на пути. Натёртый до блеска паркет скрипел под ногами, отражая местами мягкий свет, льющийся из скрытых ниш. Кованая железная лестница приятно холодила ладонь. Обстановка не кричала о роскоши, а говорила: негромко, но непререкаемо. Не так он представлял себе закрытый пансион с неброским названием «Северный».

Нил рассказывал об установленных порядках, и Макс старался не упустить ни слова. Подъём в семь… занятия, прогулка, тренировки… свободное время – звучало почти нормально. Почти.

— Сколько ступенек на лестнице? — вдруг спросил Нил, когда они поднялись наверх.

Макс в замешательстве посмотрел ему прямо в глаза:

— Не знаю, не считал.

— В другой раз будь внимателен, — назидательно сказал ему Нил и уже на ходу добавил: — Я буду отмечать все твои косяки, за них штрафные санкции положены.

Он замолчал, ожидая ответа от Макса. Не дождавшись, остановился:

— Не хочешь узнать, какие?

Макс пожал плечами.

— Ну, сам скажу. У каждого свои. Тебе их определят в течение недели.

Они зашли в комнату Макса. Комната была дорогой, как всё здесь. Дубовая тяжёлая мебель, льняная постель, заправленная так, словно линейкой вымеряли, шкаф, полный одежды. Всё идеально и пусто.

— Смотри, — Нил обвёл рукой комнату, — тут ты живёшь до шестнадцати лет. Потом тебе сделают ремонт, какой захочешь.

От удивления Максу захотелось переспросить, но он сдержался по привычке.

— Одежда у младших одинаковая: брюки, рубашка, галстук. После занятий можно без галстука. Старшие ходят, в чём хотят, — Нил демонстративно поправил воротник своего поло.

— В общем, обживайся, сегодня у тебя заезд – никаких занятий не будет. А завтра начнём.

Выйдя в коридор, он снова заглянул в комнату, поднял вверх палец и почти по слогам произнёс:

— И помни про внимательность!

Макс остался в тишине своей новой комнаты, не ощущая ничего. Думал, будет больно, тоскливо, но была только пустота. И одно желание: поскорее увидеть маму с сестрой.

Достал из кармана ракушку и положил на тумбочку рядом с кроватью.

Он вспоминал всё, что рассказал ему Нил, сортируя информацию, раскладывая её аккуратно в памяти. И понимая, что Нил рассказал не всё. Но знать остальное пока не хотелось.

Пока он усвоил, что младшекурсники прав почти не имеют, делают всё по расписанию, одеваются в единую форму всегда, даже в выходной. Он был один в неделю. Но это не сильно отличалось от его прежних правил. Разве что в чулан здесь не запирали. Хотя наказания тоже какие-то будут, как сказал Нил.

А еще здесь под запретом была любовь. Во всех ее проявлениях. Впрочем, как и дома. Об этом Нил тоже успел сообщить.

Почему так, Макс понял уже позже, а тогда ему было всё равно. Любая привязанность могла сделать тебя слабым. Могла обернуться против тебя потом, когда ты уже будешь за стенами этого пансиона.

Это правило Максу поначалу давалось проще всего – все его привязанности остались за пределами пансиона, а новых он не хотел. Так было первые полгода. До тех пор, пока не приехала Кейли.