В прощальном письме пятнадцать запятых

"Никогда не твоя Арьяна"

Привет.

Я понятия не имею, как начать это письмо. Да и не уверенна, что кто-то вообще имеет понятие. Просто, хочу, чтобы ты знал, ближайшее время нам обоим придётся делать то, что мы терпеть не можем: мне — писать, тебе — читать.

Пред тобой длинное письмо. Столько страниц с событиями, каждое из которых есть и в твоей голове. В них пять лет нашей дружбы, нашего братства, нашего товарищества. Здесь же счастье, здесь же боль. Когда для тебя, когда для меня.

И, представляешь, я сажусь сейчас писать это письмо, потому что в одночасье все впечатления за пять лет сошли на нет. Ты и я… Наша дружба… Она перестала значить хоть что-то, будто её никогда и не было, и будто мне никогда нечем было дорожить.

И я хочу вновь повторить: я тоже не беленькая и пушистая, но…

НО.

Всё своё негодование, будь добр, высказывай в своём письме, которое я никогда не прочту, да, и тем более, никогда не получу.

Пять лет дружбы превратились в пятнадцать событий, разделённых пятнадцатью запятыми. Тебе придётся прочесть каждую, или вытерпеть. Тебе решать.

И, просто знай, когда ты получишь это письмо с моих рук — это будет последний раз, когда ты вообще будешь видеть меня.

Прочитай и скажи «прощай»!

Мои пять лет дружбы-терпения подошли к концу.

Никогда не твоя Арьяна.

Запятая 1

Порой мне кажется, что я долбанулась, когда с чего-то решила, что ты хороший. Ведь, я никогда не шла против своего первого впечатления, ибо оно почти всегда оказывалось верным.

Так получилось и в этот раз.

Ты был новеньким. Пришёл к нам в седьмом классе. Я напоминаю это, потому что знаю, что твоя голова дырявая, и ты, вероятно, всё забыл.

На линейке ты не присутствовал, ведь считал, что это крайне глупо тусоваться в огромной и душной толпе, чтобы слушать бессмысленные речи директора и приглашённых гостей, которые рассказывают снова и снова о том, что школа сделала за тот промежуток времени, пока дети отсутствовали.

И ты прав. Никому нет дела до вновь покрашенных стен или новых красивых штор, зато девочкам, вроде Милы, есть дело до красивых фоток, которые потом можно выложить во Вконтакте и Инстаграм[1].

— А ещё вот так! — она встала в новую позу, среди сотни уже минувших, поднеся цветы к носу, словно вдыхает их аромат.

Фоток на её фотоаппарате накопилось уже, кажется, с миллион. Стоя возле этого красивого стенда, с надписью нашей школы, моя дорогая подружка успела встать уже во все возможные позы.

Честно говоря, у меня никак не получалось понять, зачем ей столько фотографий, если, в итоге, она скажет, что всё недостаточно хорошо и попросту не воспользуется ни одной. Так получилось с прошлым первым сентября, и оттого происходящее сейчас бесило меня настолько сильно, насколько только могло.

Мимо проходила Уля и мгновенно Мила нашла ещё одно фото, которое ей хочется сделать.

— Ульяна! — выкрикнула она и, подозвав её пальчиком, приобняла девушку за плечо. — Давай ещё так!

Всем своим лицом я пыталась показать, что мне не очень по душе нынешнее, но моя подруга мастерски делала вид, что не видит плотно сжатые челюсти и злобно нахмуренные брови.

Девочки встали в позу, и в ещё одну, потом вновь друг друга приобняли, а я чувствовала себя фотографом, готовым разбить фотоаппарат, причём, возможно, об голову одной из них. Мне нет возможности быть запечатлённой на этой плёнке, и проблема не в том, что я уж очень страшная или что Мила не рада меня сфотографировать. Нет.

Просто я сама не люблю объективы, и они не очень любят меня. Любая фотография со мной смотрится не очень, хоть Мила и пытается постоянно меня убедить в том, что всё в порядке, чтобы у неё имелась возможность запостить картинку. Но, к её большому сожалению, я прекрасно знаю, что мой образ не так красив, как она его описывает. Оттого такие задумки накрываются медным тазом.

Просто напоминаю тебе, отчего ты в своё время меня излечил.

Когда же наконец нашей милейшей старосте надоело вставать в позы, она преподнесла нам новость:

— Новенького видели?

— Нет, а ты? — заинтересованно поинтересовалась Мила.

— Да. В классе сидит пока что, — Уля смеялась и радостно улыбалась, а её щёчки покрылись румянцем. — Такой красавчик.

Ох да, так получается, что я буквально рассказываю всё о том, как мои дражайшие одноклассницы тебя встретили. Ну, да и будет так. Теперь знай: они сразу были готовы начать борьбу за тебя.

— Да ты что?! — довольно воскликнула моя любимая подруга, игриво крутя прядь своих черных волос на пальчике.

— О, драка намечается, — произнесла я без какого-либо интереса, протянув своей подруге её фотоаппарат. — Только волосы друг другу не выдирайте за парня.

— Больно надо! — обиженно вымолвила Уля, но, стоило мне только развернуться, как девочки зашептались. — Очень красивый, потом сама увидишь!

— Хорошо, — ответила Мила, засмеявшись.

После этого Уля скрылась с наших глаз, отправившись в класс, а мы поплелась в зал достаивать ещё полчаса очень скучной линейки. Я чувствовала только то, как мои ноги постепенно начинают болеть от туфель, которые заставила надеть мама, ибо, проходив всё лето в кроссовках, вновь надевать что-то хоть с небольшим наклоном оказалась крайне больно.

А вот Мила…

О. Эта девчонка горела от желания впервые встретиться с тобой. Ей прям хотелось себе красивого парня, как из американского сериала, и тут до неё доходит новость, что новенький именно такой.

Спойлер два: я не строила надежд, но я разочаровалась.

Поднявшись по лестнице, мне встретилась знакомая дверь, знакомая доска и любимая парта, за которую мы поспешили приземлиться. Ведь, ты знаешь, седьмой класс — это драки за передние парты. Чёрт знает, кто придумал эту традицию, ибо, вспомнив, как мы с тобой буквально воевали за последнюю парту в десятом, я откровенно перестаю понимать свою тогдашнюю логику.

Поэтому, да, зайдя в класс, я даже тебя не заметила. Наверное, от того, что в отличие от некоторых, не хотела действительно тебя встретить.

Но, видимо, именно тогда зрение Милы пошло под откос, ибо она так тебя и не увидела.

Расстроенная она села рядом со мной, положила букет своих цветов на стол и повернулась в сторону преподавателя. Тогда сидящая пред нами Уля (как совпало то прекрасно! (Нет)) пикнула в сторону моей подруги, которая мгновенно посмотрела на неё, а потом и на тебя, потому что чей-то пальчик ей указал.

Даже тогда, я тебя не увидела, потому что передо мной встали кое-чьи тёмные кудри, чья обладательница с счастьем и восхищением рассматривала тебя.

— Мила, — позвала её я, раздражаясь с каждой секундой всё больше.

— Он правда красивый, — произнесла она, вновь развернувшись ко мне.

— Вау! — вымолвила я. — Мне правда не интересно!

Тогда она хмыкнула и продолжила слушать разговоры нашей классной руководительницы, очень часто косясь в твою сторону.

— Всё-таки, он очень красивый, — повторила она с десятый раз и я почувствовала, как волна раздражения проходит по всему моему телу.

— Мила, — мягко позвала её я, и, как только она обернулась на меня, показала ей свои привычные два фака, — Иди к чёрту со своим красавчиком.

Её негодованию не было предела. Она обиженно сложила руки на груди, надула губы бантиком и замолкла, продолжая изредка глядеть на тебя.

Где-то в середине речи нашей классной руководительницы, тебя подозвали к доске, чтобы представиться.

Тут я встретила напрямую твою моську. Такую типичную выверенную, аккуратную, но так и повествующую о наглости и напыщенности, имеющейся в твоём нраве. Эгоистичное самолюбие изливалось из тебя чуть ли не фонтаном и совсем не смело зваться «шоколадным».

Скорее, гавенным.

Мне сразу стало понятно, что мы не подружимся, что не будем общаться, и ты, скорее всего, будешь тем, кого я буду искренне ненавидеть до такой степени, что зубы раскрошатся от единичного упоминания о твоём существовании.

А Мила поняла, что её мечта близка к ней, как никогда.

— Меня зовут Герман. Я — профессиональный певец, спортсмен, занимающийся вот уже девять лет борьбой. В своей школе я являлся небольшой знаменитостью и часто проводил разные мероприятия. Надеюсь, что мы подружимся.

Ты чувствуешь? Чувствуешь?!

От тебя воняло смазливостью, от каждого твоего слова им благоухало. Ты грезился куколкой с красивой мордочкой, которая активно пыталась сама себя продать. Этакий Кен, который даже не коллекционный, а самый обычный.

Хотя, ты со своими деньгами и коллекционированием платиновых[2] изданий и не видел то такого блондина никогда.

Но, к счастью, в тот момент у меня ютились абсолютно другие мысли, которые я чуть позже тебе выскажу и буду потом высказывать ещё много раз, потому что, клянусь, этот хохолок из твоих волос, висящий, как у петуха, сейчас так же убого смотрится, как и тогда.

После этого ты вернулся на место, а преподавательница продолжила рассказывать о предстоящих на данный год мероприятиях.

— В конце сентября у нас танцевальный конкурс, и, я надеюсь, что наш класс поставит что-то невероятное. Так ведь, Арьяна? — обратилась она именно ко мне.

Честно, я даже не услышала её слов и поняла, что происходит, только когда Мила заботливо стукнула меня по руке. Обращение ко мне, как к главному танцору, я внимала крайне долго, но, в конце концов, обработала информацию своим мозгом размером с грецкий орех. Тогда я закивала, и, обрадовавшись, что от меня, наконец, отстали, вернулась к своему безделью.

После моей реплики послышались смешки, и, о, какая неожиданность, отходили они с твоей парты. Сейчас я понимаю, что тогда дуться на тебя было просто глупо — ты мог смеяться над чем угодно, но точно не над о мной. Ведь, как показал последующий опыт, ты меня не заметил.

А, как показывает ещё более дальнейший опыт, ты меня презирал.

С того дня всё так и повелось: ты бесил меня, я бесила тебя.

М-да.

Именно поэтому ты сейчас читаешь историю нашей дружбы.

Запятая 2

Вторая неделя сентября, конкурс совсем рядом, наша команда собрана и вовсю готовится к предстоящему мероприятию, но…

— Что значит «сломал ногу»?! — злобно воскликнула я, когда Уля подошла ко мне с плохими известиями.

— У этой фразы лишь одно значение, — смущаясь, ответила она.

Ярость и гнев бушевали внутри меня, сжигая напрочь всякую адекватность и добрые мысли. До конкурса меньше недели, а у нас нет одного из лидирующих танцоров. Моя дражайшая Мила осталась без партнёра, а у меня совсем нет возможности найти кого-то другого.

Но, к моему горю, этот чудесный одуванчик сама предложила идею.

— Герман? — мягко спросила она, когда я лежала в полном отчаяние на парте.

На секунду подняв голову, я посмотрела в твою сторону. На этот куриный хохолок из золотистых локонов, на твоё нежное и смазливое личико и мигом отказалась от этой идеи.

— Но почему «нет»?! — поинтересовалась она, словно за те недели, когда я всячески игнорировала все её высказывания в твою сторону, она так и не сумела понять, что меня раздражаешь ты и всякий интерес с её стороны к твоей персоне.

— Потому что цыплёнка проще научить танцевать, чем этого самодовольного петуха!

Спойлер: действительно проще. Я сумела научить цыплёнка двигаться в ритм, гораздо быстрее, чем тебя.

— Я, всё же, пойду спрошу, — заявила Мила, вскочив с места и отправившись к тебе за парту.

Игнорировать мои слова и мою значимость, как видишь, для неё считалось нормальным действом ещё в далёком начале нашей дружбы.

К её большому счастью, ты сидел в одиночестве, что-то вытворяя в своём телефоне. Она мило и кокетливо поинтересовалась у тебя какими-то бессмысленными вещами: о друзьях, о погоде, об учёбе. Мягко искала почву, куда со всей силы вонзит лопату, а потом действительно совершила этот жёсткий удар.

Но, что удивительно, ты не отказался. Отчего-то ты решился поучаствовать в этом странном мероприятии. Естественно, Мила потом преподнесла мне твоё согласие, как момент её абсолютного счастья. Ты согласился танцевать именно с ней и тут тебя нельзя обругать или наказать. Девушкой она была и является невероятно красивой. В отличие от моих волос, её каштановые локоны нежные и никогда не запутываются, сами по себе, без помощи завивок и бигудей формируясь в очень привлекательные кудри, мягкие черты лица, красивые, словно бездонные, зелёные глаза. Она действительно миловидна настолько, насколько это только возможно с её ростом. Это — моя любимая девочка полторашка, какой стоило бы существовать на обложке журнала, и…

Зачем я тебе это объясняю?! Ты всё видел и знаешь сам.

Пусть к нам и добавился один член команды, я считала происходящее просто отвратительной идеей. Ты — певец и выпендрежник, оттого убеждённость в том, что ты будешь, хотя бы, неплохим танцором, оказывалась крайне мала.

Что же сказать… Я не ошиблась.

Оставшись после уроков, мы все прошли в спортзал, где, с помощью телефона Ули, включили музыку и повторили то, что уже выучили. Стоило нам только завершить движения, так я сразу обернулась и, увидев твоё лицо, невольно посмеялась. Казалось, что у тебя глаза сейчас вылезут из орбит, и ты не сможешь даже встать на своё место.

Я действительно была уверенна, что ты признаешь свою несостоятельность, заявишь, что тебе попросту страхово пытаться повторить этот танец за нами, ведь у тебя не так много времени, чтобы выучить все детали. Но, к моему удивлению, вместо того, чтобы произнести именно это, ты сказал:

— Кто вам это поставил?!

Ты решил выпендриваться и строить из себя знающего и разбирающегося в подобном деле человека.

— Я, — гордо ответила я, скрестив руки на груди. — Что-то не устраивает?

— Слабовато, — изрёк ты.

Мысленно я показала тебе не два фака, а с миллион, и послала на все буквы русского и португальского алфавита.

Как же сильно мне внезапно захотелось тебе вмазать и, судя по всему, почувствовав это, Мила встала пред о мной.

— Это очень сильный танец, — защищая меня, произнесла она. — В нём куча деталей, а ещё мы все попадаем в движения. Это дорогого стоит.

— Хорошо, как скажешь, — молвил ты, поправляя свой куриный хохолок (да я буду про него шутить. Много и долго). — Куда мне вставать?

Буквально пальцем я указала тебе на позицию рядом с Милой во втором ряду, но ты меня не заметил. Это, вроде, называется «качественно проигнорил». Зато моя подруга, по душевной доброте, тебя буквально за ручку привела к нужному месту.

— Так, ещё раз.

Я начала показывать новое движение рук в продолжении нашего танца. Ребята повторяли за мной, и, чаще всего, у них всё получалось прекрасно.

Но ты был ограничен в этом. Тебе не давались изящно даже обычные подтягивания рук вверх, не то что длительные проходы с быстрыми шагами. Будем честны, ты попросту являлся деревом, не умеющим делать что-то подобное.

— Прости, как там тебя? — обратился ты ко мне, когда в очередной раз у тебя что-то не получилось.

— Арьяна, — пояснила я за своё имя.

— Арьяна, — мягко произнёс ты, стараясь подобрать слова, — Не могла бы ты объяснять всё более понятно и толково? Чтобы всем людям стало понятно?

Вдох-выдох.

— Всем людям всё понятно, — ответила я, вновь скрестив руки на груди. — А вот, если ты — не человек, это, абсолютно точно, твои проблемы.

— Арьяна! — прошипела злобно Уля.

Старосте явно было не очень приятно, что в коллективе, дружном и сильном до твоего прихода, произошёл такой неприятный разлад. И, пусть она прекрасно понимала, что ты тащишь нас вниз, ты также являлся тем самым человеком, против которого она бы никогда не пошла. Всё же, ей, как и Миле, очень хотелось тебе понравиться.

— Если тебе не нравится моё нахождение здесь, то я могу уйти, — выпалил мигом ты.

— Нет! — буквально вцепившись в твою руку, пропищала Мила. — Она так шутит!

На меня посмотрела пара зелёных и злобных глаз, от каких я невольно развернулась и сжала губы.

Твой ной на меня, удивительно, но немного подействовал, и я начала объяснять всё гораздо медленнее. Танцующий рядом Сергей старательно прятал свою сердитость, но, увы, его злобный оскал замечался даже невооружённым глазом. Уже со второго раза он повторял все мои движения идеально, но ему приходилось делать их снова и снова, лишь бы ты сумел всё понять. Оттого, естественно, его несдерживаемая, сочившаяся из всех мест злоба к концу занятия была мне понятна.

— Может, с ним Мила отдельно позанимается? — выпалил он, забирая свою сумку.

— Она занята, — сообщила я. — У неё курсы английского и немецкого.

— Я так понимаю, он сейчас на них её проводит? — спросил он, указав на идущую впереди нас парочку, тебя и моей лучшей подруги.

— Наверное, — ответила я.

Я прекрасно знала расписание своей подруги и точно знала, что её языковые курсы никак нельзя сдвинуть или отменить. У неё попросту не имелось возможности с тобой заниматься отдельно.

Оттого на следующем занятии, спустя целый день злобных комментариев со стороны Милы, я пришла к самому неприятному для себя решению.

— Герман! — какое же ужасное имя. — Можешь остаться ещё? — старалась я говорить, как можно спокойнее.

Все уже покинули зал, и у нас была прекрасная возможность выучить всё, пока школа не закрылась.

— Чтобы мы с тобой смогли выучить все движения?

— По-твоему у меня действительно есть на это время? — нагло выдавил из себя ты и твой куриный хохолок. — В отличие от некоторых у меня дел много…

По твоему мнению, только ты важен и только у тебя имеются задания к выполнению. В то время, как мне нужно было к пяти часам забрать младшую сестрёнку из садика и приготовить ужин до прихода мамы. Но, нет. В начале нашей дружбы ты действительно не зрел чужих деяний и не мог разглядеть хоть что-то дальше своего собственного вздёрнутого наверх гордого носика.

Петушара.

— У меня тоже проблем хватает, знаешь ли, — гордо и раздражённо заявила я. — Но я готовила этот номер три недели и мне совсем не хочется, чтобы из-за тебя всё пошло под откос.

— Я не хотел в этом участвовать!

— Тогда зачем согласился?!

Мой вопрос откровенно застал тебя врасплох. Причина, конечно, понятна, как пять копеек — Мила.

Но это не отменяло того факта, что, невзирая на то, кто привёл тебя в это место, ты пришёл в мою команду.

— Ты уже согласился! У нас нет времени ставить кого-то другого! — продолжила я. — Будь такая возможность, мы бы сменили твои кривые ноги на чьи-то, чьи умеют плясать…

— Кривые ноги?! — обиженно вымолвил ты.

— А как называется твоя абсолютная неспособность двигать ими адекватно? — начала я негативную тираду. — Ладно не под музыку! Просто, как человек, а не как курица или неуклюжий аист!

— Ну я хотя бы не выгляжу, как пацан сзади!

Обидно, но точно никак не относится к причине нашей ссоры. Да, и тем более, кто только не пытался меня так обидеть.

— Это вообще к чему? — прикрыв глаза, непонимающее спросила я.

— К комментариям о твоей внешности! — выкрикнул ты, будто действительно посчитал эту фразу подходящей.

— Мы говорим не о внешности! Мы говорим о способностях! — выдавила из себя я, сжимая руки на груди всё сильнее и сильнее.

— Да ты что?! — раздражённо сказал ты, тряся своей чёлкой. — Готов поспорить, что ты не умеешь, к примеру, драться или петь! К слову о способностях!

— Не умею, но и ты не умеешь делать «мельницу»! — придумала я на ход самое тяжёлое движение.

— А, спорим, научусь! За неделю!

В этот момент, ты буквально подкинул мне ниточку, за которую мне попросту было удобно ухватиться. Ты сам подкинул мне решение задачи.

И, очень странно признавать, но на том, на чём выползла я в тот момент, держалась наша дружба.

— Давай поспорим! — я сделала несколько шагов к тебе, так, что нас разделяло всего ничего.

Мне хотелось, чтобы ты видел мои решительные огоньки в глазах, которые, без сомнения, там крутились.

— Ты за неделю, по видео, которое мы сейчас отснимем, и по часу занятий во вторник и четверг, которые я проведу с тобой, выучишь два нужных танца!

— А что мне будет за это? — заинтригованно спросил ты.

— Что будет мне, ведь выиграю я! — произнесла я, полностью рассчитывая на свою победу. — Если ты не выучишь танец и опозоришь нас на конкурсе, то тогда с тебя десять плиток моего любимого шоколада!

К слову, его средняя стоимость достаточно велика для подростка. Покупали мне его только на новый год, ибо в остальное время поедать шоколад за двести рублей, сравнивалось с ежедневным угощением запретного яблока эдемского сада.

— А, если я всё выучу, то ты при всём классе заявишь, что я восхитительный, чудесный, умный и просто самый лучший парень вашего класса, — надменно говорил ты, приблизившись вплотную ко мне.

— Тебе очень хочется этих дешёвых пантов? — непонимающе поинтересовалась я.

— Мне просто нравятся такие кадры из фильмов.

Да, объяснение неплохое. По крайней мере, подходящее твоей натуре. Смазливому парнишке.

На том и, пожав друг другу ладони, мы заключили наш самый первый спор.

— Начинаем? — произнесла я, подойдя к телефону и найдя нужную песню.

Первый раз танец был исполнен для того, чтобы ты запечатлел его на камеру для дальнейшего повторения дома, а потом началась адская нервотрёпка. Порой мне приходилось самой двигать твои руки и ноги, а иногда даже поворачивать голову. В танцах ты был ужасен, как ни в чём другом. Откровенная доска с абсолютно неподвижным телом.

Иногда я специально ставила тебя или располагала твои руки в самых сложных и невозможных позах, чтобы ты мучился и страдал, но вскоре ты распознал мой обман, и в ответ начал при любом удобном случае ставить щелбаны.

Но, к моему удивлению, на следующем занятии ты двигался действительно гораздо лучше и даже, кажется, это начало выглядеть красиво. Стыдно признаться, но брал ты своим супер самоуверенным и супер подвижным лицом. На нём, наверное, двигалась каждая мышца, а ещё у тебя имелась поразительная, притягивающая к себе улыбка. Это спасало большинство твоих движений, и оттого я надеялась, что нам хотя бы дадут утешительный приз за актёрское мастерство.

В день назначенного конкурса, я не сомневалась в том, что мы победим. Последняя репетиция показала, что ты на славу постарался, чтобы курица, сидящая в тебе, очутилась в изгнании.

Надев белые футболки, кроссовки и джинсы мы направились в спортзал для проведения соревнований.

— Кто выбрал эту форму? — недовольно хмыкнул ты, сглаживая свою одежонку.

Она выводила на внимательное рассмотрение твои красивые плечи, сложенное тело, но абсолютно не сочеталась с твоими волосами. Этот немного желтоватый оттенок будто портил её.

— Я, — сказала я в ответ, встав также, как и на первой репетиции, скрестив руки.

— Просто ужасно, — выдавил ты. — Почему ты выбрала это?

— Это стандартный образ, — добавила я и направила взгляд на площадку, где уже заиграла музыка и начались соревнования.

— Тебе не идут стандартные образы. С твоим лицом такое не смотрится.

Мне никогда не хотелось знать, к чему была сказана эта фраза. Оскорбление какой-то детали моей внешности меня никогда особо не обижало, особенно учитывая то, что меня до сих пор каждый второй парень старается назвать «Арий». Для них я — никак не девчонка, а, скорее, мужик с длинными волосиками. Да и, будем честны, если бы я попросту надела толстовку и капюшон, то никто бы однозначно не смог назвать меня слабым полом.

К твоему счастью, то соревнование мы выиграли. Наш первый спор проиграла я. Так как, абсолютно никто не знал о нашей договорённости, в том числе, и моя лучшая подруга, практически не болтающая со мной с момента наезда на тебя, абсолютно для всех стало шоком мои публичное выступление в классе.

На перемене я встала у доски и громко, ораторским тоном, начала говорить:

— Прошу внимания! — кричала я. — Я сейчас стою здесь, потому что хочу сказать, что вот он, — указала пальцем в твою сторону, — Этот суперкрасивый и горячий парнишка по имени Герман — самый восхитительный, чудесный, умный и просто самый лучший парень нашего класса!

Моя интонация грезилась красивой, похожей на твою, когда ты заключал спор. Возможно, даже эмоции ушли не далеко от твоей харизмы, а интонации походили на любое представление знаменитых ведущих. Условие, поставленное тобой, я выполнила, поэтому дальнейшее действие попросту нельзя считать нечестным поступком или чем-то, выходящим за границы спора.

— С самой ужасной причёской на свете! — выдавила я, и в классе послышались смешки. — Этот куриный хохолок просто ужасен!

Ты тогда впервые засмеялся над моими словами, помчавшись за мной после того, как я пыталась сбежать от тебя, уверенная, что за дерзость ты меня прикончишь. Учитывая то, что я пишу это, я осталась жива. Преодолев коридор, ты поймал меня и, словив в объятия, хохоча, одарил щелбаном.

Именно тогда началась наша дружба. Со слова «спорим».

Запятая 3

Мои проигрыш понёс за собой достаточно неожиданные последствия. Помимо того, что мы с тобой начали хорошо и часто общаться, так ещё и…

— Чего?

— Герьяна! — воскликнула Уля, показывая мне фотографии, где мы с тобой сидим на парте и что-то обсуждаем. — Ну, понимаешь: Герман +Арьяна!

— Фу! — прошипела я, глотая ком, что встал в моём горле.

Как по мне, сводить нас, как пару, самое глупое из того, что можно делать. Почти каждый наш диалог превращался в ссору, где один осуждал другого, где мы презирали и плевали друг другу в лицо. Ну и, да, конечно, куда без нашего заветного слова «а спорим».

— Ты вообще видишь, как вы мило вместе смотритесь?! — Уля показала мне следующую фотку, а рядом сидящая Мила запищала.

— Как прелестная парочка!

Так, эти две барышни совсем недавно готовились драться за тебя, прогрызая друг другу глотки, а теперь так спокойно избавлялись от фантазии о будущем, сводя меня с тобой.

— Фу! — повторила я, только уже показательно скорчив лицо. — Прекратите! Мы — не пара!

Две мои подружки переглянулись меж собой. Миленькая блондиночка подмигнула Миле, и они обратились ко мне.

— Куда ты идёшь после школы?

Вопрос звучал просто, но являлся настолько провокационным, насколько только возможно. Я-то прекрасно знала, куда я пойду, как только завершится математика.

— Бесите, — выдавила я из себя и уткнулась в тетрадь.

— К Герману! — протянула Уля и развернулась к доске.

— Да ладно тебе! — шёпотом сказала моя дражайшая умненькая подружка. — Что такого в том, что вас считают парой?

— Например, то, что мы — не пара!

Но, знаешь ли, казалось, что проще доказать им, что земля плоская, чем убедить в том, что мы не встречаемся.

Особенно, учитывая то, что после школы мы шли к тебе домой.

***

— Спорим, — промолвил ты, когда я на всей скорости гналась по городу, сжимая джойстик в руках до такой силы, что казалось, он сейчас разломается напополам, — Что ты не успеешь сделать математику за двадцать минут?

— Ты меня недооцениваешь! — воскликнула я, сбегая от полиции.

— Ты — ужасный игрок в ГТА и абсолютно безвкусная одевающаяся девушка, — выдал ты свою постоянную характеристику.

— Слышу это от самодовольного петуха, у которого рядом с дипломами о пении стоят коллекционные куклы Барби! — гордо выдала я, сумев наконец-то оторвавшись от погони. — Да!

— Ты хоть знаешь, сколько эти куклы стоят?! — заявил ты обиженно. — Ты даже представить не можешь!

— Спорим, что нисколько? — выдала я, на секунду развернув голову, а потом, угнав новый автомобиль у какого-то мужика, продолжила говорить. — К вам гости редко приходят, ты сам говорил. Так что, вероятность, что кто-то невероятно сильно восхитится вашим дорогущим куклам равна нулю!

— Спорим, что найдутся ценители прекрасного?

Забрав из моих рук джойстик, ты начал гонять по городу за моего героя.

— Прекрасного то найдётся, — уведомила я, пиная тебя под бок. — А куклы твои тут причём?

Мгновенье, и за мной вновь началась погоня, и, так как джойстик был в руках у этого противного гада (да, я про тебя мой отвратительный товарищ), ты сделал всё, чтобы меня поймали.

— Гад! — вскрикнула я, начав бить тебя по руке своими слабенькими кулачками.

— Математика, Арьяна, — произнёс ты, словно упрекая меня за то, что ты уже выполнил свою часть договора. — Тебе нужно больше учить математику, чтобы потом ты смогла…

— Поступить в университет? — устало спросила я, упав на твою кровать.

— Понравиться хоть одному парню!

Я резко развернула голову в сторону тебя и показала тебе язык и свои любимые два фака.

— Тогда у тебя точно никаких шансов кому-либо понравиться! — выдала я, встав с кровати, чтобы забрать лежавший у двери портфель.

— Твоим же подругам я нравлюсь, — выдал ты, поставив на кухне чайник.

Мы всегда пили его по окончанию занятий по математике, помнишь? Из твоих дорогущих кружек, привезённых со всех мест планеты, поедая печенье, которое пекла вам ваша домработница, и сидя на барных стульях, с каких я постоянно намеревалась грохнуться вниз. Вечные твои смешки в сторону моего роста, хотя тогда я была как моя любимая подруга-полторашка, какую ты, в отличие от меня, никогда не обзывал гремлином.

Ну, извините, что ты, как я полтора раза!

— Кстати, хочешь прикол? — произнесла я, вспомнив сегодняшний разговор с девочками.

— Ну? — ты достал чашки и чай из коробочки с лимитированными чаями (когда-нибудь я пойму, зачем вы покупали только его. Когда-нибудь).

— Спорим, — выдала я, нашим постоянным предлагающим тоном, — Ты не сможешь убедить моих подруг, что мы — не пара!

В эту же секунду ты засмеялся на всю квартиру, а точнее заржал, даже не пытаясь сдерживать себя. Настолько для тебя это казалось убийственно, что холодная вода, которую ты обычно наливал к себе в чай, пролилась мимо кружки на пол, намочив твои носки.

— Что?! — спросил ты, стараясь через хохот выговорить это одно слово.

— Они называют нас «Герьяна», — заявила я, легко сев на свой барный стульчик.

— Как?!

Теперь ты ржал, как конь, и этот смех оказался настолько заразительным, что я тоже начала безостановочно хохотать.

— Мне объяснили, как Герман и Арьяна! — попыталась расставить по полочкам сей бред я.

— Это звучит просто ужасно! — задыхаясь, воскликнул ты, опираясь на кухонную тумбу, пытаясь остановить свой смех.

— Не-не, это не ужасно! — прервала его я. — Мы могли быть Арманом!

— Чего?! — продолжил смеяться ты.

Тебя тогда невозможно было остановить. Мне кажется, что, ещё немного, ты замертво на землю падёшь.

Но, нет. Всё, что ты тогда сделал, так это продолжил изредка посмеиваться и хрипеть.

— Мы с тобой вместе какой-то мужик! — добавил ты, вытаскивая на стол тарелку с печеньями.

Пока мы сидели за барной стойкой, попивая чай, я выполняла твою домашнюю работу по математике. Договорённость наша такая: два часа GTA[3] за домашнюю работу по математике. К счастью, я не обязана тебе ничего кроме домашней работы и оттого к урокам по твоему нелюбимому предмету тебе приходилось готовиться самому.

Боже, ты не представляешь, насколько сильно меня это успокаивало! Я ведь не всё делаю за тебя. Ты тоже немного рыпаешься ради хорошей оценки.

— Арьяна, — позвал ты меня, немного сдавленным голосом.

Всё-таки, безостановочный смех тебя подпортил.

Приподняв голову, я увидела направленный в мою сторону телефон с включённой камерой, что мигом ослепила меня своим светом.

— А! — пискнула я и вновь повернулась к тетради.

— Ну, Арьяша! — мягко выдавил ты, назвав меня так, как обычно называешь, когда что-то нужно. — Улыбнись!

Вновь подняв голову, я вытащила вперёд две руки с выстроенными на них позиции факов, а потом прикрыла одной из них камеру.

— Ты же знаешь, — промолвила я, снова беря ручку в пальцы, — Не люблю камеры.

Смеясь, ты начал что-то набирать на своём телефоне, а потом показательно предъявил мне экран с включённой на ней твоей страницей Вконтакте[4].

— Я выиграл спор!

На вкладке прямо под твоей аватаркой и главной информацией на стене появилась новая запись с упоминанием меня и моей фотографией с факами.

— Mine Aryasha? — спросила я, недоуменно глядя на только что появившейся пост, где уже стоял один лайк, поставленный нашей любимой старостой.

— Ага, — довольно улыбнулся он.

— Как это переводится?

Ты же помнишь, что я не знавала ни слова в английском?

— Моя Арьяша, — произнёс ты перевод и мои глаза тут же вышли из своих орбит.

— Мы спорили, что ты сможешь доказать моим подругам, что мы не встречаемся! — сказала я, максимально сильно делая акцент на частице «не».

Ты немного посмеялся, якобы заявляя мне, что изначально всё понял, но, посмотрев в экран, состроил максимально печальную мордочку, будто и впрямь не догадался.

Я бы хотел пошутить на тему твоей недальновидности, оповещая, что с твоим куриным мозгом такое даже вероятно.

Но я то знаю, с кем я дружила годами! Если ты и обладатель куриного мозга, то явно возымел таких с сотню, что способен промышлять над сложными и трудно понятными вещами.

— Уже пять лайков, — ты вновь указал мне на телефон, где эта запись действительно уже посмотрелась и проверилась всеми членами клуба «Герьяна». — Поздняк метаться.

С этого момента всё пошло под откос. Нас официально начали называть парой, и теперь у меня даже не имелось возможности этому противиться. В классе шептались, девчонки посмеивались, а учителя, лишь случайно ловившие слушки, смотрели на нас с долей восторга. Будто находили милость в этих отношениях, какие, как мне кажется, со стороны точно натиском влюблённых не веяли.

Я годами пыталась понять, зачем ты повёл себя так и не иначе, и теперь, после нашего разговора, естественно, всё понимаю. Мне действительно неловко тебе это рассказывать, потому что для нас это всё значило абсолютно разные вещи.

Меня то, что нас сводили, как пару, невероятно раздражало и я никогда это не любила. Но тебя…

В любом случае, это третья запятая и последняя запятая в этом году, которая привела нас к тому, кем мы являемся сейчас.

Запятая 4

После той фотки поднялась попросту невероятная буря. Девочки сошли с ума, клепая фотки со мной и тобой, вставляя их в дешёвых фоторедакторах в стрёмные рамочки, и мне настолько надоело это отвратительное создание работ, что тем же летом я сама села за свой слабенький компьютер и начала редактировать наши с тобой фотографии.

Удивительно, но их оказалось попросту невероятно много. Грезилось, что каждый момент, когда я по привычке клала свой локоть к тебе на плечо, вставая по-пацански, в момент очередного «спорим», девчонки тусовались рядом, как сумасшедшие репортёры, и снимали это. Все мгновения, когда мы болтали, где-то стояли, рядом сидели, вместе шли из школы. Фоток сотни, и это только те, которые Уля и Мила любезно согласились мне предоставить.

Так ещё и твои действия… О боже!

За те два месяца до конца учебного года, когда ты прознал о Герьяне, контента у группы фанаток стало больше в разы. Любое мгновенье, когда я рубилась у тебя в игрушки, когда решала тебе математику, когда совершала одно из «спорим», ты снимал на свой телефон. Посты со мной стали появляться на твоей странице и в беседе девочек слишком часто, ведь материала имелось много. Даже при том, что из каждой такой посиделки ты выбирал лишь одну лучшую фотографию.

Остальные ты хранил в альбоме «Mine Арьяша», который я почти каждый день грозилась удалить.

Но, вскоре, мои страдания завершились. Наступило лето, ты поехал в лагерь, наше общение завершилось.

Тогда, как спасательный флажок, ты выложил во Вконтакте фотографию с какой-то девчонкой и наступил мой миг свободы.

Ну, как свободы…

Девочки постоянно интересовались тем, всё ли у меня хорошо, добавили меня в отдельную беседу, спрашивая о том, как я переживаю расставания. Уля и Мила искренне считали, что моя злоба связана с тем, что я рассталась с тобой, хотя проблема попросту крылась в том, что Кира вновь сломала мой компьютер и мне не с чем было играть. Но девочки оставались убеждены, что я переживаю горькое расставание, и оттого таскали меня попросту всюду, куда только можно. В магазины, в кино, в парки. Мне было весело, бесспорно, но такое излишнее внимание не доставляло удовольствия. Отчасти понимание, что они воспринимают меня вовсе не за того, кем я являюсь, истинно душило, и ещё хуже давило, когда я, огорчено пыхтя себе под нос, ударяла себя по голове, понимая, что они вообще не внимают мои слова.

Для них Герьяна реальна и иного исхода они даже предполагать не собирались.

К счастью, спасение от этих воев вокруг якобы трупа наших отношений прибыло, и, к моему собственному тогда удивлению, у него было твоё лицо.

Это, помнится, вышло сообщение во Вконтакте.

«А спорим, ты по мне скучала?»

К магазину, около которого ты назначил нашу встречу, я чуть ли не бежала. Почти два месяца я ни разу не слышала это слово и, как оказалось, успела по нему ужасно соскучиться. Мне срочно требовалось задать тебе какое-то нереально сложное действие, и, пока я стояла возле магазина, глядя по сторонам в поисках твоего неказистого петушиного причесона, ко мне приходили всё новые и новые идеи.

— Спорим, ты сейчас завизжишь? — услышала я знакомый голос позади себя.

Мгновенно развернувшись на сто восемьдесят градусов и узрев знакомую лукавую улыбку с ровными белыми зубами, я запрыгнула тебе на шею в объятия. Ты еле слышно хохотал, а потом отодвинул меня от себя, ожидая от меня реакции на самое главное своё изменение.

— Что скажешь? — продолжал намекать ты, но я легко заприметила, что с тобой не так

— Ты больше не петух! — воскликнула я, радостно трогая твои короткие светлые волосики.

Теперь по ним нельзя долго проводить пальцами. Они кончались также быстро, как и начинались, и, всё же… Они оставались такими же гладкими и густыми, как и раньше, а, значит, по-прежнему оставались лучше моих.

— Это ненадолго, — выдал ты, пока я радостно пищала от восторга. — Сколько бы ты не радовалась, я люблю свой хохолок!

— Безвкусица в твоей крови не лечится! — обиженно заявила я, скрестив руки на груди.

Из твоих уст послышался прежний и очень знакомый слащавый смех. Это уже тогда чувствовалось как-то по родному.

— А у тебя что-нибудь изменилось? — спросил ты, ущипнув меня за бока. — Титьки не выросли?

— Жди! — выкрикнула я, ударив тебя по носу.

В ответ ты схватил меня за подбородок и продолжил свои естественные комментарии.

— Пред о меня всё тот же мальчишка! — смеясь, выдал ты.

Во мне тоже бурлила счастливая энергетика, потому, вновь стукнув тебя, но только теперь по руке, я вымолвила свою вечную фразу:

— Хоть кто-то в нашей парочке должен быть мужиком!

Хохот, исходящий от нас, был, верно, громким, но он мне доставлял невероятное удовольствие. Всё-таки, я соскучилась по шуткам, направленным на то, чтобы задевать моё достоинство.

— На что мы сегодня спорим? — игриво спросил ты.

— Остановились на тебе, — я ткнула пальцем в твою грудь. — Я задаю!

— А, может, ты лжёшь?!

— А ты не сможешь проверить! — радостно воскликнула я, придумывая новое действие.

Мне в глаза попался магазин продуктов, стоящий рядом, и решение, кажется, пришло само по себе.

— Спорим, ты не сможешь украсть нам перекус? — выдала я с невероятно довольным лицом, но, услышав твой фырканье, я мгновенно почувствовала, что промахнулась.

— И не такое в лагере проворачивал! — произнёс ты, поднимаясь по ступенькам в магазин.

— Ты в лагере для каких деток был?! — задалась я вопросом.

И, да, чувак, мне всё ещё очень интересно, почему в вашем лагере вас учили отмычкам[5], подделыванию подписи, мастерству обмана и кражам.

— В основном там тусили богатенькие детки богатеньких родителей, — мы зашли в магазин и разглядывали полки в поисках нужного нам объекта. — Часто приходилось говорить на английском, а иногда даже на французском…

— Уи-уи? — прервала тебя я, единственной фразой, какую знала.

— О. Tu parles français[6]? — спросил ты, со своей вечной ехидной улыбочкой, пока мой мозг пытался логически дойти до нужного решения.

— Чё ты только что сказал?

Не смог найти.

— Ты всё также плоха в языках, как и раньше?

Какой же ты самодовольный кретин.

— Pare de me caluniar, tolo[7], — выдала я, вспомнив нужные слова за долю секунды.

— Португальский не в счёт! — заныл ты, как и всегда.

— Ты только что признал целую страну менее уважаемой, нежели вечно плюющихся французов, — добавила я и, подойдя к полке с кириешками, указала на одну из пачек. — Vamos l[8].

— Как скажешь, Арьяша, — слащаво проговорил ты с моей самой ненавистной интонацией и положил две пачки к себе во внутренний карман кофты. — Теперь делай вид, что всё, как обычно, и не выдавай нас.

— Мне тебе губы чтоли отрезать, чтобы ты прекратил меня так называть? — злобно выдала я, пока ты прятал в своей гигантской и, верно, дорогущей одежонке, ещё и бутылочку колы. — Или можно воспользоваться «спорить»?

— На это «спорить» не распространяется, — мягко сказал ты, пока мы быстрым, но неподозрительным шагом, старались пройти мимо охранника. — Это что-то вечное и неизменное. Улыбнись.

— Оdio[9], — произнесла я, миновав кассу.

— Просто с такой формой твоего имени лучше всего подходит «mine»! — ты поскакал вперёд на ближайшую детскую площадку с добытым из магазина вещами.

— А это словосочетание ненавижу больше всего! — выкрикнула я, побежав следом за тобой.

Усевшись на скамейку, располагающуюся на аллее рядом с детской площадкой, ты открыл пачку кириешек. Когда я потянулась к ней, ты ловко отвёл её чуть в сторону, а после начал, будто специально, хрустеть громче.

— А как же твоё «спорим»?! — насмешливо улыбнулся ты, оголив свои идеальные зубы. — Без него вкусностей не получишь!

— Odio! — воскликнула я снова, обиженно сев на скамейку рядом с тобой.

— Мне пора выучить это слово, чтобы понимать, когда ты меня обзываешь, — выдал ты, вновь беря из пакета ещё один кусочек.

— Зачем? Я на португальском говорю абсолютно то же самое, что и на русском, — вымолвила я, пытаясь дотянуться до пачки, но, увы, безуспешно.

Это не то лето, когда я сильно подросла и стала доставать тебе до подбородка. Тогда я гораздо ниже.

— Станцуй мне на песке, — произнёс ты, обернувшись к песочнице на детской площадке. — Наш танец босиком.

Посмотрев на абсолютно пустой квадрат с бортиками, заваленный песком, я, недолго думая, согласилась.

— Музыку включишь? — лишь спросила я, уже сбрасывая с себя свои разваливающиеся синие кеды.

Усмехнувшись, ты достал свой новый телефон и заиграла моя знакомая мелодия. Я выскочила на эту поляну и начала выполнять уже знакомые и тебе, и мне движения. В этот песок, хоть его и не должно быть много, я проваливалась. Мои пальцы пропадали под мелкими песчинками, пока я, в ритме танца, пыталась исполнять все движения. Часто моя нога попросту соскальзывала, и, казалось, что в любую секунду, моё движение начнёт играть против меня, нога подвернётся, и я упаду на землю, обязательно себе что-то переломав.

Рано, как говорится.

К счастью, мелодия подходила к концу, произносились последние строчки и мои страдания завершились.

Естественно, глупо ожидать, что ты ничего не записывал. Заодно с мелодией на твоём телефоне велась и съёмка. Новая видеозапись с моим танцем, подобная той, что снята в прошлом году, но только теперь с более громким твоим смехом на заднем плане и более корявыми моими движениями, полетела к тебе в альбом.

— Ты всё ещё его заполняешь? — неприязненно поинтересовалась я, усаживаясь на скамью и отняв у тебя пачку с кириешками. — И как он называется?

— Всё также, — от тебя последовала улыбка, а потом пред о мной сверкнула вспышка камеры. — «Mine Aryasha».

— Прекрати это сейчас же! — я протянула тебе в руки снеки и, схватив кеду, начала надевать её.

— Зачем? — смеясь, выдавил ты, перегружая видео с танцем в свою любимый альбом. — Я могу использовать твои фотографии вместо смайлов! Я думаю, это успех!

Получив от меня два моих излюбленных фака с полуулыбкой на лице, ты лишь ещё больше рассмеялся и продолжил листать свой телефон.

Тут за твоей петушиной мордой я увидела знакомый образ, и, кажется, даже шнурки начали завязываться быстрее.

— Валим! — воскликнула я, хватая пачки с едой.

— Что?! — удивлённо попытался понять происходящее ты, озираясь по сторонам, в поисках причины моего внезапного страха.

А я уже вскочила со скамьи и начала продумывать пути отступления, принципиально понимая, что бежать мне уже некуда и всё уже предрешено.

— Там Уля! — лишь выдавила из себя, помчавшись к ближайшему дому рядом с аллеей.

Преодолев несколько мам с колясками и детьми, я чуть ли не залетела в огромную арку, тяжело дыша в попытках восстановить дыхание. Ты бежал чуть медленнее, и, в отличие от меня, несущей наш перекус, крепко в руках держал свой телефон, на котором, всё ещё, грузилось видео.

— Что… С того… Что там Уля?! — произносил ты медленно, делая отдышку после каждого слова.

Уже тогда мне стоило понять, что из тебя невероятно слабый бегун и что победа в забеге мне гарантирована. Судя по всему, борец, певец и актёр оказывался неимоверно слаб в простой сдаче нормативов.

Я продолжила глядеть на знакомое лицо, что также пристально смотрело на скамейку, где мы с тобой раннее сидели.

Она нас заметила. Это очевидно.

— Ох щас полетит! — произнесла я устало, уже представляя, как наша замечательная староста пишет в беседу о том, что нас заметила, буквально воскрешая всё то, что так удачно сгорело в начале лета.

А что теперь? Нас заметили вместе лишь раз (и то в единственный, когда мы встретились этим летом), и это сразу же обернулось в возвращение нашего статуса парочки.

— Думаешь, она заметила? — задал глупый вопросы ты, поставив свой подбородок на мою голову и тоже поглядев в сторону Ули.

Можно, я хоть здесь напишу? Ты дебил. Всегда им был и будешь. Это не обзывательство, созданное на обычной обиде. Просто это твой самый большой недостаток — не замечать очевидных вещей и не понимать очевидных деталей.

Хотя… В таком объяснении, мы оба дебилы.

Словно, как звонок о том, что команда вернулась, мой старенький телефон, разместившийся в кармане джинс, начал истерично звонить.

— Мама? — обратился ты.

Посмотрев на телефон, я глубоко выдохнула, повернулась к тебе и указала на экран. Мила.

— Возьми трубку! — воскликнул ты, дёргаясь из стороны в сторону с пачками кириешек, какие я передала тебе.

Мы прекрасно знали, что будет дальше, и, обидно, но ожидания полностью оправдались.

— Алло, — попыталась сказать я как можно более без эмоционально.

Я же пыталась сделать вид, что не понимаю происходящего.

— Герьяна воскресла! — послышался крик на той стороне трубки, и, в это же мгновенье, мои зубы заскрипели оттого, как сильно я их сжала.

— Что?! — начала притворяться незнающим человеком я. — О чём ты?!

— Арьяна, Уля скинула фото! — нагло насмехаясь, вымолвила Мила. — Он вернулся из лагеря, и вы снова вместе?!

— Мы никогда не были вместе! — продолжала я убеждать подругу.

Увы, тут я увидела твою довольную физиономию, в момент, когда твои пальцы что-то очень быстро печатали на телефоне. Я могла бы поверить, что ты пишешь сообщение маме или отцу, может, договариваешься с тренерами о занятиях или общаешься с друзьями из лагеря…

Но я же не совсем дура.

— Ага, конечно, — засмеявшись, произнесла моя подруга и в это мгновенье ты повернул ко мне экран своего телефона, мигом давая ответ на даже непроизнесённый вопрос.

Там на твоей странице в социальной сети красовалась запись точно такого же содержания, как и несколько месяцев назад, только теперь на ней был кадр с моими факами, сотворённый не больше пяти минут назад. Я помню твою довольную отвратительную, слащавую ухмылку и комбинацию двух слов, которые меня невероятно сильно раздражают до сих пор.

«Mine Aryasha».

— Герьяна жива! — выкрикнула Мила и мгновенно бросила трубку.

Ещё с секунду я держала телефон у своего уха, стараясь совладать с гневом, воцарившимся в душе. У меня возникло дикое желание стукнуть тебя лицом об ближайшую стенку или ударить по ноге, но здравый рассудок, утверждающий, что это, как бы, статься уголовного кодекса, отыскал другой план.

Моя же очередь задавать действие.

— Спорим, ты не сможешь удалить этот пост и альбом с моими фотографиями? — строго заявила я, чувствуя, как постепенно одерживаю победу над домыслами моих одноклассниц и твоими насмешками в эту сторону.

— На что спорим? — улыбаясь, произнёс ты, сделав шаг ко мне.

Мне было непривычно смотреть на твоё лицо, потому что не имелось моего любимого русого петушиного хохолка, и теперь мой взгляд непроизвольно смотрел исключительно на твои голубые завораживающие глаза. Они оказывались мне не столь приятны, ведь на их основе я не могла построить множество, пусть и однотипных, но смешных шуток.

Они ещё тогда казались мне невозможно красивыми.

— Если ты выполняешь действие, то я продолжу делать за тебя математику и русский, а, если нет, — говорила я, крутя в ладонях свой старенький телефон, размышляя о том, что придумать, — То ты спрыгнешь с крыши вон той террасы вниз, — я указала пальцем на детскую площадку, где и находился пик, с какого ты мог сойти, если бы не решился выполнить это действие.

Он находился на высоте второго или третьего этажа, и, спрыгни ты оттуда, имелся реальный шанс поранить ноги, руки и поцарапать лицо. Части себя ты точно берёг куда больше, чем простую возможность подшучивать над о мной и занятием моих подруг.

По крайней мере, в этом убеждал себя мой мозг.

Кроткий взгляд на крышу, а потом на меня, и на лице появилась усмешка слащавого, но могущественного мерзавца.

— Ну, что ж, — сказал ты, сделав ещё шаг мне навстречу, — Значит, идём на крышу.

Мгновенно вулкан, тихо кипящий внутри меня, взорвался. Из него полилась лава, что сжигала остатки моего терпения и спокойствия, аннулируя самообладания, обращая все внутренности в покрытые ожогами останки. Я ощутила невероятную обиду, что возможность подшучивать над о мной, иметь какие-то ниточки, за которые можно дёргать, считалось для тебя важнее себя самого.

Господи! Наличие компромата, чтобы доводить меня до эксцесса[10] чувств, стояло выше твоего гребаного здоровья!

Мордашка, привычно наглая, сейчас померещилась мне и того более гадкой, прямо-таки злодейской. Тогда я воспринимала подобные твои решения, как игры со мной. Как желание контролировать, как издеваться.

Очевидно, самовластной тушке, вроде меня, становиться игроком, управляемым джойстиком не хотелось никак.

Я желала всегда быть той, кто находится у руля, а не наоборот.

Выхватив из твоих рук телефон, я мгновенно удалила запись, при этом извиваясь и спасаясь от тебя, как только можно. Но, сложно от высокого амбала и борца скрыть мобильный, где всё на английском.

— Удали альбом! — воскликнула я, не держа свои эмоции.

— Я говорю: пошли на крышу! — крикнул ты на меня в ответ.

— Да ты с неё не спрыгнешь! — злобно выдавила из себя я, терпя из последних сил, чтобы не рассечь твоё петушиную морду об кирпичные стены. — Тебе твоё лицо дороже!

— Да! Мне дороже моё лицо! Поэтому в схватке между лицом и альбомом, я выбрал альбом!

Это игра. Пред о мной стоял кукловод, обладающий ниточками, способными тронуть меня, творить всё, что только вздумается, компрометируя действия, и он очень хотел иметь при себе такие всегда. Чтобы ставить куклу в неудобные позы, чтобы усмехаться над её движениями.

Чтобы упиваться этим бессмысленным управлением над кем-то другим. Ты знал, что мне это неприятно, но всё равно хотел, чтобы они у тебя были. Так друзья не поступают.

Пытаясь не натворить лишних дел, я просто показала тебе две руки с факами, и, развернувшись, побежала к себе домой.

— Арьяша! — выкрикнул ты вслед, но я даже не обернулась. — Арьяна!

Та секунда — первый момент, когда мы действительно жёстко поссорились. Ругань сыграла мне на руку, как никогда, ведь, когда первые две недели в школе девочки продолжали говорить про парочку Герьяны, видя, что мы с тобой даже в сторону друг друга не смотрим, то они постепенно позабыли об этом. Группка вроде снова подутихла, даже вновь начала меня успокаивать, и это сталось гигантским плюсом.

Альбом не удалился, сейчас то я это знаю. Но при этом ты ничего не выкладывал, что, конечно, не делало тебя героем в моих глазах.

Для меня ты попросту выступал кукловодом. Кукловодом с игрушкой, которая больше ему не нравится и про которую он позабыл.

Верно, ты сам желал, чтобы мои домыслы оказались правдивы.

Запятая 5

Учебный год проходил, как никогда, прекрасно. Пусть я по-прежнему ни черта не понимала ни в биологии, ни в географии, да и, в целом, ни в чём, кроме математики, как-то мне удавалось вытягивать балл на отличный результат очень долгое время. Завершить первую четверть всего с несколькими четвёрками — праздник и для меня, и для моей семьи. Мама по этому случаю даже купила небольшой тортик, который стал причиной нашей поездки в больницу. Одна юная леди снова переела его больше, чем ей дозволено, и снова мы всем составом, в три часа ночи, отправились в путешествие.

Конечно, как и в прошлый раз, мы оставили её там на день, и вновь моя мать попрекала себя за невнимательность и за то, что вовремя не остановила мою сестричку.

На следующий день я пришла в школу сонная, и несколько раз ловила на себе твой удивлённый взгляд. Только, в отличие от прошлой такой весёлой поездки, ты ничего об этом случае так и не узнал.

К счастью, тогда учебный день быстро закончился, и мы разошлись по домам. Ближе к полуночи мама с Кирой вернулись домой на такси. Я помню, как тогда получила от тебя короткое сообщение. В диалоге с тобой я заметила ярлычок о нём, лишь когда уже начала выключать компьютер. Но, ты же помнишь, как сложно включать мой старенький экран, и оттого, я решила попросту перенести ответ на завтра.

На утро же сообщений не оказалось. Очевидно, ты его удалил.

Во второй четверти, отчего-то, девочки снова начали говорить о Герьяне. Мы по-прежнему не общались и я никак не могла понять, чем вызван их такой внезапно возобновившийся интерес к нашей парочке.

— Мальчики говорят, что у него есть девушка, — сказала мне Уля пред началом математики, смело улыбаясь и будто пытаясь на что-то намекнуть.

Ну, если у тебя появилась девушка, то, наверное, всё идёт к тому, что Герьяны больше нет?

Ха-ха. Ты не знаешь мысли женского пола.

Справедливости ради, после этого я поняла, что их не знаю и я.

— Почему же тогда вы вновь начали сводить меня с ним?! — задала я наконец им вопрос, не выдерживая уже этой типичной бабской недосказанности.

— Ну, Арьяна! — воскликнула староста, словно я — какая-то глупая девочка, непонимающая очевидных вещей. — Это же прикрытие и обманка! Его с этой девушкой не видели! А, значит…

Она указала рукой на меня, желая услышать от меня продолжение её ответа.

— Может, это значит, что он гуляет с ней в каких-то других местах! — выдала свою точку зрения я, чем сильно разозлила подругу.

— Мила, скажи ей!

В этот момент моя любимая полторашка сидела рядом за партой и читала одно из произведений Рэя Брэдбери[11]. Казалось, что это первая разборка по поводу Герьяны, где ей абсолютно точно не хотелось участвовать.

Здесь и лёг, верно, старт для будущих конфликтов.

— Эм… — промолвила она, заправляя прядь волос за ухо. — Что?

— Соня! — сказала в ответ Уля и развернулась к нам на сто восемьдесят градусов, вместе со своим стулом. — Если её никто не видел, значит никакой девушки нет!

— А, может, он просто не хочет её знакомить? — попыталась убедить её я, являя очередной логичной объяснение.

Но… Где мои доводы, а где Уля?

— Ты просто ничего не понимаешь, Арьяна! Нету у него девушки! Он просто перед парнями так говорит!

— А ты у нас аж эксперт в мужских делах, — произнесла Мила, вновь уткнувшись в свою книгу.

Эта фраза должна звучать, как оскорбление, но, кажется, определённой саркастичной ноты моя дорогая подружка попросту не заметила.

— Почему тебе так важно свести меня с Германом? — спросила я, пред тем, как наша староста полностью от нас отвернулась.

В эту же секунду прозвенел звонок, и, разочарованно вздохнув, Уля повернулась к доске.

Тогда мне показалось, что кто-то на меня смотрит, и я, вне всякого сомнения, повернулась к тебе, думая, что это — ты. Но, кто бы мог подумать, не ты.

Тебе вообще до меня никакого дела не было.

— Потом напишу, — прошептала Уля, прямо перед тем, как в класс зашёл преподаватель.

Надеюсь, ты не против, я приложу это сообщение прямо в том виде, в котором его получила. Всё же, эти мысли для меня в разное время выступали абсолютно разными вещами: в начале бредом, потом милыми фразами, потом, в какой-то степени, оскорблением, а потом доказательством, что между нами что-то может быть.

«Почему я вас шипперю?

Короче, смотри.

Ты — Арьяна. Девушка с тёмным оттенком кожи, прямоугольным лицом и черными, не очень густыми волосами. Мелкая, спортивная, постоянно стремящаяся послать куда подальше весь мир. Ты ведёшь себя, как мальчишка. Но ещё ты сильная. В смысле, ты боец. Я почему-то иногда представляю, что твоё сердце из камня, потому что настолько ты кажешься непоколебимой.

А он — Герман. Парень с блондинистыми волосами, со стильной причёской, голубыми глазками и, в целом, красавчик. Он мягкий, добрый, милый и такой лапочка. Певец, актёр, боец и всё такое. Это делает его милашкой в квадрате.

Я его представляю, как ванильного плюшевого мишку, у которого и снаружи, и внутри только мягкая набивка.

Это и делает вас такой необычной парой. Инь и янь, белое и чёрное. Противоположности притягиваются, а вы, я думаю, расходитесь во всём.

Вы красиво вместе смотритесь и даже ваши обычные беседы смотрятся невероятно мило. Вы просто такие лапочки и котики. Прям вах.

Я считаю, что вам суждено быть вместе, потому что вы — две частички души, дополняющие и украшающие друг друга.

Вот, как-то так.

ГЕРЬЯНА КАНОН:)»

Меня это сообщение тогда невероятно смутило и обидело. Радует, что она хоть не написала про мускулы на твоём теле и моё отсутствие титек.

В любом случае, оно стало для меня чем-то смехотворным и глупым, но при этом, это то самое единственное сообщение, остающееся у меня в «важных» годами. Я перечитывала его в плохие моменты, в хорошие, когда мне просто хотелось. Ты мне не нравился, и мы с тобой тогда даже уже не общались.

Но, о боже! Как же мне нравились эти строчки про Инь и Янь, про то, что мы созданы друг другу! Они смешили меня, ведь я знаю, что это неправда. Тебе было плевать на меня.

Ну, по крайней мере, я так думала.

Пока после нового года, не свершилось это.

— Сдача нормативов, — жалобно пропищала Уля, когда мы сидели на скамье, — Ужасное занятие.

— Не вижу проблем, — ответила я, чем сразу пробудила в своей старосте злобного маленького нелюбящего спорт монстрика.

— Ну, естественно! — выдала она, жестикулируя руками. — Ты же спортсменка! Тебе двадцать отжиманий и два километра нипочём!

Это, отчасти, верно. Несмотря на то, что занималась я лишь уличными танцами, казалось, что мне доступен абсолютно любой вид спорта. Бег давался легко, прыжки, отжимания и пресс — всё для меня посильно без особого напряжения, и даже проклятая растяжка, которая раньше у меня получалась с большим трудом.

Оттого я и считалась лучшей среди девочек в классе по физкультуре.

Осознаёшь, без чего ты меня оставил?

— Бег! — сообщил нам преподаватель и со стороны моей соседки послышался жалобный писк.

— Я с тобой, Мила! — сказала я, схватив сидящую рядом подругу за руку.

Та, как раз собирала из своих волос хвостик, готовясь к предстоящему бегу, что, в свою очередь, не запретило ей отстраниться от меня.

— Я буду с Улей, — кротко произнесла она, поднявшись с места.

— Почему? — гордо, но с ноткой обиды в голосе, спросила я.

— Потому что я не хочу вновь быть на втором круге, когда ты придёшь к финишу! — выдала она, видимо, настрадавшись за прошлые годы.

Но я не виновата в том, что она такая слабая и выдыхается уже на старте. Попросту из-за того, что во мне энергия бурлила долго, как в какой-то суперсильной батарейке, я осталась без пары для бега.

— Хочешь, я с тобой побегу? — спросил чей-то голос рядом со мной.

Обернувшись, я увидела Сергея, глядевшего на меня из-под своих квадратных очков. Я прекрасно знала, что бегает он не лучше, чем моя прелестная подруга. Да, он лыжник, что крайне хорош в танцах, так, как когда-то занимался бальными, но бегун из него так себе.

Но тогда это явно было маловажно. Главное — иметь пару, чтобы побежать.

— Было бы круто!

Мы направились к финишу, попутно болтая о математике и других предметах, рассказывали друг другу, как прошли каникулы. На секунду я бросила взгляд в твою сторону, и заметила, как ты мгновенно отвернулся, тем самым оповещая, что точно до этого смотрел на меня.

Я вспомнила об этом только сейчас…

— Арьяна! — позвал меня учитель.

— Да?

— Побежишь с Германом, — коротко заявил он, а я услышала, как староста медленно завывает в сторонке.

— Почему это?! — поражённо вымолвила я, пялясь на твоё самодовольное и слащавое лицо.

Твой хохолок отрос, и ты снова стал похож на петуха или же надменного индюка.

— Потому что вы — самые быстрые в классе, — сказал преподаватель, заполняя свой журнал.

— Он?!

Я предательски захохотала, вспоминая, как ты бежал вслед за мной, задыхаясь, когда мы скрывались от Ули, как устало ныл, когда мы миновали твой двор, пока там гуляли собаки без поводка. Ты не способный в подобном и в нашем классе однозначно имелись парнишки быстрее тебя.

— Не смешите мои подковы! — продолжала я, не сумевшая остановить свой хохот.

Уже даже Сергей, до этого стоявший рядом со мной и хотевший бежать вместе, озирался по сторонам, думая, что я не в себе.

— По нормативам, он самый быстрый, так что бежите вместе, — закончил говорить с нами учитель и поплёлся к старту, чтобы преодолели дистанцию первые бегуны.

Только в эту секунду, ты отошёл от своих дружков и, ухмыляясь, словно конь, но очень высоких званий (жеребец скачковый) произнёс:

— Что за шоу ты устраиваешь, Арьяша? — ты сложил руки на груди также, как обычно это делаю я.

Мы стояли рядом и выглядели так, будто кто-то из нас попросту пародирует другого. Кривое зеркало во всей красе.

— Не называй меня так! — шёпотом злобно вымолвила я.

— Оно говорит! — выдал ты, улыбаясь, кажется, ещё шире, чем раньше. — В том споре не было условия, что ты прекращаешь со мной общаться.

— Мне захотелось — я сделала, — ответила я, борясь с желанием ударить тебя по животу локтём.

— Спорим: хотела потом начать говорить?

В эту секунду, клянусь, я прям чувствовала, как уголки твоих губ поднимаются выше, и выше.

— Не хотела, — вздохнула я и лишь ещё больше сжала руки.

Но ты воспользовался контр способом нападения.

— Да брось! — ты взял меня за подбородок и повернул к себе. — Конечно, хотела.

Что такого имелось в этом движении, я всё ещё понимала очень и очень плохо, но что-то всегда получалось так, что я, пусть и понимала, что ты желаешь вытворить его, никогда не могла противостоять. Будто так заведено, что я должна воспротивиться лишь в мгновение, когда пальцы уже коснутся кожи.

Мысль странная, но, вспоминая мгновения, я понимаю, что я всегда пресекала лишь после того, как ногти уже прогуливались по линии подбородка.

— Неа, — вымолвила я, со всей силы ударив тебя по запястью.

Ты еле слышно пискнул и посмотрел на меня хитро, словно наглый лис.

Я бы сравнила тебя в этот момент с Ником Уайльдом[12], но мультфильм к тому времени ещё не вышел. До премьеры два месяца.

— Хорошо, как скажешь, — начал болтать ты. — Ты сказала, что из меня никудышный бегун, — ужасно слащавый голосок. — Тогда, поспорим же на то, кто быстрее прибежит к финишу.

Подобная игра уже привлекательна, тем более, что победитель в этой схватке для меня очевиден.

— На что спорим? — недолго думая, выдала я.

— На что хочешь, — заявил он, раскинув руки, словно танцевал какой-нибудь старый русский танец.

— На поцелуй!

Это противный писк, и принадлежал он не мне, ясен пень.

Обе пары наших глаз обратились к Уле, глядящий на нас, прижимая руки к своему рту, и чуть ли, не прыгая на месте. Рядом с ней стояла моя лучшая подруга, какая просто спрятала личико за ладонью и, верно, мечтала скрыться с глаз долой.

— Хочешь поцелуй Герьяны? — уточнил ты, своим привычным тошнотворным голоском.

Мне хотелось ударить тебя. Просто за то, что ты отреагировал на это заявление, хотя мог легко его пропустить мимо себя.

— В щёчку, — мило улыбнулась блондиночка, и я мысленно попыталась вспомнить, почему именно её мы избрали на пост старосты.

Ах да. Отличница, певица, ведущая… Её лист достоинств имел поразительно огромное число схожестей с твоим, и я на секунду подумала, что нам нужно было шипперить пару Гермуля.

— Нет! — произнесла я с поразительным, даже для самой себя, спокойствием.

— На что тогда? — спросил в ответ ты и улыбнулся.

Кажется, идея с поцелуем тебя вполне устраивала.

— На твою приставку, — гордо заявила я, попытавшись повторить твою улыбку.

— Хочешь мою игрушку? — смеясь, уточнил ты.

— Да, — согласилась я, представляя, как буду держать заветный приз в своих руках.

Потрясающая игрушка дорогого типа уже представлялась мне в фантазиях, и я грезила тем, как буду с ней развлекаться.

— Это, если ты победишь, а за свою победу я хочу…

— Поцелуй? — предположила Уля, всё ещё надеясь, судя по всему, на счастливый для своей шипперской карьеры итог.

— Нет! — злобно процедил сквозь зубы ты на мою подругу. — Хочу снова танцы в песке, только уже под мои песни…

— На твою камеру, для твоего любимого альбома, — продолжила за тебя я, догадываясь, что последует дальше.

— You are so clever, mine Aryasha[13], — мягко и в своей манере произнёс ты.

— Odio[14], — выдала я, злобно глядя на тебя.

К счастью, теперь я снова не видела этих чёртовых голубых глаз, и лицезрела лишь мой (не)любимый хохолок.

— Lie. I know you like me, — с этими словами ты отошёл от меня, одарив последней лукавой ухмылкой и отправившись обратно к своим товарищам.

— Что он…

— Ложь. Я знаю, ты меня любишь, — ответила Мила, поняв, что же я хотела спросить.

Опешив от такой наглости, я посеяла самоуверенную мину, сразу увеличив громкость голоса в несколько раз.

— Нет! Nao! — начала кричать я ему вслед. — Я могу ещё на других языках сказать!

— Ты кроме этих двух не знаешь никаких, — заявила абсолютно спокойным голосом моя подруга, словно стараясь побесить меня пред пробежкой.

— Не пошатывай мою уверенность в себе!

Пока ты разговаривал с пацанами, я стояла и разминалась в сторонке. Мы должны побежать последними, поэтому, когда к скамейке подошли уставшие и еле дышащие Уля с Милой, я осознала, что совсем скоро придёт и наша очередь.

Наконец-то, преподаватель подозвал нас, и мы подошли к линии старта. Я присела в извечную стойку, поставив кончики пальцев на землю и подготовилась к началу.

Вдох-выдох.

Пред о мной лишь пять кругов, два километра. До моей приставки нужно миновать только два километра в своей обычной скорости. Я могла бы даже немного тормозить, ибо всё равно бы сумела тебя обогнать.

— На старт! — вдох. — Внимание! — выдох. — Марш! — мне кажется, или ты тогда улыбнулся пред началом?

Тронувшись с места, я сорвалась, словно вихрь, и ринулась вперёд. Кажется, я оказалась настолько быстрой, что даже мои одноклассники, немного-немало, выпали с моей скорости. Я видела удивлённое лицо Милы, которая достаточно часто видела, как я бегаю, но, судя по всему, в этот раз моя скорость вылетела до реактивной, оставив прошлый опыт позади.

Как и тебя, кстати.

Вначале мы с тобой шли наравне, но я быстро вырвалась вперёд. По-моему, ещё на первой половине первого круга. Преодолев тебя тогда, я обрадовалась, осознавая, что победа у меня уже в кармане. По-моему, это самый лёгкий из всех наших споров.

Преодолев второй круг, я уже даже позволила себе расслабиться. Вроде нога перестала с таким громким стуком делать шаги и даже руки успевали немного отдохнуть. Я подбегала к старту и видела, как мои подруги стоят в сторонке и хлопают мне, надеясь на мою победу.

Четвёртый круг, ты у чёрта на куличиках, а я уже прямо перед стартом. Остался лишь один круг. Лишь один.

Я подбегаю к финишу, вижу эту долгожданную чёрточку на полу, представляю, как сейчас, миную её ещё дважды, и получу приставку, о которой никогда даже раньше не мечтала.

И…

Дальше, ты знаешь, что было.

Я оступаюсь, или поскальзываюсь, или спотыкаюсь… Версий сотни, ибо правду, кажется, никто не видел.

Вообще, не важно, что стало причиной происходящего. Важно то, что вместо заветного старта на последнем круге, я полетела кубарем вперёд, словно с какой-то горы. Я ударялась головой, и ногой, и рукой, и спиной. Мне казалось, что так не могут люди падать, просто спотыкаясь. Что необходимо при этом находиться на вершине Килиманджаро[15] и вниз спускаться уже с неё, разворачиваясь, будто я — не человек, а круглый мячик.

Смешарик[16], блин!

Но, увы, я и без великих гор как-то умудрилась.

Когда же наконец я остановилась, то я не могла встать. Лёжа спиной на полу, я понимала, что не внимаю его холода, не ощущаю пространства, совсем плохо слышу звуки. Казалось, что буквально каждая моя косточка ранена и ноет от боли.

Хотя, буду честной, я не чувствовала ничего.

Я находилась в каком-то трансе, где чётким оставался лишь свет от ламп, висящих на потолке в спортивном зале, что слепили своим ужасно ярким белым светом, так напоминавшим «свет в конце тоннеля».

Устрашающе? А иные помыслы и не явятся, когда ты валяешься, не шевеля ни единой мышцей, и ощущаешь, что не способен исполнить и крошечного вдоха.

Что я точно помню, так это то, как ко мне подбежали все. Мои подруги звали меня по имени и истерично пищали, а другие девочки стояли поодаль от этой страшной картины. Уля потом говорила, что они попросту боялись ко мне подойти, потому что, невзирая на моё неподвижное, еле на вид живое тело, их ужасно напугала краснота, в какой я расположилась. Из моего носа обильно шла кровь.

Забавно, ведь я бы её не почувствовала и ничего об этом бы не узнала, не увидь потом грязные пятна.

Пацаны подбежали тоже, кто-то даже усмехался. Преподаватель растолкал учеников, сел на колени и, вроде как, приподнял мою голову. Только тогда я наконец почувствовала, как ко мне возвращается возможность дышать, которая до этого оказывалась не дана. Я начала жадно глотать воздух, стараясь заполнить им свои, кажется, выжатые лёгкие, что всё равно давалась с несусветным трудом, будто дыхание перегорожено чем-то. Учитель, вроде, как-то ударил меня по спине, и дышать стало гораздо легче, что полноценный вдох, наконец-то, был подарен мне этим миром.

Откровенно говоря, я не помню, в какой момент, ты подбежал ко мне. Я лишь помню, что в секунду прозвучал ужасно громкий крик «Арьяна», произнесённый нормальным, не характерным для тебя тоном, а потом это твоё любимое отвратительное уменьшительно-ласкательное моё имя повторялось снова и снова над моим телом, пока мои веки медленно закрывались. Толпа, которую я не видела, но ощущала до этого, будто бы испарилась, когда пред о мной возникла твоя фигура. От твоей паники, твоих диких возгласов даже наш учитель отошёл чуть в сторону. Склонившись над о мной, ты положил руки мне на щеки, отчасти на такой привычный подбородок, моля меня не закрывать глаза, требуя, чтобы я оставалась в сознании, будто бы и впрямь верил, что это в моей власти, пока всё это мешалось с неугомонными словами вида «прошу» и «умоляю».

Только сейчас я понимаю, что ты находился в самой настоящей истерии, трясясь над о мной, словно доктор над умирающим пациентом, и лишь потом, размышляя над интонацией твоего голоса, я осознала, что ты чуть не перешёл на плач.

От моей травмы тебе самому стало совсем не хорошо, а я не могла даже руку поднять или что-то сказать, чтобы тебя успокоить. Ладонь не подчинялась, а горло, казалось, затонуло в крови, в которой умылись и твои пальцы, требующие свыше моей жизни и остановки моей горечи.

Бросив кроткий взгляд на нас, преподаватель, верно, заявил, что меня нужно нести в медпункт и, вроде бы, он исполнил шаг вперёд, желая сам взять меня на руки. К его сожалению, он не успел протянуть ладони, как ты схватил меня и, прижав мою тушку к себе, встал.

Так ловко, легко, будто я пушинка какая-то.

По сути, так подумать, в твоих руках находился раненный человек, с возможными переломами и травмами, но ты вообще не собирался позволять хоть кому-то, кроме себя, разрешать ко мне подходить. Учителя, верно, смутило это поведение, когда ты пререкался, так-то поразмыслить, подвергая меня опасности, но он ничего не сказал, потому что видел то очевидное, которое потом на словах мне опишет слишком романтическая Уля.

Совсем не важно, что бы он сказал: ты бы меня не отпустил и ты бы меня ему не отдал.

— Донесёшь? — прошептал преподаватель.

А, может, он говорил громко… Я без понятия.

— Да! — воскликнул тихо ты и пошёл к выходу из зала.

Приказы тобой не внимались, слова учителя опускались, а предложения иных как-то помочь аннулировались. Ты не воспринимал ничего, прижимая меня всё ближе к себе.

Одна твоя рука держала меня на изгибе колен, и я прям чувствовала боль, которой отзывалась моя нога. Мне помнится, что, то и была моя последняя мысль.

«Там точно перелом.»

То ли я вырубилась от болевого шока, то ли от удара головой — неизвестно. Но утопала я во мраке твоих ладоней, чётко ощущая это сбивчивое испуганное дыхание, приправленное нетрезвой решительностью меня спасти, а очнулась лишь тогда, когда меня грузили в машину скорой медицинской помощи, уже укладывая на кушетку.

В крошечном вагончике оказался и ты, что, ясное дело, врачам совсем не нравилось. Тебя пытались выгнать из неё, но ты сопротивлялся до последнего, будто бы боясь доверять меня хотя бы этим квалифицированным специалистам.

Насколько же ты паниковал…

Открыв глаза, я увидела твоё ужасно испуганное лицо, которое следовало за врачами, пока меня везли на носилках.

— Проснись, Арьяша! Проснись!

Именно в это мгновенье мой рассудок более-менее пришёл в себя, позволяя глазам посмотреть на тебя. Пробудившись, я внезапно поняла, что единственная моя задача сейчас — это отделаться от тебя. Я ещё не знала точно, как это выглядело со стороны, совсем не понимала, как ты смотрелся, когда хватал меня на руки, рыча на окружающих, будто тигрица, спасающая своих деток, но я ощущала какой-то толикой души, что ты не уйдёшь, пока я не попрошу.

Всё твоё светлое, вечно нафталиновое личико испачкалось в крови, как и твоя серая спортивная футболка, что вымазалась в ней настолько, будто предрекая себе скорую гибель в мусорке. А ведь когда-то ты мне утверждал, что серая футболка на физкультуру — прекрасная идея, потому что, кроме, как потом, её ничем не испачкаешь.

Ну, что же… Теперь ты изменишь своё мнение.

Увидев, что мои веки распахнулись, ты закричал вновь:

— Арьяша, слава богу!

Как раз в этот момент мы подъехали к машине скорой помощи, и меня собирались загрузить наверх.

— Тебе нельзя ехать! — кричала медсестра, пытаясь убедить тебя вернуться на уроки.

Но ты смотрел на меня, как на призрак, словно сейчас видишь меня в последний раз. Истеричность, истинная паника, какой-то больной страх. Эти эмоции не мои, они твои, но они ударили по мне, лишь только я встретилась с этими напряжёнными чертами. Честно, словив их, я аж испуганно подавилась воздухом. Паника будто отражалась в изгибе губ и слишком открытых глаз, и она губила пострашнее ножа или опасного яда.

Мои уста на секунду застыли, этим подавились. Такие чувства требовалось погубить, чтобы они закончили разрушать. Мне нужно сказать что-то, чтобы успокоить твою тревогу. Хоть буковку, чтобы угомонить ненасытное, надоевшее уже всем волнение, которое складывает под собой даже меня.

Стараясь совладать со своей болью и с тяжёлым дыханием, я выдавила из себя:

— Я просила меня так не называть.

Снизошло нечто, больше похожее на шипение. После каждого слова мне приходилось делать паузу, чтобы сильное ощущение удушья в грудной клетке немного успокаивалось.

Но, к счастью, моя фраза действительно спасла тебя. На твоё лицо мигом вернулась улыбка, только она уже не была столь смазливая и наигранная. Искренняя и душевная, для меня она стала каким-то лучиком света в ту секунду, когда меня завозили в машину скорой помощи, предрекая долгое лечение в больнице.

— Люблю тебя, — вымолвил ты, приспустив уголки губ и глядя на меня так, будто провожал в длительный путь.

Поднажав ещё раз, я попыталась хотя бы на правой руке, которая, кажется, чувствовала больше, сделать фак. К счастью, у меня это получилось, и ты это заметил.

Я тебе не говорила никогда, потому что не хотела пугать, но, чёрт его подери, сразу, после того, как я узрела ещё секунду твоей улыбки, и двери захлопнулись, я сразу же, в то же мгновенье, отключилась.

Запятая 6

Перелом один, перелом два, травма три.

Честно говоря, я мало что запомнила, пока врач перечислял мои многочисленные раны. Всё, что я знала точно, так это, что на ближайшую неделю я здесь, с гипсом на левой ноге, перевязкой на колени у правой, и ещё одним гипсом на левой руке, который начинается от локтя и заканчивается лишь на кончиках пальцев. Чтобы мне было легче его держать, также сделали повязку на шею.

Как оказалось, дышать мне стало резко тяжело не от того, что я сломала себе позвонки или что-то подобное, не из-за перелома рёбер и проткнутых лёгких.

Ничего из того опасного, что предполагалось близким к гибели.

Суть в том, что, пока я летела, словно волчок, кружась на полу, соударяясь с ним снова и снова, я задела один нерв, который и пережал дыхание. Но, к счастью, в тот же день всё восстановилось, и я сумела полностью нормализоваться.

Ну, не считая отнятой способности самостоятельно передвигаться.

Видимо, именно по той причине, что ран было достаточно много, и это бы попросту мешало не только мне, но и другим людям, меня переселили в двойную палату, где я должна находиться одна.

В первый же день я проснулась, потому что пред о мной сидела мама. За окном очень темно, и так я поняла, что уже десятый час, и моя родительница пришла ко мне лишь после того, как завершила все дела дома. Меня переодели в пижаму, принесли какие-то банальные вещички. Мы с ней немного поболтали, пока она сидела грустная, понимая, что я пострадала достаточно сильно, и не скоро приду в норму. Мне же было её жалко, потому что теперь, ей, мало того, что придётся вечно самой забирать Киру, так ещё и все домашние дела, которые лежали на мне, придётся делать ей по ночам.

Мне было ужасно стыдно за то, что я так неудачно упала, и я всегда считала, что я её подвела.

Понимаешь, да? Мне всегда было стыдно попросту за то, что я заработала тогда себе эти переломы.

Ты понимаешь, Герман?!

В любом случае, стоило ей только уйти, как я чуть ли не мгновенно уснула.

Честно говоря, в первые два дня я вообще не видела, что происходит, ибо почти постоянно дремала или лежала с закрытыми глазами. Поэтому, неожиданно проснувшись от милого и знакомого мне хохота, я даже не сразу осознала, что это — не сон.

— Проснулась! — пискнула моя староста, сидя на подоконнике и улыбаясь.

— Привет, солнышко, — произнесла Мила, глядя на меня своими заботливыми глазами.

— Привет, — я потянулась, попытавшись поднять обе руки вверх, но, почувствовав резкую боль, быстро вспомнила, что левая у меня отныне не в строю.

— Как ты? — спросила Уля, поглядывая на моё тело, разложившееся на кровати.

Кажется, тут сразу понятно, что не очень.

Моя лучшая подружка сидела у подножия моей постели на стуле, который прилагался к столу, за каким я, как бы, должна есть, но, как не сложно было догадаться, я за него так ни разу и не села.

— Ну, хуже, чем могла бы быть, — стараясь говорить, как можно более оптимистично, ответила я.

— Ну, лучше, чем мы могли подумать, — выдала Уля, поднявшись со своего места, и присев за соседнюю кровать. — Мы подумали, что ты будешь полностью переломана, ещё и как-то поранишь мозг и лицо. Всё-таки, из твоего носа шла кровь…

— Но я им просто ударилась, — попыталась успокоить я девчонок.

— Это понятно, — прервала меня Мила, — Но её было очень много! И в спортзале большой след, и вся футболка Германа была в ней… Казалось, что ты потеряла очень много крови…

— Девчонки до сих пор думают, что ты в коме лежишь! — воскликнул главарь нашего класса, придерживая на себе свою кофту, лежащую лишь на её плечах.

Я посмеялась. Хорошо, что они хоть не подумали, что я умерла.

— Мы тебе принесли тут некоторые вещи, — вымолвила моя подружка, встав с места и поставив на стул, где ранее сидела, огромный пакет с разными вещами. — Тут всякие фрукты, сладости, некоторая одежда, которую попросила передать твоя мама, зарядка от твоего телефона и тетради.

— Не только мы тебе подарочки принесли, — сказала Уля, улыбаясь как-то истерично и даже по сумасшедшему.

Я посмотрела в её сторону и увидела, как она глазами косится куда-то влево. Повернув голову, я увидела, как на соседней тумбочке разместился большой букет в вазе. Он оказался действительно очень большой и, казалось, что в нём есть чуть ли не все виды цветов. По крайней мере, именно такой вывод я могла сделать, пока смотрела на бутоны с того места, которое мне доступно.

— Кто принёс? — спросила я, прекрасно зная ответ.

Ни один другой человек не мог этого сделать, кроме тебя. Как и верно, никакой другой девушке ты бы не принёс такой букет в больницу, кроме меня.

— Герман! — протянула моя староста, сияя от счастья, словно солнце.

— Он приходил к тебе дважды, пока ты спала, — рассказывала мне Мила. — Приносил цветы и попросту сидел рядом. Сказал ещё завтра придёт.

— Хорошо, — шёпотом ответила я, глядя на этот букет ещё раз.

Я не любила цветы. Флора — это то, что моя душа никогда не могла принять или понять. Лёжа в постели и глядя на этот букет, я задумалась о том, что никогда тебе об этом не говорила.

Судя по всему, я вообще мало, что тебе говорила.

Следующим днём я действительно проснулась и увидела пред собой знакомый петушиный хохолок и ещё еле заметную улыбку, вновь оказавшуюся куда искренне, приятнее и нежнее, чтоли, чем обычное натянутое на лицо нечто.

— Good morning, mine Aryasha[17]! — почти пропел ты, смотря мне в полуоткрытые глаза.

— Quanto você me enfurece[18], — выпалила я в своём привычном безэмоциональном ритме.

— И я тебя люблю, — произнёс в ответ ты, мягко погладив меня за подбородок, словно какого-то котика.

Гнев не то чтобы усмирился, но определённая нота ярости из моих последующих изречений и впрямь сбежала.

— Зачем они мне? — я медленно наклонила голову, указывая на букет, стоящий подле.

— Чтобы сделать тебе приятно, — сказал ты, заправив свой хохолок назад.

— Я не люблю цветы. Ты сделал мне неприятно.

Ты замолкнул от такого заявления, кажется, проигрывая где-то у себя в голове морской бой с попытками порадовать меня, но, посмотрев на пол, резко вспомнил, что имеешь ещё козыри в рукавах.

— Хорошо, — гордо говорил ты, подняв на соседнюю кровать целую огромную сумку. — Я тут принёс несколько других вещей, которые должны тебя порадовать.

Сказать, что размеры этой огромной спортивной сумки меня удивили, это ничего сказать. Примерно такую, но только полностью забитую, уносил с собой отец, когда уходил от нас.

— Это сумка?! — поражённо уточнила я, глядя на тебя. — Не пакет?!

— Ага, — радостно ответил ты, открывая молнию на ней. — Просто всё, что я хотел тебе принести, никак не умещалось даже в два пакета, поэтому пришлось принести её.

— Ты что, принёс мне все свои вещи?!

В ответ ты лишь рассмеялся.

— Смотри, — ты начал вытаскивать из сумки вещи, — Плед. Очень мягкий. На случай, если ты будешь мёрзнуть… Маленькая подушка под голову, чтобы было удобнее спать в этом состоянии, — ты указал пальцем на мою кровать и специальную конструкцию для того, чтобы нога чуть возвышалась над о мной. — Твой любимый чай, который мой любимый чай. Печенья нашей поварихи… А дальше, смотри, — ты покрутил пред о мной приставкой, за которую свойственно мы и провели гонки. — Твоя заслуженная приставка и зарядник к ней!

— Уи! — пропищала я, когда игрушка наконец-то попала ко мне в руки. — Спасибо!

— Ты её заслужила… Ведь, именно ты бы победила, если бы этого не случилось, — вымолвил ты, и мне показалось, что в твоём голосе была какая-то печаль и горсточка… Вины, чтоли.

По сути, ты относился к тому типу людей, какие на публику всегда играют, притворяясь золотыми великими детьми, достойными всех святых благ, потому что они — ангелочки во плоти. Но, когда ты вёл беседы со мной, маски, будто сами по себе, ломались. Голос становился куда более не притворным, улыбка не такой нафталиновой, а очи даже смели выдавать эмоции

Тогда очень ясно читалось, что тебе невероятно стыдно, что мне, как и твоё чувство вины, вообще ничуть не угождало.

— Эй! — позвала тебя я, схватив своей не раненной рукой твою ладошку. — Ты не виноват в этом! Никто в этом не виноват!

В ответ ты лишь тяжело вздохнул, посмотрел на моё лицо и, получив от меня слабенькую улыбку, тоже еле заметно засмеялся, будто мирясь с этим пунктом вновь, а после продолжил вытаскивать свои подарки, скрывая явное мнение о том, что мои слова ничуть не помогли.

Ты всё также считал себя причастным, но…

Всё правильно. Считай.

— Я принёс тебе свой старый планшет и симку в нём, чтобы ты могла сидеть Вконтакте и смотреть сериалы, — добавил ты.

— Я не смотрю сериалы, — сообщила я ещё одну подробность, которая, кажется, поразила тебя куда больше, чем всё остальное.

— Как это?! — ты схватил стоящий возле стола стул и, придвинув его поближе ко мне, сел.

— Не хочу зависеть от чего-то и тратить на это своё время, — гордо произнесла я, на что получила лишь смешок с твоей стороны.

— Готов поспорить, что тебе это понравится, — ты протянул мне планшет в мою правую целую руку, и мне показалось, что он ужасно тяжёлый. — Тут все сезоны Шерлока, два сезона Клиники и все вышедшие сезоны Теории Большого взрыва.

— Хочешь, чтобы я начала деградировать? — вымолвила я.

— Ой, Арьяша, не преувеличивай, — нагло произнёс ты. — Ты и так на низшей ступени.

Твой смех разошёлся по комнате, а я, быстро положив планшет на кровать, показала тебе фак. Только теперь одной рукой.

Не бойся, скоро я буду руководствоваться ей куда быстрее.

— Ах да, чуть не забыл, — ты достал из своего кармана телефон, и, подойдя ко мне, включил фронтальную камеру.

— Что ты хочешь? — спросила я, когда ты присел на рядом стоящую тумбочку, чуть ли не скинув с неё мои фрукты.

— Хочу сделать фото Герьяны для счастья твоей группы и для до того, чтобы наши одноклассники убедились, что ты не мертва, — усмехнулся ты и, приобняв меня за плечо, сделал первое селфи.

Не люблю камеры, и ты это знаешь. Именно поэтому, вместо того, чтобы просто улыбаться, мы сделали самые идиотские лица из всех возможных.

Двести раз сделали такие лица, решив на двести первый раз пойти по иному пути.

— И последняя, — заявил ты, нажав на кнопку, что включила таймер. — Смотри в камеру и улыбнись!

Послушавшись тебя, я посмотрела на кружок на экране твоего телефона и улыбнулась, кажется, впервые за всё время, когда ты фотографировал меня без моего разрешения.

3…2…1…

Я чувствую, как твои губы касаются моей щеки, и тут же происходит вспышка.

Времени на осознание не надобно — мгновенно ты получаешь удар по руке.

— Что за чёрт?! — воскликнула я, понимая, что должна обижаться, но отчего-то, мне от этого лишь стало смешно.

— Уля просила, я сделал, — вымолвил ты и засмеялся. — Герьяна во всей красе.

Повернув ко мне экран своего телефона, ты указал на начальную страницу, где на экране красовалась эта самая фотка. Улыбающаяся я и целующий меня в щёчку ты.

Ничего чудесного я в этом не находила, но отрицать, что что-то притягательное в снимке и впрямь имелось попросту глупо. Мерещилось, что в нём всё верно, якобы на своих местах, исключительно правильно, ведь я ещё не ведаю, что пойдёт следом, и потому так спокойна и умиротворена.

Кадр виделся таким, будто так и должно быть.

— Odio, — произнесла я.

— И я тебя люблю, — пройдясь пальчиком, будто поглаживая, по моему подбородку, сказал ты, схватив с кровати сумку и направившись к выходу. — Я приду ещё завтра, а ты пока смотри сериалы!

— Я на них не подсяду! — закричала я, слыша, как открывается дверь в комнату.

— Завтра на это поспорим, — вымолвил ты, захлопывая дверь.

Ты пришёл. И завтра, и послезавтра, и каждый день.

По будням ты сидел с трёх до восьми, а по выходным даже оставался с ночёвкой, ложась на соседней кровати или устроившись на стуле. Как тебя не выгнали врачи для меня оставалось загадкой, которая раскрылась банальнейшим образом: один из них зашёл и, увидев тебя, перешёл к бесконечной копролалии[19].

Ты их просто вынудил и им надоел!

Помнится, что ты приходил, рассказывал мне о школьной жизни, объяснял новые темы, подтягивая меня по учёбе, чтобы я не отставала. Как только мы заканчивали делать домашние задания, мы кушали, а потом вместе смотрели сериалы, закачанные на планшет. И да, ты абсолютно верно сказал: я достаточно быстро подсела на мужика с тяжёлым именем и его верного товарища Ватсона. В какой-то степени, я даже видела схожесть с нами. Я с поломанной ногой и ты — высокоактивный социопат с альбомом из моих фотографий на своём телефоне.

Заставив меня создать страницу в Инстаграме[20], ты регулярно отмечал меня в истории, чтобы, судя по всему, все знали, что ты сидишь на больничном стуле, возле девушки, которая даже не в состоянии сама ходить. Я не добавляла туда фоток, но, зато, ты постоянно размещал кадры со мной, и добавлял какие-то песенки. Выглядело это мило, особенно визжала с этого главная фанатка нашей пары Уля, но, если так подумать, это было как минимум странно.

Для меня то. Я же дура.

Ещё страннее стало, когда в один из дней, твой телефон начал безостановочно трезвонить. Ты сбрасывал звонки, вытворял это снова, и снова, пока, не выдержав, не решился поднять трубку.

— Да, мам, — вымолвил ты, пальцами указав мне, чтобы я поставила серию на паузу.

Судя по всему, разговор был личным и не особо приятным, ибо ты попытался скрыться от моих молчаливых глаз в туалете, словно действительно не знал, что стены здесь тонкие, как куски фанеры, и что, буквально, каждое твоё слово, пусть и слабо, но слышно.

Когда ты вернулся и сел на место, мгновенно начался мой опрос.

— Что-то случилось?

— Ничего важного, — произнёс ты, убрав телефон обратно в карман сумки.

— Кажется, что твоя мама зла, — промямлила я, не желая бросать это дело без подробностей.

— Всё в порядке, Арьяша, — ответил ты, вновь сложив свои руки у меня на краю кровати и положив на них свою голову. — Включай серию.

Облокотившись на своё сиденье и собираясь уже нажать на паузу, я вновь посмотрела на тебя и вспомнила.

— Сегодня четверг?

Ты еле заметно кивнул в ответ, уже догадываясь, что я всё поняла.

— Ты пропускаешь занятия по борьбе, — поняла я, окончательно убрав планшет в сторону. — Поэтому твоя мама злится…

— Арьяша, ничего важного, — начал отнекиваться ты. — Давай продолжим смотреть.

— Ты совсем на них не ходишь из-за меня?

— Арьяша! — пытался заткнуть меня ты. — Мне никогда не хотелось этим заниматься! Это выбор мамы, которая желала, чтобы у её сына была хорошая фигура!

— Ты же понимаешь, что так все труды в лету канут?! — выдавила я из себя. — Продолжишь пропускать, и тогда спорт покажет тебе мой фирменный знак…

— Это не важно, — прервал меня ты, потянувшись к планшету, чтобы включить фильм. — Для меня не важно… Давай продолжим смотреть?

Понимая, что ты и дальше можешь попросту игнорировать все мои слова, я решила перейти к крайним мерам.

— Nao! — гордо сказала я, скрестив, насколько это возможно, руки на груди. — Nao farei nada[21]!

— Прекрасно, — шёпотом промолвил ты. — Перешла на португальский!

— Vou começar a falar russo apenas nas minhas condições[22], — продолжила в то же время я.

— Мне что, Гугл переводчик использовать для болтовни с тобой?!

— Ou você pode concordar com minha proposta[23].

Ты глянул на меня своими голубыми глазками и тяжело вздохнул, понимая, что я слишком упёртая и способна очень долго докучать тебе любимым языком.

— Хорошо, что ты хочешь? — мягко спросил ты.

— Ты вернёшься на занятия и будешь приходить ко мне тогда, когда у тебя будет свободное время, — твёрдо говорила я, звуча, как можно убедительнее. — Мне не нужна нянька. Мне нужен мой друг, борец, певец и кто-то там ещё…

— Ведущий и актёр, — продолжил ты, светя своей притворной улыбкой.

— Да, вот этот самодовольный петух! — вымолвила я, когда по палате разнёсся твой хохот. — Ты же крутой борец, силач и фиговый бегун!

Дивясь моим выражениям, ты высоко приподнял брови.

— Ну, я, по крайней мере, ноги на пустом месте не ломаю! — сказал ты.

— И самый последний придурок на этой планете! — закончила я.

— А кто же с тобой будет смотреть сериалы и есть сладости? — спросил ты, словно это действительно куда важнее, чем многочисленные медали, висевшие в твоей комнате.

— Я сама справлюсь! Думаю, что это не так сложно, — произнесла я, немного смеясь. — А потом восстановлю свою ногу и приду к тебе на соревнование.

— Учитывая твоё состояние, я тебя туда понесу, — смеясь говорил ты.

— А спорим, я сама дойду? — я протянула тебе свою правую не раненную руку.

Новый спор пришёлся тебе по душе и ты, усмехнувшись, протянул пальцы в ответ.

— А спорим! — ладони сжаты, а глаза смотрят точно друг на друга, искря безумством, вереща, что мы готовы к новому сражению. — В любом случае, если твоя нога к этому моменту выздоровеет, то твой топографический кретинизм ещё никто не отменял!

И вот, принесённая тобой подушка, полетела тебе в голову.

Ты приходил также каждый день, но уже гораздо реже. Продолжал выполнять свои дела, но только в меньшем размере и оставлял мне сотни подсказок, которые я попросту хотела пропустить мимо себя.

Как тот случай, когда мне начал писать Сергей, а ты, узнав про это, попросту взял свои вещи и направился к выходу, или та ситуация, когда ко мне пришёл твой товарищ Максим. Забавно то, что я не придала этому пришествию абсолютно никакого значения. Казалось, что весь наш класс уже успел побывать в моей больничной комнате, но, стоило тебе только увидеть этого парнишку, стоящего возле стола и интересующегося, как у меня дела, как ты мгновенно, чуть ли ни за шкирку, вывел его в коридор.

Чёрт знает, о чём ты тогда с ним говорил, но после вы зашли обратно, и, посидев пару минут, наш одноклассник покинул больницу.

Зато ту субботу я запомню надолго.

— Ты опять с Сергеем переписываешься? — спросил ты, заваривая нам двоим чай.

Подобное грезилось просто чудесным, когда ты находишься в больнице, но чувствуешь себя совсем как дома. Электрический чайник, вечные знакомые на вкус печеньки и всегда остающаяся на столе вторая кружка с недопитым чаем.

— Он спрашивает, когда меня выпишут, — ответила я, набирая на сенсорном экране сообщение.

— Когда ты будешь абсолютно здорова, — произнёс ты, поставив кружку на мою тумбочку. — Значит, никогда.

Освободив руку, я мгновенно показала тебе фак. Жить в таких условиях я уже приспособилась.

— Так, Арьяна, — вымолвил зашедший в мою палату врач, — Отправляемся на снятие гипса с руки, кажется, что уже всё в порядке.

— Правда?! — радостно переспросила я.

Сидевший рядом ты тоже начал улыбаться.

— Да, уже пора, — сказал врач и поставил какую-то галочку у себя в бумагах. — Сейчас привезу инвалидное кресло.

Блин.

— Что? — удивлённо прошептала я.

— Кресло каталку, — заявил врач и посмотрел на меня, поражённую, словно молнией, как на полную дурочку. — Как ты по комнате вообще перебиралась всё это время? В туалет там ходила?

На самом деле, это невероятно просто. Ты брал меня на руки, доносил до туалета, а там я уже научилась пользоваться как-то лишь одной рукой и лишь одной ногой. Порой на помощь приходили санитары, но мне никогда не приходилось усаживаться на это самое кресло.

— У нас свои методы, — выдал ты, стоя в сторонке и смущённо глядя на доктора.

— Ясно, сейчас привезу.

С этими словами он покинул комнату, а я осталась наедине с мыслями о том, как я буду смотреться в этом инвалидном кресле.

— Ну, что сидим? — сказал ты, подойдя ко мне, как можно ближе, и наклонившись. — Сажаемся ко мне на руки, ведь ехать в нём ты точно не хочешь, — после этого ты крепко прижал моё тельце к себе, обернув мою правую руку возле своей шеи, чтобы я могла себя спокойно придерживать, а второй рукой держал на изгибе колен. — Пойдём на снятие гипса!

Очередное решение отдаться риску, новый вариант с уничтожением самой себя.

Но, смешно, я очень тебе доверяла и не сомневалась даже, что ты меня ранишь или уронишь. По моему мнению, ты не мог меня ранить.

Так, мы вместе направились к выходу из комнаты. Стоило нам только миновать дверь, как следом послышались крики и ругань.

— Что вы делаете?! Это же опасно для неё! Вы можете её уронить! Посадите её в кресло немедленно! — безостановочно продолжил пищать врач, который лишь пару мгновений с абсолютно безэмоциональным лицом оглашал нам показания.

— Если вы будете быстрее меня вести в нужный кабинет, то будет меньше шансов, что я её уроню, — заявил ты, а я лишь сильнее сжала руку на твоей шее.

Почему-то вся эта ситуация вызвала во мне приливы смеха, с какими я оказалась попросту не в состоянии бороться. Оттого, глядя на поражённое лицо врача и на реакцию каждого проходящего мимо нас больного, я лишь громогласно хохотала.

Наконец, мы подобрались до нужного места, и через некоторое время, моя рука уже получила долгожданную свободу.

Вскоре меня отпустили домой, и выписка, верно, осталась единственным днём, когда тебя в больнице не было. За день до этого мы собрали все вещи, какие из них принадлежали тебе, а какие мне, чтобы потом не пришлось объяснять маме, откуда взялось то и это. Ей то сложно налгать, что хорошенький планшет мне преподнесли в подарок Уля или Мила. Даже я бы в такое не поверила, а рассказывать матери, что это всё — подарки от моего друга, какой мне не парень и с каким я, свойственно, и соревновалась, когда получила эти переломы, — тоже такое себе дело.

Особенно, если припоминать факт того, как ты находился в комнате и как часто являлся. Ни одна медсестра в тот день не смогла сдержать язык, чтобы не напомнить о твоём вечно снующем здесь хохолке. Радует, что, встретив маму, они затихли. Лишь тихонько посмеивались.

Конечно же, ко мне домой ты в итоге захаживал потом ещё последующий месяц так же часто, как и в больницу. Сидел у меня до шести, в те дни, когда мог, а потом уходил прямо перед самым приходом мамы.

А, знаешь, что ещё хорошо помню? Как мы отправились к тебе на соревнования по борьбе.

Мы с девочками сидели у меня в квартире, и ты вызвал нам такси, чтобы мне легче добраться. Точнее, чтобы я не напрягалась.

Подниматься по этим ступенькам в дворец культуры оказалось невыносимо тяжело. Особенно на костылях, особенно после того, как одна из рук, обязанная держать вес на себе, все ещё проходила процесс восстановления. Ты же на тот момент уже находился в зале, во всем своём обмундировании, и попросту не мог выйти и помочь мне. По-моему, тогда я впервые буркнула себе под нос о том, сколь ты мне надобен и необходим, вызвав очередной писк с уст нашей старосты.

Наконец-то мы добрались до посадочных мест и, усевшись, я сразу увидала тебя. В этом странном полу купальнике и…

Будем честными, я впервые вообще узнала, что такое борьба, и как это выглядит, так что, я попросту надеюсь, что ты не будешь меня за это ругать.

Приметив нас, ты подобрался ближе и, обняв каждую, отдал мне свой телефон, с просьбой заснять то, что будет происходить. После этого ты буквально секунду поддержал меня за руку, но этого хватило сполна, чтобы стоящая рядом Уля завизжала.

Верно, она отметит этот день в календаре, как лучший день её карьеры шиппера.

До следующих же дней с нами.

Бой начался. Раунд, и ты повалил его на землю. Раз, и твой соперник снова на земле.

Снова буду честной: после первой победы я вообще перестала следить за происходящим и лишь смотрела за тем, чтобы зарядка твоего телефона совсем не села.

Только когда Мила сообщила мне, что сейчас твой финальный бой, я глянула прямо. Понятия не имею, скольких ты положил, понятия не имею, сколько раз ты смог лечь на эту землю, но концом этой игры стало то, что ты победил. Мои подруги радостно завизжали, повставав со своих мест, а я захлопала в ладоши, продолжая восседать. Со своей ногой у меня имелось слишком мало шансов стоять, аплодировать и не балансировать.

В конце концов, после множества сделанных фотографий, мы сумели подобраться к тебе. Помнишь первое, что ты сказал?

— Уля, будь добра, сфотографируй нас с Арьяшей.

Отдав свой телефон нашей старосте, а мои костыли моей спокойной лучшей подруге, ты начал заниматься моим самым ненавистным делом. Вначале придерживая меня за талию со своим дипломом, а затем, подняв меня на руки и выдав мне на руки свою долгожданную медаль, мы сделали несколько фотографий.

Спор выигран — я дошла сама, но и ты показал себя в лучшем свете. Несмотря на твою излишнюю заботу и огромное количество времени, какое ты отдал, заботясь обо мне, когда я лежала загипсованная, даже не по твоей вине, ты всё равно смог пробиться вперёд.

Это стоило многого и очень многое показывало.

К примеру, то, что ты — не только боец, певец и напыщенный придурок с хохолком, но ещё и сильный человек, умеющий делать всё, и при этом успевать.

***

Я не буду ничего изменять и дополнять. Это страница слишком хороша, чтобы портить её воспоминаниями о прошлом, то есть о будущем.

Просто… Скоро радуга закончится, и следом за ней придёт совсем не ясное небо.

Запятая 7

Слово за словом, постепенно поправляясь и превозмогая представший пред о мной сложный уклад жизни, я сумела закончить восьмой класс. К счастью, последний день учёбы совпал с приказом врача о моем полном исцелении. Теперь я могла снова бегать по утрам, танцевать и прыгать, не боясь, что моя нога превратится в разломанную напополам палку.

Помнится, тот день — первое июня, когда где-то в двенадцать часов ты позвонил мне на телефон, что уже казалось удивительным, а я, сонная и лежащая под тёплым одеялом, попыталась скрыться от твоего звонка под подушкой. Но, увы, не помогло.

— Чё? — недовольно хмыкнула я, пытаясь не зевать прямо в трубку.

— До тебя не дозвонишься, — ответил ты на другой стороне провода, нервно посмеиваясь.

— Может, потому что я не хочу, чтобы ты дозванивался? — нагло произнесла я.

— А так бывает? — продолжил ты, перейдя на свою извечную слащавую интонацию.

— Не поверишь, всегда, — смачно зевнув, гордо заявила я, следом уткнувшись ртом в подушку, надеясь, что до тебя звук не дойдёт.

Но, увы, ты услышал эти стоны кита.

— Ты что, спишь?!

— Дремлю, — сказала я, повернувшись на другой бок и прикрывшись одеялом снова.

— Проснёшься к трём? — прозвучал вопрос с твоей стороны, и я слышала, как ты звенишь своими медалями на заднем фоне, — Гулять пойдём…

— Не, — выдала я, вновь смачно зевая, — Я к этому времени не встану.

— Серьёзно? — поражённо воскликнул ты. — Ты спишь по пятнадцать часов в день?

— Нет, — спокойно молвила я, борясь с закрывающимися глазами. — Я просто просыпаюсь в пять, хожу на пробежку, а потом бодрствую до девяти, исполняя разные мамины просьбы, чтобы затем…

— Снова в кровать? — закончил ты моё предложение, посмеиваясь именно так, как я люблю.

Натурально и не по-актёрски.

— Бинго! Вы угадали! Поздравляю с выигрышем, дозванивайтесь ещё, до свидания! — выдавила я, отключив звонок, и вновь уткнулась в подушку.

Можно подумать, что уснуть мне будет сложно, но, на самом деле, это что-то похожее на супер способность: я могла уснуть даже при землетрясении.

Хотя, я искренне поражаюсь тому, как я умудрилась задремать после того дня, который резко внёс в мои планы свои необычные, даже, правильно будет сказать, удивительные коррективы. Я в своей любимой большой мужской футболке и леггинсах выползла на улицу с наушниками и телефоном и тут же столкнулась с человеком.

Вау, удивительно. Люди.

Но, вспомни: это пять утра.

Зачем ты вообще тогда встал в пять утра?!

— А, — пискнула я, когда ты после моих поспешных извинений схватил меня за руку и остановил. — Какого…?

— Побежали? — прервал меня ты, усмехаясь так… По-Германовски.

Глядя на тебя с откровенным недоумением, я пыталась на лице выразить всю гамму эмоций, какая бы пояснила, что я немножечко удивлена.

В шоке просто, если быть точнее.

— Искать твою пропавшую голову? — произнесла я, не веря, что ты, человек, в чьих планах попросту не ложиться спать раньше трёх ночи, сейчас находишься здесь и готов преодолевать дистанцию.

— She with me[24], — выдал ты, и улыбнулся ещё шире, узрев мои непонимающие глаза. — Ты же сказала, что выходить гулять в то время, когда могу я, ты не можешь. Значит, мы будем бегать по утрам вместе, чтобы иногда видеться.

— План — гавно, — гордо заявила я, сжав руки на груди. — Я в нём не участвую.

— Боишься, что я тебя обгоню? — спросил ты, вытащив из моих рук телефон и поскакав вперёд.

— Эй, — успела лишь выпалить я, видя, как твоя фигура удаляется.

Вспоминаю сейчас и диву даюсь: мы же беспрекословно с тобой бегали два месяца. Ты регулярно поднимался в пять, плелся за мной на эту прогулку, а потом, по окончанию, вдоволь насмеявшись и наругавшись на разных языках, где-нибудь вдалеке в других дворах, раздражая жильцов, возвращался в свой дом.

Помнится, как как-то раз, пред началом августа, мы обежали весь район и вернулись к моему подъезду лишь в десять. Ты устал, стал невероятно хилым и слабым, ибо всю ночь смотрел какой-то новый сериал, название которого на английском, и я не запомнила. Твои ноги тряслись, под глазами красовались гигантские синяки, а сам ты, казалось, тут же рухнешь на ближайшую скамью, дай только боже тебе одну секунду бездвижия. Хоть ты и старался не выдавать своей усталости, всё равно зрелось, что ты на пределе своих возможностей.

Ты говорил моим любимым голосом из всех, что доступны в твоём арсенале — нормальным, а, если ты не можешь сыграть, то это прекрасный показатель слабости.

Когда мы дошли до моего дома, твой телефон разрядился, и оттого я предложила тебя зайти уже в пустую квартиру к себе. Мама к тому времени отвела Киру в садик, а значит из домашних обязанностей у меня осталась лишь задача помыть посуду.

Сейчас я понимаю, что ты повёл себя невероятно не по-твоему, чтоли, когда оказался в моём жилище. Ты всем и всегда хвастался своей прекрасной гигантской квартирой, а у нас чуть ли не вся обитель размером с твою спальню.

Помнится, как мы разобулись на входе, и я со спокойной душой поплелась на нашу компактную кухню, которая исчислялась всего в три моих маленьких шага. Может, кто-то бы и испытывал стыд, являя свои хоромы такого масштаба, но ты то всегда меня знал, потому и ничего низкого в этом я не нашла. Там я быстро поставила чайник и начала мыть кружки, а ты уселся на небольшом диване, стоящем подле стола. Он потрёпанный и старый, в одном месте от него пахло духами «Маленькая фея», какие пролила Кира на свой день рождения, а в другом засохшими травами, что лежали в потаённом ящике под ним.

От всего в этой комнате веяло стариной, но ты попросту промолчал и преспокойно сидел подле розетки, облокотившись на пару маленьких подушек с наволочками, сшитыми мною вручную.

— Пить хочешь? — спросила я и, услышав утвердительный ответ, протянула тебе чашку с водичкой.

Ты пытался безуспешно включить свой телефон, поэтому я решила оставить тебя с чайником, сбегав за это время в другую комнату, где переодела футболку и сменила низ на шорты. Вернувшись же я узрела кипящий чайник и мирно сопящего тебя, прижимающего к себе телефон и улёгшегося на подушки, находящиеся рядом.

Видя тебя таким заспанным, вымотавшимся и находящим явное наслаждение в этом отдыхе, я поймала себя на мысли, что нахожу тебя умилительным. Что-то во мне хотело тебя разбудить, но, увидев такую умиротворённую картину, я поняла, что не могу этого сделать. Выключив чайник, я медленно положила тебя в более приятное положение, так, чтобы голова удобно лежала на этих подушках, добавив к ним ещё одну побольше, принеся её из другой комнаты, чтобы потом у тебя не болела шея. Вдобавок ко всему я накинула плед, чтобы ты смог спать ещё крепче.

Напоследок я решила сделать то, что ты делал со мной постоянно и, вытащив твой телефон из зарядки, я быстренько сделала пару кадров спящего тебя, после чего поплелась в другую комнатку на свою кровать.

Проснулась я, на удивление, раньше тебя. Час дня, а ты всё также дремал у меня на диване, обнимая одну из маленьких подушек, с писаной аббревиатурой «АК», и исполнял это так по-простому, спокойно, словно это — не диван в чужой квартире, а твоя же личная кровать. Я решила не будить тебя, поэтому, тихо приготовив чай, отправилась пить его в другой комнате.

Стоило мне только закончить своё чаепитие, как ты, зевая, вошёл в зал, устало почёсывая свой растрёпанный хохолок.

— Я что, уснул? — спросил ты, продолжая потягивать свои руки и ноги в разные стороны.

— Именно так, — произнесла я, делая последний глоток чая.

— Что ты меня не разбудила? — ты перебросил хохолок в правую сторону и вновь начал выглядеть, как типичный чмо.

Как. Же. Я. Ненавижу. Твой. Петушиный. Хохолок.

— Ты же устал, — спокойно выдала я, даже не поворачивая голову в твою сторону. — Подумала, что от того, что ты спишь на нашем кухонном диване, тебе станет лучше.

Я услышала, как ты еле слышно, стараясь, чтобы я не заметила, улыбнулся и усмехнулся.

— Спасибо, — сказал ты, поглаживая шею.

Судя по всему, ты всё-таки лежал в не очень удобной позе, и она будет болеть.

Напоив тебя чаем, мы начали прощаться.

— Когда встретимся снова? — задал вопрос ты, надевая свои дорогие найковские кроссовки.

— Когда будет возможность, — ответила я, держа в руках твой телефон.

— У Ули же день рождение через неделю, — вспомнил ты, уставившись в зеркало и вновь пытаясь уложить свои блондинистые локоны.

— Ты приглашён?

— Приглашён чуть ли не весь класс, — с некоторой насмешкой сказал ты. — А для неё ещё и важна Герьяна, так что…

— Жаль, что даже в честь своего 15-летия, она её не получит, — гордо выдала я, ударив твоим телефоном в твою же грудь.

На секунду ты замешкался, глянул на мои руку с телефоном, какую ты преспокойно перехватил своими пальцами, касаясь кожи в точно таком же наплыве, как и обычно моего подбородка, и неловко вздохнул.

— Just stop lying. We both know about this feeling above us[25], — выдал ты строчки, какие я абсолютно не понимала.

— Снова включил англичанина, — вымолвила я, по-актёрски закатив глаза. — Иди уже.

— Пока, Арьяша, — сказал ты, оказавшись в моем подъезде, пред тем, как я удосужилась закрыть дверь.

— Я же просила меня так не называть! — выпалила я, видя, как ты бежишь в сторону лифта, показывая мне руки с двумя факами.

В следующий раз, когда мы с тобой встретились, я оказалась весьма поражена тем, как ты неудачно разыграл факт наших совместных пробежек.

Как мы и договаривалась, снова мы увиделись лишь на дне рождение Ули, когда оба явились в суши бар чуть ли не в одно время. Погода в тот день оказалась просто отвратительной, поэтому поверх своего наряда мне пришлось надеть ещё и тёплую осеннюю куртку, чтобы не промокнуть под проливным дождём, а пакет с подарком мне пришлось нести, прижимая его к своей груди. Конечно же, ему всё равно досталось, и он немного размяк, но моя подруга прекрасно видела творившийся за окном хаос и оттого вообще ничего не сказала.

— Арьяна! — воскликнула наша староста, перекидывая прядь своих локонов, которые очень красиво завила, за плечо. Подойдя ко мне, она попыталась обняться, но я отступила на два шага, показывая на свою мокрую куртку. — Да что ты?! — вымолвила она и, абсолютно не обращая внимание на то, что я выгляжу, как мокрая псина, крепко стиснула меня в своих руках. — Вешалка там. Раздевайся и садись.

Когда я пошла избавляться от своего мокрого прикида, Уля отправилась раскладывать на стол заранее купленные её родителями напитки: соки и газировки, а, вновь вернувшись ко мне, она восторженно улыбнулась.

— Вау, красиво, — произнесла она, поглядывая на моё платье. — Тебе идёт!

— Спасибо, — ответила я, скромно рассматривая свой наряд.

Аккуратное чёрное облегающее платье, такое не применимое ко мне.

— Для парня своего оделась? — усмехнулась она, показывая всем свои белоснежные красивые зубки. — Где он, кстати?

— Без понятия, — спокойно выдала я, взяв в руки пакет с подарком и направившись к нашему столу. — Я с ним давно не общалась.

Тогда я старалась по максимум лгать девочкам. Ты больше не выкладывал фотографии со мной и оттого у меня появлялась прекрасная возможность обманывать их и говорить, что с начала летних каникул мы вообще ни разу не виделись. И они верили.

А потом ты меня подставил.

Словно услышав нашу беседу о тебе, в кафе ворвался ты. В кожаной куртке, которая не успела намокнуть, так как, судя по всему, довезли тебя на машине.

— Герман! — радостно закричала Уля, идя к нему навстречу, чтобы обнять, пока я отнесла подарок за стол, где из присутствующих сидели только двое наших одноклассников, что обмолвились со мной кротким «привет».

Я решила присесть на соседний диванчик, чтобы никому не мешать и не идти здороваться с тобой. Увы, вскоре, ты сам заявился к нам в эту отдельную комнатку. Приоткрыв штору, я увидела тебя и невольно посмеялась. Ты действительно немного промок, отчего твой хохолок выглядел до невероятного смехотворным.

— Привет, — выдавила я, подобравшись к тебе и ответив на твои объятия, когда ты садился рядом со мной.

— Привет, Арьяша, — произнёс в ответ ты и, поздоровавшись с ребятами, присоединился к их беседе.

Мне даже не пришлось тебе предупреждать, что не стоит говорить ничего лишнего. Ты будто сам понял, что мы должны выглядеть, как люди, которые не хотят друг с другом говорить.

Вскоре пришли ещё несколько наших общих знакомых, среди которых наряженная и невероятно красивая Мила, твой лучший друг и Сергей, с которым мы всё ещё продолжали переписываться в Вконтакте. Как-то так случилось, что он сел по правую сторону от меня, когда ты приземлился по левую. В то время, не буду скрывать, мне нравился этот парнишка, но я тебе об этом никогда не говорила. С парнями такое не обсуждают, но зато обо всём это прекрасно знала Мила, что сидела с другой стороны от тебя.

Это могла бы быть идеальная четвёрка, но, к моему огромному сожалению, даже до конца вечера посидеть нормально мы не смогли.

Когда собрались уже все гости, и мы уселись по местам, поедая заказанные нам роллы и болтая меж собой, внезапно началось то, что я не ожидала.

— Ты сегодня невероятно красивая, — прошептал Сергей, поглядывая на мои немного подкрашенные реснички.

— Спасибо большое, — смущаясь вымолвила я.

— Платье тебе очень подходит! Ты в нём прямо королева!

Немного опешив от таких комплиментов, я засмущалась, и в эту же секунду, ты выдвинулся вперёд, ближе к столу и посмотрел на нас.

— Она всегда красивая, — твёрдо произнёс ты, смотря на Сергея прожигающим взглядом. — Правда в леггинсах и футболке это сложнее рассмотреть, нежели чем в облегающем платье.

Твою же…

— Без понятия, о чём ты, — выдавил он и обернулся ко столу.

Тут же в твой живот прилетел смачный удар от меня локтём.

— Что за чертовщина?! — злобно процедила я.

— Спасаю тебя от нападков глуповатых ухажёров, — спокойно сказал ты, медленно попивая из стакана колу.

— Кто дал тебе право это делать?! — мои нервы на грани. Казалось, что ещё немного, и сдерживающие меня нити разорвутся. — При чём тут вообще футболка и леггинсы?!

— Ну, на наши пробежки ты так никогда не одевалась, — заявил ты, и я с ненавистью сжала губы, радуясь, что никто из окружающих не услышал твоих слов, ибо болтали громко меж собой.

Твой взгляд зацепился за выражение моего лица, и ты тут же раскусил мои лживые присказки, каковые, учитывая последующие речи и действия, тебе не очень понравились.

— А никто не знает о том, что они у нас были, не так ли? — спокойно спросил ты, отвернувшись от меня, глядя куда-то вдаль, сквозь стол, прекрасно зная, что это так.

Я ничего не ответила, отчего ты лишь еле слышно хохотнул.

— Ну, конечно, — говорил ты, проведя пальцами по своему хохолку, — В этом вся ты.

После этого диалог меж нами как-то завершился и ещё какое-то время мы располагались в разных уголках этого мероприятия: ты беседовал о чём-то с Милой, в то время, как я обсуждала что-то в компании с Улей и Сергеем. Именинница заметила, как гости постепенно начинают скучать и поэтому посадила нас всех за стол, предпринимая откровенно дурацкую идею для веселья, которую она подсмотрела из своих любимых романтичных фильмов.

Я считаю её дурацкой до сих пор, а тебе, как по мне, было ой как шикарно.

— Давайте поиграем, — предложила она, игриво улыбаясь и проходя глазами по всему нашему узкому кругу знакомых. Когда она дошла до нас с тобой, она улыбнулась, и её губы приобрели какое-то устрашающее очертание. — В бутылочку.

Ну да. Блин. Конечно.

Ей же нужна Герьяна.

— Я пас, — громко выдала Мила, запуская цепочку из отказывающихся возгласов.

— Фу!

— Тупая идея!

— Гадость!

— План гавно, Уля, — сказала я, ожидая окружающей реакции.

— Да ладно вам! — попыталась убедить наша староста нас. — Как будто это важно! У вас это будет не первый поцелуй, я точно знаю! — абсолютно про всех. Конечно. — Так что, вам ничего не стоит!

— Нет, — вновь в один голос крикнула толпа.

— А я сделаю всё, чтобы в следующей школьной уборке мы не участвовали, — гордо выдала она свой самый главный козырь.

— Ты так можешь? — удивлённо спросили наши одноклассники по ту сторону стола.

— Если очень захочу, — после этих слов Уля поставила на стол бутылку от вина, которую взяла у официанта, — И, если все будут согласны играть по моим правилам.

В самом деле, ещё до этого договора стало ясно, что игре быть. Отказывать Уле и её миловидному личику нам было однозначно нельзя, хотя бы по той простой причине, что стоящее на кону нас невероятно сильно привлекало.

Положив бутылку в середине стола, именинница начала кручение и завела рулетку наших поцелуев. Ей достался кто-то из тех, кто сидел на противоположной стороне, и наша староста, быстро преодолев это расстояние, чмокнула нашего одноклассника в губы и гордо уселась за своё место, под громкий хохот наших товарищей.

Следующий уже крутил он, и вроде как, ему досталась Мила, а ей потом достался кто-то из ребят. А потом помнится я чмокнула Улю, Сергей поцеловал наших одноклассниц с другой стороны стола, потом ты с Милой, а вскоре и я с Сергеем. Буду честной, именно этого я ждала.

После, повертев ещё раз, я помню, как имениннице выпал ты, и она, смущаясь и краснея, поглядывая на меня со стыдом в глазах, позволила быстренько чмокнуть себя. Она так беспокоилась о том, что мой парень целует её, хотя ты не был моим парнем, и ты её не целовал, а лишь прикоснулся своими губами к её носику.

На следующим выпал тот самый решающий поцелуй. Крутил ты, и ты же помнишь, на кого выпала бутылка.

— Ууу! — протянула хлопающая в ладоши Уля. — Герьяна!

Она, вне всякого сомнения, ждала только этого, в отличие от меня.

За тебя говорить не буду, я же правды не знала тогда, но твоя улыбка в ту секунду меня невероятно напугала.

Неловко улыбнувшись, я сидела в ожидании того, что ничего не произойдёт, но твоя рука потянулась ко мне, и…

Ну, там, губы к губам, твоя рука на моей шее позади под волосами, и я чувствую, как носик твой дышит, и слюни вроде тоже, и сейчас я осознаю, что секунда не просто тянулись для меня долго, они действительно таковыми были. Как тогда рассказывала Уля, это не был случайный чмок, который длился неисчисляемые несколько миллисекунд.

Нет. Ты явно старался взять от этой ситуации по максимум всего того, чего так и не смог получить за годы, со своими несработавшими попытками. Секундами поцелуя ты наслаждался, ими упивался, я чувствовала этот напор, с которым ты покусывал её. Тебе нравился этот момент и именно сейчас я прекрасно понимаю, почему.

Но тогда, когда ты отпрянул от меня, первое, что я узрела, это довольное личико, на котором растянулась невероятно широкая улыбка. Ты не скрывал, что от происходящего тебе радостно и весело. В то же время наши одноклассники довольно визжали и что-то болтали, словно этот поцелуй что-то важное и действительно легендарное. Хотя это попросту… Следующая причина, чтобы мы с тобой поругались.

Ееее.

Когда всё более-менее утихло, и игра продолжилась, мы с тобой сидели молча. Только на моем лице ютилась абсолютная безэмоциональность, в то время как на твоём красовалась широченная улыбка.

Сергей куда-то смылся, и пока абсолютно все взоры направились на какую-то другую целующуюся пару, ты решил начать беседу.

— Ну, как?

— Что как? — непонимающе переспросила я, попивая колу из своего стакана.

— Поцелуй, — уточнил ты своим извечным до одури слащавым голоском. — Был лучше, чем с Сергеем?

Как же ты меня тогда этим вопросом взбесил. Подумал, верно, что ты куда лучше, чем все остальные и оттого решил зазнаться.

(PS: давай так — я у тебя дурочка. Признали? Продолжаем.)

— Нет, — коротко вымолвила я, схватив пальцами ещё одну роллу и быстренько съев её. — Ты целуешься хуже, чем он.

Я помню, как ты разозлено хохотнул, а потом отвёл взгляд на стол, стараясь не болтать лишних слов, хотя, уже ясно, что поток начнётся и будет неостановим.

— Ты ещё скажи, что он лучше меня, — нервно, даже как-то истерически, процедил ты сквозь зубы.

Мне просто хотелось довести тебя тогда до точки кипения, поэтому я сказала то, что с большей вероятностью тебя бы убило, абсолютно проигнорировав все воспоминания, какие бы указали на твою особенность по сравнению с ним.

— Это и так ясно, — проговорила я и, сделав глоток, посмотрела прямо тебе в глаза.

Пару секунд молчания, когда ты, верно, в своём сознании расщемлял меня на крошечные кусочки, а потом прозвучал ответ.

— Стоило ему только сказать, что ты красива, как ты тут же посчитала его лучшим, — усмехнулся он.

— Бутылочка на Германе!

— А он лишь заметил то, что я не увидел под огромной футболкой при наших пробежках каждый день.

Чёрт. Огромный такой чёрт.

Уля и Мила замерли, повернув головы ко мне. Игра остановилась, так как бутыль своим горлышком повернула на тебя.

Забавно, но даже не на тебя, а на ту крошечную расщелину, что располагалась меж нашими плечами, словно даже она указывала на то, где самое интересное шоу.

В это мгновенье я замерла, ибо девочки узнали, что всё лето я водила их за нос, но это оказалось не самое худшее из возможного.

— По-моему, меня назвали красивой не из-за облегающего платья, — проговорила я громким голосом, стараясь из последних сил сохранять спокойствие.

Но, отчего-то, мои выросшие титьки казались тебе единственной причиной, почему на меня действительно могли посмотреть парни.

— Поверь мне, в тебе нет ничего привлекательного за что можно одаривать тебя такими комплиментами, — заявил ты и, как ни в чём не бывало, сделал ещё один глоток из своего стакана.

Со стороны пацанов послышались еле слышные завывания, которые чуть ли не мгновенно прекратились. В моём горле застрял ком, и я увидела, как Уля зовёт официанта прося у него пульт от магнитофона, чтобы поскорее сгладить это неловкое молчание и чем-то отвлечь все лица, повёрнутые в нашу сторону.

— Ну, я, по крайней мере, внутри из себя что-то представляю! А не являюсь куском самодовольного гавна! — заявила я, обернувшись в твою сторону, и, казалось, что даже мои слюни летели на твоё лицо.

Как же сильно я тебя в этот момент ненавидела!

— Танцуем! — закричала именинница, панически глядя на меня, и стараясь разогнать толпу.

С той стороны люди как-то просто вышли в пляс, словно шоу, происходящее здесь, их вовсе не удивило, а с нашей стороны сидели молчащие мы втроём, и где-то в сторонке стоял Сергей, который, кажется, услышал всю эту перепалку, но даже не постарался ничего сказать.

Помнится, как Мила поднялась с места и направилась к нашей старосте, и ты, в этот момент, вышел на танцпол.

— Что это было такое?! — интересовались севшие рядом подружки. — Как вы так поругались?! Вы же друзья…

Пребывая в полном молчании и в глубоком отчаянии, чувствуя, как твои слова, как речь очень близкого и дорогого мне друга, только что разрезали меня, как горячий нож масло. Затея полностью проникла в меня, окутала и пленила, тем самым раздавив.

Пару бессмысленных фраз лишили меня какой-либо мощи, желания веселиться и даже находиться здесь.

— Я хочу домой, — произнесла я, шёпотом, сжимая себя за плечи, словно желая, чтобы меня кто-то обнял и утешил.

Чтобы сказали мне, что я красивая.

— Ты не можешь так уйти! — сказала Уля. — Он подумает, что для тебя это важно и…

— Иди, — прошептала Мила, еле заметно меня приобняв. — Скажем, что пошла за Кирой в садик.

Произнеся кроткое «спасибо» и обняв на прощание их подруг, я поплелась к выходу, стараясь не задеть никого из своих одноклассников.

Идя по улице, промокшая насквозь, я вновь и вновь слышала в ушах твои слова. Они были на повторе с гадким приглушением, словно кассета, прокручиваемая на старом магнитофоне, и били по мне подобно удару гонга. Казались мне отвратительными поломанными наушниками, которые передавали песни с неприятными шумами и помехами, от которых уши умирали в страшных мученических страданиях.

Внутри царила пустота, и моя уверенность в себе испарялась.

Глупо говорить, что мне никогда не говорили комментариев о внешнем виде, но ничьи слова не способны загубить также сильно, как слова близких людей. Я верила в тебя, оставалась уверенна в тебе, дорожила тобой, и в это мгновенье ты меня попросту нещадно сломал.

Если ты общаешься со мной хорошо, значит тебе нравится моё общение, но, если в посредстве диалога, ты говоришь это… Ты со мной просто для того, чтобы насмехаться.

Это я поняла лишь потом, старательно и долго размышляя о том, что именно меня огорчило в этой ситуации. В тот же день я лишь помню, как доковыляла до своего старенького подъезда, и, засунув пальчики в карман в поисках ключей, остановилась. По какой-то неясной мне причине, я, будто ведомая нездоровым припадком, отправилась в центр двора к детской площадке.

Хотя, эту груду металлолома с советскими горками и качелями сложно называть площадкой.

Подойдя к скамейкам, на которых по вечерам собирались бабушки, обговаривая какие-то сплетни, создавая впечатление, что люди не совсем загипнотизированы телефонами и ещё способны говорить меж собой, я села на одну из них. Она намокла, на ней красовалась стирающаяся краска, что осыпалась кусками и могла прицепиться к моему платью. Но в это мгновенье, меня это не волновало.

Будучи в каком-то своём мире, в прострации, я приподняла голову вверх и посмотрела на небо. Это привело к тому, что с моего лица, вместе с дождевыми каплями, потекла и дешёвая тушь, что я стырила из маминой косметички.

Среди темных черных облаков я заметила крошечный, едва различимый проем, отккуда выглядывал кусочек тёплого солнышка. Но он то скрывался, то снова прятался, и он будто пытался бороться, но у него не получалось. Это солнце, которое, казалось, не видно при дожде, но оно скрывалось за тучами и ждало. Просто ждало.

Мгновенно во мне проснулось непонятное желание. Я вытащила из кармана свой телефон, подобрала нужную мне мелодию и, сняв куртку, спрятала своё драгоценное устройство под него, чтобы он, не дай бог не сломался. (Спойлер: не сломался. Самсунг умеет делать телефоны)

Мелодия играла еле слышно, но я переслушала её так много раз, что в моей голове она звучала невероятно громко. В своих черных кроссовках, которых были старенькими, и в одном месте даже протекала подошва, я подошла к асфальтовым плитам, и, опустив голову вниз, собрала свои длинные редкие черные волосы в свой излюбленный пучок.

Лишь после этого началось что-то странное, что я не понимаю до сих пор. Но, знаешь, это то самое, о чём потом обычно говорят, как о чём-то невероятном.

Движения сами исходили из меня, хотя ранее я никогда не танцевала под эту музыку дома. Чистейшая импровизация, которая ни секунду не останавливалась. Каждую лужу я огибала, отходя от неё чуть в сторону, а потом аккуратно проводя ногой подле самого края, где вместо мокрой земли появлялось мокрое болото.

Почему-то я представляла, что я одна, и пред о мной нет домов, окна которых дают знак, что тут кто-то есть и кто-то может меня увидеть.

Никто не мог. Я так считала. Мне так хотелось считать.

Когда шёл финальный проигрыш, пред главным припевом, я поднялась на скамейку, соседнюю рядом с той, где лежал мой телефон, и начала танцевать прям на ней. До сих пор не понимаю, как тогда я не свернула себе шею. Потом ещё я совершила фееричный прыжок головой вперёд и опустилась, прямо пред финальным припевом, своими старенькими кроссовками, точно в самую большую лужу, что мгновенно расплескалась в разные стороны. Я вся целиком промокшая насквозь, но зато, переполнена изнутри каким-то невероятным эстетическим удовольствием.

Я не была самой красивой, не была самой умной, не шарила в биологии и абсолютно точно не знала английский.

Я прекрасно знала, что есть вещи, в котором я плоха, а в которых хороша.

Но я все равно была прекрасна.

Porque fui eu[26].

Запятая 8

Сейчас мне бы хотелось сказать, что ты настолько сильно дорожил нашей с тобой дружбой, что буквально в тот же вечер прискакал с букетом цветов к моему подъезду, а я, пускай и буду до сих пор злой и расстроенной, приму этот подарок, ибо это знак того, что ты не считаешь правдивым то, что ты произнёс. Мне хотелось побыть простой девчонкой, которую действительно ценит лучший друг, каковым я тебя считала.

Но, в итоге, ты не пришёл в тот вечер, да и в течение недели тебя тоже не было. Помнится, я даже не хотела выходить на следующий день после праздника на пробежку, ожидая встретить там тебя, но, конечно, там тебя не оказалось.

Вполне ожидаемое извинение произошло лишь спустя полмесяца, когда ты, не попытавшись даже написать мне сообщение, припёрся к моем дому и сидел на скамейке подле подъезда, когда я возвращалась после прогулки с девочками. Увидев тебя, я тут же ринулась внутрь подъезда, пробегая ступеньки со скоростью света. Я понимала, что лифта, вероятнее всего, придётся ждать, поэтому скакать через лестницу мне казалось более адекватным решением.

Погоню позади себя я тоже слышала и прекрасно знала, что ты идёшь следом, но останавливаться я не хотела.

А выслушать мечтала.

Но это не помешало миновать мне несколько лестничных пролётов и, залетев в свою квартиру и заперев за собой дверь, спокойно усесться на стул подле входа.

Через несколько секунд звонок начал звенеть, нещадно разрушая мои уши. Ты хотел войти внутрь и поговорить, но я не хотела в подобном учувствовать. Это первый раз в жизни, когда я действительно порадовалась тому, что у нас в квартире есть старинный цепочный замок, позволяющий не сразу открыть дверь, а лишь проделать небольшую щель с коридором. Так я и поступила.

— Что тебе? — произнесла я, отстранившись немного от входа и стараясь говорить, как можно спокойнее.

— Хочу поговорить, Арьяша, — выдал ты, стоя на другой стороне.

У меня даже не было сил злиться на своё избитое прозвище, ибо твои другие слова итак довели меня до самоугнетения.

— Сам захотел или девочки подсказали? — нагло выдала я. — Как и то, что я буду гулять и что ближе к этому времени буду возвращаться домой?

— Я сам захотел прийти и извиниться, — сказал ты, сжимая руки на арке вокруг двери.

Честно, я тебе не верила.

Тогда это всё было похоже на простую попытку возвратить себе человека, который позволяет над собой иногда подшучивать и издеваться. Если бы ты действительно чувствовал вину, то, по моему мнению, явился бы ещё тогда же, либо на следующий день.

Но, нет. На осознание тебе понадобилось целых две недели, что я провела, стоя перед зеркалом, мечтая его разбить, и я не отрицаю, что до тебя дошло то, насколько же обидны твои реплики только сейчас. При всём этом, я все равно оставалась при убеждении, что тебя принудили, приволокли за шею, чтобы ты прибежал ко мне и извинился за то, чего сам не понимаешь.

— Я не хочу с тобой говорить! — кротко сообщила я свою позицию обиженной, при этом не захлопывая дверь.

То неожиданно, не так ли?

— Прости, — прошептал ты, а потом, сделав голос громче, говорил, — Прости, Арьяша! Я — глупый придурок и самодовольный кусок гавна, который даже не понимает, что такое красота!

Знакомый стиль говорения, но однозначно не твой.

— Даже строки не твои! — громко придралась я, слыша в них точную интонацию всех красивый речей Милы.

Ты не мог даже придумать, что же произнести, в случае, если придётся пред о мной извиняться!

— Да, не мои, — спокойно признал ты. — Хочешь, чтобы чисто я что-то сказал?! Так хорошо, слушай: ты красивая! Невероятно красивая и умная девушка, которая, кажется, может горы преодолеть! Ты сильнее многих баб, которых я знаю, и уж тем более, сильнее любой девчонки из нашего класса! Ты красивая, Арьяна! — выкрикнул ты, а потом, кажется, приложил лоб к моей двери. — И твоя реакция на эту цитату именно из-за этого мне была непонятна.

— Почему? — шёпотом спросила я.

— Потому что ты всегда говорила, что тебе плевать на мнение окружающих, — молвил ты с какой-то осторожностью, будто ждал от меня резких действий, способных как-то тебе навредить, — А так, выходит, что это — просто ложь.

— Мне плевать на мнение окружающих, не друзей, — ответила я, подойдя к щели меж нами чуть ближе.

— Но все твои друзья — это тоже окружающие, — рассказывал ты, — И они люди. Эгоистичные, глупые и порой самодовольные. Мы не можем даже себя верно судить, не то, что окружающих. Я ошибся, я это признаю и извиняюсь. Ты красивая. Правда, красивая.

Подойдя к щели чуть ближе, я увидела, как твоё тело прижато к моей двери спиной и как ты устало пялишься на потолок. Твой хохолок распушился, оттого, что, верно, ты крутил головой, пока лобиком она прижималась к двери моей квартиры.

Я видела тебя, и лицезрела, что ты раскаивался.

— Но и ты мне высказала куча всего неприятного.

Блин. Как ты умудряешься всё испоганить в одно мгновенье?! За секунду до того, как я простила тебя?!

Да, действительно, тогда я накричала. Но, вспомни, что я тогда тебе говорила и при каких обстоятельствах, прежде чем говорить, что мы с тобой одинаково обижены!

Но, я до сих пор искренне горжусь тем, как я отреагировала на ту ситуацию.

— Герман, — прошептала я тебе, смотря точно в глазок на твоё лицо, — Уходи, пожалуйста.

Пару секунд мы просто глядели друг на друга, а после, ты оттолкнулся от двери, еле заметно кивнул и отправился к лифту.

И я даже сейчас довольна тем, как мы оба тогда поступили.

Но наша дружба не могла закончиться так.

Звонок от тебя поступил нежданно, негаданно в то время, когда я спала. И, предрекая твой вопрос, я действительно до сих пор считаю, что час дня — это прекрасное время для сна.

— Арьяна, приходи! Срочно! — кричал ты мне в трубку, судя по всему, стараясь к чёрту разорвать мои барабанные перепонки.

— Что случилось?! — ответила я, мигом проснувшись от твоего звонка.

В моих замыслах, должна произойти какая-то грандиозная катастрофа, коли ты решил позвонить мне в момент, пока я спокойно дремала в своей кроватке. Это потоп, или землетрясение, или пожар — что-то одно из этого, ибо никакой другой причины я бы просто не приняла.

— Срочно к моему дому! Жду! — после этого послышались гудки и телефонный звонок завершился.

Из-за того, как взволнованно звучал твой голос, и от того, насколько же поражённо ты подавал это задание, почему-то мой мозг решил, что ты действительно во мне нуждаешься. Я буквально выпрыгнула из кровати, наскоро собрала пучок, впервые, за всё лето, обрадовавшись, что зубы я чищу сразу пред пробежкой, накинула кофту и джинсы, о чём после пожалела, ибо за неимением привычки смотреть погоду прогадала и в 26 градусов пеклась в тёплой одежде, и, быстро надев кроссовки, выскочила из дома.

На самом деле, когда я подошла к неверно мигающему светофору, недалеко от моей обители, стремясь поскорее попасть к тебе в богатый район и думая, как сократить дорогу, я поглядела в телефон. С момент твоего звонка прошло три минуты. Всего лишь три минуты мне хватило, чтобы целиком собраться.

Всего лишь три минуты, чтобы прийти к тебе на помощь.

Добравшись до основного забора, которым ограждался ваш небольшой дом с элитными детскими площадками и дорогими машинами, я позвонила в находящийся там домофон, и, честно, факт того, что ты брал трубку слишком долго сумел меня до одури напугать.

— Кто? — запыхаясь, спросил ты.

— Арьяна, — ответила я, и, не услышав никаких шуток или высказываний, а только лишь гудок, разрешающий войти, я взволновалась и того сильнее, рывком открывая дверь и действительно влетая внутрь.

Взобравшись бегом на нужный этаж, я оказалась пред квартирой, и то, что мой звонок продолжался слишком долго, и то, что ты не впускал меня внутрь, казалось мне пугающим. Быть может, ты заболел или что-то сломал?! Или, может, и того что-то похуже?!

Но дверь распахнулась, ты шёпотом произнёс «наконец-то» и, потянув меня за локоть, втащил в территорию квартиры.

Ничего не понимая, я потянулась вниз, чтобы снять обувь, но ты тут же меня остановил.

— Не снимай! — громко воскликнул ты, оглядываясь по квартире. — Так бегать удобнее!

— Бегать?! — удивлённо спросила я, окончательно не понимая, что происходит.

— Да, по квартире, — ответил ты.

Тут же мимо нас прошмыгнуло маленькое нечто и побежало из кухни в твою комнату.

— Это что?! — поражённо спросила я, указывая на комочек шерсти, что скрылся за дверью.

— Щенок, — кротко выдал ты и устремился в свою комнату, судя по всему, спасать свои вещи.

Я поспешила следом.

— Откуда у тебя щенок?! — попыталась узнать я, наблюдая за тем, как ты ложишься на пол, заглядывая под свою кровать и пытаясь вытащить оттуда своего новоиспечённого дружка.

— Завёл! — воскликнул ты, таща этого маленького пушистого зверька за шкирку ко мне. — Ау!

После твоего громкого возгласа, щенок выпал из твоих рук и, не долго сидя на своём месте, вновь устремился куда-то вперёд.

— А он неудержим! — произнесла я, торопясь следом за этим существом.

— Именно поэтому я тебя и позвал! — быстро сориентировавшись после очередного провала, ты устремился следом за мной в зал, предпринимая новую неудачную попытку схватить это животное. — Нужно отвезти его в ветеринарную!

В один момент мне удалось схватить этого гиперактивного зверька, но он, словно каким-то магическим образом, вырвался и снова поскакал куда-то вперёд, радостно показывая свой игривый хвостик мне вслед.

— Давай разработаем план! — предложил ты, когда после двадцати минут погони мы упустили нашу добычу множество раз.

— Идея… Хорошая, — задыхаясь, проговорила я.

Оказалось, что даже бег на два и три километра не столь же сложен, как погоня за этим существом.

— Давай так, ты его хватаешь, — выдал ты, жадно глотая воздух, — А я буду с тобой вместе с сумкой! Ты его ловишь, и мы сразу же кладём его внутрь!

— План… — попыталась сказать что-то я.

— Гавно? — договорил ты за меня.

— Так-то да, но больше вариантов нет, — заключила я.

Схватив в руки специальную сумку, где, судя по всему, уже когда-то носили какое-то животное, ибо оттуда мгновенно вылетело огромное количество волосков, мы поскакали в ту комнату, где последний раз видели эту собачку.

Один раз мне удалось его удачно взять, но не успел ты подбежать ко мне, как зверье просто выскочило из моих рук.

Что лично для меня удивительно, так это то, что это был пёс. Насколько мне было известно от Ули, мама которой держала дома шпица, так это то, что для собак падение с высоты даже нашего роста, куда более опасно, чем для кошек. Но этот малыш падал то на ноги, то на бок, и при этом, как ни в чём не бывало, вскакивал с места и бежал куда-то вперёд, словно какой-то безумный неостановимый волчок.

Конечно, мне тут же в голову пришла шутка о том, что вы друг другу идеально подходите, но моё тяжёлое дыхание попросту не позволило мне это выговорить.

Наконец-то, спустя двадцать минут погони, когда щенок остановился, чтобы, кажется, просто отдышаться или поспать, мы ловко схватили его и наконец-то засунули в сумку. Помню, как тогда, когда мы наконец осознали, что всё закончилось, мы оба очень тяжело, но при этом свободно, выдохнули, глядя друг другу в глаза и улыбаясь.

Изнеможённые без сил мы уселись на диван, и, попросту раскинув руки и ноги, старались перевести дыхание. Какое-то время пёсик, который заставил нас сейчас валяться без сил, завывал, сидя в этой сумке, но вскоре прекратил и задремал.

— Какой породы этот пёс? — спросила я, когда смогла уже немного перевести дыхание.

Твой петушиный хохолок снова смотрелся абсолютно некрасиво и опять оказался растрёпан, словно птичье гнездо.

— Дворняжка, — кротко ответил ты, сидя с закрытыми глазами.

— Хахах, — неудержимо захохотала я. — Ты и дворняжка?!

Для такого действия я даже немного приподняла спину и, без остановки смеясь, начала размышлять над возможностью происходящего. Ты поглядел меня с какой-то злобой в глазах и оттого я быстро завершила свой хохот.

— Странный дуэтик.

— Ты видела его глазки? — произнёс свой вопрос ты, указывая на зверька, что мирно посапывал в сумке.

— Ну, — протянула я, глядя то на эту милейшую пушистую коричневую мордочку, с её прелестным черным носиком и немножечко склонёнными вниз ушками, а потом на тебя, с твоим красным от беготни лицом, каплями пота на лбу и еле заметной измученной улыбкой. — Вместе с ним вы выглядите, как осёл и кот в сапогах, — гордо заявила я и вновь облокотилась на диван.

— Бесишь, — выдал ты, буквально выдыхая это слово из себя.

Мы немного посмеялись, а потом в комнате воцарилась тишина.

— Арьяша, — еле слышно позвал ты меня.

— Что? — ответила я, приподняв свои веки.

— Ты красивая. Правда, красивая.

С моего лица спала улыбка, я ещё немного посидела без эмоций, глядя в стену, а потом приподнялась с места, села с прямой спиной и, увидев, как пара голубых глаз чрезвычайно пристально глядят в мою сторону, решила дать ответ.

— Ты так и не понял, что именно мне тогда не понравилось?

На долю секунды в комнате царило молчание и лишь сопение щеночка смягчало данную ситуацию.

— То, что я назвал тебя не красивой, — спокойной заявил ты, считая, что этот ответ действительно верный.

— Нет, — коротко ответила я, опустив глаза, чтобы не смотреть на твоё лицо.

Приподнявшись, ты положил руки на колени и принял позу типичного рыбака со сгорбившейся спиной, посмотрев прямо мне в глаза.

— А что же тогда? — мягко, не по-твоему, спросил ты.

Меня невероятно радовало, что это — твой адекватный голос, который ты использовал лишь изредка и который грезился невероятно ладным. В отличие от твоего слащавого и неприятного месива, с которым ты обращался ко мне каждый день, с этим голосом хотелось вести беседы и с ним хотелось дружить.

С этим голосом верилось, что ты — мой друг.

— Ты — мой друг. Лучший друг, — начала говорить я, перебарывая саму себя и заставляя переступать своё нутро через три тысячи стен, что запрещали мне выдавать свои слабости. — Один из самых близких людей, если так подумать. Но вместо того, чтобы защищать и помогать мне, ты просто взял и сам сделал всё, чтобы мне было больно.

Закончив, я попросту отвернулась в другую сторону от тебя и посмотрела на красивую белую тюль, что висела на вашем гигантском окне, выходившем на единственную достопримечательность нашего маленького города — набережную.

— Я не хотел, — шёпотом вымолвил ты. — Прости, это как-то само вырвалось, — после этого ты повернулся ко мне и, будто стесняясь последующих своих слов, выдал. — Из-за того, что ты сказала. Мне тоже были не очень приятны твои слова.

Это был чуть ли не первый раз, когда, ругаясь с тобой, мне хотелось просто поговорить, а не тут же мгновенно показывать тебе две руки с двумя факами.

— Понимаю, правда, — спокойно прошептала я. — Но ты мог сказать, всё, что угодно! Что я глуповата, или странновата, или мало похожа на девочек! — подавлено говорила я. — И я бы не обиделась, потому что знаю, что это правда, — я совершила вдох. — Но красоту я всегда считала чем-то, что для каждого своё. А тут ты говоришь, что я страшная. Я не считаю себя первой красоткой. Такого никогда не было! Особенно, учитывая то, что я до безумия боюсь камер, — напомнила я тебе, как в первые годы, да и сейчас, когда ты меня фотографируешь, последнее, что я делаю, это улыбаюсь, а первое — это либо скрываюсь, либо сразу показываю два фака в сторону объектива. От этого ты даже немного посмеялся. — Но и страшной я себя не считала, а ты заставил меня усомниться в этом.

Кошки скреблись на моей душе, жалобно мурча. Эти животные, которые жили внутри меня, очень долгое время сами пытались понять, что же конкретно тогда меня настолько сильно тронуло, что с момента высказывания тех слов, у меня возникло чувство, словно на сердце гигантская царапина. Эту рану требовалось зашивать, но пока ты не поймёшь причину её появления, и чем именно её лечить, тебе будет попросту нельзя с ней что-то делать. Именно поэтому я думала, и думала, но так ни к чему не пришла. И, лишь глянув на секунду в твои голубые глаза, решение будто само явилось ко мне.

— Зато ты яркая и странная, — заявил ты, заправив пряди из своего хохолка назад. — На фоне всех девчонок нашего класса тебя легко приметить с твоим взрывным и непонятным характером. Обожаю его! — радостно смеясь, продолжил ты.

Я почувствовала, как ты медленно подвигаешься поближе ко мне, мягко касаешься моего подбородка и поворачиваешь меня к себе.

— Ты странная, — продолжил ты, глядя в мои глаза.

Они, увы, не как голубое небо, а скорее напоминали темноту квадрата Малевича, но, кажется, тебе нравилось и это.

— Ты даже учишь португальский, в то время, как все болтают на английском. И хороша в спорте, хотя девушки его не особо любят. И даже собираешься быстро, — после этих слов ты указал на свой телефон, напоминая мне мою сегодняшнюю пробежку до тебя.

Услышав столь приятные слова от тебя в мою сторону, я неловко усмехнулась. Еле слышно прошептав «спасибо», я опустила твою руку с моего подбородка вниз, связала твою и мою ладонь в кулачок и, притянув его к губам, мягко поцеловала.

Судя по всему, ты не ожидал такого, поэтому приподнял удивлённо брови, всё ещё, радостно улыбаясь, а я тут же мгновенно той же самой рукой, что находилась в узелке с твоей, состроила фак. Твои пальчики сделали в ответ то же самое.

Послушался хохот, и лишь тогда мы опустили ладони, по-прежнему не разнимая кулак.

Немного посидев, я вдруг резко осознала, что хочу кое-что тебе рассказать.

— Португальский я учу из-за папы, — кротко промолвила я. — Он искренне обожал эту страну и её язык. На полках в шкафах было много книг про неё, а на его столе, том старом и изношенном, что стоит в правом углу зала, располагался небольшой флаг на пластиковой палочке.

Каждое слово мне приходилось из себя выдавливать. Это похоже на уборку, когда тебе нужно выкидывать любимые вещи, и ты знаешь, что они тебе не нужны, что они малы и слишком изношены. Но с ними столько воспоминаний, что жалко от них избавляться.

Подобное сопровождалось явной тянущей болью в области сердца, но ты, к моему счастью, лишь пристально на меня смотрел и внимательно слушал.

— Когда мне исполнилось четыре у меня появилась моя первая тетрадочка с португальскими словами. Мне кажется, что я даже писать училась на этом языке, а не на русском, — сдавленный смешок. — Поэтому я не знаю английский, ибо с детства занималась именно португальским.

— Не хотела учить другой? — спросил ты, неловко поглядывая на меня.

Конечно же, ты не знал, что делать с внезапно вывалившейся на тебя информацией.

— Я сама была влюблена в него, — гордо воскликнула я. — Окончательно и бесповоротно, — но немного подумав, я добавила. — А, может, это лишь папины чувства, которые он мне привил, — запутавшись в собственных эмоциях, я закончила эти размышления. — Не знаю.

Мне было очень тяжело об этом рассказывать. Но, стоило мне только тревожно вздохнуть, как я сразу же почувствовала, как твоя рука начала крепче сжимать пальцы в нашем кулачке.

— В любом случае, я его учила с трепетом, — продолжила я, чувствуя твою поддержку через это прикосновение. — Мой отец гордился этим. У меня даже справка была в школу в первом классе, чтобы я не ходила на уроки английского, ибо занимаюсь изучением португальского. Уж, не знаю, откуда эта справка, но она действенна.

— Извини за вопрос, но, ты никогда не говорила, почему ушёл ваш отец, — стесняясь, попытался узнать ты. — Лишь гордо произносила, что твоя мать-одиночка и что ты рада, что его рядом нет.

— Он ушёл от нас, — пред о мной всплывал одна за одной картины о том, как отец собирает вещи и уезжает. — Меня ничего не бесит сильнее, чем осознание, что он ушёл, не потому что устал от семьи, не потому что нашёл другую женщину, — целует напоследок желает всего лучшего и уходит. — Нет. Просто его по работе позвали в другую страну, и он решил, что это важнее, чем мы и всё, что было в его жизни. Просто, он показал мне, Кире и маме моя фирменный знак и ускакал в закат. Эгоист.

Вот, он уходит, потому что ему не важно наше благополучие, ибо там обещают его волшебное безупречное надуманное счастье. Потому что там обещают его счастье, и оно, о увы, стоило куда дороже, нежели наше.

— В какую страну его позвали? — также держа меня за руку, спросил ты.

Мне даже самой показалось, что ответ звучит, как конец какого-то сценического номера, но никак не драматической истории, взятой за основу жизни.

— Хах, — засмеялась я, повернувшись в твою сторону и вновь наладив с тобой зрительный контакт. — Догадайся.

Молчание повисло, но и тебе имелось, что мне рассказать.

— Иногда мне кажется, что я и мои занятия — это единственная деталь, которая до сих пор держит моих родителей вместе, — заявил ты шёпотом, словно страшась, что стены и фото слышат наши разговоры и смогут донести до семьи твой страх. — Они мало болтают. Они словно устали друг от друга, или от этой жизни… Не знаю.

Так странно. Сейчас мне кажется, что это странно. Тогда нам было… Сколько? 14? 15? Мы являлись маленькими глупцами. Я до сих пор помню, как после этого диалога мы отправились вместе в ветеринарную клинику, громко распевая на всю улицу заставку из Губки Боба и придумывая именно твоему песелю из различных мультиков. (Как же хорошо, что в конечном итоге, он просто Мик. А то имя Скидвард ему очень не подходило).

И, только подумай, за час до этого мы сидели в той гостиной и болтали о том, что лежало у нас в глубине души, в самых потёмках, о чём мы никому старались не говорить и о чём старались никогда не думать. Пытались найти объяснение действиям взрослым, возможно, как-то их оправдать или наоборот в чём-то обвинить… Но, нам было по 15, мы не видели жизни. Так говорят нам родители.

И, знаешь, сейчас я понимаю, что, возможно, мы действительно не видели жизни. Мы ещё не искали работу, не жили в другом городе, не искали себе пару на всю жизнь. Нам придётся справляться с этим сейчас. Но наши мысли, наши рассуждения, будто оказались старше и мудрее нас. Они оправдывали любимых нам людей не потому, что они были любимы, а потому, что это — люди со своими желаниями и мыслями.

Да, нам больно, нам неприятно от того, что они делали, но мы осознавали, что они этой боли, нашей боли, не знали. Они жили, как считали нужным и как сами хотели. Их нельзя за это винить или ругать. Меня до сих пор удивляет то, что те мелкие дети это понимали…

А что сейчас?

— Иногда кажется, — говорил ты, — Что их действительно радуют лишь многочисленные медали, и, будто только мои мероприятия и соревнования их и связывают. Они не разведутся, — сказал ты, больше для себя, чем для меня. Я положила свободную руку к тебе на плечо. — Такие люди редко разводятся, но мне кажется, что я на канате. И он тонкий, и хрупкий, и в любой момент… Бах! — воскликнул ты, поглаживая мой большой пальчик в нашем кулачке. — И рухнет. Моя уверенность… Она в крови. Идёт по венам. Вроде как, должна, — грустно вымолвил ты, продолжая глядеть в пол и балаболить то, что точило тебя, как нож. — Но у меня искреннее чувство полного непонимания… Может, я её просто играю.

— Но это не так, — вымолвила я, легонько подняв свободной рукой твоё личико вверх за подбородок, точно, как поступал всегда ты. — Ты сильный, я знаю.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд, а после этого ты потянулся ко мне и крепко приобнял.

Твоя ладонь слишком безупречно сжала меня за плечо, слишком верно уместилась на спине, и стиснула яростно, прямо прилагая все силы. Копошась, будто пташка в своём гнезде, я уткнулась носиком в волосы, что составляли твой куриный хохолок и впервые ловила от их мягкости такое сладкое, приятное наслаждение, восхищаясь их мягкостью.

Сейчас то я знаю, что ты тоже находил этот момент великолепным, ведь, если что-то такое, обездвижившее, внеземное ощущала я, то ты, верно, вовсе онемел.

Не знаю, сколько бы мы могли так просидеть, если бы не пёсик, который загавкал, сидя в своей клетке, чувствующий, что он пропускает всё веселье. Он разрушил это мгновенье, когда твои ладони крепко прижимали меня к себе, и как моё плечо теплело и болело, от твоего острого подбородка, что так сильно к нему прижимался. Такую идиллию разрушил этот щеночек. Эх.

И да, это не так. Твоя уверенность никогда не была наигранной. Ведь, будем честными…

Будь она наигранной, дальнейшего гавна бы не было.

Запятая 9

Миром меж нами ознаменовался знаменитый ужин на 1 сентября в девятом классе, когда в восемь часов вечера ты стоял подле моего подъезда вместе с Миком, держа в руках нашу любимую подделку под колу и несколько пачек кириешек. Тогда, усевшись на старых камнях, подле нашей любимой речки-вонючки мы устроили ужин, обговаривая и придумывая то, чем мы собираемся заняться в этом году. А точнее, что мы способны сделать в этом году, лишь бы одержать победу в нашем бессмысленном «спорим».

— Спорим, я смогу получить годовую пятёрку по всем предметам? — произнёс ты, вытащив из одной из пачек кетчуп, что обычно подают в кафе быстрого питания, и, опустив одну из кириешек туда, пустил в свой рот.

— Смешно, — выдала я, попивая мирно свою бутылочку газировки.

— Ты же в курсе, что, если за экзамен ты получишь пять, то эта же оценка ставится и в аттестат? — преспокойно спросил ты, посмотрев пред этим на меня и ожидая моей реакции.

Естественно, от неожиданности я подавилась и начала кашлять.

— А что, — постаралась я сказать, — Так можно чтоли?!

— Реально не знала?

— Откуда мне знать?! — еле выдавила из себя я, ещё чувствуя, как что-то затрудняет моё дыхание.

— Новости, интернет и, ну, знаешь, — продолжил ты своим привычным слащавым выпендрежным голоском, — На классном часу сегодня говорили.

Ах да. Точно. На нем же обычно говорят что-то.

Обычно, конечно, бесполезное, но, судя по всему, в этот раз было по-другому.

— Я была занята суперинтересными восклицаниями Ули на тему того, что мы снова друзья, — заявила я, вспоминая писклявый голос старосты, когда она заметила, как я сидела подле тебя и мы о чём-то весело болтали. — А точнее «Герьяна жива»!

Именно это воскликнула она, радостно хлопая в ладоши, словно маленький ребёнок.

— Уля весёлая, всё-таки, — как-то безэмоционально говорил ты. — Ведёт себя, как маленький ребёнок.

— Как хочет, — я вытащила из твоих рук кетчуп и, мокнув в него кириешку, закинула хрустящий кусочек хлеба себе в рот, в то время, как ты, улыбаясь, глядел на меня, — Так пусть себя и ведёт. Она идеальна.

— Ей уже пятнадцать, а она все ещё шипперит нас, как парочку, — с некой злобой заявил ты, даже не попытавшись вытащить из моих рук свой соус.

— Это не остановить, — спокойно произнесла я, то, что уже давным-давно поняла. — Спорим, что это навсегда?

— Ха-ха, — посмеялся ты и вновь полез в пакетик за ещё одной кириешкой.

Недолго мы сидели в тишине, а потом, проснувшийся Мик захотел тоже чего-нибудь поесть или, может, поиграть, и я, встав с места, кинула ему одну из наших хрустящих вкусностей. Этот через чур радостный пёс побежал вперёд к своей добыче, радостно виляя пред нами своим коричневым и не пушистым хвостом.

— Арьяша, — позвал ты меня.

— Что? — спросила я, глядя на весёлого зверька, что бежал обратно ко мне.

— А ты не будешь против, если я попытаюсь подкатить к Миле?

Клянусь, я выпала. Попросту не смогла поверить своим ушам. Меня не столько удивило то, что тебе нравится девушка, а то, что это девушка — моя подруга. И то, что ты, чёрт побери, спрашиваешь моё мнение.

— Что? — лишь выдала из себя я, глядя на тебя словно на безумца.

— Хочу попытаться начать встречаться с Милой, — повторил ты, поправляя свой хохолок.

Ты, кстати, его подстриг тогда. Было убого. Гораздо хуже, чем обычно. Больше так никогда не делай.

— Вау, — радостно воскликнула я, действительно изнутри будучи счастливой за вас. — Это будет невероятно круто! Просто обалденно!

Я говорила это от чистого сердца, действительно думая о том, как же это прекрасно, если два моих лучших друга будут встречаться.

— Вы с ней и смотреться будете очень красиво, — добавила я, размышляя о сегодняшних ваших образах. — Она такая маленькая, аккуратная и элегантная, и рядом с ней ты, — картинка чудесная. Ничего не скажешь. — Будет круто!

— То есть, ты нормально к этому относишься? — уточнил ты.

— Конечно! — воскликнула я, поглаживая за ушком пушистого Мика. — А как я должна к этому относиться?

— Не знаю, — выдал ты, и после этого, я наконец-то подняла глаза, и посмотрела на тебя, улавливая тонкую нотку огорчения. — Не ревнуешь?

— Пф, — фыркнула я, беря пёсика себе на колени. — Что за бред?

— Что я буду проводить мало времени с тобой проводить, и всё! — ты сценически развёл руками, как-то незаметно возвратившись к своему привычному слащавому голоску, который до этого отсутствовал, давая возможность выступать адекватному и любимому мною человеческому баритону. — Закончится дружба!

Тут же пред твоим лицом возникли два моих любимых фака и моя злобная мордочка.

— Фиг тебе, а не окончание дружбы, — гордо заявила я, мигом сменив злобный оскал на улыбку. — Você não vai se livrar de mim tão facilmente[27].

Твой хохот поднял мне тогда настроение, и пёсик, сидевший на моих коленях, что желал ещё играть, спустился на землю, и начал прыгать возле тебя, судя по всему, ожидая, что это не ты, а его любимая игрушка хохотушка.

— Я даже помогу тебе, — сказала я, любуясь на то, как медленно солнце скрывается за облаками, окрашивая небо в сильно пигментированные оранжевые оттенки. — Расскажу, что ей нравится, что она любит. Будем вместе к ней подкатывать!

После этих слов я вновь рассмеялась, и ты меня поддержал.

— Будем вместе подкатывать к Миле, — повторил ты.

Я не видела твоего лица и того, что ты делал, потому что глядела лишь на небесные просторы, что располагались пред о мной, а, верно, стоило отвлечься от неба, чтобы тебя понять.

Сделай я это, авось, признала бы всё раньше.

— Потом мы сможем ходить на двойные свидания! — радостно вскрикнула я. — Я с Сергеем, ты с Милой! Будет одна огромная счастливая и очень дружная компания!

— Ты с ним до сих пор общаешься? — шёпотом спросил ты, вернувшись к своему обычному голосу.

— Да, — спокойно сказала я. — Он мне нравится, типа, — выдала я, повернувшись к тебе.

В руках у тебя тогда находилась пустая бутылка, с которой ты снял крышку и кинул её Мику, чтобы тот с ней игрался. Не знаю отчего, но мне тогда так сильно захотелось сказать, что-то хорошее.

— Ты охеренный друг, — произнесла я, стараясь не глядеть на тебя.

— Что-что? — громко переспросил ты своим слащавым голосом. — Повтори!

— Уже не хочу! — я отвернула голову от тебя на сто восемьдесят градусов, зная прекрасно, что ты от меня не отстанешь.

— Говори ещё раз! — ты вытащил из кармана телефон и поставил его на съёмку. — Давай, я жду!

— Мик, фас, — вымолвила я, вытянув руку вперёд, надеясь, что указываю точно на телефон.

Но вместо того, чтобы мне помочь, он лишь сидел на месте и спокойно вилял хвостом, ожидая, когда я кину ему вкусняшек.

— Арьяша, — позвал ты меня снова, — Ты что-то хотела сказать?

Это твой противный слащавый голос, а ему я никогда не говорила ничего хорошего. Наверное, поэтому, я так легко, в итоге, повернулась к тебе.

— Хочу сказать, что ты, — я указала пальцем в объектив, — Ты, Герман, — я старалась говорить, как можно более саркастично, — Самый самодовольный, сумасшедший и странный друг, который когда-либо у меня был! — ты захохотал. — А ещё, ты использовал меня все эти годы, потому что любил мою лучшую подругу! Все слыхали?! — громко закричала я, хотя проходящие мимо нас люди в наушниках и своих делах миновали безразлично, явно утверждая, что им всем абсолютно точно плевать. — Мой друг любит мою подругу! И только ради этого дружит со мной!

— Да ты что?! — удивлённо воскликнул ты.

— Да! — гордо и уверенно ответила я.

— Goosey[28], — вымолвил ты.

— Odio, — произнесла я свою любимую фразу.

Лишь после этого представления камера наконец-то опустилась вниз, а съёмка завершилась.

— Ты такая глупышка, — сказал ты, смотря куда-то вниз, а не на меня.

— Зато! — гордо выдала я. — Не будь я такой, то ты бы со мной не дружил.

— Да, — прошептал ты, улыбаясь глядя на меня. — Это так.

Целая неделя учёбы произошла без каких- либо происшествий или путешествий (я отметила её в календаре на телефоне, как неделю «тишины и спокойствия»). А потом я решила начать наше наступление.

По моему мнению, моя лучшая подруга исключительно сильно увлечена то сборниками по подготовке к экзамену, то какой-то новой книгой, что вовсе не замечала мой пристально рассматривающий её взгляд.

— Итак, пора начать подкатывать к Миле! — заявила я, когда мы в очередной раз сидели у тебя дома, и играли в новый Just Dance[29].

— Хорошо, — сказал ты, выпивая воды из заранее приготовленного стакана. — Что ты предлагаешь гениального? Как понравиться твоей подруге?

— Ты должен с ней поговорить.

После этих слов в комнате повисла тишина. Ты замер, глядя на меня выпученными глазами и крепко сжатыми губами, словно размышляя о том, насколько же большой ошибкой было набиваться ко мне в друзья.

— Вау, — молвил ты, не спуская с меня взгляда.

— Подойди, спроси о чём-нибудь, — продолжила я, стараясь в упор не замечать твоей реакции.

И, да, я знаю, что все эти годы ты думал, что я делала это ради шутки.

Нет, не ради. Это действительно единственное, что я сумела придумать за всё время.

— Удивительно! — наигранно воскликнул ты, хлопнув в ладоши. — Как тебе пришла в голову столь нетипичная и гениальная идея?!

— Сама не знаю, — спокойно ответила я, сделав глоток сока из бутылки, что купила по дороге к тебе домой.

— Издеваешься? — спросил ты, надеясь на положительный ответ.

— Нет, конечно! — выдала я, стараясь не выдавать, что мой мозг абсолютно пустой и не обладает ровным счётом ни одной гениальной идеей. — Я серьёзно!

— Значит, всё-таки, издеваешься.

Тогда, я взяла в руки твой телефон, разблокировала его (благо пароль знала давно), залезла во Вконтакте и, найдя свою подругу, начала писать ей простое «привет».

Сразу после того, как я нажала кнопку «отправить», я посмотрела на тебя с довольным лицом, дико торжествуя внутри. Словно не диалог со знакомой начала, а мировой договор с воюющей страной подписала.

— Дело начато! — произнесла я, нажав кнопку выхода к главному экрану.

В этот момент пред о мной предстала твоя заставка. Там стояла фотография, где мы с тобой на звонке в этом году, когда ты попросил нас сфотографировать, и вместо того, чтобы заставлять меня лыбиться в ненавистную мной камеру, ты за пару со мной состроил моё любимое выражение лица и мою любимую комбинацию пальцев на обеих руках. Фото невероятное.

— Почему у тебя мы на экране? — поинтересовалась я, глядя на картинку.

Но тут же ко мне подскочил ты и, вытащив телефон из рук, попытался отойти как можно дальше в сторону.

— Просто, — твой голос сменился со смазливого на обычный, и даже какой-то взволнованный. — Классное фото.

После этого ты с секунду помолчал, пока я стояла и пялилась на тебя, испытывая противоречивые эмоции.

Понимаешь ли, мне явно понравилось то, что на обложке располагаемся мы. Ранее, это могло бы меня сильно выбесить, но отчего-то именно сейчас мне это очень угодило, и я искренне не понимала почему.

И да, на этом моменте стоит официально признать, что ты прав. Я, по правде, глупая дура.

— Да и, тем более, — произнёс ты, вернувшись к своему обыкновенному противному голоску, — Должно же что-то стоять до того, как я сменю её на наше фото с Милой.

— И то верно, — вымолвила я, подняв вверх свою бутылку сока, изображая тост. — За будущую Гилу!

В этот момент ты, который тоже только что начал пить пойло из своего стакана резко поперхнулся и засмеялся.

— Это просто ужасно! — протянул ты, без остановки смеясь.

Твой телефон задребезжал, то был ответ от Милы.

— Она ответила «привет)», — сказала я, заглянув в экран телефона, что ты положил на стол и еле слышно заликовала.

— Вау, — ответил ты, поправив свою петушиную чёлку и взяв телефон в свои руки. — Какой неожиданный ответ на «привет»!

— Odio, — кротко ответила я, сделав глоток своего чудного мультифруктового сока.

— И я тебя люблю, — ответил ты и начал писать ответ на сообщения.

Моё общение с Сергеем в то же время тоже не стояло на месте. Мы весело беседовали, словно специально наперекор твоим словам, отношение складывалось не только вокруг учёбы и занятий. Порой мы действительно болтали о домашних уроках, но, по выполнению этих заданий, всегда говорили о фильмах или истории. О чём-то простом, но от осознания, что меж нами имелись эти темы, общие темы, всегда становилось приятно и тепло.

Вскоре и ваши диалоги с Милой довелись до определённого пика, приведшего к весьма необычному проходу по магазинам для нас.

— Книжный? — переспросила я, заходя в огромные стенды, заваленные недавно напечатанными произведениями с красивыми корешками.

— Yes, — повторил ты, старательно обходя определённые отделы в поисках необходимого.

— А что мы ищем? — я глядела на пролетающие меня названия книг, осознавая, что уже очень давно не притрагивалась к какой- либо литературе. — Сборники по обществознанию?

— Очень смешно, — произнёс ты, дойдя до нужной полки. — Вот этого автора.

Сверху красовалось знаменитое имечко, книги которого я чаще всего видела у своей подруги и книги которого самолично никогда не читала.

— Рэй Брэдбери?

— Мы ищем «кладбище для безумцев[30]», — заявил ты и в это же мгновение мои глаза максимально сильно округлились, а лицо вытянулось от шока.

— Что?

— Кладбище для безумцев, — с этими словами ты пододвинулся ближе к корешкам, чтобы в нужный момент узреть нужное название.

— Странный выбор для Милы, — процедила я сквозь зубы, присаживаясь на корточки подле тебя. — Но это точно то место, где похоронят нас.

Мне вспоминались обложки прошлых произведений, что захватывали разум моей подруги и, которые она с трепетом в душе пересказывала мне, и их содержание обычно походило на «сумерки» или другие девчачьи романы, где вроде крутится сюжет, но крутится в объятиях чьей-то пары читателю куда приятнее. Кладбище как-то совсем далеко от поцелуев и романтичных поступков. Хотя, трудно сказать, что в той же знаменитой вампирской истории играло уж больно много живых.

— Её здесь нет, — выдал ты, пытаясь подняться с места.

Но твои ноги, как и мои, очень болели, после того, как вчера мы преодолели длинную лестницу до побережья в лютый холод ради прогулки с Миком. Поэтому вставал ты вновь на ноги, держась за полки, словно за ступеньки от лестницы, а потом и вовсе крепко схватился за моё плечо и за счёт меня поднимался вверх.

Мы нервно расхохотались, вдыхая, словно старые пенсионеры, глядя на измученные лица друг друга, пока мимо нас не прошёл консультант, что поглядел на нас словно на каких-то сумасшедших.

— Я спрошу у неё.

Ты последовал вслед за девушкой, а я лишь успела пискнуть вслед «я к картам» и тут же пойти в их возможную сторону. Вскоре я их нашла и тут же начала перебирать, с целью обнаружить информацию о стране, в которой ментально жила вот уже не первый год. Наконец-то, красочная книга с нужным флагом попалась мне на глаза и я, у с упоением в душе, начала глядеть на картинки прекрасных пейзажей. Красочные домики, морские берега, эти чудесные скалы и виды, и красно-зелёный флаг, что развивался над всем этим.

— Хотела бы туда?

— О боже! — воскликнула я, резко подскочив на месте и сжавшись в комочек, прижимая к груди красочный рассказ о Португалии.

— Испугалась? — усмехнулся ты, держа в руках нужную книгу.

— Нет! Вскрикнула тупо по приколу! — злобно выдавила из себя я, глядя на твоё наглое личико, прячущееся под куриным хохолком.

Успокоив дух, я тут же вспомнила о книге, что сжимала в своих руках и, вытащив её из крепко сжатых пальцев, поплелась к полке ставить её на место. Посмотрев ещё раз на твой подарок для Милы, я вымолвила: «Идём на кассу», — и в это же мгновенье, не ожидая ответа от тебя, пошла вперёд.

Уже стоя в очереди, пока я разглядывала канцтовары, ты, встав впритык возле меня, под ухо шепнул мне снова свой вопрос.

— Ты не ответила, — мягко взяв ручку из моих рук, ты повертел её в своей ладони меж пальцев, — Хотела бы туда слетать?

Мои губы мгновенно сомкнулись, а улыбка еле заметно сползла с моего лица. В тот момент я ощутила какую-то тревогу в своей плоти, некое уничтожающее беспокойство, хотя не случилось ничего необычного.

Но это чувство… Оно уже было однажды, а потом ещё раз однажды, и ещё раз, и ещё раз…

Эта сказка на повторе об ощущении, что проживалось много раз. Совсем недавно оно возникло во мне снова и возникнет ещё много раз, но ты об этом уже никогда и ничего не узнаешь.

— Нет, — кротко ответила я, схватившись за другой карандаш.

— Почему же? — продолжал ты, говоря более медленно и обыкновенно, будто уже сам догадался о причине. — Ты же учишь португальский и вроде страна тебе тоже нравится.

— Но, всё равно, нет, — вымолвила я, продолжая глядеть куда угодно, но не на тебя.

Видимо, осознав, что мне от подобного диалога больно, ты решил до последнего выдавить из меня всю муку и, взяв мягко за плечи, силой развернул к себе, так, что даже мои попытки отбиться увенчались провалом.

— Арьяша, расскажи, — произносил ты нежно и спокойно, — Я хочу знать, почему нет.

Понимая, что ты от меня не отстанешь, я стала говорить об этой проблеме, и я настолько хорошо помню каждое сказанное мной слово, что с радостью напишу это снова.

— Это страна красива и ярка, — начала я. — В ней красивая архитектура, красивые люди, шикарный язык и чудная еда. Я люблю её, — на секунду я замолкла, двигаясь чуть вперёд в очереди. — И кое-кто её тоже любил.

Помнится, я прервалась, укуталась где-то внутри в одеяло, воняющее воспоминаниями и погрузилась в счастливые детские деньки. Как мне кто-то шептал «Nascer do sol. Aryana também precisa[31]» каждое утро и хвалил за оценки красивыми португальскими словами, а потом, вспомнила, как стало тихо, и я осталась одна, сидя в комнате, где на повторе играла кассета с Белоснежкой, записанная полностью на этом языке и привезенная из той самой страны.

— И эта любовь забрала к себе этого человека всего без остатка, — завершила я, вспоминая, где сейчас валяется та чёртова плёнка с теми чёртовыми песнями. — Мне нравится эта страна, но она очень много всего у меня забрала. Мне кажется, что, находись я там и любуясь всеми этими красотами, мне будет больно. Просто больно.

Стоя, подле меня, ты молчал, глядя мне в глаза и смущённо гладя за плечо. Вроде как, как мой лучший друг, ты обязан иметь выражения, какие легко смогут исправить всё.

Ты их нашёл.

— Мне мама, когда ссорится с отцом, говорит так, — пытался успокоить ты, — «Где счастье, там и боль. Где любовь, там и раздор. Не только пешеход чёрно-белый. Всё в мире черно-белое. Любая жизнь наполнена этим, и что-то нужно пережить, а чем-то нужно жить.»

Будучи по-прежнему в своих грустных мыслях, я невольно усмехнулась и краем глаза заметила, как ты, словно повторяя за мной, улыбнулся тоже.

— Твоя мама — крайне талантливый рекламщик, — вымолвила я, подталкивая тебя к кассе ближе, и удержав тебя перед тем, как ты чуть не наступил на ногу стоящей пред тобой женщины. — Но шоколадную пасту с такой надписью я бы не купила.

— Купила, — воспротивился ты. — Ты бы не прочитала обложку.

Я тут же злобно показала мои два фирменных фака, и мы оба засмеялись.

Увидев на кассе штрих, который не купил из кто-то стоящих впереди пред нами людей, я взяла его в руки и протянула к тебе.

— Кстати, это деталь твоего проигрыша, — произнесла я, кладя поверх книги.

— Какого проигрыша?! — удивлённо и злобно процедил ты.

— У нас было спорим на рассказ о Португалии, — пробовала я гнуть свою линию. — Я рассказала, соответственно, ты продул.

— Но я ничего не говорил…

— А я не спрашивала, — коротко закончила я и улыбнулась.

Не желая прогибаться под о мной, ты взял штрих в руки, собираясь что-то сказать, но потом, словно передумав, положил его обратно и подал продавцу.

— Быстро ты согласился, — не сдержала я своего удивления.

— Я просто сумел придумать с десяток «спорим» с ним, — выдал ты, протягивая деньги.

— Изрисовать парту? — усмехнулась я, направляясь за пару с тобой к выходу.

— Одиннадцать, — сказал ты, поправив свой хохолок, а потом, одарив меня заговорщицкой улыбкой, скрылся на уезжающем вниз эскалаторе.

В какой-то момент, незаметно со стороны вас обоих, я перестала слышать от тебя вопросы, а от неё рассказы, и просто начала замечать, что теперь в наших беседах на одного человека больше. Мила была рядом всегда и везде и вскоре честно призналась мне, что ты предложил ей погулять вместе, но она очень смущалась, и оттого ты выдвинул идею позвать и нас с Сергеем.

Именно поэтому в следующие выходные наша компания собралась, и мы вместе, дружной оравой, поплелись в кино. Я до их пор помню, как до момента захода в зал, мы все стояли подле двери и разговаривали вместе о школе, обсуждали преподавателей, и то, насколько же вонюч штрих, что мы с тобой купили и которыми взбесили уже каждого второго нашего одноклассника. Я напомнила о моменте, когда учительница открыла все три окна, потому что ты полностью размалевал свой тетрадный лист этим белым красителем, и он благоухал на весь класс. Как-то незаметно для меня, чуть ли не сразу после этих слов, вы с Милой встали чуть поодаль от нас и начали шептаться меж собой, а я села на диванчик подле Сергея, глядящего в свой телефон, и заглянула внутрь.

— Что делаешь? — спросила я.

Тогда наш одноклассник спокойно и безэмоциально, но с явной злобой, притянул телефон к себе и мгновенно заблокировал.

— Ничего.

Немного смущённая подобной ситуацией, я грустно вздохнула и прильнула спиной к стене, стараясь скрыться от недовольного взгляда милого зубрилы.

— Это ваше хобби? — внезапно спросил он, скосив брови и пальцем указывая в сторону тебя.

Устремив свой взгляд на тебя, я увидела, как вы вместе с моей лучшей подругой над чем-то хохочите, когда она стоит, прижавшись к тебе, а ты обнимаешь её одной ладонью за плечи.

— Что именно? — не понимая, сказала я.

— Портить другим жизнь.

В эту же секунду улыбка сползла с моего лица, и я, пребывая в полном недоумении, обернулась к своему собеседнику. Здесь же я поняла, отчего его руки так напряжены, а брови так сильно скошены. Он относился к тебе с явным презрением и даже ненавистью, а теперь заимел точно такое же отношение и ко мне.

— Мы не портим, — начала оправдываться я, смущённо глядя на его голубые глаза, обрамлённые квадратными очками (да почему все голубые глазки моей жизни скрываются за чем-то?!) — Это просто шутки.

— Бесить кого-то — это шутки?

Его говор оказался таким серьёзным и оттого тяготил меня ещё сильнее. Я чувствовала себя провинившимся ребёнком, который не просто пролил штрих, а, будто, как минимум, разбил чужое окно. Но только отчитывали меня не родители, а мальчишка, являющийся моим ровесником. В его глазах имелось больше осуждения, чем в очах всех моих учителей, когда я делала что-то действительно очень плохое.

— Всё, что мы делаем — это безобидно! — воскликнула я, тем самым ещё больше подлив масла в огонь.

— Вот именно! Вы! — громко и выразительно повторил Сергей, говоря эти слова сквозь зубы, каким-то непонятным шёпотом. — Ты такое творишь только, когда находишься вместе с ним! — я молчу. — Когда я с тобой в сети, то у меня чувство, что я говорю с абсолютно другим человеком! — молчу. — Ты сама понимаешь, что он тебя портит?!

— Он не портит меня.

— Что?

Слова вырвались из меня сами по себе. Я бросила кроткий взгляд в твою сторону, где ты своим противным писклявым голоском что-то радостно обсуждал с моей лучшей подругой и счастливо смеялся, глядя ей в глаза.

— Я сумасшедшая, он тоже, — заговорила я, вновь обернувшись к своему собеседнику, — Никто из нас не портит друг друга. Один придумывает, другой поддерживает.

— Ты не была такой раньше. До его прихода, — попытался убедить меня в неправильности моих слов Сергей.

— Была, — тут же остановила его я, вспоминая, как началась наша с тобой дружба. — Просто у меня не было человека, который поддержал бы мои тупые затеи, а теперь есть.

— Ты мне нравишься, — заявил наш одноклассник, глядя из-за своих круглых очков в мою сторону. — Но не когда ты с ним. Он тебя портит.

Секундное замирание, секундная потеря мысли. Мне, вроде как, только что признались в симпатии. Надобно радоваться, надеть счастливую улыбку от мысли, что чувства взаимны, и веселиться от этого навалившего на меня благодеяния. Стоит сказать что-то в ответ, а я безмолвно пялю на него, осознавая, что самая главная мысль — это то, что вместо моего признания, с меня просят отказа от общения с тобой.

Лишь только восприняв такой факт, саму мысль, что от меня требует чего-то такого, я мигом усмехнулась происходящему в мире. Не могло я представить себе вселенную, где я прекращу слышать тебя, не потому что обижусь, глотая в яростном припадке очередную твою несусветную глупость, а потому что меня попросят, заставят, потребуют…

Но исполнения, понятное дело, не дождутся.

За тот промежуток времени, пока мой чудный собеседник и возможный будущий парень ожидал от меня каких-либо слов, я быстро выдала:

— Значит, нам не по пути.

До меня ещё не дошла полная значимость моих слов, но то, что данное действо верное я никогда не сомневалась. Ни в момент, когда это произнесла, ни потом, когда после данного свидания вы с Милой начали встречаться, а мы вовсе прекратили общаться, ни даже сейчас.

Ни даже сейчас.

— Я моего лучшего друга не брошу, никогда, — молвила я, глядя точно на Сергея и думая о том, видит ли он, как расширены мои зрачки, от якобы живущей во мне любви к нему. — Потому что он бы никогда не попросил бросить кого-то или что-то. Ему нравится, когда я такая.

— Какая? — будто для излишней драмы спросил сидящий подле меня мой уже невозможный парень.

— Такая Я, — коротко ответила я.

После этих слов мы мгновенно отвернулись друг от друга и оба уставились в пол, будто пытаясь отделаться от неприятного чувства, что мы не нужны, ибо от нас только что отказались. Просидев так некоторое время, мы подошли к вам, нашей сладкой парочке, и вместе отправились в кинозал.

Фильм хорош, мы много смеялись, я часто поглядывала на вас, радуясь за своих лучших друзей, и одновременно постоянно пыталась забрать часть вашего попкорна. А потом, ближе к лету, ты спросишь меня, почему мы больше не общаемся с парнем, что так сильно мне нравился, и я ничего не отвечу, сказав, что нам попросту мешают крайне близко подобравшиеся экзамены.

В тот день были наши последние сообщения в беседе с Сергеем. Следующий раз я написала ему лишь за день до выпускного, с просьбой принести в актовый зал ещё и мою ленту, ибо я занималась делом.

Нашей десятой запятой.

Запятая 10

Приближался апрель, а, следовательно, и окончание нашего учебного года. Финальной частью девятого класса должны стать экзамены и, конечно же, последний звонок.

Ты же помнишь, как это было? Мила днями и ночами штудировала учебники, зазубривая материал и утверждая, что совсем скоро, после всех «адских испытаний», как она называла экзамены, пред нами засияет зелёный свет, и она будет гулять и со мной, и с тобой. Ты тогда постоянно пленился то подготовкой, то соревнованиями, то заучиванием текстов к последнему звонку. Ведь, как делать такое мероприятие, да без певца, борца и ведущего?

В самом начале четвёртой четверти, ты вытащил меня на большую перемену в актовый зал, где меня уже ожидал странный и удивительный, лично для меня, набор людей.

— Здравствуйте, — пропищала я, глядя на сидящих предо мной завучей, которые очень презрительно меня рассматривали.

— Это Арьяна, — своим слащавым голоском представил меня ты. — Учится со мной в классе. Она прекрасно сможет быть второй ведущей.

Услышав эти слова, мои глаза мгновенно выпали из орбит и уставились в твою сторону, а в моей голове очутилось «очень-очень много мата».

— Она поёт? — спросила одна из преподавательниц, которую я тут же узнала.

Именно она приходила к нам для подписи на оповещениях к предстоящим экзаменам.

— Она — спортсменка и танцовщица в разных стилях, — спокойно произнёс ты, поправив свой куриный хохолок.

Единственное, что я могла делать в эту минуту, это старательно имитировать нормальное лицо и, может, даже улыбнуться.

Но играть адекватность совсем как-то не получалось. Твои действия грезились форменной подставой.

— Можешь прочитать этот текст? — одна из женщин, которая выглядела самой милой и доброй, протянула мне листок с текстом и успокаивающе улыбнулась.

Поданный документ оказался сценарием нашего выпускного. Точнее, выпускного прошлого года, ибо то тут, то там просвечивались имена девчонки из десятого, что постоянно всюду выступает, да и красиво напечатанные буковки «2016» сразу давали понять всё.

Тут же моя шутка про то, что из года в год в нашей школе пользуются одним и тем же текстом приобрела новый смысл.

— С какого момента? — уточнила я, рассматривая десять страниц выданного мне материала.

— Со слов «девять лет» — сказала главный завуч, сжав руки на груди, которая совсем не стеснялась показывать, что я не прихожусь ей по душе, будто у той прямо на лбу писано, сколь много недовольства и гнёта она отыскивает в моём ничтожном лике.

Там эта комбинация слов встречалась чуть ли не через каждую строчку.

— Девять лет вы шагали по тернистым дорогам знаний, — начала я гордо зачитывать текст с листа, стараясь говорить так, как обычно болтаю на португальском (ты же знаешь этот надменный взор леди, что уже миллионы лет проживает в стране среди палящего солнца и красно-зелёного флага). — Познавали эту вселенную и изучали важные для жизни науки, — мне очень пригодится Гоголь. (Нет) — Теперь пред вами открывается новый мир и новые вершины, что вам будет надобно покорить. Ныне, только вы решаете, по какой дорогой дальше шагать и чего добиваться…

— Стоп, — прервала меня главная из завучей, выдвинув вперёд свой указательный пальчик. — Это всё, что ты можешь предложить?

Вау. Как ловко она смешала меня с гавном. Одним предложением.

— Она — лучшее из всего, что можно предложить и найти, — произнёс ты.

Вау. Как легко ты вновь поднял меня наверх. Одним предложением.

Состав зрителей немного поговорили шёпотом, словно избирали меня не на пост ведущего, а, как минимум, президента данной школы.

— Хорошо, — согласилась главная из завучей, которая, кажется, пыталась сжечь меня своим ужасным взглядом. — Теперь ты — ведущая последнего звонка. Как тебя?

— Арьяна, — кротко ответила я.

— Хорошо, — произнесла она, абсолютно безразличным и наплевательским голосом. — Завтра репетиция, придёшь сюда вместе с Германом за получением нормального сценария.

После этих слов она поднялась с места и следом за ней встал и остальной состав завучей. Те медленно двинулись к выходу из зала. Я сдерживалась из последних сил, готовая прижать тебя к стене и яростно избить за столь отвратительную подставу, но тут к нам подбежала самая маленькая и самая миловидная из состава.

— Поторопите свой класс с подготовкой номера, — быстро пробормотала она. — Вы — единственные, которые ещё ничего не выдали!

Сказав это, она поскакала вверх по лестнице к выходу из зала, постукивая своими миловидными каблучками по полу. Стоило ей только хлопнуть дверью, как я мгновенно обернулась к тебе и, схватив ладонью за рубашку, придвинула поближе к себе, рыча себе под нос, будто амурский тигр.

— Что за чертовщина?! — злобно процедила я, борясь с желанием вырвать с твоей головы все волосы, в том числе и куриный хохолок, который загораживал твои голубые, смотрящие на меня с насмешкой глаза.

— Благоустроил твою школьную жизнь, — выдал ты своим противным актёрским голоском и нагло улыбнулся.

Находясь на грани и борясь с желанием своей свободной руки вдарить тебе в твою милую мордашку, я, стиснув зубы, раскрыла пальцы и отпустила одёжку, а затем сделала несколько шагов назад, поправляя спадающий с моих плеч портфель.

— Воу, — молвил ты, поправляя свой пиджак и подтягивая вниз помятую мной рубашку. — А где же португальский?! Где два фака и неостановимый мат?!

Ты произносил это столь слащаво, нагло, противно, будто желал получить таких долгожданных, судя по всему, синяков Мне захотелось вновь подойти к тебе поближе, и с размаху влепить пощёчину.

— Этого сейчас будем мало, — гордо выдала я, обиженно глядя в твои глаза. — По-твоему у меня забот мало?

Ты нагло усмехнулся, а потом, обернувшись на меня, посмеялся ещё раз, поняв, что мои слова звучали абсолютно серьёзно.

— Арьяша, — мягко молвил ты, — Ты — единственная в нашем классе, кто прикасается к материалам экзамена лишь на уроках. Ты не ходишь на танцы, больше не бегаешь, — продолжал ты, а вместе с твоими словами приходило моё понимание того, что сейчас моя жизнь крайне сильно отличается от того активного рая, каковым она являлась летом. — Ты из дома то выходишь, только для того, чтобы мы вместе тренировали Мика! На мои соревнования ты ходила последний раз в прошлом году, — я никогда не любила их. Обычно все твоё выступление я просто кричала с трибун твоё имя, даже не понимая, кто побеждает, а кто проигрывает. Борьба — легчайший в своих правилах спорт, как мне говорили. Но он меня не интересовал и абсолютно не увлекал. И уж тем более, я никогда не понимала, что в этом спорте делаешь ты. — Ты стала затворницей! Из дома не выходишь, сидишь лишь только в своей комнате и часами втыкаешь в компьютер!

— А ты очень аккуратно указываешь мне на мои проблемы! — гордо заявила я.

— А ты по-другому не понимаешь, — спокойно ответил ты и сделал несколько шагов ко мне. — Ну, что плохого в том, что ты один раз побудешь ведущей?

Может то, что я не особо люблю внимание других людей? Или то, что по большей части я сплю на таких классных мероприятиях, а теперь мне придётся его ввести? Или, может, очень простой пунктик страха камер, при том, что родительский совет принял решение установить съёмку и снимать весь наш последний звонок?

— Я это не люблю, — в конечном итоге, решила выбрать я. — Ты это прекрасно знаешь.

— «А ещё это не твоё», — попытался ты создать типичный девчачий писклявый акцент. — Вот только и ты тоже не моё, но, как видишь…

— Три года как лучшие друзья, — закончила я за тебя и усмехнулась. — Мила меня убьёт.

— Она не будет ревновать. Она не такая, — кротко ответил ты, посматривая на экран своего телефона, будто прекрасно осознавая, насколько ты в действительности неправ. — Через три минуты звонок.

Она будет. Мне ли не знать. Только моя прелестная подружка совсем не будет это показывать, и примет позицию до последнего притворяться, якобы всё великолепно и ей абсолютно без разницы на происходящее.

Но, с того момента, как вы с ней начали официально встречаться, Мила очень тонко начала подсыпать яду в мою жизнь. То и дело обиженно косить глаза, стоило только во время перемены мне занять её место, располагающееся подле тебя. Как-то очень быстро, каким-то незаметным для меня шагом, из моей лучшей добродушной подруги, она стала отдалённой, вечно ревнивой девушкой, при которой, что не сделаешь, так всё неправильно. Сложилось впечатление, что мы — не попарно разделённая тройка, где каждый имеет определённые отношения друг с другом, а чёртов романтический треугольник, в котором я оказалась лишь по ошибке, но что никак не останавливало мою подругу детства меня искренне презирать.

Мы направились к выходу из зала, а я все ещё сжимала в руках сценарий нашего последнего звонка. На оставшиеся два месяца я стала пленницей этого актового зала.

Теперь его посещение стало обязательным делом для меня буквально каждый день. Мы приходили туда на перемены, повторяли строки, которые я, казалось, уже сумела зазубрить, но, стоило мне только убрать лист, как я тут же всё забывала. Первые две недели прошли мирно, и, мне казалось, что все идёт по плану, ибо от тебя кроме обыкновенных для нас с тобой подколов ничего более не исходило. Но, потом пришла завуч, как вестник апокалипсиса, не иначе, послушала меня, и на ровном месте обругав всё, что только можно было обругать в моей внешности и манере говорить, приказала долго готовиться и, из-за этого, пропускать уроки.

— Попробуй ещё раз, но с большей выразительностью, — повторил ты, стоя подле стойки на сцене, склонившись двумя своими руками и устало поправляя чёлку.

То первый раз, когда ты назвал меня бестолковой.

— С какой ещё интонацией это нужно прочитать?! — выкрикнула я ему прямо в уши, борясь с диким желанием ударить по чему-либо.

— С небезразличной! — процедил ты гневно сквозь зубы, злобно приподнимая голову так, чтобы волосы упали вниз, но некоторые локоны остались и прикрывали вымученные уставшие голубые глаза.

Мы оба на грани, но, даже несмотря на изнурительные репетиции, что длились уже второй урок подряд, ничего не менялось. Я читала текст также плохо, как и раньше, только ныне ещё и мечтала навсегда завершить отношения между нами.

— Просто постарайся! — простонал ты громко.

— Просто постарайся не кричать на девушку! — сказал чей-то незнакомый голос.

Оглянувшись, я увидела, как по лестнице, ведущей от входа, спускаются парнишка и девушка, которые, кажется, были десятиклассниками. Та, что только что вступилась за меня, оказалась сногсшибательной красоткой и знаменитостью школы. Я точно знала, что без её песнопения не проводится ни одно мероприятие в нашей школе.

Ты с трудом, будто ведя схватку с самим собой, обернулся к пришедшей гостье, после чего, мгновенно схватился и притянул к себе листы со сценарием, в которые начал еле слышно бормотать что-то гневное.

— Ещё и ты! — пропищал ты, продолжая сжимать листы у своего лица.

— Я тоже рада тебя видеть, — произнесла она абсолютно спокойным голосом, забравшись вверх по ступенькам к нам на сцену.

Я даже удивилась тому, как она смогла побороть столь гигантские ступени в этом облегающем чёрном платье и таких высоких каблуках. Её красивые глаза, которые крайне ярко выделялись всеми возможными косметическими средствами, как-то искоса посмотрели на меня, и линия её губ изогнулась в заинтересованной улыбке.

— Познакомишь нас? — гордо спросила она, переведя взгляд на тебя.

Убрав листы, ты тяжело вздохнул, после чего твои глаза забегали меж нами. Судя по всему, ты размышлял в тот момент, как же нас друг другу представить, чтобы мы не захотели друг друга убить.

— Катя, это Арьяна, — в итоге ответил ты, указав мне рукой на мою новую знакомую. — Арьяша, это Катя.

— Очень приятно, — вымолвила она, и в это же мгновенье ты дико захохотал.

— Хах, — выдал ты, после чего вновь посмотрел на нас. — Чуть не забыл. Арьяна — это тот самый человек, который звезда школы и ведёт абсолютно все мероприятия, — ты указал пальцем на сногсшибательную красотку, — В том числе, эта её роль ведущей на этом выпускном. А это, — твой палец поменял направление на мою сторону, — Катя, моя лучшая подруга, которая стала отвратительной подделкой под тебя.

Клянусь, в это же мгновение мне захотелось сорваться с места и вырвать этой юной королеве все её волосы, за то, что она отобрала у меня моё прекрасное безделье, но, увидев, насколько же она непоколебима, спокойна и, кажется, даже ещё более радостна, чем ранее, я сжала кулаки и смиренно выдохнула.

— Я так понимаю, успехи не очень? — спокойна поинтересовалась она.

— Мне кажется, — вспомнив все высказанные в мой адрес слова завуча, начала говорить я, — Что я — самая никчёмная девчонка из всех, что бытовали на этой сцене.

— Никогда не видел, чтобы она столько кричала, — прошептал ты, больше говоря Кате, а не мне.

— Да брось ты! — воскликнула она, встав между нами и обхватив каждого из нас за плечо. — Ты точно не худший из всех вариантов! Я видела на этой сцене хуже! Скажи, Йоге!

— О да! — протянул парнишка, пришедший вместе с Катей и севший за пульт ди-джея. — Чего только та пискля из 8Г стоит!

— Вот видишь! — гордо заявила Катя, повернувшись ко мне и оставив тебе позади. — Ты — точно не худшая! У тебя классный тембр, крутой голос! — от её комплиментов я почувствовала себя неловко и, кажется, что мои щёчки залились румянцем и того пуще, когда она, не стесняясь ничего и будто вовсе никогда не слыша о понятии «личное пространство» потянулась ко мне, касаясь пальцами с безупречным маникюром моих чуть безобразных локонов. — Какие шикарные! Просто восхитительные!

— Звучишь, будто парикмахер, жаждущий забрать их себе.

— Тебе, верно, завидно до невозможности!

На подобное выражение ты лишь замолк, будто вовсе не желая ничего отвечать на такое пререкание. Верно, густые мои волосы и впрямь тебя не малость раздражали, учитывая структуру твоих локонов, но я впервые тогда услышала и заметила твоё отношение к этому.

— Что они не мои? — язвительно отозвался ты. — Ещё как.

Стоит, верно, подарить мне хорошую таких книгу оп понимании намёков, особенно в случае, когда после этой фразы сразу происходит мирная переглядка очей, и диалог резко сворачивает совсем в иную сторону.

По тебе ничего не стоило прочитать отношение ко мне, но, увы, читать, как ты знаешь, я не любила.

— А проблема твоей неспособности может крыться в учителе, — она обернулась в твою сторону и нагло усмехнулась.

— Я виноват?! — спросил ты, удивлённо пялясь на свою закоренелую подругу.

— Конечно! — спокойно ответила она. — А кто ещё?

— Только ты! — говорил парнишка ди-джей, который надел на себя красивые светящиеся наушники.

— Ты же не применил к ней «наши методы ведущих»? — она сказала это так, будто прекрасно знала ответ.

— Нет, — процедил ты сквозь зубы, при этом умоляюще смотря в её сторону.

Я непонимающе глядела на вашу болтающую парочку, искренне не зная, о чём вы разглагольствуете.

— Значит, сейчас мы читаем в унисон! — приказала она нам, взяв со стойки текст каждого и передав их нам, посредством удара в грудь. — Поехали!

После этих строк, она побежала вниз по лестнице, подняв руки к небу и еле слышно завывая. Оказавшись в зале, она уселась в кресло, и, словно ожидая представление, посмотрела на нас.

— Начинайте!

Я повернулась к тебе, и вместо того, чтобы начать текст, задала вопросы, касающиеся этого абсолютно непонятного мне диалога.

— Как это в унисон? — спросила я, чувствуя, как где-то в голове маячит значение этого слова, но абсолютно не понимая, что именно оно в себе несёт.

— Вместе, — кротко ответил ты, глядя на строчки текста. — Одни и те же слова, в одно и то ж время, с одной и той же интонацией. По-другому, на одном дыхании.

— Я похожа на девчонку из романтических фильмов, чтобы делать подобное? — обиженно заявила я, вспоминая, как парочка подружек глупо повторяли какой-то текст вместе для создания комического эффекта.

— Нет, конечно, — выдал ты, не отрывая глаз от страниц со сценарием. — У них в отличие от тебя есть чувства.

Мгновенно мои извечные два жеста на руках вылезли наружу, и вместе с прикусанной губой, показали насколько сильно сейчас во мне кипит злоба. Но ты никак не отреагировал, а смиренно вняв жест, вернулся к листам.

— Давайте быстрее! — приказала Катя, рассевшись на стуле, подобно самому главному боссу.

— Арьяша, — произнёс ты, когда я убрала свои жесты и скрестила руки на груди, — Давай поспорим, что у тебя это получится?

Ты поправил свой синий пиджак, идеально подходящий к твоим глазам, и протянул мне свою правую руку.

— А, если нет? — говорила я, глядя куда-то вдаль актового зала, даже несмотря на твою ладонь.

— А, если нет, то с меня утешительная кола, — произнёс ты, явно зная, как меня привлечь.

— А если да?

— Тогда с меня победная кола.

От такого договора сложно отказаться и потому я смиренно вздохнув и издав слабую ухмылку согласилась. Приняв твою ладонь, мы скрепили пальцы меж собой и опустили кулачок вниз.

— Хорошо, — в свободную руку я взяла свои листы со сценарием, — Что читаем?

— Вторая страница, третий абзац, — указал мне ты, и я, открыв нужную страницу, начала зачитывать текст.

— Школа. Уже 9 лет мы спешим сюда, встречаемся здесь с друзьями, постигаем разные науки и совсем не замечаем, как становимся взрослыми… — начали зачитывать мы вместе, стараясь не выбивать из ритма друг друга. Теперь даже наши интонации казались похожими, то ли ты говорил адекватно и нормально, то ли я переняла от тебя слащавый и противный голосок — Как не покажется странным, но за 9 лет мы многому научились: писать шпаргалки, виртуозно пользоваться калькулятором на любой модели телефона, со скоростью света выполнять домашние работы на переменах, читать за 5 минут 10 параграфов, потому что на следующем уроке, оказывается, контрольная по химии. Наша школа не могла бы и дня прожить без тех, кто нас не учил, но постоянно заботился о нас, — это слабо заметно, но я чувствовала, как ты мягко касаешься моего большого пальца и поглаживаешь его, словно тебе нравится этот соединённый нами замочек.

В этом акте имелось что-то нежное не только для тебя, ведь я тоже ощущала в нем какую-то дискриминирующую лёгкость, незыблемость момента, а, вместе с ними, будто и наших отношений.

Знала бы я…

Закончив читать текст, я немного приподняла голову и услышала исходящие от Кати громкие аплодисменты.

— Молодцы! — кричала она, продолжая хлопать. — С этого и нужно начинать!

После этого репетиции пошли на лад. Новая манера зачитывания сценария понравилась совету завучей, а ещё больше я им угодила, когда предложила начать мероприятие с поздравления на португальском. Зачем им это нужно — мне неизвестно, но сам факт того, что я хороша в этом языке очень сильно восхитил их, и именно это сделало их отношения ко мне куда более лояльными и тёплыми.

Теперь репетиции стали даже весёлыми. Ты тусил в этом зале с того самого момента, как явился в нашу школу, именно поэтому знаком со всеми, кто в нём также, мягко сказать, жил. Наши ди-джеи, ребята из младших и старших классов, что являлись извечными актёрами данных мероприятий, некоторые замы и завучи. Эти люди приходились твоими товарищами и у вас имелись свои локальные шуточки и интересности, но, при всём при этом, они легко приняли меня в свою компанию. Особенно мне угодил наш обладатель стереоустановки, который просил всех называть его Йоге. Почему и отчего решено именно так, никто не знал, но перечить ему никто особо не хотел.

— Твоя строчка, — произнёс ты, когда мы в очередной в конце апреля прогуливали уроки, сидя в актовом зале среди этой странной компании ребят.

— Они доказали все теоремы, выучили на зубок кучу формул и открыли новые границы своего разума, — читала я с выражением, пока на заднем плане звучала эпическая мелодия, включённая специально для меня. — 9 Б!

— И это при том, что вы — класс гуманитариев! — крикнула с переднего места Катя, нервно посмеиваясь над о мной.

Я достаточно долго на неё бесилась, когда узнала, что эта десятиклассница должна была быть твоей партнёршей и также вести наш выпускной, но, увы, певичка отказалась, ссылаясь на то, что это — наш последний звонок и вести должны выпускники нашего года. При этом торчала в актовом зале она столько же времени, сколько и мы, регулярно изображая пред учительским составом, что репетирует песню к нашему мероприятию, хотя знала её наизусть и пела просто восхитительно. Несмотря на то, что эти двое, по факту, должны были присутствовать на уроках, это не мешало им вечно зависать с нами, что привело к тому, что мы стали невероятно дружной компанией, и в то время, пока наши одноклассники сидели на уроках и готовились к экзаменам, мы все часы напролёт репетировали, болтали и смеялись.

— Выгоните кто-нибудь этого технаря! — приказала я, указывая на Катю, и услышала, как Йоге смеётся за своим рабочим местом.

Кстати, мне до сих пор хочется знать, как его зовут.

В это мгновение, в зал вошёл наш класс во главе с Улей, которая указала им на места и усадила.

— Уроки идут! — прикрикнула на них Катя. — Что вы здесь делаете?

— У нас освободилось занятие, и мы решили порепетировать, — спокойно произнесла наша староста, направившись к ди-джею со своей флешкой.

Прищурившись и заметив на сцене меня, она радостно заулыбалась и начала махать. Как по мне, она являлась единственной, кто действительно рад нас видеть из всей этой компании. Остальной класс гневно плевался в нашу сторону, завидуя тому, что нам удаётся пропускать уроки без адекватной на то причины.

— Привет, — молвила Мила, элегантно поднявшись по лестнице на сцену, в своей новой красивой кожаной юбке и, подойдя к тебе, мягко приобняла. — Как ты тут?

— Хорошо, — сказал ты, ответив на жест. — Репетируем и учим Арьяну говорить с выражением.

— И что, — процедила она сквозь зубы, поглядывая на меня, — Получается?

— Получается? — спросила я, положив руки на стол, стоящий на сцене и посмотрела снизу-вверх на тебя.

— Sometimes yes, sometimes no, — посмеиваясь, сказал ты и улыбнулся.

— Ну, ладненько, — пропищала она и немного отодвинулась от тебя.

К сожалению, теперь я не имела ни малейшего понятия, как Мила относится к этой ситуации. До этого только она была занята, всё время засиживаясь с сборниками по подготовке к экзамену, потом появился ты, а теперь занята я. Если в начале я оставалась с ней на расстояние вытянутой руку, то теперь, казалось, что меж нами каньон. Как-то незаметно она перестала мне писать, я перестала ей, и теперь её имя было куда ниже в списке друзей, дав место Кате, Йоге и Уле. В то время, как ты, конечно же, своё первое место никому не отдавал.

Такие отношения с подругой могли стать хуже из-за базовых заданий и дел, но я ощущала, не понимала, а именно чувствовала, что дело в ином, и будь даже у нас свободные часы, она бы мне ни за что не написала.

— Итак, — молвила Уля, поднимаясь на сцену, — Начнём с танца.

— Вы поставили танец? — спросила я, вдруг осознав, что вообще не в курсе, что решили устроить наши одноклассники.

— Да, — коротенько ответила моя подруга, созывая всех наверх.

— А почему мне ничего не сказала? — неловко прошептала я.

Тут же пара испуганных глаз повернулась в мою сторону. Уля явно ожидала, что этот вопрос ей скоро прилетит, но искренне не знала, что ей придётся на него отвечать.

— Мы с Милой решили, — начала объяснятся староста, — Что ты итак работаешь в тот день ведущей, и решили, что ты не захочешь тратить время на репетицию танца. Всё-таки, готовиться к экзамену тоже надо, а танцует всё равно немного человек, — после каждого предложения она оставляла паузу, придумывая следующий ответ и стараясь как-то меня не обидеть. Но, очевидно, выходило у неё ужас, как лажово. — Мы ещё песню готовим. Ты будешь петь.

— Я, по-твоему, всю жизнь пением занималась или танцами? — обиженно спросила я, даже не скрывая своего негодования.

— Арьяша…

Ни твои зовы, ни твои руки уже не могли потребовать от меня молчания. Нужда в объяснении перегородила всё.

— Но ты была занята, и мы подумали…

— Уля, я занимаюсь танцами с детства, — продолжала я злиться. — Это — моя страсть и любовь! Все танцы на все конкурсы всегда ставила я, и мы забирали первые места!

— Если ты так хочешь, — гордо и злобно сказала Мила, — Вставай на моё место! Если тебе это так важно!

— Мила, — еле слышно промямлил ты, пытаясь, видимо успокоить уже её.

Не увенчалась попытку умертвить одну кобылу, так попробуем иной вариант.

Все те, кто должны танцевать, теперь поднялись на сцену, и вместо того, чтобы что-то говорить, они стояли и глядели на наш спор.

— Зачем она разводит это бессмысленное шоу?! — грозно ответила моя подруга и твоя девушка. — Ей внимания мало?!

Это звучало обидно. Максимально обидно. Как нож в спину меня обвинили в жажде славы.

Отчасти я прекрасно осознавала, что сейчас в моей бывшей лучшей подруге говорит ничто иное, как простая ревность, полностью заполонившая её разум. Её прожигающий взгляд, её сухое «привет» в нескольких шагах от меня, её простое нежелание видеться с тобой, если где-то подле есть я. Никогда в своей жизни я не думала, что Мила такая ревнивая. Видимо, раньше возможности попросту не имелось о таком узнать.

Собрав силы в кулак и стараясь приглушить слова некогда своей лучшей подруги, я сосредоточила свой взгляд на нашей старосте и тяжело вздохнула.

— Я просто хотела бы, чтобы мне рассказали о том, что вы ставите танец, — постаралась произнести адекватно я, но, вместо этого, получился какой-то приглушенный мышиный писк. — Вот и всё. Ведь, ты же прекрасно знаешь, что я бы с радостью танцевала…

— Прости, — прошептала Уля, грустно опустив глаза в пол.

Молча постояв, я глядела на свою расстроенную подругу, а потом почувствовала, как ты тащишь меня со сцены вниз.

— Ничего, — выдала я, расстроенно переводя взгляд с Ули на пол, а потом и на злобное лицо Милы. — Репетируйте.

После этого я спустилась вниз по ступенькам и, усевшись рядом с Катей, начала наблюдать за их танцем. Ты уселся рядом с нами.

Началась музыка и наши девчонки пустились в пляс. Нельзя сказать, что танец выглядел плохо. Он отличался всего лишь простотой постановки, и это обусловлено совсем не тем, что ставила его не я, а скорее тем, что у них имелось весьма мало времени на подготовку.

— Ты в порядке? — шепнул мне на ушко ты.

— Конечно, — спокойно ответила я, нервно усмехнувшись.

Отчего-то я восприняла поступок Милы, как предательство, хотя ничего отвратительного, а уж тем более ужасного, она не сделала. Попросту я всегда считала, что единственным моим вкладом в последний звонок будет, как раз-таки, танец. Но, увы, теперь я в нём не участвую.

Зато я веду целиком мероприятие. Здорово (нет).

Моё участие в номере класса оказалось уже предрешённым событием, и стоило высказать благодарность хотя бы за то, что им удалось посадить нас на финальной песне.

На самом деле, подготовка, бега с лентами, множество прихорашивающихся пред зеркалами девушек не сводили с ума. Происходящее шло максимально тихо и спокойно, словно в нем не было ничего знаменательного.

Сидя на одной из парт в своей идеальной белой блузке, красивой выглаженной чёрной юбке и наблюдая за тем, как красятся девочки, поправляют макияж и причёски, я вновь прикасалась к маленькой булавке и дешёвой красной ленте, которую мне только что преподнёс Сергей.

Одноклассницы поправлялись и весело смеялись, повторяя движения танца, а я сидела в сторонке, чувствуя полное отрешение. В какой-то момент, до твоего чёртового появления, которого я так сильно ожидала, ко мне подобралась Мила, с которой мы не разговорили с той самой ссоры, кормя друг друга убогим и сильно напрягающим, лично меня, молчанием. Она уселась подле, всю на ту же парту, за которой мы просидели все эти годы, и, вначале мы молчали, наблюдая за девчонками, а потом она заговорила.

— Мне нравятся твои волосы сегодня, — прошептала она комплимент, все ещё не оборачиваясь ко мне.

— Я заплела волосы в косички на ночь, — сказала я в ответ. — Ты тоже очень классно выглядишь.

Её изящная блузка, с множеством красивых жемчужин и кружев выглядела на ней просто потрясающе. Полупрозрачные рукава, больше в ширине, чем её рука, как и множество украшений, никак не утяжеляли образ. Красивый хвостик наверх, в котором безупречно располагались хорошо завитые волосы, лишь ещё сильнее украшали образ, а макияж, пусть и простой, но очень аккуратный, и идеально подобранные ко всему этому свисающие серёжки с маленькими жемчужинками доделывали картинку, обращая её в нечто, из-за чего ею можно было любоваться, разинув рот.

— Спасибо, — произнесла она, бросив кроткий взгляд на моё личико. — Давай подкрасим тебе реснички.

После этих слов Мила поднялась с места и, указав на тушь в её руках, приблизилась ко мне вплотную. Своими пальчиками они приподняла мой подбородок вверх, приказав открыть глаза пошире.

— Красиво, — выдала она, намазав на мои реснички, кажется, всё, что имелось в её тюбике.

— Может, добавим ещё блеска? — спросила Уля, подобравшись к нам со стороны, на своих не высоких, но очень стучащих каблуках, и протянула свою помаду.

— Думаю, можно, — согласилась Мила, выхватив из ладоней нашей русоволосой красавицы предложенный подарок.

Как ты понимаешь, моё мнение никого тогда особо не интересовало.

Завершив моё преображение, всё также своими пальчиками, моя подруга повернула моё личико к старосте нашего класса, хвастаясь тем, как пару косметических средств меня украсили.

— Шикарно, — протягивая букву, произнесла Ульяна. — Осталось зацепить ленту и можно идти фотографироваться.

— С этим я справлюсь сама.

Поднявшись с места, я отправилась к зеркалу, то и дело поправляя сползающую красную ленту, сделанную из очень глянцевого материала, которую, с горем напополам и с лапой бога, сумела нацепить её к себе на плечо.

Когда я вернулась к парте, девчонки уже успели сделать пару селфи, и, отчего-то я боролась с мыслями, что в данных делах мне места нет, но Уля тут же взяла меня под локоть и, поймав одну из наших одноклассниц, попросила её сфотографировать нас втроём, таща меня к одной из стен.

Мы фотографировались обнявшись, и взяв друг друга за талию, и «по-пацански». Да, ждать тебя требовалось очень долго.

К тому времени, как ты ворвался в класс, мы успели сфотографироваться уже во всевозможных позах, а ты, тяжело дышащий и красный, вбежал в кабинет, открыв в спешке шкаф, и кинул в него свою куртку. Тут же на ходу ты рукопожатиями поздоровался со всеми мальчиками, поцеловал Милу, поговорив о том, что сегодня тебе нужно познакомиться с родителями моей лучшей подруги, и тут же, быстро обняв меня, потащил к выходу вместе со сценарием.

В актовом зале уже все родители рассаживались по местам, за кулисами бродили педагоги по воспитательной части и выступающие приглашённые из других классов, а выпускники собирались за дверями, чтобы, пройдя парочками и блистая своими выпускными лентами, рассесться по местам, чтобы малочисленные из них простились со школой.

Пока Катя возилась где-то внизу, в поисках не сломанных микрофонов, я повторяла, кажется, уже вызубренные строчки, когда ты подле меня возился с лентой, которая, то и дело, сползала с твоего плеча.

— Чёрт! — произнёс ты, когда она в очередной раз скатилась к локтю.

— Давай, зацепим изнутри дополнительной булавкой, — предложила я, доставая из кармана маленькую железку.

— Ты сможешь сделать это аккуратно? — усмехнулся ты, своим типичным слащавым голоском.

— А ты можешь как-то более скромно намекать мне, что я — рукожоп? — процедила я сквозь зубы, стягивая с тебя пиджак.

Аккуратно продевая железные иголку сквозь толстые наплечники, я сумела аккуратно зацепить красную ленту, чтобы больше она не покинула твоего плеча.

— Если тебя это утешит, то я бесконечно люблю твои кривые пальчики, — миловидно улыбаясь, выдал ты, наклонившись пред о мной так, чтобы наши глаза очутились на одном уровне.

— Не утешает, — выдала я, протянув тебе пиджак прямо в твою грудь, при этом постаравшись сделать это как можно больнее. — Odio.

— And I Love you.

Стоило только тому снова прикрыть твои фигуристые плечи, так тут же начал выключаться свет в зале. Выступление должно начаться с минуты на минуту.

— Эй, с тебя одно действие, — схватившись за рукав только что сотворённого моего изделия, прошептала я.

— Думаю, что оно будет зачтено, как только я спасу тебя, когда ты запнёшься, — колко заявил ты в ответ.

— Вот! — воскликнула Катя, протягивая нам микрофоны, в момент, когда зал оказался в беспросветном мраке лишь изредка сияющих вспышек родительских телефонов. — Удачи!

— Спасибо, — прошептала я, повернувшись лицом к зрителям.

— Счастливых вам голодных игр, — хохотнул ты, протягивая мне руку, когда послышалась мелодия для нашего выхода.

Насколько бы это не было странно, но, по моему мнению, эта цитата подходила сюда максимально идеально. Мне не хотелось слажать пред целой параллелью классов нашей школы, даже несмотря на то, что половину я больше не увижу.

Напоминание, что я из будущего, и знаю, что мы слажали.

— И пусть удача, всегда будет с нами.

Но слажали вместе.

Выступление шло прекрасно. Наш класс прошёл, захватив свои должные родительские комплименты, потом ещё один класс и ещё. Когда мы оказались в конце, пред последним танцем, я, посмотрев на то, с каким обожанием на тебя смотрит весь преподавательский и директорский состав, решила выдвинуть свои требования.

— Германий, — позвала тебя я.

О, ты помнишь это. Так я говорила только тогда, когда ты уже проигрывал мне действие, и тогда, на один разок до момента, пока ты не взбесишься, ты становился химическим элементом.

— Что, Арьяша? — спросил ты, делая чёткий акцент на моем имени, стараясь напомнить, что и у тебя есть чем меня разозлить.

— Твоё действие: совершить что-то такое, чтобы весь зал хохотал.

Из тебя вырвался смешок, какой-то печальный и нервный, а из глаз испарился яркий весёлый огонёк.

— А как? — пытался узнать ты.

— Pense nisso. Por que você precisa de uma cabeça[32]? — заявила я и радостная поплелась к Кате беседовать о чем-то, о чём я даже сейчас не вспомню, в отличие, кстати, от твоего следующего поступка.

Когда выступление завершилось, мы обязаны были выйти с разных сторон кулис и закончить данный концерт. Так что, да, это очень трудно сдержаться, когда, шагая на сцену с последними прощальными словами, я встретилась взглядом с твоими голубыми глазами и белыми усами, нарисованными штрихом, которые делали из тебя Марио. Честно, мой смех держался из последних сил. О зале даже и говорить будет не нужно.

А ты ведь ещё и смог перевести это в красивую мысль.

Встав у самого края, места, которое я обзывало помостом, ты улыбнулся широко, вызывая очередную волну родительских возгласов, а следом, кинув короткий взгляд на меня, прячущуюся за рукой с микрофоном, так и жаждущей уйти как можно дальше от твоих сумасшедших действий, выдал эпичную речь, вновь патентуя себя для меня как воистину гениальную особь.

— Когда-нибудь мы станем взрослыми, — говорил ты, стараясь не смотреть на красную еле сдерживающуюся меня, — И будем такими же родителями, сидящими в зале и радующимися, что их дети наконец-то выросли. Эти усы меня старят. Они говорят, что у меня в жизни произошло очень многое, — тяжёлый вздох, будто в действительности ты пропустил подобное через себя. — Такие усы обычно носят те, кто многое видел и малое ждёт. Люди, уставшие от самой жизни. Поэтому, я рад сделать так.

Вытащив из своего кармана ватный диск, пропитанный, кажется, жидкостью для снятия лака, ты предпринял попытку стереть свою мазню из лица. Пространство над губой заметно покраснело, невзирая на то, что большое количество штриха осталось на своём месте, но твою метафору все поняли.

— Нам рано становиться такими. У нас ещё слишком много всего: учёба в университете, путешествия, приключения, любовь, — при этих словах ты бросил кроткий взгляд на уже спокойную меня и продолжил, верно, очень сильно надеясь, что я пойму твою мысль, но я талантливо пропустила её в тысячный раз мимо себя. — Сейчас самое время играть с жизнью в «спорим», когда она говорит, что «спорим, ты это не сможешь?», — а ты в ответ берёшь и делаешь. Эта игра опасна и весела, но я надеюсь, что устану играть в неё только тогда, когда на месте нарисованных вырастут мои собственные усы.

Твоя речь завершилась, и я поняла, что оканчивать концерт словами, что написаны на бумажке будет просто ужасное зрелище, которое опустит меня ещё сильнее.

— То, что у нас позади не сравнится с тем, что ждёт впереди, — выдала я, вспоминая все прочтённые статусы Вконтакте. — Нужно идти туда, к нашему будущему. К нашей лучшей жизни, — я старалась улыбаться, пытаясь не выдать, что выступление происходит максимально в рандомном и импровизационном режиме. — Ни на что не смотреть и никогда оглядываться. Нужно рисковать, потому что только в таком случае можно действительно что-то выиграть. Так, давайте поспорим друзья: Спорим, что все выпускники не влезут на сцену, чтобы сказать прощай?

Это было красиво. ДА.

Лучше, чем у тебя? НЕТ.

Но я считаю, это абсолютная победа, просто потому что лучшего достигнуть невозможно.

При выходе из актового зала твои родители в спешке сделали фото нас с тобой на дорогущий фотоаппарат, а потом, когда я как-то раз пришла к вам в гости, я узрела кадр висящим на стене, и ты подарил мне его прямо в рамке. Помнишь?

Там ты со своими усами, обнимающий меня за плечо, и я, которая поставила указательный палец под нос, пытаясь притвориться, что и у меня есть такие же усы. И мы оба смеёмся.

Классное фото.

Прости, но его я оставлю себе. С подписанными сзади фразами, которые исходили из наших уст слишком часто.

«Odio!

And I love you!»

Запятая 11

Одиннадцатая запятая была… Странной. Словно до этого мы мчались на разгоне, сели на велосипеды без тормозов и покатились с горки, ведущей фиг знает куда. Я пыталась долго и муторно вспомнить какую-нибудь прям жестокую вещь в десятом классе, которая, в конечном итоге, могла бы объяснить мне всё то, что произошло после. Но, увы, всё происходило очень тихо, и этот класс, сам по себе, выступал, как затишье перед бурей, штормом и ураганом и каждым бывалым или предстоящим стихийным бедствием.

Бежать вперёд особо не хочется, поэтому, давай, я вспомню нечто такое, что, кажется, запомнится ещё надолго.

Следом за красивым прощанием со школой, последовали не очень симпатичные экзамены, которые максимально раздражали уровнем паники, царящей вокруг них. Осознание того, что это совсем не конец света и самое худшее впереди, приходило лишь в моменты, когда пред тобой клали листы с заданиями, и ты, рассматривая них, осознавал, что всё знаешь.

Не редко происходило такое, что девушки договаривались встречаться в туалете и обсуждать решение. Естественно, такие встречи никогда не происходили, потому что кто-то вышел из кабинета вместо них, или туалета всего два, а кто-то просто кое-что забил и в момент, когда все должны делиться решением, и засел в кабинете.

В конечном итоге, сдав наконец всю адскую кутерьму, мы прибыли снова в красивых выглаженных блузках и аккуратной школьной форме в учительскую за получением аттестатов, а потом мгновенному их возвращению под крыло нашей школы для того, чтобы они приняли нас в десятый класс.

В вечер пред такой встречей, помнится, мы очень долго во Вконтакте смеялись над тем, как завучи и наша классная руководительница с сожалением прощались с нами, кажется, надеясь, что большинство из нас уйдёт навсегда. Тогда нашего главного преподавателя должны были поставить на новый пятый класс, но, вместо этого, вернули на курирование к нам. И, Ai deuses, как же мы истошно смеялись с её злобных сообщений в беседе класса о «приличной форме».

«Завтра встретимся пред школой?» Герман

«Думаю, что да. Мила с нами?» Арьяна

«Нет. Слушай, тут такая ситуация…» Герман

«Что-то произошло?» Арьяна

Дальнейшего ответа я не услышала, потому что в ожидании твоего сообщения, лёжа в закрытой темной комнате после тяжёлого дня и неплохой утренней пробежки я уснула. На утро ответа так и не имелось, так что я решила, что ничего важного это в себе не несло. Одевшись и закрепив свои кучерявые длинные волосы, которыми с недавних пор очень начала гордиться, в аккуратный пучок, я направилась навстречу к тебе в школу. Наши родители в тот день работали и, если твоя мама ещё собиралась освободиться с работы, чтобы подписать парочку бумаг, что во власти делать только наши официальные опекуны, то моя же не имела возможности освободиться от своей деятельности так просто, и поэтому сказала, что придёт как-нибудь позже.

Как и всегда.

Добравшись до школы, точнее до одного из дворов подле неё, ты гордо вытащил из рюкзака две дешёвых бутылки «Дай 5» Мохито и протянул одну мне с видом, будто предлагаешь какой-то дорогущий алкоголь.

— Выпьем же за удачное поступление в десятый класс и за последующие два года страданий друг от друга! — воскликнул ты, открывая бутылку и поднимая её к небу.

— За нас, за вас и за Кавказ! — выдала я, открыв свою и чокнувшись об твой кулак.

Отпив глоток, мы невольно захохотали от этой дружественной и приятной атмосферы, от этой тонкой связи, которая держала нас, и которая ощущалась каждой клеточкой моего организма.

Закончив своё распитие, мы положили бутылки обратно к тебе в портфель и направились к школе.

— У тебя же четвёрка по математике? — усмехнулся ты напыщенно, поправляя свою куриную чёлку.

— 21 балл! — злобно выдавила я, продолжая возмущаться такой несправедливости уже не первый день. — Один чёртов балл! Один!

— Если что, я принёс штрих, — намекнул ты, подмигивая одним глазом так, будто у тебя был какой-то нервный тик. — Замажем твой результат и ставим пятёрку в автомат.

— Спорим, ты так не поступишь? — заявила я, недолго думая.

Серьёзно, мне кажется в те времена с моих уст уже само по себе срывалось наше старое, такое родное и избитое слово «спорим».

— Ради тебя, что угодно, сеньорита, — взяв мою руку и прижимая её к тому месту, где у тебя обязано находиться сердце, стараясь сделать сексуальный говор, вымолвил ты.

— Вау, — удивлённо протянула я. — Кто-то прочитал про Португалию.

— Ради тебя, что угодно…

— Сеньорита? — перебила я, остановившись подле лестницы у школы, и ожидала ответа, точно глядя на тебя.

Твоя взгляд быстро прошёлся по стенам нашей старенькой кирпичной школы, которая казалась такой пустой и заброшенной этим июньским днём, что только больше придавало прелести тому, что сейчас мы будем ходить средь этой тиши.

— Арьяша!

Зная, что последует за этими словами, ты поскакал вперёд по лестнице, преодолевая её с невероятной скоростью, а я в своих кроссовках, за которые меня уже обязаны отчитать, поскакала следом.

Прямо у входа в кабинет завуча нам встретились наши «счастливые» одноклассники, которые весело шептались и печально говорили: «ну вот, мы снова здесь». Уля стояла поодаль, по списку отмечая прибывших, но, лишь заметив меня, ринулась вперёд.

— Арьяна! — выкрикнула она, сжимая меня в своих крепких объятиях.

В ответ я тоже схватила её за талию, радуясь происходящему. Заприметив тебя, она ухватилась за твою шею и счастливо одарила своими ласками ещё и тебя. Хотя, мне кажется, такую улыбку в тот день она дарила всем, ибо она действительно единственная, кто мог быть рад новому воссоединению. Окончив свои любезности, она снова взяла в руки список и поставила галочку подле наших имён.

Тут же, словно Цезарь, умеющий совершать множество дел разом, она начала обсуждать со мной что-то, при этом записывая голосовые сообщения в беседу класса, о том, чтобы все поспешили.

Помнится, что я очень по ней скучала.

Отчего-то меня до сих пор совсем не смущало отсутствие моей же лучшей подруги и твоей девушки, которой не находилась в рядах собравшихся. Странное дело, но я пропускала его мимо себя раз за разом, акцентируя внимание на совсем других вещах. Случайно, лишь по глупости, я уловила взглядом, что в списке нашей дорогой старосты подле Милиной фамилии стоит минус и это вызвало у меня вопрос.

— Почему подле Милы минус? Она не придёт? — выдавила из себя я.

Уля тут же свернула кнопку в сторону неудачного сказанного сообщения, а потом, с какой-то жалостью, смешанной с удивлением, посмотрела в мою сторону.

— Ты не знаешь?

Только и смогла молвить она, пока её не перебил ещё один собеседник, который очень хотел со мной поговорить, и вот он являлся для меня очень неожиданным.

— Арьяна, — протянув букву «я», встал пред о мной твой старый товарищ Макс.

— Макс, — спародировала его я.

С того момента, как я упала с серьёзным переломом руки и ноги, прошло очень много времени, и особенно сильно это отразилось на вас. Тогда вы как-то очень быстро перестали общаться. Компании постоянно меняются и это нормально, и, пусть казалось, что вы всё ещё спокойно могли тусоваться в одной шайке, в силу схожести интересов и помыслов, а также фантастического умения куролесить и принуждать к такому толпу, вы разошлись.

— Как твои экзамены? — спросил он, начиная издалека.

— Думаю, хуже твоих, — смеясь, выдала я.

— И хуже, чем у Германа, — добавил он, поправив свой красный галстук.

Чувство, будто натягивая его сильнее, он старался спровоцировать меня. Словно бык на корриде, когда пред ним елозят красным платком с целью, вывести животное из рамок его нравов, обратив его в яростную тварь, готовую не только отобрать этот кусочек вовсе ненадобной ему ткани, а конкретно прикончить его обладателя. Но на меня бы просто платок не повлиял бы так, зато сказанные далее слова спокойно могли свести с ума.

— Спорили на то, у кого лучший результат? — слегка усмехаясь, поинтересовался он.

— Конечно, куда мы без этого, — спокойно произнесла я, ещё не видя здесь никаких проблем.

— Видимо, тебе просто нравится проигрывать.

Эта фраза… Даже не так.

Это утверждение, заставило всё моё тело передернуться от неясного страха и презрения. Настолько оно прозвучало напряжённо и с намёком.

— Прости? — будто не поняв, напросилась я на добавку.

— Ну, тебе нравится, — говорил Макс, смотря точно мне в глаза, — Говорить какую-то чертовщину, возиться с ним, теряться на его фоне… Скрываться за светом его софитов, или, вернее сказать, за ними слепнуть. Исчезать за массой его наград, или же, вернее, погибать под весом этих многочисленных кубков. Нравится являться второй, проигравшей с белым флагом. Нравится оставаться в тени, меркнуть, считаться смехотворной, — он говорил, а я будто терялась среди его слов, стараясь понять, к чему же он ведёт, — Нравится падать.

Последнее прозвучало выстрелом, и я тут же очнулась, наконец осознав, на что же он тонко намекает. Как ты знаешь, я не особая любительница жить догадками, отчего решила попросту спросить напрямую, прежде, чем злиться и строить свои теории.

— Что ты хочешь сказать?

Он отвёл взгляд, усмехнувшись, словно разочаровываясь во мне, судя по всему, утверждая, что ожидал от меня мгновенного понимания. Верно, я обязана была с первого же слова осознать полёты его слишком запутанной мысли и слишком муторных далёких от реальности вещей да сразу отправлюсь бить кое-чью петушиную рожицу.

— Согласись, так неудачно упасть очень сложно от простого неправильного шага, — продолжил он, после секундной паузы. — А вот, если подножка, подговорённая кем-то со стороны, например, тем, кому падение выгодно, тогда всё становится крайне понятным.

Проглотив реплики, которые уже не намекали, а попросту выступали признанием в содеянном, я сжала челюсти, а после громко хмыкнула. Эмоции бурлили ключом, сердце билось дико, нос будто заполнялся каким-то ядовитым газом, а рассудок начал продумывать возможность подобного бедствия, но они все меркли над приказами сердца и души, оповещавшими, что такого не может быть.

Чтобы мальчик, нёсший меня на руках, умывающийся в моей же крови, да оказался виновником того торжества?

Естественно, плоть, которая, по моему мнению, жила в унисон с твоей, сочла подобное за глупость. Я ему не поверила.

— Бред, — мирно заявила я, моргая чаще, чем бился мой пульс.

На самом деле, мне казалось, что вместо разъярённого бычка, какого он пытался вызвать, вышел маленький новорождённый испуганный теленок, и он, вместо того, чтобы швыряться вещами, раскидывать человеческие тела, обращая никудышных матадоров в инвалидов, а зрителей, находящих это забавным, в облитых кровью дрессировщика посетителей кабинета психолога, отыскал иной выход. Малыш просто ожидал, что кто-то скажет, что это — глупая шутка, и он глядел на красную ткань лишь, как на ткань, не видя ничего иного.

Я не сомневалась, что это идиотизм.

— Тогда ответь, почему твой проигрыш ознаменовался такой большой победой для Германа? — треснуть хотелось тому по лицу. Оно, как твоё, только ещё наглее. Ещё и голосок того более противный, писклявый и отвратный. — Мало того, что ты упала и полегла в больницу, так вы ещё и помирились, будто никаких конфликтов не имелось и в помине! Он ещё проводил много времени с тобой!

— Это — не победа для него, — ни капли не сомневаясь в своих словах, сказала я.

Но взгляд Макса, когда он приспустил брови и того сильнее, буквально уже хохоча над моей глупостью, говорил гораздо больше, чем можно.

И я, знаешь, что? А я опять ничего не поняла!

На самом деле, эта запятая целиком о том, как все говорили, а я попросту тупила.

— Ты очень ошибаешься…

— Арьяна, — позвал меня появившийся ты. — Макс.

— Герман, — он протянул тебе руку, и ты, ещё не зная, что же мы обсуждали, но уже с подозрением изучая меня, сомневаясь, медленно протянул свою ладонь.

— О чём говорите?

— Экзамены, — спокойно придумал он, отходя от нас к ребятам. — Оставляю вас.

Как только он удалился, ты подобрался ближе.

— Что это было?

А я же не из тех людей, кто молчит, обдумывая слова. Я многому не верила, особенно потому что считала тебя лучшим другом и ни за что бы не согласилась с тем, что рассказанное имело место быть.

Ты выступал не просто в роли персоны, какая обзывалась «другом», на самом деле, будучи лишь одним сообщением в течение месяца.

Далеко нет.

Ты мне казался самым доверенным лицом в целом мире, этакой жилкой, что подвигает вперёд, и которую я буду мечтать испепелить, как только стану старше и начну ловить от физических нагрузок только усталость. Моей вечной поддержкой, вечной помощью, и чуть ли не продолжением меня самой.

Да, иногда ты выступал тем ещё придурком и уродом, что лишний раз доказывало теорему о нашем наполнении друг другом, но точно не до такой степени, чтобы обеспечить мне переломы.

— Он сказал, что моё падение подстроил ты, — выпалив это, я выждала паузу, наблюдая за твоей реакцией. — Тогда, в восьмом классе. Попросил Макса поставить подножку, и я рухнула.

Три секунды царила абсолютная очень напряжённая тишина, а потом, ты нервно хохотнул, глядя на испуганную меня, и засмеялся, но уже громче.

— Ты ему поверила? — напряжённо выдавил ты.

Увидев твою реакцию, мои сомнения, которые остались сухостью в горле и трезвоном в ушах, тут же испарились.

— Конечно нет.

— Ну, и хорошо.

Сейчас я понимаю, что, вероятно, ты воспользовался очень простым психологическим приёмом: ты мог наехать на меня, сказав, что я такая плохая подруга, коли веру в эти сплетни.

Это такая простая психология! Но я на неё повелась!

Кстати, начиная с этого диалога, следующие 24 часа будут самыми напряжёнными в моей жизни. Засекай время. Прошло 34 минуты.

Осталось пережить ещё 23 часа и 26 минут.

Выслушав все вопросы и оценивающие взгляды со стороны преподавателей, которых я знавала вот уже девять лет, я выскочила из кабинета, стараясь наладить дыхание. Тогда, завучи за «хорошую работу в качестве ведущей» накинули мне ещё пару баллов. Конечно, они не сильно влияли на то, что я в итоге осталась в школе, но слышать, что моё выступление оказалось неплохим, оказалось крайне приятно.

Выходя к остальным одноклассникам, я буквально споткнулась об Улю, которая узнавала у меня, что да как.

— Я остаюсь! — воскликнула я, столь радостно, будто действительно имелись сомнения. — Или ты не этого хотела?!

Получив лёгкий удар в бок вместе с возмущённым лицом, я снова рухнула в распростёртые объятия нашей старосты, которая крайне обрадовалась такому стечению обстоятельств.

Вслед за мной из кабинета выпорхнул ты, радостно улыбаясь и уже собирающийся похвастаться тем, насколько твои баллы лучше, чем мои.

— Ну, что, ну, как?! — произнёс ты, подойдя ко мне со спины. — Ещё два года вместе?

— Печальная весть, — состроив грустный голос, процедила сквозь зубы я, в ответ получив от тебя СВОИ любимые жесты на обоих твоих руках.

Сделав пару совместных фотографий (то есть твоих селфи со мной, пока я не вижу), я вновь задалась вопросом об отсутствии своей некогда лучшей подруги и решила, что теперь напрямую узнаю, в чём же причина её неприбытия на данное мероприятие.

— Уля, а где Мила? — спросила я, подойдя к ней в мгновение, когда она допрашивала нашего двоечника, который, уловив моё пришествие за удачный момент, смылся. — Она прошла в наш класс?

Моя подруга молчала, глядя то на тебя, то на окружающих, но так и не поворачиваясь ко мне, будто она искала поддержку и надеялась, что кто-то решится рассказать эти новости вместо неё.

— Нет, не прошла, — тихо вымолвила она.

— Как? Почему?!

Оказавшись в замешательстве и в полном шоке, я помню, как начала едва заметно дрожать, а испуганная и скованная Уля будто ломалась от того, что ей нужно сказать, и ты, заметив это, отодвинул её немного в сторону и объяснил всё сам.

— Мила уходит из нашей школы и поступает в гимназию, — безразлично поведал ты, своим обычным не наигранным голосом, каким меня всегда легко удавалось успокоить.

Мгновенно, почти как ударом тока, я почувствовала невероятную обиду. Не на то, что она меня бросила и ушла в другую школу, а оттого, что она ничего не сказала, не писала, не сообщала. В молчанку тихо сбежала, лишний раз доказывая, что сцена в последний звонок оказалась единичной акцией добра от неё в мою сторону, в чём я лишь пуще смогу убедиться позже. Но больше всего меня губило то, что мне до последнего не хотелось верить, что причина сокрытия такой тайны кроется в простой ревности.

Этот день очень хорошо мне покажет такое во всей красе.

— Арьяша, — позвала меня ты нежно по имени, и я уже подготовилась сказать что-то матом, но тут мой телефон затрезвонил и, увидев на звонке имя «Mãe Рабочий», я тут же отошла в сторону, подумав, что она хочет спросить о том, как прошло собеседование в десятый класс.

Но на связи оказалась совсем не мама. Это был директор того центра, где она работала, который начал задавать мне вопросы о том, как давно я разговаривала с родительницей, давно ли она мне звонила и прочее.

Уже когда он тяжело вздохнул, услышав слово «с утра», я поняла, что дальнейший диалог напугает меня не слабее, чем известия о чьей-то смерти. Как оказалось, передо мной во всей красе предстало чуть ли не оно.

— У нас в офисе случился пожар и, — её руководитель тяжело цокал, пытаясь подбирать слова, то и дело прерывая свою речь противными «а», — И мы не знаем, где твоя мать.

Последнее он обрезал так, словно старался поскорее выпустить то, что его так мучало, оставив после меня наедине со своим тяжёлым, но большим трудом мне дающимся дыханием.

Воздух будто испарился.

— Как это не знаете?! Как такое возможное?!

Я чувствовала, как слезы подкатывают ко мне и у меня начинается дикая трясучка и истерика. Пальцы не поддавались, жаждя уронить телефон вниз, а я даже рассмотреть экран из-за слишком быстро возникшей пелены на глазах не успела. Рыдания снизошли с меня в доли секунды, но оставалась я с ними наедине не долго. Как раз до мгновенья, когда ко мне подошёл ты. Без всяких вопросов, одними взволнованными глазами, ты попытался узнать, что случилось, очевидно, ответа не получив.

— Среди спасённых её нет, и мы не знаем, в какой части офиса она находилась в тот момент, — кричал в трубку начальник, наперекор сиренам, которых в самом начале нашего диалога я, почему-то, не слышала. — Склад сгорел полностью, и мы ищем её.

Потёкшие по щекам слёзы, судорожно сжимающие трубку телефона пальцы, и вот ты, собрав каждый из пунктов, окрестил моё дело совсем не моим.

Выхватив мобильный из-под моей власти одной рукой и обняв меня другой, ты заговорил с маминым начальником, проводя допрос, с каким я бы не справилась, даже находясь в умиротворённом расположении духа.

— Вы звонили?! — начал задавать вопросы ты. — Что коллеги говорят?! А полицейские?! Каков вообще шанс, что она была в здании?!

Без остановки ты всё спрашивал и спрашивал множество вещей, стараясь узнать, есть ли вероятность того, что она выжила, и, когда ты положил трубку, попросив перезвонить, как только они получат хоть какую-то информацию, ты прижал меня к себе ещё сильнее, сгребая обессилевшую лишь от одной новости фигурку, будто в охапку. Мой нос уткнулся в твой идеально выверенный и безупречно отглаженный пиджак, щёчки вытирались об дорогую ткань, а ты не запрещал им такового, будто согласен стать платочком для моих страданий. Твоя опека стала щитом, будто ограждением от внешнего мира, танком посреди опасной войны, или бомбоубежищем во время падения снарядов. Располагаясь в них, я не ощущала, как тревоги тают и проблемы развеиваются, но зато я ощущала, что их можно пересилить.

Ты дарил такое чувство.

Пока мои ладони дрожали, сжавшись как пораненные лапки оленёнка, ты, расположив свой подбородок среди моих чёрных, ещё с утра аккуратно зачёсанных волос, губами прислонился к моему лбу.

— Мы сейчас идём ко мне, — не договаривался, а сообщал ты. — Родители уехали на дачу. Ближе к вечеру заберём Киру из детского садика. Будем ждать новостей. Если что, останетесь у меня с ночёвкой.

Восприняв, что я не больно то много услышала и поняла из твоих приказов, ты отодвинулся от меня меньше, чем на шаг, и мягко, но при это весьма властно, взял меня за щёчки, чтобы я посмотрела точно в твои глаза. Ясные голубые зрачки, полные уверенности, что могла довести до онемения, вынудили меня выдавить писк умирающего животного, что подтверждал моё согласие с планом. Кивнув в ответ, ты прислонил меня к подоконнику, сам направившись сообщать о том, что мы уходим Уле и забирать наши сумки.

В это время я старательно сдерживала слезы, отвернувшись к окну, чтобы, не дай бог, никто из наших одноклассников не заметил и не пристал ко мне с вопросами в стиле «а что случилось», тем более, учитывая сегодняшнее мероприятие, этот рёв мог иметь вполне адекватную причину.

Поэтому, когда ты вернулся и, взяв меня за руку, повёл к выходу из школы, я выдохнула, позволив слезам снова политься из моих глаз. Мне хватало одного прикосновения, только него, чтобы точно понимать, что я в безопасности и что держать себя не надо. Мокрые щёки жгло, а я до сих помню, как тогда возрадовалась, что я не пользуюсь тушью или другой косметикой, иначе на лице тогда бы было черти что.

Ведя меня к своей квартире, ты практически всё время руководил моим потерянным телом, словно я была Миком, твоей собачкой, а не человеком с разумом и собственными мыслями. Я лишь шла рядом, хлюпая носом, продолжая звонить снова и снова на мамин мобильный, на который шли гудки, следом за которыми, увы, ничего не стояло.

При входе в квартиру меня встретила пара знакомых и любимых пушистых ушек, чей владелец тут же кинулся меня обнюхивать. Я думала, что за то время, пока мы не виделись, он меня забыл, но нет. Я села на колени прямо в коридоре и сжала его в своих объятиях, успокаивая дрожь, пока ты проносил наши вещи в зал.

Расхаживая по квартире и занимаясь какими-то базовыми делами, ты дал мне немного времени спокойно посидеть, обнимая пушистое коричневое облако, и успокоиться, что наконец завершило мой дикий плач и эту истерику.

Я всегда старалась не показывать свою слабость, свои слёзы. Это было чем-то базовым. Плакать надо в тишине. Но тебе тогда я их показала… И потом ни разу об этом не пожалела.

— Твой рюкзак в зале, — произнёс ты, что-то готовя на кухне. — Ты сама дойдёшь, или тебя донести, как в восьмом классе?

Поднявшись с колен, я добралась до дивана и удобно развалившись на нём, увидела, как ты тащишь к мягким подушкам и креслам две чашки чая.

— А как же: пить и есть на диванах нельзя? — наигранно состроив строгость, спросила я.

— Такая ситуация, можно много, — ответил ты, достав из рюкзака напитки и подлив чуточку к нашим кружкам.

Улыбнувшись с этого, я вновь взялась за телефон и начала звонить. Так, напряжённо раз в пятнадцать минут звоня на мамин мобильный и раз в час на номер начальника, мы прожили целый день до десяти часов.

Я до сих пор помню, каково же было удивление Киры, когда за ней в садик пришла не мама, а её сестра с каким-то мальчиком, который ещё и купил ей вкусности по дороге, а потом ещё и дал поиграть в свои приставки и игрушки. У неё с лица ниспадала улыбка, а потом такая же повисла и на тебе, когда она гордо заявила, что хорошо знает, как играть «Королевства Дисней», ибо «на Арьяниной приставке я часто в неё играю».

Откуда ей знать, что и та приставка тоже твоя?

В девять вечера, включив ей мультик на задний фон на своём компьютере, ты уложил её в своей комнате, пока я гладила Мика в зале, продолжая глядеть на стоящий на зарядке телефон в ожидании звонка.

— Держи, — кинул ты мне одну из своих футболок и штанов, сам уже переодевшись в домашнее.

Скрывшись в туалете, я быстренько сняла свою белую блузку и красивую юбку, стараясь не вспоминать, что их мне купила мама, и мысленно пытаясь заглушить страх, что её больше нет. Наверное, именно поэтому я практически выбежала из туалета и, кинув вещи на соседнее кресло, вновь сжалась в Мика, уже явно пугая пса своим излишним вниманием к его персоне.

Увидев, насколько резко и плохо я на всё реагирую, ты, тяжело вздохнув, направился на кухню и, неожиданно, вытащив с верхней полки бутылку открытого вина и два бокала, поставил их на кофейный столик, который специально пододвинул ближе к нам.

— Что это? — спросила я, прекрасно зная определение.

— Белое вино, — сказал ты, наливая бокал и протягивая его мне. Тогда я оказалась крайне удивлена тем, что из тебя не исходило ни одной шутки, будто ты настолько боялся хоть как-то меня поранить, что старался на максимум сравнять с землёй ещё хоть какой-то стресс. — Тебе для успокоения.

— Я не пью, — прошептала я, при этом рукой тянясь к напитку.

— Не пьёшь, — выдавил ты, убрав бутылку вниз. — Ты выпиваешь, — взяв другой бокал, ты, не чокаясь, начал медленно пить его содержимое.

Борясь с желанием немного расслабиться и поступиться своими принципами, я сдалась под столь соблазнительным напором и прильнула губами к бокалу, легонько заливая в рот вино.

— А родители ругаться не будут? — поинтересовалась я.

— Нет, они даже не заметят эту бутылку среди других, — выдавил ты, облокотившись на спинку дивана столь же вальяжно, как и я, практически «развалившись на нём».

Запрокинув голову назад, ты прикрыл глаза и поправил свои светлые локоны. В одно мгновение, я повернулась к тебе боком и наблюдала за тем, как ты просто дышишь, и как вздымается вверх и опускается вниз твой кадык. Кажется, мне просто требовалось сконцентрировать на чём-то своё внимание, и сейчас я искренне сомневаюсь, что один бокал вина, стал причиной такой странной заинтересованности.

Просто я помню это мгновение… Это блаженную тишину и помысел о том, что я наблюдаю за тобой, не потому что устала, не потому что желаю обратиться с вопросом, а потому что я наслаждаюсь.

Наслаждаюсь твоей внешней красотой, впервые понимая, какая это услада. Кажется, тогда я в первый раз поняла не на язвительных словах, что ты прекрасен не только внутри.

— Давай, включим телевизор, — заговорил ты, приподнявшись.

В эту секунду я резко отпрянула. Только тогда я поняла сколь пристально и внимательно сконцентрировала внимание на тебе.

— Не думаю, что хочу сейчас что-то смотреть, — вымолвила я, залпом выпив оставшуюся часть напитка.

Хотелось бы сказать, что помысел о той минуте миновал меня быстро, но, увы, то чистая ложь. Страх за мамину жизнь, смешанный с лживым расслаблением из-за спиртного сыграл со мной не в самую весёлую игру, позволив в урагане мыслей закрутиться и затее о том, сколь странным считается моё нынешнее действие.

Я застыла от твоей красоты…

Минуту мы сидели в тишине, а потом, когда я начала крутить палец внутри пустого бокала, ты обернулся ко мне боком, сев в позу, похожую на мою, и, подперев локтём свою щёчку, позвал меня мягко по имени.

— Арьяша, — когда я встретилась с парой твоих голубых глаз, ты заговорил, — Всё будет хорошо. С ней всё нормально.

Не знаю, то ли молчание меж нами продолжилось, потому что я оказалась слишком уставшей и вымотанной, или же, всё-таки, по вине того, что я вновь зацепилась за твою физиономию, услаждая себя её очертаниями… Ответить сложно, но одно ясно точно — мы оба просто глядели друг на друга безмолвно. Я любовалась тобой и ясно ощущала, что ты явно занимаешься тем же самым — восторгаешься мной. Увы, я быстро отогнала от себя эту мысль, хотя она и сильно сжимала меня, когда ты потянул свои пальцы ко мне.

— Пучок растрепался, — прикасаясь к кончикам волос, шептал ты. — Распусти ты его уже!

Твоя рука сама взялась за резинку, а я, оказывая немного сопротивления, прочитала нечленораздельные маты на португальском.

— Vá para o infernоа[33], — прокричала я, даже успев показать свободной рукой свой любимый фак, прежде чем позволить тебе, выдирая мои волосы, убрать долой с моей головы эту болючую причёску.

Ощутив, как пряди рухнули вниз на мои плечи, я мгновенно почувствовала небывалую лёгкость. Судя по всему, последние часы моя кожа воспринимала происходящее за пытку.

— Легче стало, — произнесла я, чувствуя, как твои пальцы гуляют по моим волосам.

И вот, я тебе клянусь, это секунда, когда ты гладил меня по локонам (я ничего не понимаю всю запятую), а я воодушевлённо, почти не дыша, смотрела в твои голубые глаза, являлась самой тихой и спокойной, за все эти адские двадцать четыре часа. Мне не хотелось яриться и злиться, ибо силы были на исходе, и эта тишина, и спокойствие, пронизывающие эту комнату и нас, полноценно расслабили меня.

Вместе с этим сладким пониманием безбурности меня посетило сумасшедшее нафталиновое впечатление, что виной тому не алкоголь и истощённость, а ты. Будто мир может распасться, стать никчёмным и неважным ничем, но, если ты останешься, то и я сумею следом.

В ту секунду мне так показалось, и, может, будь это правдой, это бы очень хорошо объяснило, почему вселенная рухнула в моих глазах после твоего признания.

В этом моменте, который грезился поставленным на паузу фильмом, всё казалось слишком безмятежным, оттого, наверное, я настолько резко и испугалась звонка, последовавшего следом.

Быстро поставив стакан на стул, я поспешила к телефону и, увидев там номер маминого начальника, тут же ответила на него. На той стороне провода зазвучал голос мамы.

— Арьяна, слава богу!

Она плакала, что-то рассказывая о том, что вышла во время пожара покурить и оказалась неподалёку от склада, но в достаточно хорошем месте, где до неё не дошли языки пламени. Пока они разгребали все, что препятствовало пути к тому месту, уже стемнело. С ней всё было в порядке, как ты и обещал, и уже завтра её отпустили домой. Задав вопросы о том, как я и Кира, она попросила вымыть всю квартиру и приготовить поесть к её приходу.

Первый раз, когда я в действительности радовалась этой просьбе.

Сбросив трубку, я радостно завизжала, настолько, что Мик начал гавкать, а тебе пришлось подбежать ко мне, чтобы прямо пред губами показать указательный палец, намекая притихнуть и не будить Киру.

— Она жива! — пропищала я, когда чуть ли не рухнула вниз на диван, обнимая тебя.

— Я догадался, — выдал ты, отдёргивая меня от себя и шипя на Мика, чтобы он успокоился.

Пока происходила эта сцена обругивания нашего любимого пёсика, я радостно хохотала, а потом, рассевшись на диване, выдала:

— Теперь можно и посмотреть телевизор!

— Что же ты хочешь? — улыбаясь, задал мне вопрос ты.

Случайным образом, телевизор включился на карусель, где шёл Губка Боб, и я тут же приняла эту идею за лучшую.

— Губку Боба!

Хохоча, ты открыл Ютуб и, вбив его в поиске, включил нам плейлист из всех серий.

— Как скажешь!

Мы смотрели выпуски, пили Мохито, что не допили утром, порой выпивая ещё чуть-чуть вина, а потом, на серии, когда Планктон в очередной раз сумел выкрасть рецепт Крагсбургера, я, вымотанная этим днём, уснула.

Но, ты же понимаешь, что 24 четыре часа ещё не кончились…

Утреннее пробуждение оказалось феерически невероятным. Не от будильника, и не от солнечных лучей, проходящих в окна, хотя бы потому, что те плотно занавешены массивными шторами, что обожала твоя мама. Открыв глаза, я увидела, как расположившись на огромном разобранном до максимума диване, улёгшись по двум краям, дремали ты и я, пока где-то там, в коридоре, в это мгновение зазвенел домофон.

— Герман, — позвала тебя я, пытаясь разбудить.

Реакция с твоей стороны была нулевой, поэтому, взяв близлежащую подушку, я начала мягко бить ею по твоей голове, пока наконец ты не очнулся.

— Домофон, — прошептала я, когда ты, поправляя свой петушиный хохолок, удивлённый этим звуком, направился к двери.

Я же осталась сидеть на диване, испуганно думая, что вернулись твои родители, и, верно, меньше всего они ожидали встретить в своей квартире девушку с её сестрой, которая даже не приходилась второй половинкой их сына.

Зато та самая «половинка», как раз стояла за дверью.

Поняла я это, когда, получив ответ с домофона, услышала её радостный голос и гудок о том, что ты впустил её внутрь.

— Блять, — громко матюгнулся ты, надев тапки и выходя навстречу своей возлюбленной.

Подобравшись как можно ближе к двери, я попыталась скрыться за ней, чтобы моя бывшая лучшая подруга, не дай бог, ничего не услышала и не заметила.

Сквозь отворившуюся дверь в квартиру забежала Мила, радостно обнимая тебя и быстро чмокнув в губы, попыталась войти в квартиру, как ты тут же её остановил.

— Что-то случилось? — спросил ты, стараясь не пропускать свою девушку дальше порога.

Её маленькое аккуратное тельце прислонилось к арке, а её глазки поражённо смотрели на тебя, явно не ожидая такого приветствия.

— Ты трубку не брал, на сообщения не отвечал, я решила прийти и лично рассказать, что я поступила! — выкрикнула она, а я от этого немного содрогнулась.

Явив на лицо совсем не настоящую ухмылку, ты молчал, то и дело потрясывался свой хохолок. Судя по мимике, ты явно нервничал и пытался придумать план, чтобы отвадить её, но в голову ничего не приходило.

— Отлично, — наконец произнёс ты, вновь нервно поправив свои белёсые волосы. — Тогда вечером пойдём гулять.

— Пошли сейчас, — тут же молвила она, уже явно начиная что-то подозревать.

Пальчиками она елозила кисточки на своей сумке в стиле хиппи, ожидая каких-либо действий и объяснений, но ничего, увы, не следовало.

— Сейчас я занят, играю, — выдавил ты первое, что пришло на ум.

Конечно же, тут же, словно законом подлости, взгляд Милы упал, я так предполагаю, на мою обувь, и, полностью изменившись в лице, она вспылила.

— С Арьяной играешь? — злобно процедила она.

— Ситуация не такая, как кажется, — тяжело выдавил ты, наверное, думая, с чего начать.

Решив идти на помощь, я вышла из своего убежища и предстала пред своей подругой в твоей домашней одежде, что вызвало в ней ещё большую волну злобы и негодования.

Сейчас смотреть на это с перспективы, и я абсолютно понимаю, почему она аж покраснела от пыла.

— Привет, — мягко шептала я.

— Привет, — сымитировала она меня яростно и настолько гневно, что мне стало страшно.

— Просто вчера у мамы на работе случился пожар и, — я старалась подбирать слова, но как-то складывалось всё прям дерьмово. Подобная Мила пугала меня катастрофически. — Не знали, что с ней… И мы ждали звонка… И…

— А при чём здесь то, что ты с ночёвкой в квартире моего парня?! — сгорая от ревности, вскрикнула она, абсолютно пропустив все мои слова мимо себя.

Конечно, её ничего не волновало, ибо она кипела от злобы и гнева, словно чайник на плите, который никто не снимет, а он горит, и горит, и горит… Покуда вся вода не испарится.

Верно, чем-то подобным представлялось её терпение к нашему с тобой общению, и сосуд не просто заполнился.

Он опустошался.

— Ей нужно было успокоиться, — попытался вставить фразу ты, но тут Мила взбесилась.

— И ты тут как тут! — заорала она. — Конечно! Арьяна за Германа! Герман за Арьяну! Герьяна никогда не развалится, я забыла! — развернувшись на сто восемьдесят градусов на своём изящном каблучке, она направилась к выходу. — Счастья, любви и здоровья! Не буду вам мешать!

С этими словами она выскочила из квартиры, а следом за ней её покинул и ты, хлопнув прямо пред моим носом дверью. В принципе, я могла бы продолжить стоять, ожидая твоего возвращения, но, чувствуя огромную вину в подобном эмоциональном состоянии моей же близкой подруги, я ринулась следом, стараясь как можно тише открыть эту проклятую дверь, чтобы вы не заметили моего присутствия.

Но вы располагались уже далеко не на четвёртом этаже. Где-то ниже, вроде на втором, вы продолжали свои разборки, которые очень хорошо оказались слышны мне, усевшийся на ступеньках, ведущих вниз.

— Это смешно по-твоему?! Может, прикольно?! — не останавливаясь ни на секунду, тараторила Мила.

— Она — мой друг! Это называется «помощь»!

— Ты хоть понимаешь, насколько ваша дружба — не дружба, если весь класс после того, как ты, проведя год, — тяжело дыша, говорила она, — Год! Год отношений со мной всё ещё думают, что ты мутишь с ней?!

— Тебя так волнует то, что они говорят?!

Лишь по голосу я слышала, что ты возымел её настроение и сейчас тоже дико взбешён.

— Да! Да, волнует! Я ревнивая, и я тебе это говорила! — ни капли не смущаясь, выдавила она. — И я могу вытерпеть всех, подле тебя, кроме неё!

— Что же такого особенного в Арьяше?!

Это ты зря.

— Именно то, что она для тебя Арьяша! — выкрикнула она, будто на последнем издыхании. — У меня чувство, что ты с ней мутишь, а лучшая подруга тут я! Прогулки с ней всегда на первом месте, её проблемы всегда будут стоять выше моих, её плохое настроение мгновенно скосит твоё! Она для тебя важнее, чем я! — замолкнув на время, она завопила так надрывисто, заставляя меня аж захлебнуться от таких тяжких её эмоций. — Да что уж я… Она важнее планеты! Важнее мира, родных, и даже тебя самого! Для тебя твоя «Арьяша», — сколько желчи в моём прозвище с её уст, — Располагается выше, чем ты сам!

Некоторое время ты молчал, видимо, поглощая все фразы, и, верно, рассчитывая наиболее верную, чтобы продолжить конфликт, потому, пропустив её изречения о том, сколь я значима, ты вытащил абсолютно другую фразу.

— Я встречаюсь с тобой, — злобно процедил ты сквозь зубы. — Весь класс об этом знает, это писано в наших соцсетях, об этом ведают мои и твои родители!

— А сердце твоё в курсе?!

— Да что ты несёшь?!

— Тебя несёт! — кинула Мила тебе в лицо, открывая подъездную дверь. — И всегда несёт к Арьяне!

Последняя реплика, а ты даже рта не успеваешь раскрыть, как слышится стук, обозначающий, что собеседница покинула пределы подъезда. От тебя я ждала бега следом, веровала, что ты помчишься за ней, нагоняя её и клянясь, что мнение толпы не важно, но ты, будто в подтверждение её слова, лишь печально вздохнул, вновь поправив свой коронный хохолок, и понёс свои ноги вверх.

Вверх ко мне.

Посчитав мой эмоциональный диапазон куда важнее, чем её, ты поступил прекрасно со стороны дружбы, но отвратительно, как возлюбленный. Ты подтвердил её помыслы, каковые она бы никогда не хотела видеть в реальности, а я, вместо того, чтобы внять весьма правдивые речи, в очередной раз пропустила их мимо себя.

Когда ты застал сидящую на ступеньках меня с обречённым и виноватым лицом, единственное, что ты сделал, это вытянул свою ладонь.

— Вставай, а то жопу отморозишь, — выдавил ты, помогая мне подняться.

Мой мозг переклинило, и я, руководствуясь помыслом подруги о том, что ты слишком безразлично относишься к ней, на подобное обиделась и, проигнорировав твои доброжелательные руки, поднялась сама, сразу почистив от пыли грязные штанишки. На такое ты лишь прыснул, закатывая глаза.

Шоу и впрямь бездарное, если понимать, что я обижалась на тебя из-за чувств человека, который меня ненавидел, потому, что ты слишком хорошо относишься ко мне.

Я дура.

Зайдя в квартиру, я прислонилась к входной двери, пока яростный ты быстром шагом добрался до кухни и замельтешил между столовыми тумбами, доставая тостер и другие новомодные технические приборы.

Мила являлась моей подругой. Я так считала, но сейчас, собирая всё, меня тошнило от понимания всей картины разом. Она не писала мне, не общалась, а теперь оказалось, что причина проста — она меня ненавидела. Ненавидела за то, что я просто общаюсь с тобой.

Никогда не думала, что людей настолько сильно может съесть банальная ревность.

Медленно дойдя до кухни и встав поодаль от стула, я тихо выдавила из себя:

— Прости.

Ты на секунду помедлил, выкладывая из тостера хлеб, а потом, не смотря на меня, заговорил.

— Это не твоя проблема, Арьяша, — поставив на стол все вкусности, ты потянулся за арахисовой пастой.

Внезапно приподняв глаза на меня, ты на мгновение замер, разглядывая мою печальную физиономию, а потом, сцепив на долю секунды зубы, выкинул весьма говорящую фразу, которую я опять же утопила.

— К сожалению, вообще не твоя, — отвернувшись, ты продолжил готовить завтрак. — Не переживай. Всё будет хорошо. Мы с ней помиримся.

Казалось, что ты это говоришь, как мантру, словно пытаясь убедить самого себя в том, что так и будет, а совсем не меня.

— А мы? Мы с ней помиримся? — спросила я, усаживаясь на стул.

Ты вновь замер, всем телом обернувшись ко мне, видимо, действительно задумавшись над ответом.

— Готов поспорить, что конечно, — выбрал ответ ты, решив сыграть на старой и проверенной схеме «спорим».

Это вызвало во мне слабую улыбку и, верно, только из-за этого мы и смогли потом втроём, сидя за столом, поесть и посмеяться с реакции Киры на абсолютно всё, что только у тебя имелось. Большинство вкусностей она видела лишь фильмах, и эта волна детского восторга выглядела попросту потрясающая.

Но тогда ты меня обманул.

Вы с ней действительно сумели снова сойтись и продолжить отношения, а я три дня придумывала сообщение для неё, пытаясь объяснить всю ситуацию, и убедить ревнивицу, что ты мне лишь друг. Я жаждала пояснить каждую ситуацию и доказать, что я не заменяю тебе мир, что твоё эго явно выше, чем я, что всё, что она выпалила — бред от её великолепной, но слишком запутанной влюблённости. Когда же я наконец его набрала и отправила, то оказалось, что теперь я находилась у Милы в чёрном списке, и написание сообщений мне противопоказано.

Настолько сильно она отныне не желала меня не видеть.

Я так и не сказала, что тот спор ты проиграл. Хотя, мне кажется, что она сама тебе об этом позднее рассказывала. Теперь ты знаешь точно: тогда мы с ней так и не помирились.

***

Я хочу добавить ещё один момент, произошедший через день после, когда мы вернулись домой и, выполнив все мамины просьбы, уселись с ней вечером в зале на диване. Диалог явно не располагал к тому, чтобы начаться, а его старт явно не располагал к тому, чтобы так плохо завершиться.

— Кира рассказала мне про парнишку, у которого вы сегодня ночевали, — произнесла мама, продолжая пялиться в телевизор, словно действительно смотрела идущее по нему шоу.

Она и впрямь хотела об этом поговорить.

Честно говоря, далее последует разговор, о котором ты никогда не слышал, и о котором мне следовало бы забыть мгновенно, ведь, в силу своего характера и своей самоуверенности, такие вещи меня трогать не должны. Так вот, знай, мне этот диалог потом в кошмарах снился. Я слышала его в своей голове, и мои руки начинали дрожать, а ушли глушиться. Планета в воспоминаниях о той беседе реально, по моему мнению, меняла ось и меня несло.

Очень жаль, что не к тебе.

Мне никогда не было так плохо от каких-либо слов и порой, когда я думала о нём и проигрывала у себя в голове, я попросту не понимала, почему он доставляет мне такую моральную боль.

Ответ мне до сих пор неизвестен.

— Серьёзно? Мам, ты серьёзно? — спросила я, куда больше риторически, нежели действительно удивляясь.

— Ну, ты спишь у каких-то парней дома. Мне просто интересно, кто он, — сказала мама, взяв в руки пульт и переключив канал.

— Друг, — кротко ответила я и продолжила смотреть в телефон.

— Что за друг? — не унималась она.

— Одноклассник.

В этот момент мне уже хотелось поскорее уйти или провалиться сквозь землю. Что это за расспросы на темы, которые её никогда не волновали?

— Фото есть? — наконец-то она повернула голову в мою сторону, снизив звук телевизора на минимум.

— Может, тебе сразу досье предоставить? — гневно вымолвила я, невероятно бесясь от такого интереса.

Казалось, что ей ты сейчас куда интереснее, чем я, с который она не виделась неделю.

— Не выпендривайся, — лишь сказала она, и, посмотрев на меня своим извечным безотказным взглядом, телефон словно сам разблокировался.

Недолго думая о том, где же могут находиться фотографии со мной и тобой, я поплелась на твою страничку, где в ненавистном мной альбоме и отыскались нужные кадры. Протянув маме мобильный, я заметила, как она, обладательница такого же сенсорного объекта, держала его в руках, как это постоянно делают бабушки на мемах. Я невольно усмехнулась.

— А это не тот мальчик, который вроде отличник и ведущий у вас всех мероприятий? — поинтересовалась она, пролистывая кадры указательным пальцем.

Наслаждайся пока подробным описанием того, как она держала экран как можно дальше от себя, потому что после, вероятнее всего, не будет ничего кроме моего мата.

— Ага, он, — выдала я, попытавшись вытащить его из маминых рук.

— Очень красивый. Прям невероятно красивый мальчик, — приговаривала мама, разглядывая снимки с тобой.

Где же она заметила столь великолепную красоту я не пойму?

Мне бы хотелось поперечить, пропеть оду о том, что она тебя перехвалила и переборщила, находя то, чего нет, но я проглотила язык, вспоминая, как несколько дней назад сама подвисла, любуясь прекрасным тобой. Обманывать и лгать, что ты таких комментариев не достоин и что ты их не заслуживал, попросту глупо.

— Теперь точно понятно, что вы — друзья, — сказала она, вернув мне телефон.

Не поняла…

— Что, прости? — прошептала поражённо я.

— Вы — друзья, я вижу, — повторила она с абсолютно спокойным видом и вновь повернулась в сторону телевизора.

Мне как будто сделали укол, вот только он оказался ни черта не обезболивающий, а, как раз-таки, наоборот.

— Эм… — попыталась добиться объяснений я. — Ты похвалила его красоту, а затем сказала, что мы с ним можем быть только друзьями… Отсюда я делаю вывод, что со мной что-то не так.

В ответ мама тяжело вздохнула и посмотрела на меня так, словно я была ничего не понимающим ребёнком.

— Арьяна, он красивый и богатый.

Вау! Чувствуешь, как одна фраза расставила все по своим местам? Вот я тоже нет.

— А я какая? — спросила я, чувствуя, как во мне постепенно возникают зачатки истерики, и, вместо града слёз, наружу пошёл до одури неестественный смех.

— Он очень красивый, — пояснила она, тем самым опять ничего не поясняя.

— А я что? Некрасивая? Тупая? Бедная?

Я просто не могла понять, что сейчас пыталась донести до меня эта женщина?! Что до меня пыталась донести та, кто в принципе и ответственная за то, каковой я являюсь!

— Ещё и безотцовщина! — добавила я, попытавшись вернуть своё лицо в нормальное состояние.

Но, увы, на нём теперь красовалась истерическая улыбка.

— Ты меня неправильно поняла, — произнесла мама, вновь тяжело вдохнув.

— А что тогда ты хотела сказать? — громко требовала я ответов.

Лучше бы, блять, не требовала!

— Вокруг него всегда будут крутиться бабы!

Ответ на вес золота.

— Как это касается меня?! — не понимая, спрашивала я.

— Арьяна, ты красивая девочка! — продолжила в это время мама выдавать свои «волшебные» мысли. — Ты можешь понравиться на первый раз…

Здесь должно иметься продолжение. Чуешь?

— Но? — выдавила я из себя, продолжая смеяться. — Что со мной не так, мам?

— Ты фрик, — просто заявила она, словно ничего не произошло. — У тебя очень много тараканов в голове, ты ведёшь себя совсем не как девочка, — блять. Аж руки дрожат это писать. — Может, да, первое время ты ему действительно будешь нравиться, но потом найдутся красивые девочки с большими губами, которые хорошо себя ведут и стильно одеваются! Попросту те, кто умеют ухаживать за собой!

Удивительно, не так ли? Мама считала меня такой себе лишь потому что я не умела за собой следить! Я не исчислялась красивой по её меркам, лишь потому что считала себя симпатичной и без этой мишуры!

— Ну, извини, что на мне нет тонны косметики и что я не одеваюсь, как шлюха! — хохоча, выдавила я. — Я не знала, что такие мелочи делают меня некрасивой!

Мне требовалось заплакать в этот момент, наверное, но, я же, решила играть концерт, смеяться и делать вид, что меня это не задело, будто бы и впрямь всё хорошо.

— Ты красивая! — чувствуешь, воняет? — У тебя уникальная, естественная природная красота, — воняет дежавю.

Я знаю, ты дышишь этой дрянью, и, может быть, тебе это даже доставляет удовольствие.

Ну, а мне плохо. Я жажду облокотиться об стену и немного пореветь под какие-нибудь грустные мелодии, утопая в этих выражениях и позволяя им лишать меня здравия и счастья.

— Но? — с трудом вымолвила я, ожидая продолжение.

— Но на каждую милую естественную девочку с натуральной улыбкой и тараканами в голове, найдётся аккуратная малышка с губами, которая любить ухаживать за собой, — закончила она, приблизившись ко мне, и убрав мне за ушко прядь моих черных волос, которые выпали из шишки, продолжила. — За ним всегда будут бегать бабы. Тебе это надо?

И это при том, что мы даже не мутили, а я ещё и не предполагала воспринимать тебя кем-то большим, чем другом. Это были удары, и совсем не в сторону того, что я не смогу мутить с тобой. Нет.

Больше всего меня обижало то, что, сама того не заметив, мама, в первую очередь, вытащила наружу мои неблагоприятные недостатки. Точнее то, что она считала недостатками.

Если раньше меня это не волновало, то теперь сие забеспокоило, будто бы и впрямь заиграв черным цветом, место таких привычных ясных оттенков. Тогда меня возмутили и мои натуральные непроклеенные ресницы, и толстовки вместо элегантных блузок, и шишка вместо завитых аккуратных локонов — всё, что мне было симпатично во мне, теперь я считала каким-то не таким. Ведь, хах, судя, по маминым словам, таких как я разлюбят в первый момент.

Ну, не глупость ли?

— Спасибо, — коротко выдавила я и, взяв телефон, поплелась в свою комнату, даже не смотря в мамину сторону.

Перед тем, как встать с дивана, я попыталась улыбнуться, и, кажется, эта улыбка даже получилась натуральной, а не истеричной, так, что родительница не задала никаких вопросов. Вряд ли уж она осознала, сколь много чёрствого и неблагого мне сказала.

Уже дойдя до спальни, я закрыла дверь и уселась на свою кровать. Мне захотелось отключить интернет, почему-то резко он перестал иметь для меня смысл. Да и всё резко перестало иметь смысл.

Взяв наушники со стола, я включила сохранённые мелодии Вконтакте, выбрав самые грустные среди них, и попросту облокотившись на стену, глядела на потолок, внимая текста лишь в пол-уха. Мамины слова повторялись у меня в голове снова и снова, будто каждый раз порывая новую извилину мозга, и я чувствовала себя с каждой секундой всё более ущербной, неправильной, недалёкой. С каждым новым мгновением я всё меньше любила себя и всё больше презирала.

Да, это первый раз, когда я действительно почувствовала себя фриком.

И мне было больно. Просто больно.

А зачем тебе знать об этой ситуации?

А я не знаю. Честно, не знаю.

Просто хочется, чтобы ты понимал, какое убийственное значение порой имеют слова.

Может быть, для этого.

Хотя… Нет.

Я не знаю, правда не знаю, зачем написала об этой ситуации. Просто…

Хах, тараканы в моей голове не знают, почему. Им сегодня как-то нехорошо.

Запятая 12

С того момента прошёл целый год, и наступило лето после чудесного десятого класса. Почти все уроки мы с тобой только что и делали, так это на что-то спорили, ибо более ничего знаменательного попросту не находили. Подготовка к выпускным экзаменам, которые ждали нас всего лишь через год, нас совсем не волновала, и мы, как и, впрочем, весь класс, благополучно срали на происходящее.

Ты общался с Милой, которая более вообще никогда не спрашивала у тебя в сообщениях обо мне и вовсе притворялась, будто меня не существует. Подругой на смену ей стала Уля, которую куда больше мне приходилось терпеть, нежели видеть. Иногда она изрядно доставала меня знаменитостями и какими-то деталями их личных жизней, которые меня не волновали, но и находиться совсем в обществе мальчиков было дико, отчего её компания порой оказывалась необходимой.

В тот год мне исполнилось шестнадцать и, решив не тратить время зря, я решила устроиться на работу. Лето выдалось настолько жарким, что сразу с первых чисел июня под двадцать градусов, что привело к большому скоплению любителей пляжей на набережной нашего города. Именно туда, мне и удалось устроиться, в маленький магазинчик прямо на пляже, где торговали напитками и разными закусками. Там было предорогое мороженое, водица, которую, поднявшись ближе к жилым домам можно купить в четыре раза дешевле, и так далее.

Но, зато, это был небольшой бар. Там меня научили намешивать безалкогольный Мохито, Айсберг в океане, Милк Шейки и, за то время, пока ты не уехал в августе в лагерь, ты успел испить каждый из них, когда приходил в мои смены и проводил со мной необходимые пять часов.

— Ты здесь появляешься чаще, чем мой сменщик, — процедила я, протягивая тебе очередной коктейль.

— Мы с ним посменно работаем за отнимание твоего внимания, — вымолвил ты, присосавшись к трубочке, изредка крутя в пальчиках зонтик.

Был восьмой час и скоро завершался мой рабочий день. Солнце опускалось за горизонт, что создавало невероятную, попросту волшебную картину. В водной глади мелькал ярко рыжий отсвет, мешающийся с таким благородным то ли розовым, то ли коралловым оттенком, который я вечно внимала с поражающим удовлетворением. От такой красоты разевался рот и, помнится, в первое время ты пытался запечатлеть её, мешая глупые фото со мной вместе с закатами.

Когда же приходило время чистить телефон, ты удалял их, потому что смело заявлял, что архив моих снимков и красивых картин заката даже смысла рядом ставить нет.

— Спорим, было бы круто устроить здесь какой-нибудь интерактив, — говорил ты, продолжая пить коктейль, занимая один из шезлонгов, стоящих прямо подле ларька.

— Что предлагаешь? — произнесла я, усевшись подле тебя.

В то лето, да и весь год, моя бывшая лучшая подруга много училась, просиживая средь всевозможных учебников часами. Она хотела чего-то огромного и теперь метила на обучение за границей после одиннадцатого, и, конечно, узнав это с твоих уст ещё в начале марта, я сразу же приняла решение, что мы никогда не будем поднимать эту тему, ибо она тебе крайне неприятна.

Достав из набедренной сумочки крем против ожогов, я вновь выдавила его себе на руки, начиная обмазывать красное тело и искорёженное личико.

— Киновечер или вечеринку, — предложил ты, глядя на представшее пространство.

Я невольно засмеялась.

— Здесь красивый только вид, — мой взгляд невольно упал на старые скамейки и советские зонтики, и я тут же отвернулась. — Кажется, что всю эту арматуру ещё сам Сталин оценил.

— Думаешь, что он в то время, когда её поставили уже, мог говорить?

С твоей шутки я, как всегда, начала хохотать.

— Нет, ты представь, — твоя фантазия заиграла красками, и ты, оставив свой напиток на шезлонге, приподнялся с места и начал бегать по грязному песку, — Здесь можно поставить экран, нацепить прямо на стену твоего ларька, а с боку продавать напитки. Люди принесут свои пледы, и, как в американских фильмах, будут провожать закаты глядя на что-то весёлое.

— Каникулы строгого режима?

— Это реально первый фильм о лете, который приходит к тебе в голову? — яростно буркнул взбешённый ты.

— Он лучший, — ответила я, тихонечко попивая твой коктейль.

— Не сомневаюсь.

Добравшись до стойки спасателей, ты указал на висячие колонки, которые уже очень давно не работали. Я даже не предполагала, для чего они надобны.

Для того, чтобы просить, чтобы ушли от воды, или же, всё-таки, для музыкального сопровождения на пляже?

Неизвестно.

— Починим и подадим музыку, и у нас получается самая настоящая своя «Лето. Солнце. Жара», — ты вернулся ко мне и, сев обратно в свой шезлонг, злобно отобрал мой-свой напиток, с противным звуком допивая то немногое, что осталось на донышке.

— Odio, — шепнула я, стряхивая с себя капельки сока.

— And I love you, — выдал ты, и улыбнулся.

— Спорим, что директора на корню срубят твои затеи малым желанием что-либо делать и необходимостью потратить деньги, — сразу же заявила я, считающая себя заядлой и всё понимающей реалисткой.

— Тут просто нужна взбучка и хорошая реклама, — говорил ты, отставляя пустой стакан с тающими кубиками льда в сторону.

— То есть, твой папа и твоя мама?

После этих слов ты злобно подскочил ко мне, нависнув, словно паучок, что спускался с потолка и злобно посмотрел.

— Ты злая, — произнёс ты, находясь на расстоянии двадцати сантиметров от меня.

Я, чувствуя, что на пальцах осталось ещё чуть-чуть крема, вытянула свои ладони к тебе и, гладя лоб, испачкала им твой русый петушиный хохолок.

— Делюсь с тобой своей злобной жижей! — захохотала я, словно Планктон из Губки Боба, продолжая сидеть на своём месте, пока чьё-то уставшее очень тяжёлое тельце не взвалилось на меня, перекрыв мне пути дыхания. — Герман, встань!

— Если пообещаешь, что сходишь к директору и предложишь эти идеи!

— Как я к нему приплюснутой то пойду?! — выдавила тяжело я.

Услышав это, ты освободил моё тело и радостно улыбнулся.

— Спорим, у нас всё получится, — ты протянул мне ладонь, помогая подняться и я, игнорируя её, покинула лежак, поправляя свой скосившийся бейджик.

— Спорим, что ничего.

Состроив рукопожатие, мы задали новый спор для выполнения.

И ты сам прекрасно знаешь, кто его тогда выиграл.

Герман топнул ножкой, мама с папой тут же отстроили город. Крайне редко я кидалась в тебе подобной шуткой, стараясь как можно сильнее задеть твоё самолюбие и самооценку, но ты всегда невероятно безразлично относился к моим словам. Возможно, оттого, что на правду не обижаются.

В данной ситуации свершилось именно так. Стоило только мне сходить в дирекцию пляжа, где мне сказали, что «обдумают идею», как тут же явился ты, сообщающий «счастливые новости», что всё устроено, и вскоре на пляже пройдёт вечер кино.

— Ты же в курсе, что природа устроена так, что ближе к ночи все от холода сдохнут? — процедила я, когда переносила кучу тяжёлых коробок в бар к будущему шикарному вечеру, в то время, как ты, мечтательный взрослый лоб, сидел подле, и, высунув язык из-за рта, словно малыш, чиркал на бумаге «концепцию».

— Ты же в курсе, что о такой особенности все знают, и, если захотят посидеть как можно дольше, то легко могут взять с собой тёплые немодные шмотки? — вымолвил ты, добавляя в список необходимых ещё один пункт. — Ой, это всё, что лежит в твоём шкафу!

Тяжело выдохнув, стараясь полностью поглотиться работой, я продолжила таскать тяжеленные коробки со стаканами и другими принадлежностями.

— Помочь не хочешь? — громко выдала я, когда после пяти минут тяжёлых завываний так и не услышала джентльменского предложения.

— Помогу, когда принесут вечерние коробки, — кротко заявил ты, зайдя в ларёк и сам налив себе коктейль.

— Это все товары на месяц, вечером ничего не привезут, — ответила я, выкрав трубочку прямо из твоего стакана с соком.

— Оборудование привезут и фонарики.

Замерев на месте, я развернулась, смотря на тебя пожирающим взглядом. Обзор загораживали выпавшие из моего высокого пучка пряди, которые закрутились в изящные кудри от моей усердной работы. Капли пота стекали прямо по лицу, и, казалось, что их становится больше, вместе с возгоранием моего пылающего зада.

— Какие фонарики? — сумела только ойкнуть я, прежде чем ты протянул мне лист.

— Фонарики мы расставим по пляжу, экран и проигрыватель мама привезет из одного из детских образовательных центров, в котором сейчас никто не занимается. Оттуда же, с танцевального клуба, она пригонит старые коврики. Выбрасывать их жалко, а расстелить прямо на песке самое то.

Ты столь воодушевился своей идеей, что я, облокотившись на стойку и слушая тебя, сумела немного успокоиться.

— И ноль затрат, всё за счёт договоров, — с гордой улыбкой ты попытался откинуться назад, но, тут же вспомнив, что у стула нет спинки, вцепился в мою руку, за которую я сумела вернуть тебя обратно на место, громко хохоча.

— Герой, — выдавила я, смеясь без остановки.

— Даже реклама сделана за счёт маминых связей: магазины, популярные интернет-сайты нашего города. Хорошо, когда у тебя мама специалист по маркетингу.

С этими словами ты вновь присосался к своему опустевшему стакану, где не осталось сока, а только лишь вода от растаявшего льда.

— E ruim quando seu filho é um sonhador estúpido[34], — прошептала я.

— Снова проклинаешь меня на португальском?

— Почему же снова? — выдавила с невинным взглядом я, беря стакан и наливая в него воду. — Опять.

— Кстати, — вспомнил ты, — Останься сегодня до девяти, поможешь в разгрузке коробок.

Услышав это, я, вновь почувствовала, как моя пятая точка начинает пылать, словно те сосиски для хот догов, которыми с недавних пор начал заниматься мой напарник по ларьку. Особенно сильнее она воспалилась, когда твоя счастливая петушиная мордашка, со своими лучистыми голубыми глазками посмотрела на меня, и, оголив зубки, подарила мне свою улыбку ребёнка, с какой-нибудь старой рекламы зубной пасты.

Сжимая в руках стакан, я преодолела отделяющее нас короткое расстояние и, встав подле тебя, гордо подняла руку, натянуто улыбаясь, выливая только что налитую воду на тебя. Ты лишь сидел с приоткрытым ртом, возмущённо пялясь на мой деревянный ларёк, пока я радостно не встала прямо пред тобой, глядя своими карими очами точно на тебя. Так как я повернула стакан не полностью, то на его дне всё ещё катались два кубика льда, которые вместе с посудиной я передала тебе.

— Пить будешь? — выдала, не меняясь в мордашке, я.

Поднимая на меня озлобленный взгляд, который, встретившись с моим беззаботным лицом, испарился вмиг, ты вытащил новую трубочку и сунул её в стакан, после чего выхватил его из моих рук.

— Какая ты заботливая, — наигранно сказал ты слащавым голоском, садясь на стойку.

— Стараюсь.

На следующий вечер вся аппаратура уже очутилась на месте. Белый экран повешен на крышу моего ларька, а дверь сбоку, обычно закрытая, распахнулась нараспашку, ибо именно оттуда планировалось принимать заказы.

Я, одетая в свою обычную жёлтую футболку, ожидала твоего появления, и ты вскоре явился, разодетый в шорты, что привычно для такой погоды и такого места, и стильную пляжную рубашку, сильно отдающую фильмами про Голливуд и Калифорнию.

— Это киновечер, а не гавайская туса, — балакала я, поправив воротник твоего наряда, с изображением кучи ананасов.

Ананасов в солнцезащитных очках.

Что курят иллюстраторы таких тканей?!

— К ней я тоже приготовил наряд, но это потом.

— Хах, — только и смогла выдавить я из себя, видя, как древняя и десятилетиями не тронутая перестройкой набережная, постепенно преобразовывается в кадр из какой-нибудь старой американской романтической комедии.

Ковры действительно выглядели неплохо на песке, а фонарики добавляли какого-то уюта и комфорта всему этому. На их фоне терялись покоцанные лежаки, с краской, сходящей с неё комочками, железные установки, используемые ещё пионерами и ими и обязанные сдаться в металлолом. Украсив место, ты спрятал его недостатки, притворившись, что никакой грязи тут нет.

Что-то это подозрительно напоминало.

— Уверен, что хоть кто-то придёт? — борясь с сомнениями, спросила я.

В это же мгновенье услышав за ухом знакомый голос, перебиваемый парочкой других таких же, я убедилась в неправильности хода своих мыслей.

— Уверен, у нас была хорошая реклама, — выдал ты, обернувшись и подозвав товарищей к нам.

Стоило мне только бросить взгляд на пришедших, как тут же меня сжали в объятиях знакомые руки моей ныне лучшей подруги Ули. Подошли парочку одноклассников и одноклассниц, одетые куда теплее, чем ты и я, и точно собрались здесь для просмотра фильма.

— Ну, что, готовы смотреть? — яростно, сгорая от дикого восторга, кричаще спрашивала у нас староста.

— Хочу поскорее увидеть этот фильм!

— Тут нужен попкорн!

— В ларьке Арьяны есть! — выдал ты, указывая на дверь. — Сто рублей, если что!

— Хорошо, сделаешь нам? — спросил один из одноклассников.

— Два!

Быстро закивав, я продолжала стоять в ступоре, пока ребята усаживались на первых рядах, если эти коврики, конечно, можно так назвать.

— А что мы смотрим? — прошептала я, только сейчас осознав, что не в курсе.

— Это было на всех рекламных вывесках, ты что?! — сыграв шок, проговорил ты своим наигранным голоском. — Самый главный фильм о лете, — медленно пятился в сторону наших друзей, совершая медленные шаги задним ходом по зыбучему песку. — «Каникулы строго режима».

После этого я громко расхохоталась, направившись делать заказанный попкорн.

В итоге, простояла у того места я ещё долго. Люди прибывали и прибывали, отдавая мне небольшую плату за посещение, а также заказывая что-то из напитков или еды. В какой-то момент мне показалось, что всем подросткам, кто хотел стать частью этого импровизированного кинотеатра, попросту не хватит места, но новички приносили свои пледы и садились где-то сбоку, оккупируя больше изначально предназначенного пространства.

Не знаю, сколько пробежало времени, но очнулась я только тогда, когда фильм уже начался, и Безруков сумел покинуть сдерживающую его тюрьму. Заказы завершились, а на улице заметно похолодало, отчего я решила накинуть на себя одну из своих «некрасивых» толстовок.

— Можно колу? — произнёс ещё один подошедший клиент, и я, быстро накидывая на себя утепляющий шмот, повернулась, чтобы выполнить просьбу.

Тут же я замерла на месте, поджимая губы, точно, как и моя покупательница, но только в её глазах читался ещё какой-то очень неприятный и сильно обижающий меня проблеск.

Ненависть и презрение.

— Без сахара? — спросила я, зная, что это её любимая.

— Вишнёвую, — гордо ответила она, будто стараясь показать мне, что я не в праве думать, что понимаю и знаю её.

Поправив свою тёплую джинсовую курточку, она перебросила прядь гладких чёрных локонов на бок, словно красуясь предо мной браслетом, навешанным на руке. Серебряное украшение с твоими и её инициалами. Она так сильно вертела им перед мной, будто действительно была убеждена, что я не в курсе его существования и не я выбирала его специально под её вкус.

— Классно выглядишь, — выдала я, доставая из холодильника нужную бутылку.

Говоря комплимент, я не солгала. На её коже совсем не находилось прыщей, будто они вовсе не знают о факте существования такой персоны и что могут измучить её красными вкраплениями. То ли она красилась настолько великолепна, что в этом попросту нет необходимости, то ли природа играла так мощно за неё. Волосы изысканные, роскошные, и идеально дополняли своей красотой личико, а образ, наряд и подобранная бижутерия, будто бы специально старались сказать мне, что я никто, по сравнению с ней.

Это же явно хотела сказать, и она своей физиономией.

— Благодарю, — процедила она и потянулась за кошельком.

— Не стоит, — выдавила я. — Это за те сплетни, которые тебя обижали.

С минуту она молчала, а потом, убрав руку от сумки, усмехнулась.

— А почему в прошлом времени? — на долю секунды холодные и безэмоциональные очи блеснули искрой нездоровой печали. Я бы сказала, будто то горесть от непрекращающейся боли до сих пор не перекрытой и не зажившей раны. — Они же не прекратились.

— Солнышко! — прошептал ты, подойдя вплотную к своей девушке и, обняв её за талию, поцеловал в носик.

Наблюдая за этим мне впервые стало неприятно от ваших милостей. То ли оттого, каким несчастным образом сложилось наше общение с ней, либо же от этих проклятых огоньков ненависти ко мне, которые прослеживались даже тогда, когда она подарила тебе кроткий поцелуй в губы, при этом глядя своими миленькими распахнутыми глазками на меня, будто считая, что давит меня этими действиями.

— Кола? — спросил ты, указывая на бутылку. — Ты же не пьёшь.

— Разок в годик можно, — даря ослепительную улыбку, выдала она.

— Хорошо, пошли, — взяв её за руку, ты повёл её средь рядов.

— Прости, — прощебетала я, надеясь, что моя бывшая подруга услышит. — И приятного просмотра.

Слегка повернув голову, она одарила меня презренным прожигающим взглядом и, облизнув губу, прошептала гордое «спасибо», после чего направилась следом за тобой.

На тебя в ту секунду я не смотрела вовсе. От этих очей и нисходящей от Милы ярости я чувствовала себя какой-то избитой, будто раненой. Словно на меня свалился какой-то огромный груз, не предназначенный моему тельцу никак, и, естественно, способный его легко передавить.

Сама того не заметив, вместо почётного места в первом ряду, я нашла себя в углу маленького ларька, уткнувшись где-то меж холодильников, сидя там подле зарядки с телефоном, просматривая посты в какой-то группе. Изредка я принимала заказы, и даже разок поговорила с Улей, спрашивающей «как дела», на что я, одарив её своим сухим «хорошо», продолжала заседать в темноте и в полном одиночестве, пока толпа наблюдала за весёлым кинцом и хохотала над знакомыми мне шуточками.

Ближе к концу фильма, к моему убежищу явился ты. Уж не знаю, как Мила тебя отпустила, но ты зашёл внутрь и уселся прямо передо мной.

— Что случилось? — спросил ты, разговаривая своим обычным голосом, словно с маленьким ребёнком.

— Просто не хочу выходить, — прошептала я, пальчиками подтягивая рукава толстовки.

В этой маленькой комнате, среди холодильников, я довольно сильно промёрзла. Страшно представить, какого там ребятам на улице.

— Всё хорошо, — выдала я, веря в ближайшее окончание разговора.

— Это из-за Милы?

— Нет.

Интонация гиблая, сдаёт информацию лучше, чем какой-либо тайный агент. Вздохнув себе под нос, ты сразу расставил точки над «и».

Именно из-за неё.

— Забудь про это, — произнёс ты, продолжая говорить со мной мягко и своим добрым не наигранным голосом. — Пошли, там твоя любимая концовка скоро. Посмотришь и будем собираться.

— Не хочу, — опять выговорила я.

— Арьяша, — позвал меня ты, — Мне что, тебя насильно из этой конуры вытаскивать?!

Вытянув рукава ещё сильнее, так, что они вышли за границу моих ладоней и повисли, я возмущённо ударила тебя по плечу одним из них.

— А говорил, что ларёк хороший!

— Он лучший, но не думаю, что отсюда можно посмотреть эту шикарную концовку.

После этого я даже не шелохнулась, не находя в себе силы покинуть своё убежище после подобного премьерского диалога.

— Я не потерплю, что мой самый лучший человек будет сидеть здесь, когда там идёт его любимый фильм!

Не сдержавшись, я засмеялась.

— Мила меня убьёт, — выдала я, хохоча.

— Мы ей не скажем.

Смотря на твои скулы и добрые голубые глаза знакомые мне так много лет, я согласилась. В тебе всегда имелось что-то такое, что могло заставить меня остановиться или наоборот начать движение, даже если моё внутреннее нутро общим составом молвило только аргументы против. Ты будто возбуждал в нём какую-то иную часть, заставляющую меня соглашаться.

Верно, то твоя часть.

Протянув тебе руку, я поднялась со своего потаённого места.

— Ты замёрзла, — прошептал ты, прикасаясь к моим ладоням и тут же принявшись их растирать.

Ты дул на них, потом снова растирал, и опять дул, пока хохолок мешался пред твоими глазами, взывая во мне сборник из шуток о петухах а, когда осознал, что пользы мало, потянулся в свою сумку, и достал оттуда два пледа и перчатки.

— Взял специально для чьих-то мёрзлых рук, — заявил ты, протягивая мне вещи и оставляя себе лишь один плед. — А это Миле, а то она тоже мёрзнет.

— Зато красивая, — выдавила я.

— Это точно.

После этих слов мы выползли из «конуры» и расселись по разным местам. Я подле Ули, хохочущей громче всех над шутками, а ты где-то в конце, рядом со своей девушкой, укутавшийся в твой плед, что расположила голову на твоём плече и задремала.

В какой-то момент просмотра концовки, я поняла, что гораздо чаще бросаю взгляд в вашу сторону, наблюдая за тем, как она преспокойно улеглась на тебе, медленно посапывая, и как ты, взамен, нежно обнимаешь её маленькое тельце за плечики. Конечно же, я могла связать это с ещё играющей в душе обидой от её слов, но сейчас мне явно не понравилось не то, что она говорила, а, скорее, то, что вы сидели вместе.

Мне доставлял дискомфорт этот акт заботы и установившееся между вами спокойствие. Оно оказывало какой-то поражающий эффект, заставляя меня вновь и вновь поглядывать на вас.

В момент, когда Безруков получил долгожданное письмо и камеру перевели на лагерь, я обернулась к экрану, и тут, в нужную строчку, все собравшиеся, как один приподнялись со своих мест и вместе с голосом с экрана закричали:

— Хана на Мити!

Этим криком завершился вечер, и в этой запятой он такой не последний.

Следующий раз ты решил устроить дискотеку, на которую, опять же, за день до привезли всю аппаратуру. И, как и в прошлый раз, только в самом начале самого мероприятия, я узнала, что же такого ты запланировал.

— Дискотека 2012?

— Yes, — гордо улыбнулся ты, перетаскивая шезлонги ближе к «месту плясок».

— В 2018? — выдавила я, продолжая глядеть на плакат.

— Yes.

— Туса в стиле конца света?

— Если ты так пожелаешь, — улыбаясь, произнёс ты и засмеялся. — Худший год в твоей жизни?

— Нет, с тобой я познакомилась в 2014, — прошептала я, отдавая тебе обратно этот огромный разрисованный лист, приглашающий на вечеринку.

Но да, год не самый неприятный. Именно тогда тихо, бормоча мне прощание на португальском, навсегда из моей жизни ушёл папа.

Но ты об этом не знал, хотя, вероятно догадался, ибо в ответ не поступило ни одной глупой шутки.

— Да ладно тебе! — радостно схватив меня за руки, ты начал деревяненько исполнять какие-то очень странные движения, пытаясь растормошить меня. — «Лето, солнце, жара», «Таката», «Делай раз, делай два»! Ты же явно помнишь все эти песни!

— Это то, что ты написал на плакате! — выдала я, высвободив ладонь и стукнув по листу, что ты держал под подмышкой.

Тот от моего слабого движения рухнул на землю.

— Хорошие же песни, — начал оправдываться ты, подняв его и поправив свои упавшие на глаза белёсые волосы.

В то лето ты не стригся вообще, собираясь сделать это пред лагерем, оттого твой хохолок стал попросту громоздким, и действительно напоминал петушиный.

— Будет Арива! — попытался подкупить меня окончательно.

— Да что ты меня уговариваешь! — злобно процедила я, направляясь к ларьку. — У меня смена завтра и выбора нет!

— Отлично! — кричал ты в ответ. — Мечтаю посмотреть, как ты её танцуешь!

После этих слов, я, обернувшись к тебе на ходу, показала свой любимый жест на обе руки и, получив ответные два фака, гордо поспешила к покупателям.

Вечером, когда люди уже начали подходить, я надела мамину летнюю полупрозрачную синюю блузку с большим вырезом, какую он носила в моем возрасте, и какую я благополучно раскопала где-то на балконе. Среди медленно бредущих на вечеринку людей, как-то зачесалась бегущая Уля, в своём лёгком сарафанчике и стильной кожанке сверху, с идеальным макияжем и заплетённой набок косой. С невероятным стремлением сделать меня красивой (из гадкого утёнка превратиться в прекрасного лебедя), она достала свои блёстки и косметичку, и начала что-то суматошно рисовать на моем лице. Когда времени оставалось совсем мало, она приняла решение на мои распушившиеся волосы заплести две малюсенькие косички по бокам и закрепить, в результате чего она стали выглядеть пышно, и я чем-то напоминала себе львёнка.

Львёнка с идеальными стрелками и блёстками на щёках.

— Шикарно, — только и смогла буркнуть в благодарность ей я, как тут же отправилась выполнять заказы пришедших гостей.

Наливая один коктейль за одним, я и не заметила, как явился ты. Главный модник на районе, в рубашке нежно розового оттенка с изображёнными на ней пальмами и очками, в форме ананасов.

Скажи мне честно: ты куришь вместе с иллюстраторами твоей одежды?

— Как тебе? — облокотившись на стойку и, приподняв очки (видимо, пытаясь сделать это сексуально) спросил ты.

Образ настолько шикарен и безумен, что я из последних сил старалась бороться с приступами смеха.

— Ты решил сделать закос сразу под всех персонажей «Губки Боба»? — выдавила из себя я, встав в ту же позу, что и ты, и, сняв с тебя очки, надела их на свою переносицу.

— Завидуй, молча, — пропел ты, пожав руку кому-то из знакомых, а после оборачиваясь ко мне. — Хотя, нечему. Выглядишь потрясающе!

Комплимент без шуток — редкость наших бесед, вне сомнения.

Но ничего более уникального, чем мой румянец и смущение от такого представить вовсе невозможно.

— Благодарю, — стесняясь, вымолвила я и отдала очки тебе обратно.

В это мгновенье заиграла первая песня и толпа из подростков, большинство знакомых ещё с киновечера, ринулись на поле для начала пляски.

— Идём? — предложил ты, протягивая мне свою ладонь.

— Работа, — указала я на ларёк. — Ждём сменщика.

Хоть я и подозревала, что он не явится, для меня подобная подстава стала крайне неожиданной. Конечно, мой сменщик и до этого часто перекладывал свои обязанности на меня, но не до такой степени, чтобы в единственный день, когда я должна работать не всю смену, попросту не явиться.

Песни летели одна за одной, и толпа танцевала всем известные пляски, повторяя старые и до одури знакомые движения. Поразительно, насколько недавно был 2012 и насколько все присутствующие признавали его тогда «ностальгическим».

Люди довольно часто подходили и просить налить мне какой-либо коктейль, что у меня попросту не находилось минуты хотя бы отлучиться в туалет, не то что успеть удивить всех своими танцевальными способностями.

Вечеринка подходила к концу, а я так и не успела сплясать ни единого движения. И в это мгновенье, словно спаситель, явился ты.

Впрочем, как и всегда.

— Осталось всего две песни, на одну из которых я тебя приглашаю на танец.

— Я не могу, — начала отказываться я, как ты тут же зашёл внутрь ларька и, встав прямо передо мной и схватив за колени, приподнял вверх.

— Я не принимаю отказов!

— Герман, отпусти! — завизжала я, стуча тебе по плечам, чувствуя, что ещё чуть- чуть и уткнусь головой в крышу этого сооружения.

— Мы идём танцевать?! — закричал ты, слегка подпрыгнув, из-за чего мне пришлось поднять руки вверх, защищаясь от столкновения с потолком.

— Идём, desgraçado[35]!

Услышав это, ты тут же приземлился на землю и, отряхнув себя всю грязь что упала с потолка, подал мне ладонь. Приведя с себя в порядок, я, улыбаясь, приняла твой жест, и, словно пара сошедшая со старых балов, шагая гордо по зыбучему песку, мы направились к толпе. Уже уставшие люди расселись по стоящим подле шезлонгов. Заиграла мелодия, которую, конечно, заказал ты, и, кто бы мог подумать, это та самая песня, под которую мы танцевали в 2014, когда впервые познакомились.

— Gustavo Lima?! — хохоча, выдала я. — Ты серьёзно?!

Упоминается песня Gustavo Lima — Balada Boa

— Просто хотел напомнить тебе о худшем из годов твоей жизни, — прошептал ты и исполнил пред о мной импровизированный поклон, блеснув в улыбке своими идеально белыми зубами.

Я постаралась не падать в грязь лицом и, подхватив твою затею, тоже сделала поклон.

Мы начали танцевать те же движения, что я поставила три с половиной года назад. Удивительно, но ты помнил всё, в то время как я, то и дело, запиналась, останавливаясь на месте и просто смеясь. Подле нас плясали люди, повторяющие то ли за тобой, то ли за мной, то ли импровизируя сами, но вместе получалось что-то очень странное. Тот отрывок, под который я ставила движения, завершился, а оригинальная песня продолжалась и поэтому, ты попросту начал повторять с самого начала, явно не зная, что там ещё есть и третий куплет.

Я попросту хохотала без остановки, когда ты осознал это, а в это мгновенье ты, прислонившись ко мне, и взяв меня за руки, начал танцевать что-то похожее на вальс, но более странное, прыгучее и больше похожее на какие-то африканские пляски.

Порой ты вставлял ещё движения с отклонениями и различными доступными поворотами. Тебе передалось моё невероятно весёлое настроение, и ты тоже начал смеяться, при этом продолжая прыгать и плясать.

Когда песня подходила к концу, ты приступил к финальной точке нашего танца, ранее вытворяемую с Милой, и резко, как-то невероятно незаметно даже для меня, сделал всё идеально, пока, ныне деревяненькая я, с трудом отклонялась то туда, то сюда, вспоминая, что нужно делать. Единственное, что я помнила хорошо, так это то, что в конце, я должна обхватить тебя за шею и выгнуться в спине, состроив красивую позу. Это поддержка, где ты должен схватить меня за талию. Такая красивая завершающая точка.

Но, естественно, ничего не может получиться идеально. В завершающий поворот, моя нога предательски поскальзывается на песке и, вместо того, чтобы аккуратно и чисто для виду взять тебя за шею, я вцепилась в неё обеим ладонями, стараясь не упасть. Именно из-за этого вместо маленького сценического прогиба, моя голова чуть не рухнула на песок, но зато распущенные волосы волочились по нему, собирая всю грязь.

Теперь мне надобен душ.

Осознав случайность происходящего и мою явную близость к падению, ты сжал меня очень сильно. Твои руки крепко держали меня за талию, и ты, сгорбившись всем тельцем, не ставил красивую танцевальную точку, а тратил все усилия на то, чтобы только меня удержать.

Мелодия завершилась, мы оба нервно засмеялись, подтягиваясь вверх, и в это мгновенье, когда ты потянул меня наверх, моя голова совершило резкое движение вперёд, чуть не сталкиваясь носом с твоим, оставаясь всего в паре сантиметров.

Кажется, мои глаза впервые оказались так близко к твоей мордашке. Никогда ранее я не видела так чётко очертания твоих губ и не замечала, что прямо подле них, у тебя есть крошечный, почти что незаметный шрамик от лапок Мика. Никогда не зрела, как красиво они выглядят, когда выгнуты в одну полоску, а не состроены в отвратительной актёрской натянутой улыбочке. И, возможно, я себе надумываю сейчас, но мне казалось, что в это мгновенье, которое неизвестно сколько длилось, ты тоже разглядывал мою мордашку, замечая на ней мелкие детали, и, надеюсь, тоже зрел какие-то незаметные, ранее не виданные тобой прелести.

За то время, пока мы вот так рассматривали друг друга, и с твоей, и с моей физиономии сползли улыбки, возникшие во время танца и, на их смену пришли какие-то потерянные, едва открытые с обоих сторон уста.

Потерянность? Безызвестность? Непонимание?

Тут надобно куда более сложное слово, весьма непривычное для меня — упоение.

Тогда, в ту секунду, мы упивались друг другом и этой близостью.

Не могу представить, что могло вывести нас из транса, но голос Ули стал прекрасным ответом на данный вопрос. Приближающаяся староста победно вертела пред нами своим телефоном, пробуждая от спячки. Её нахождение подле вынудило тебя и меня наконец встать на свои ноги, прекратив это наслаждение объятиями друг друга.

— Сняла ваш танец, — она протянула тебе твой телефон и счастливо захохотала.

Я прям слышала, как её маленькая версия кричит где-то внутри её головы: «Герьяна жива.»

— Спасибо, Уля, — произнёс ты, забирая у неё свой телефон.

После этого ты поднял свои голубые глаза на меня, а я, смущаясь и стесняясь, словно маленький ребёнок, подарила тебе натянутую улыбку, поспешив свалить поскорее обратно к себе в ларёк и зарыться где-то там внутри, пряча покрывающиеся неконтролируемым румянцем щеки.

В тот вечер я впервые начала тревожиться твоих взглядов, прикосновений, комплиментов и фраз. Именно тогда я впервые поняла, почему мне не понравилось то, что ты тусуешься вместе с Милой.

Первые такие минуты, первые такие дни… Трата баснословного количества времени не на итоги, а на простейшее принятие. И мне понадобится ещё грёбанный месяц, целый месяц, пока ты будешь отсутствовать, чтобы признаться хотя бы самой себе, что ты мне нравишься.

И это пишу я сейчас спокойно, а тогда это грезилось адской агонией. Я работала в ларьке и в моменты, когда получала сообщения от тебя и понимала, что даже без содержания и текста, улыбаюсь, я начинала громко говорить самой себе «нет», ходя из угла в угол этого маленького помещения и шепча слово, как молитву, под нос. Так происходило после фоток, после прикосновений к приставке, и даже прослушивая песню «Gustavo Lima».

Она вообще считалась каким-то наркотиком, сотрясающим тело как при конвульсии, но отказаться не можешь, потому что вещества уже в твоей крови.

И лишь тогда, в месяц, когда я чаще всех слов говорила кроткое «нет», я сумела наконец-то признаться, что «да»! Чёрт тебя дери, это именно так! Ты мне нравишься, если это, конечно, не что-то большее.

Ты присылал мне мемы, разные фото и видео с лагеря золотых детей, а потом, за неделю до конца смены, ты затих. На мои вопросы начал отнекиваться, отвечать максимально сухо, будто просто стараясь отвязаться.

Вскоре я узнала, что вы расстались с Милой, и я подумала, что тут может быть какое-то начало чего-то нового.

Так и получилось. Это было начало.

Начало конца.

Запятая 13

Помнится, это вообще первый раз на моей памяти, когда в школу я должна была идти с мамой, потому что она провожала в первый класс маленькую Киру, и в первый раз, когда мы с тобой не планировали никаких встреч.

Да и вообще ничего.

Буквально за три дня до, ты перестал писать мне вообще и начал качественно игнорировать мои сообщения. Но, я старательно не замечала этого, убеждая себя в том, что ты попросту занят с родителями, которые явно ищут тебе множество репетиторов к предстоящим экзаменам. Мне очень не хотелось замечать, что начался разлад, и что стартовал он без всякой моей вины.

В тот день, окрылённая желанием встретить тебя, я поднялась с кровати и, поспешив к маминой плойке, начала завивать и укладывать волосы. Мне хотелось быть красивой, хотя бы потому что я точно знала, что сегодня нам придётся пройтись по лестнице, как представителям одиннадцатых классов, и что необходимо выглядеть презентабельно.

А ещё, да-да, как типичная девочка, я хотела удивить тебя.

Я надела свою новую чёрную пышную юбку, красивую школьную блузку и туфли на невысоком каблучке, на которые потратила большую часть заработанных денег. Не то чтобы они считались дорогими и отличались невиданной красотой, но мне хотелось именно таковые, и потому я весьма ценила их. Они сами по себе чётко представляли собой моё умение достигать цели. С ремешком, сдерживающим движенье, из кожаного замша, что придавали им какой-то дополнительной благородности, и каковыми я очень гордилась. И да, я от них в восторге.

Описываю это всё специально очень красочно, чтобы ты принял и осознал, отчего их потеря стала для меня такой болезненной.

Попрощавшись с мамой и Кирой в коридоре, я ринулась в класс, стремясь как можно сильнее натянуть маску безразличия, но улыбка сама по себе возвращалась на моё лицо. Я чувствовала это предвкушение от встречи с тобой и, мне казалось, что теперь я понимала, что ощущала Уля каждый раз, когда встречалась с кем-либо из нас.

До сих пор не знаю, как я зашла в класс, а не влетела, и как не набросилась на тебя с объятиями прежде, чем поняла, что что-то не так.

А на это потребовалось не так много времени.

Мои каблучки застучали по классу, пару знакомых лиц поздоровались со мной, я улыбнулась в ответ, гордо шагая по кабинету к своему месту, ожидая, что знакомый звонкий голосок вымолвит моё имя с характерным склонением. Но вот, моя новая сумочка уже лежит на моей парте, а зова нет.

Огорчённая я повернулась, глядя на твоё место, и заметила, как подле тебя столпилось большинство наших мальчиков, что-то бурно обсуждающих. Ты сидел на стуле, громко хохоча своим ненатуральным голоском от шутки одного из них, в совсем новом не симпатичном костюме и подстриженной причёской: сбритые вески и хохолок, словно отдельный от всей головы. Уже тогда, по твоему лицу, по твоей улыбке, я восприняла, что что-то не так, но, приняв привычные объятия от Ули и, убедившись, что твой зад не собирается подниматься с места, чтобы поздороваться с лучшей подругой, я сама побрела к толпе мальчиков, которые встретили меня комплиментами, ожидаемыми от тебя.

— Прекрасно выглядишь, Арьяна, — сказал кто-то из мальчишек.

— Спасибо, — произнесла я, встав прямо подле твоей парты и, поглядела чётко на тебя, пока ты смотрел точно не в мою сторону. — Герман!

Мой зов увенчался успехом. Пара голубых глаз, по которым я успела соскучиться, оглянулись на меня, рассматривая меня как-то безразлично и пусто. В них совсем не нашлось места знакомому, уже даже родному мне блеску.

Это грезилось ударом ножом.

Ожидая того, что сейчас ты поднимешься мне навстречу и крепко обнимешь, или, хотя бы, как-то пошутишь на треклятом английском, или, может, поспоришь со мной на то, что я пробегу в этих каблуках по школьной лестнице, я оказалась разочарована, так как твой наглый голосок не произнёс ничего из этого.

— Привет, — прошептал ты максимально холодно, тут же снова отвернувшись на одноклассников.

Это точно не то, что я ожидала.

— Арьяна, ты восхитительна! — одарил меня очередным комплиментом кто-то из стоящих подле ребят, в ответ на что я подарила ему свою счастливую улыбку.

В момент ты обернулся, вновь прошёлся по мне взглядом, якобы по какому-то товару, не человеку, а потом, не ответив ничего в своём характерном стиле «она восхитительна всегда» или «ещё чуть-чуть и будет как я», вновь показал мне свою безразличную мордашку.

Словно рыбка, я сжала рот, сгорая от возмущения, и вернулась обратно к своему месту, где приземлила свою пятую точку на соседней от Ули стул, размышляя о том, что со мной не так.

Постаравшись надеть на своё лицо максимальную маску безразличия, я замолкла. Но, судя по расспросам Ули, я качественно провалила эту миссию. Подруга поинтересовалась, что стряслось и, выдав ей характерное «ничего», я продолжила беспощадно пилить своим опечаленным взглядом стол.

Зашедшая в кабинет классная руководительница начала что-то объяснять про проход, где кто должен стоять и как идти, а я не слушала ничего. Мне казалось, а, впрочем, так и было, что от меня ускользает какая-то нить. Будто она беспощадно режется самым нещадным образом, а я ничего не могу с этим поделать.

В один момент, все просто поднялись со своих мест и направились к лестнице, с которой должны спускаться. Меня туда практически тащила рука Ули.

Да. Я была настолько разбита твоим скудным «привет».

Выстроившись мальчики в одну линию, девочки в другую чётко по алфавиту, преподавательница сказала, что мы должны выйти, держась за руки, словно детсадовцы на утреннике. Я взглядом пилила, нет, скорее ела ступеньки, пока, повернув голову в бок, не поняла, что моей парой стал ты. Ты даже на меня не смотрел, продолжая что-то обсуждать с мальчишками.

Заиграла мелодия. Все ребята приготовились, подав друг другу руки, и тут предо мной возникла твоя ладонь.

— Идём?

Моё запястье легло поверх твоего и, я уже заколебалась писать это, но даже этот жест с твоей стороны был ХОЛОДНЫМ и ЧУЖИМ.

Целиком, от начала и до конца, происходящее мне напоминало какую-то другую реальность. Там другой ты, без тупых шуточек и подколов, не спорящий со мной ни на что. Мне казалось нынешнее нереальным, и моя храбрость попросту испарилась, словно её никогда и не имелось.

Всего за несколько минут из моего лучшего друга ты превратился в незнакомца.

Быстрым шагом, под красивую музыку, мы преодолели лестничный пролёт, направляясь на школьную линейку, проходившую на улице. Там, расположившись в два ряда, нам предстояло простоять ещё показательный концерт. К счастью, мы очутились позади многих, что давало нам преимущество присесть на скамеечку или вообще свалить куда-нибудь за здание школы. Конечно же, ничего этого не произошло, когда явившаяся, не по нагоняю от завучей, а по зову сердца преподавательница, поставила всех обратно на места, сообщая, что стоит нам только сбежать, как в первый же день нас ждёт контрольная.

И, вот, согласись со мной сейчас, будь мы в такой же ситуации на год раньше, то мы обязательно разошлись с тобой в «спорим», совершая какие-либо безумные, но не опасные действия, находясь прямо посреди этой группы людей…

Но это был тот год, тот класс, и тот ты.

— Может, поспорим, — предложила я, стараясь улыбаться как можно более зазывающе.

— На что? — ответил ты, а потом добавил. — Сможешь ли ты одеться ещё сильнее непохожей на себя?

Грубо, гадко, злобно.

Тогда я чувствовала себя подавленной овечкой, которой ты очень начал нравиться, и которая ни слова не могла сказать, а теперь, когда я пишу эти письма, ты всё ещё мне нравишься, но я не в сумасшедшем бреду.

Поэтому odio, сученок.

— Что? — только выдавила из себя я.

— Или ты уже с кем-то поспорила, что будешь притворяться кем-то другим сегодня?

Ты помнишь, как я красочно описывала каблуки?

В эту секунду мне было не жалко их снять и втащить каблуком кому-то по его наглому личику.

— Я есть я, — сказала спокойно я, отвернувшись от тебя. — Сегодня, завтра, всегда.

— Непохоже, — хохотнул ты как-то ненатурально и.…Противно.

— Это ты сегодня, совсем не ты.

После этих слов я ожидала какой-то от тебя реакции и, даже думала, что сейчас ты поржёшь этим барским злобным хохотом, назовёшь меня дурой и ускользнёшь. Это вполне в духе нового тебя. Но случилось по-другому.

Не то, чтобы лучше, но не хуже точно.

— Не придумывай, Арьяна, — ты проговорил моё имя тяжело и запинаясь, словно говорить его какая-то мука. А ещё, я не зря написала его так. Чувствуешь, что тут не так? — Я такой же, как всегда.

— Ты всегда был злобным и наглым козлом?! — процедила яростно я, разбудив психованную меня.

— Да, наверное, да, — лишь согласился ты, вновь слепя дурацкой улыбкой и сверкая своими-не своими глазами.

Меня словно током било, от каждого тобою сказанного, даже лучше сказать выброшенного, слова. Эта ситуация доводила меня до истерического состояния.

Я видела здесь наш самый первый диалог, и тут, как и тогда, я очутилась на грани. Но, если тогда во мне играло безразличие и злоба на неизвестного, то сейчас я чувствовала, будто мне расколачивают душу и сердце.

— Нет, — выдавила я, стараясь как-то говорить сквозь комок обиды, застрявший в горле. — Ты не такой.

— Ты не знаешь меня! — практически прокричал ты и, верно, если бы музыки не существовало, толпа услыхала бы то, что ты мне так внезапно, безосновательно и беспричинно предъявил.

Это стало последней каплей, переполнившей моё терпение.

— Сейчас я и вправду думаю, что нет, — прошипела я, продвигаясь сквозь толпу наружу.

Я готова податься куда угодно, чтобы только не продолжать стоять подле тебя.

Выбравшись наружу, я тут же узрела маму, счастливо снимающую выступление первоклассников. Завидев меня, она подозвала к себе поближе, показывая на танцующую в первом ряду Киру. Не зря я её в течение недели вводила в школу пред работой.

Некоторое время мы молчали, любуясь концертом, пока мама не решилась заговорить.

— А ты что не с классом?

— Там очень душно, — начала оправдываться я.

— Твой облик всем понравился? Комплиментов много?

Много, но долгожданного нет.

— А где твой лучший друг? — внезапно задала она очередной вопрос, вглядываясь куда-то назад.

Словно злой волей судьбы, твои ноги тоже решили выбраться из оков толпы и именно в эту секунду, абсолютно не обращая на меня внимание, ты прошёл прямо, случайно очутившись в поле зрения моей родительницы.

— Герман, — позвала тебя мама, и ты повернулся.

Ощутив твоё присутствие совсем подле себя, я сжала ладони, почти что до крови кусая губу и царапая ногтями своё хрупкое запястье. Настолько сильно я ощущала раздражение от, в принципе, факта твоего существования.

— Да? — подошёл ты, натягивая вновь свою отвратную ненатуральную улыбку.

— Я — мама Арьяны, — поздоровалась она, указывая на телефон. — Может, сфотографировать вас вместе?

— Думаю, не стоит, — начала отнекиваться я, понимая, что сейчас не хочу даже прикасаться к тебе.

— Почему нет?

С этими словами ты подошёл вплотную ко мне и, обняв за талию, прижал к себе. Поправив хохолок и не улыбнувшись, а скорее оскалив зубы, ты приготовился к съёмке. Я мягко положила ладонь на твоё плечо и, чувствуя, как одновременно и гневаюсь, и чувствую наслаждение от простого секундного прикосновения, выдавила из себя скромную улыбку.

Раз. Два. Птичка.

Хороший момент.

А теперь неожиданность — он имел запах сигарет.

— От тебя воняет куревом, — прошептала я, слегка повернувшись к тебе, пока мама делала очередное фото.

В этих каблуках мой рост как раз делал нас близко друг к другу, и губы расположись почти на уровне твоих ушей, сумев идеально сказать замечание прямо в них.

— С пацанами был, — коротко оправдался ты, взяв меня под вторую руку и, прижав её к своему сердцу.

По крайней мере к месту, где оно должно быть.

— Ты же не куришь…

Не куришь, ничего не принимаешь, а ещё в обещаниях что-то было о том, что ничего криминального и никакого секса без презервативов.

Но, зачем забегать вперёд за спойлерами?

— Это всего лишь вейп, — ты вновь не стал добавлять моего имени к месту, где оно явно должно стоять. Вместо этого ты просто набрал в лёгкие больше воздуха. — Выключи режим мамочки.

В это же мгновенье, словно по инерции, я отстранилась от тебя, как ударом об бойцовскую перчатку раненная, а мама воскликнула «всё», тем самым позволив нам вернуться на свои места.

Ты ринулся вперёд, явно предпринимая попытку сбежать от меня, но я, нагнав тебя уже подле нашего класса, схватила за руку и потянула на себя.

— Что за фигня?! — гневно выдавила я.

Внутри меня творилось невесть что. Там поднялся губительный ураган, при этом медленный и такой аккуратный, старающийся сохранить и не разрушить то, что мы так бережно выстраивали годами и то, что так бестактно превращалось в пыль.

Пофиг на надежды, пофиг на воображение, пофиг на всё, что хотелось, но не получилось.

Мне не плевать на то, что пред о мной стоял мой лучший друг, которого я просто не видела внутри тебя.

— Ты о чём?

— Правда не понимаешь?! — истерично начала тараторить я. — Ты игнорируешь мои сообщения, а, если читаешь, то отвечаешь на наплевать! Не подходишь ко мне, не разговариваешь без надобности! Обвиняешь меня в том, в чём глупо меня обвинять! — выдохнув и сдерживая себя из последних сил, я договорила. — Что это?!

— Я не игнорирую тебя, — начал оправдываться ты.

— Не читать сообщения, когда ты весь день в онлайн! — тут же предъявила я. — Это разве не игнор?!

— Были дела поважнее.

Ой. А вот тут спичка, горевшая внутри меня как… Подожгла другие спички вместе с коробком и остальным складом, в котором они располагались!

— А раньше не было, — прошептала я.

Ты игриво поправил чёлку, но это не выглядело мило и прелестно, как раньше. Это смотрелось по-актёрски наигранно и противно.

— Жизнь меняется и что-то становится неважным, — спокойно произнёс ты, намекая, где теперь моё место.

Подожди немного, сейчас ты вспомнишь, что не только намекнул, но и чуть ли не пальцем ткнул туда, где я теперь располагаюсь на лестнице твоего мировоззрения.

— Это ты сейчас намекаешь, что я теперь неважна?

— Есть вещи гораздо важнее тебя и нашей дружбы, — последнее слово ты из себя вновь выдавил, будто оно, как и моё имя, доставляло тебе дикую боль.

Моя гордость заигралась, заставляя задать желанный вопрос.

— А насколько я далеко теперь в списке неважных вещей?

С секунду ты думал над ответом, а потом произнёс:

— Скажем так, надеюсь, что твоё глупое «спорим» я буду в этом говорить также часто, как петь гимн Франции.

Кряк. Сердечко треснуло.

— Отчего такая ненависть? — процедила я, словно предрекая, что это чуть ли не последняя беседа в этом году.

— Это не ненависть, Арьяна, — и вновь выдох на имени. — Просто пересмотр приоритетов.

— Почему-то раньше из-за таких пересмотров ты не выпирал меня из жизни, словно котёнка прокажённого! — воскликнула я на последнем издыхании.

Парочку людей из нашего класса обернулись, но я наплевала на эти удивлённые и вопросительные взгляды.

— Диалог окончен, — выдал ты, отвернувшись и направившись прочь.

Но я совсем не собиралась так просто отступать.

— Диалог закончится тогда, когда мы оба с этим согласимся!

Мой грозный крик миновал без ответов тебя, но заставил оглянуться почти весь наш класс. Два самых лучших друга, неразлучный дуэт, ссорились в клочья прямо на их глазах. Я устремилась за тобой, то и дело спотыкаясь об кривой асфальт. Ты ни на секунду не останавливался, продолжая свой шаг и молча, пока я требовала тебя остановиться.

И тут… Как без этого? Я упала.

Снова произошло дежавю.

Нет, это не было столь же резко и больно, но это вновь подле тебя и из-за тебя. В этот раз никто не подбежал ко мне, никто не шептал что-то на ушко, и никто не переживал за меня больше, чем за свою испачканную футболку. Не имелось этого помутнения рассудка, пребывая в каком, ощущая тягостную атакующую тебя боль и сковывающее бессилие, ты промышляешь о том, что надобно сказать что-то ободряющее, потому что за тебя ужасно беспокоятся.

Тогда, я прошла сквозь туманы, чтобы уведомить тебя, что я не мертва.

Сейчас же я в этой дымке погрязла.

Сидя на коленях, обратившихся в кровавое мяско, мне казалось, что я стучусь в какую-то небесную канцелярию, требуя возвращения в тот момент и того самого Германа на месте моего друга. Я была готова пережить месяцы восстановления заново, снова дышать отвратительным ароматом больничной палаты, снова учиться управляться лишь одной ногой и одной рукой, только при условии, что подле меня снова от начала и до конца будет сидеть твоя гадкая душонка.

И, клянусь, всё то время, пока меня на скамейку сажала Уля, пока девчонки салфетками вытирали мои коленки, пока все наконец не поняли, что проблема в отлетевшем на моих новых туфлях ремешке, который и привёл к падению, сумевшему разломать мою обувь буквально на части, я просто проигрывала в голове воспоминания.

С левого виска что-то пульсировало. Я представляла, как я стучусь, и стучусь, и стучусь в дверь спортивного зала, где развешаны стопки наших фотографий. Что там пахнет дешёвой колой, что там играет старые знакомые мелодии, что там кто-то без остановки смотрит «Спанч Боба». И я стучала в ту дверь и просила меня впустить туда, обратно. Обратно в крепкую и прекрасную дружбу.

Но от двери пришлось отойти. Ты меня от неё откинул.

А на просьбы, даже мольбы к богу о старом Германе я получила нового тебя. Подобная версия очутилась пред о мной и без всякого волнения, заинтересованности, будто ему, в целом, плевать, расквасила я ногу или переломала весь скелет, спросил, как я.

— Нормально для человека, которому сказали, что он — что-то неважное, — процедила сквозь зубы я.

— Я заплачу за туфли, — лишь кротко проговорил ты. — Не беспокойся.

Мне требовалось съязвить. Хотелось буркнуть что-то злобное и больное, даже больше ядовитое. Оно так и ютилось на кончике моего язычка, сгорая от желания стать выговоренным, но я сдержалась и лишь натянуто улыбнулась.

— Спасибо, не надо, — отклеив от коленей салфетки и сняв вторую туфлю, я поднялась с места.

Прямо пяточками на грязный асфальт.

— Надо, — кротко ответил ты даже, не помогая мне встать.

Надо много кое-что другое, а совсем не заплатить за проклятые туфли. Подать руку, повести вперёд, как это делал обычно Герман, или вообще понести, схватив в охапку, словно крошечное дите.

Боже мой, чего только реальный Герман не делал!

— Туфли явно ситуацию лучше не сделают, — шептала я, чувствуя, как пряди моих волнистых черных локонов упали на глаза, но не вызывали во мне никакого чувства острой необходимости их поправить.

Смысл тогда потеряло всё.

— Я заплачу, и точка.

Тут проснулась настоящая Арьяна. Та самая буйная, злобная, гневная и требовательная девчонка, с кем ты познакомился четыре года назад.

Тогда она говорила именно с таким Германом, поэтому сейчас он будет болтать именно с такой Арьяной.

Скребя зубами, я подозвала к себе Улю и, протянув ей руку, намекнула, что хочу подняться наверх к нам в класс. Стоило только мне взять её за локоть, как я улыбнулась максимально устрашающе и наигранно.

— Приравняй их к чему-то неважному, как легко сумел поступить со мной, — гордо ответила я. — Ты не хочешь слышать это слово, а я скажу на зло: спорим, ты не сможешь просто так свести меня в ничто?!

С минуту ты стоял, скрестив руки на груди, а потом, не выдав никакой эмоции, попросту фыркнул.

— Ты строишь драму на пустом месте, не находишь?

Сердечко разбилось. Пара голубых глаз сверкнула, но это неправильный огонёк. Не дружелюбный и милый, а злобный и дикий.

У меня поразительная память, что тебе уже понятно, учитывая то, что я пишу вот уже тринадцатую запятую по годам, что ты, вероятно, и не помнил, а тогда, мне хотелось поступить максимально подобно тебе.

Станцевать чечётку прямо на том, что мы вместе пережили.

— Если ты хочешь, чтобы я ушла, то я уйду, — выдавила я фразу, который ты одарил меня, когда я накричала на тебя в спортзале.

После этого, взяв свои новые уже испорченные каблуки в одну руку, а ладонь Ули в другую, я сделала шаг от тебя.

Таким комплектом я гордо прошла мимо тебя с высоко поднятой головой.

— Дай догадаюсь, — услышала я голос в спину, — Сейчас ты шепнёшь Odio.

Ради такого я готова обернуться.

— Это уже далеко не Odio, это Eu odeio com todo meu coração e alma o que pareço amar[36], — прокричала я, и, решив, что больше ни за что не посмотрю на тебя, спешно поплелась в класс.

Там, переодевшись в забытые с прошлой весны кроссовки, я схватила сумку и побежала домой, желая уткнуться носом в подушку и рыдать. Конечно же, прежде мне пришлось пройти через кучу вопросов о моем самочувствии от Ули, безумно за меня беспокоящейся и совсем ничего не понимающей.

Ну, а я ничего не могла ей объяснить, ибо сама совсем ничего не осознавала.

Быстрым шагом миновав наш класс, я остановилась лишь на секунду, чтобы ещё раз посмотреть на тебя и убедиться, что это совсем не тот Герман, кто всего месяц назад меня обнимал, сдерживая от падения, боясь, что я поранюсь, столкнувшись с мягким песком.

Подле своего подъезда, не сдержавшись, я забежала в магазин и купила дешёвой колы и Кириешки.

Наш вечный набор.

Дома, пока не возвратились мама и Кира, я переоделась в старую кофту, сделала свой любимый пучок, не собираемый уже очень давно, врубила на твоём планшете старые серии Губки Боба, а на телефоне нашу беседу, которую начала судорожно, запыхаясь перечитывать снова и снова. В тот момент я не могла отделаться от мысли, что я сейчас я хороню старого тебя и наши годы чудной дружбы.

Ближе к вечеру, когда семья вернулась из гостей, пришло сообщение от тебя, которое я восприняла чуть ли не как второе сошествие Иисуса. Лишь короткий вопрос: «Какой у тебя размер?». Я сгорала от желания написать что-нибудь матное и проклинающее, но, та часть души, что сегодня перетерпела разбитое сердце, просто не сумела выдать что-то колкое. Она лишь выдавила нормальный ответ и, обняв подушку, предполагая рыдания, включила грустные мелодии.

Увы, но заплакать я так и не смогла. Лишь выйти куда-то в абстракцию, где всё как прежде и прекрасно. То сообщение было чуть ли не единственным в том сентябре. Туфли ты мне подарил, но одену я их завтра только в первый раз.

И я до сих пор не могу убедить саму себя, что эта холодная обувь — последнее, что отдала мне твоя рука.

Запятая 14

— Я его ненавижу, — процедила я сквозь зубы, когда увидела распечатанной в своей комнате фотографию с 1 сентября, сделанную мамой.

Как назло, все прошлые кадры созданные не по-моему желанию, но в счастливые моменты, когда наши отношения отличались великолепной простотой и весёлостью, мама не видела и не печатала, а именно эту, с совсем ненастоящим тобой, она решила снять с электронного носителя.

Взяв бумагу в руки, я боролась с диким желанием разорвать её в клочья.

Октябрь. День, когда ты впервые назвал меня дурой за неверный ответ у доски.

Повторения подобного мгновения потом не сосчитаешь, но этот я запомнила очень чётко. А ещё лучше запомнила подобную же ситуацию, но произошедшую через неделю, когда, выйдя к доске по русскому языку со своим сочинением, ты вновь начал шептать комплименты и громко смеяться.

Вначале, я старательно делала вид, что не слышу, а потом, взбесившись, произнесла:

— Я не мешаю вам, Герман?

Ты обернулся и, судя по всему, удивившись, что я хоть как-то отреагировала, невзирая на стоящего подле преподавателя, решил ответить.

— Нет, я внимательно слушаю твоё сочинение, Арьяна, — процедил ты и нагло усмехнулся.

С некоторых пор я терпеть не могла твою улыбку, но, услышав подобный ответ, я уверовала, что ты и вправду прекратишь, поэтому, прильнув вновь к тетради, продолжила чтение.

И шло оно мирно всего одно предложение, пока твой длинный язычок вновь не развязался и не начал выпускать злобные комментарии.

Тут, уже перейдя рамку терпения, что-то проговорила учительница, но, её речь, как и моя, оказалась не столь проникновенной, чтобы вас заткнуть. Оттого, решив действовать старыми методами, я схватилась за тряпку, пользуемую для мытья доски, и, постаравшись максимально хорошо прицелиться, кинула её в твою сторону.

Конечно же, она попала прямо тебе на новый костюм, и получение какой-либо реакции стало попросту неизбежно.

— Сбрендила?! — злобно выкрикнул ты.

Я даже не могла придумать остроумный ответ, потому что в это мгновенье была попросту не в состоянии скрыть свою счастливую победную улыбку. Но и ты явно не собирался принимать такой позор поэтому, невзирая на ругань преподавателя, кинул её мне в ответ, и, конечно же, промазал.

— Герман! Арьяна! Оба успокоились!

Разыгравшись, я взяла вторую тряпку и вновь кинула в тебя, от которой ты, благополучно, сумел увернуться.

В эту секунду ты хохотнул, и я, вспоминая это лишь сейчас, понимаю, что это не злобный, гадкий и противный смех нового тебя, а старый душевный хохот моего лучшего друга.

Тряпка снова полетела в меня, и попала мне на новую юбку, отчего я мгновенно нервно хохотнула.

— Успокоились! — закричала преподавательница, то и дело поворачиваясь к камере слежения за классом.

Больше всего её пугало, что происходящий бардак увидят директор или завучи, которые регулярно проверяли видео.

Когда я отчистила юбку, оставаясь стоять со своей тетрадкой подле доски, а ты уже успел усесться на своё место, продолжая пилить меня злобным взглядом, учительница внезапно предложила довольно странный, непонятный мне до сих пор и сильно подставляющий её же план.

— Герман, — позвала она тебя, — Выйди сюда, прочти своё сочинение, чтобы мы поняли, насколько твоё лучше, и меньше заслуживает хохота, чем Арьянино.

Ядовитые голубые зрачки пилили меня, когда ты, взяв свою тетрадочку за корешок, выбрался и, встав подле, начал зачитывать хорошо написанные строчки.

Честно говоря, за два прошедших месяца, ты ни разу не стоял так близко ко мне, и, пока ты читал текст, который, конечно же, считался куда лучше моего, я не собиралась просто так, даже несмотря на то, что у меня в сочинении действительно имеется к чему придраться, оставлять тебя с мнением, что ты в чём-то меня превосходишь.

Пока ты дочитывал работу, я медленно и незаметно для всех, кроме поражённой Ули, подобралась к тумбочке, где лежали мелки и, окунув ладонь в пыль, что осыпалась от доски, вернулась на своё место, одарив тебя скромной улыбочкой.

— Очень хорошее сочинение, — наконец ожидаемо похвалила тебя учительница. — Ты большой молодец, Герман!

— Спасибо, — ответил ты, слепя весь класс своей улыбкой- оскалом.

— Да, — прошептала я, сильно ударив тебя по плечу испачканной рукой. — Молодец, Герман!

И вновь, всего лишь одного короткого взгляда на мою победоносную улыбку, тебе хватило, чтобы понять всё.

— Какая же ты, всё-таки, свинья, Арьяна, — выдавил ты, схватив валяющуюся тряпку и, ударив ею меня.

— А, — только и смогла ойкнуть я, прежде чем, взяв в пальчики один из мелков, кинула им в тебя.

В эту секунду началась самая настоящая бойня между мной и тобой. Одноклассникам повезло, когда я, тоже вооружившись тряпкой, начала драться ей, словно нунчаками, они уже успели все спрятаться под парты или и вовсе сбежать из кабинета. Пацаны начали снимать это представление, а преподавательница, в начале требовала, что мы остановились, а потом прижалась к стене, боясь, что и её тоже настигнут наши пули, в роли которых выступали новые мелки.

— Придурок! — крикнула я, кинув в тебя очередной кусочек мела, уже валяющийся на полу.

— Истеричка! — выдал ты в ответ, ударив меня тряпкой по плечу.

Когда я, кинув розовый мел и попав тебе в волосы, посмеялась над тем, как ты, поправляя хохолок размазал пылинки, и тем самым окрасил его в этот цвет, выдала: «Теперь он точно петушиный», — а после получила новый удар, только уже по коленке, я на секунду заметила блеск в твоих глазах.

Может, это был не блеск, а всего лишь малюсенький проблеск. Но, что важно — это знакомый проблеск и самая настоящая, очень старая и знакомая улыбка.

— Самовлюблённый эгоист, — пропищала я, ударяя тебя одновременно по двум рукам.

— Зазнайка, — обозвал ты меня в ответ, кинув очередной мелок.

Но в одно мгновенье, я потеряла своё оружие, и, стараясь спастись бегством и отделаться от тебя остатками, попалась в ловушку, когда, ты, перехватив меня за бок одним из бойцовским приёмов, ловко развернул к себе, воспользовавшись нечестным способом. Рукой ты завернул мой локоть за спину, принудив обездвижиться и выгнуться в спине, чуть ли не вставая на цыпочки, а вторая ладонь устроилась на моей мордашке, пальцем потирая висок, что слегка побаливал. Чуть позже я узнаю, что там появился синяк от столкновения головушки с мелом. Моя грудь впечаталась в твоё тело, так сильно, что, кажется, бит твоего сердца стуканул в меня. От такого стало тяжело дышать.

— Так не честно! — пропищала я, пытаясь выбраться.

— Зато эффективно, — ответил, хохоча, ты.

Мне, честно, даже бороться не хотелось, потому что уже тогда я поняла, что сумела пробудить старого тебя и самое меньшее из всего, что мне сейчас хотелось, это вновь тебя терять.

А ещё мне было жарко. Просто от этих мягких прикосновений и доброго заботливого, почти забытого, взгляда. Мне казалось, что ещё немного, и я сгорю вовсе.

— Твоя победа, — процедила сквозь зубы я, стараясь не выдавать насколько же сильно я счастлива.

— Быстро сдаёшься, Арьяша, — шептал ты, и я, невольно, улыбнулась.

После этих слов я убеждена, что победа точно за мной.

— Odio, — статично выдала я, ожидая от тебя ответа.

Но вместо этого ты лишь отпустил руки и, мгновенно убрав с лица какую-либо улыбку, отодвинулся. Сколь бы драматично это не звучало, но это моё письмо, и здесь мои впечатления, оттого и говорить я могу всё, что хочу: мне резко стало холодно.

Мигом, как коршуны в кабинет влетели завучи, которые, увидев созданный нами беспорядок, покраснели, превратившись в три злобных и разгневанных помидора.

— Вы! — произнесла самая главная из них, указывая на нас с тобой. — В кабинет директора!

Итог: камеры кто-то смотрел.

Мы спешно побрели следом за разозлёнными преподавателями, в то время как наш испуганный и нервный класс покидал свои убежища, наблюдая за тем, как нас уводят.

Пока мы шли по коридорам, я всё ещё пребывала в том кабинете и кидалась в тебя всем, что попадалось мне под руки. Меня совсем не волновало, что подобное совершено, потому что это самое яркое воспоминание о тебе за прошедшие месяцы учёбы. Шёпотом позвав тебя по имени, я попыталась одной улыбкой объяснить, что выговор директора, если таковой будет, — не проблема. Но ты, не обратив никакого внимания на мои эмоции, продолжал идти, пялясь исключительно в пол.

Старый ты потерялся.

Когда мы забрели в кабинет директора, нас уже ждал он собственной персоной, злобный и гневный, собирающейся явно задать нам не слабую порку. Там располагалось два стула, но он не предложил нам присесть, видимо, считая, что мы недостойны такого, после проделанного. Следом влетел весь состав завучей, и наша классная руководительница, также испачканная в меле. На лицах судей красовались серьёзные мины, но самое болезненное лицо было у тебя. Будто бы ещё немного, и тебя поведут на смертную казнь, не меньше.

— И что это?! — спросил директор, указывая на экран своего компьютера.

На нём располагалось видео нашего действия.

По крайней мере, я так решила. Экран повернут к нему, а не к нам.

— Мы немного разыгрались, — выдавил из себя ты, пока я наблюдала за тем, как твои сильные плечи нервно дрожат, а руки сжимаются в кулаки.

Понятно, почему ты решился отвечать на данный вопрос. Я являлась мышкой, малоизвестной и малознакомой, а ты героем школы. Я думала, что они смягчатся мгновенно.

Но их лица наоборот стали куда серьёзнее и яростнее, а наша классная выдохнула и пропищала что-то на типе «О Боже».

— Разыгрался, — повторил директор, наклонившись ближе к нам в сторону. — Тебе прошлых игр мало?

— Это начала я, он ни при чём! — кинулась на рожон я.

— Или тебе кажется, что произошедшее ранее забавно?! — гневно продолжил он, даже не обратив никакого внимания на мои слова.

Я ничего не понимала.

— Не думаю, что броски мелом имеют что-то общее с прошлой… Игрой.

Эта пауза чудилась максимально тяжёлой для тебя. Я видела, как на секунду замерла твоя грудная клетка, словно тяжелейшим испытанием считается дать тому действию такое название.

— К тебе итак повышенное внимание! — яростно накинулась главная из завучей. — А ты ещё дела творишь!

— Виновата я! Я всё начала!

Меня вновь просто не заметили. Только тогда, до меня дошло, что, по факту, привели ругать сюда только тебя. Они не видели меня, я им не нужна. Это похоже на специальный сбор, когда пришли только для обвинений, в том, что ты не хотел вспоминать. Все стоящие в этой комнате знали что-то, чего не знала я.

И именно это они и обсуждали прямо на моих глазах, продолжая словно рубить тебя топором на маленькие кусочки.

— Мне много раз извиняться за то?! — внезапно вскрикнул ты. — Я устал повторять!

— Понадобится, повторишь ещё, — процедила вторая завуч.

Отчего-то я не чувствовала никакого напряжения. Да, тебя в чём-то сильно обвиняли, но я считала, что это какая-то мелкая и неважная провинность, и я так думала ровно до момента, пока директор не задал тебе вопрос:

— Твои родители нашли нового адвоката?

Чего блин?!

— Нашли в Москве, — прошептал ты.

И в это мгновенье, все наконец увидели меня и, заметив мой шок на лице, поспешили выкинуть меня из кабинета. Классная схватила меня за руку и выволокла из кабинета, словно какой-то кусок мяса, а не живого человека. Через порог меня буквально перекинули, и последнее, что я увидела — твои глаза.

Они не блестели, но это точно твои глаза.

— Какого чёрта?! — задалась вопросом я, когда она, захлопнув за нами дверь, расцепила свою ладонь, и отпустила меня.

— Ты ничего не слышала и ничего не видела! — приказала она.

— Я ничего не поняла! — выдала я, будто пытаясь хоть чуть-чуть успокоить преподавателя.

На самом деле, меньшее, из всего, что я сейчас испытывала, это волнение за кого-то другого, кроме тебя.

Даже моё возникшие синяки на физиономии тревожили меня слабо.

— Что произошло с Германом?! — задала вопрос я.

— Это тебя не касается!

Я почувствовала, как мои скулы медленно напрягаются, и лицо вновь становится идеально квадратным.

— Он — мой лучший друг!

В ответ, наша учительница лишь нервно хохотнула, приклонив голову пред прошедшим мимо коллегами, и вновь наигранно, подобно тебе, улыбнулась.

— Лучшие друзья не ругаются матом, ни ржут над друг другом и не кидаются мелом! — проговорила она на одном дыхании.

Поразительно, но в свои сорок лет она была подозрительно узко мыслящей женщиной.

— Видимо, у вас никогда не было лучшего друга, — истерично прошептала я, усмехаясь.

— А ты уверенна, что он у тебя был?

После этих слов, весь азарт, хоть какое-то счастье и царившее во мне веселье мгновенно испарились. Бытующий внутри ураган волнения за тебя резко сошёл на нет.

Волнуются за друзей, а мне сейчас пытаются доказать, что у меня его никогда не было.

— Пошла в класс, — приказала она, указав пальцем в сторону и я, опрокинув голову вниз, повиновалась.

Добравшись до кабинета, мне в руки всучили мой рюкзак, белую от мела тетрадь и телефон, который оставался на парте в момент, когда началась драка.

Помнится, я написала тебе сообщение в стиле: «Ничего не хочешь объяснить?», но ответа так и не пришло. Зато в тот же вечер в друзья ко мне добавился весьма неожиданный человек. Столь шокирующий для меня, что для убеждения себя в её реальности, мне пришлось согласиться на встречу, ибо иначе я верить в происходящее совсем не собиралась.

***

Красиво уложенные локоны, идеальная осанка, шикарное пальто и платье. Выглядеть, как моя ровесница Миле явно крайне неинтересно. Куда больше она хотела казаться кем-то более взрослым и гордым, нежели бедным, не знающим ничего о чести восемнадцатилетним подростком. Её идеальный маникюр заметен издалека, и ещё куда больше меня удивляло то, как её ручки распахнулись, предлагая мне объятия. Отказывать неприлично, поэтому я подобралась к ней и обвила её пальчиками в ответ.

Наша встреча состоялась в торговом центре. Мы прогуливались по торговым рядам, разговаривали о жизни, о школе, об уроках, о семье. О том, о чём обычно говорят подружки или попросту давние хорошие знакомые.

И это казалось удивительным, учитывая нашу последнюю с ней беседу. Моя голова мгновенно нашла разумное, насколько это возможно, объяснение: небесная канцелярия решила немного поиграть со мной. Тогда у меня была ненормальная Мила и нормальный Герман, а теперь всё наоборот.

Добро пожаловать в Зазеркалье.

— В гимназии чудесно, она прекрасна, — произнесла она, когда мы уселись на одну из скамеек. — Очень сильная подготовка к экзаменам, я безумно рада.

— Как у вас с Германом? — выдавила из себя я, весь вечер очень боясь задавать этот вопрос.

Вначале Мила молчала, смотря куда угодно, но только не на меня, потом, она резко, вдохнув в лёгкие воздух, заговорила своим нежным и спокойным голоском:

— Мы расстались, но общаемся, как друзья.

У меня нет и этого.

— А у вас?

Её вопрос показался мне максимально странным, словно она и вправду ожидала, что я начну рассказывать что-то максимально эпичное. Это видно по её глазам, ожидающим шикарной и воодушевляющей истории. Но в ответ, я лишь громко чмокнула губами.

— Мы не общаемся, — прошептала я.

Клянусь, я слышала, как вместе с этой фразой разбивается на осколки моё сердце.

Но, хей, я ещё не знала, что такое разбитое сердце. Нас оно ждёт впереди.

— Почему так? — удивлённо спросила она.

— Я не знаю, — с трудом вымолвила я.

Я. Не. Знаю.

С той прогулки мы достаточно хорошо начали общаться с Милой. Я потеряла лучшего друга, но заново обрела лучшую подругу. Она активно мне помогала с экзаменами, подтягивала по непонятным темам и учила писать сочинения по русскому.

Кстати о нём, по совпадению (небесная канцелярия издевается и угорает), мы вышли в туалет в один момент, и, проходя мимо друг друга в коридоре, ты одарил меня скромной улыбкой, в своём добром старом стиле. И, товарищи, это было единственным взаимодействием за декабрь.

Тут где-то должен стоять мем, который в письмо не вставишь, так что, без смешных видео.

После мы собирались у моей дорогой подруженьки дома и, под знакомую музыку и в старой неизменной обстановке, делали уроки.

Как-то раз я спросила у неё, что же такого произошло, что на бывшую звезду школы злятся все преподаватели, словно он, минимально, убил человека.

В эту секунду твоя бывшая девушка как раз пила водичку и мгновенно же подавилась. Нет, конечно, она не думала, что ты мне рассказал, но факт того, что я буквально сравнила с таким идеальным попаданием, попросту сломал бедную девчонку. Она не выдала тебя тогда, и ещё долго на самом деле не выдаст.

Но зато она дала мне информацию кое о чем другом.

— Университет в Португалии? — удивлённо спросила я, когда она указала мне на сайт.

— Да! — радостно завизжала она, показывая мне все данные. — Всё, что тебе нужно, это пройти тест на знание языка, а дальше, по этой программе, тебе будут помогать во всем!

— План отвратительный, — прошептала я, даже до этого, не размышляя про учёбу за границей.

— Ты знаешь язык в совершенстве! — начала убеждать меня Мила. — Найдёшь там подработку, они, кстати, и с этим помогают! Комнату в общежитие они выдают и университет тоже находят! Ты в шоколаде!

— А ещё это — Португалия.

Я никогда раннее даже не размышляла о том, что у меня есть хоть какой-то шанс улететь в страну своей мечты. Но тут же, практически секундно, первое, о чём я подумала, это про мамину реакцию. Ради этого флага её когда-то бросил папа, и теперь я собиралась поступить также.

— Рискованно и нереально, — выговорила я, поднявшись со стула.

— Реально! — не остановилась Мила. — Я так учу немецкий!

— Но Португалия — это не наш маленький городок! — закричала я, слыша, как кто-то шепчет мне советы на этом языке в моей голове. — Я всегда думала, что я буду учиться где-то здесь, или, на крайний случай, в больших городах подле! — я нервно дышала. — Я там никого не знаю!

— Там твой папа!

— Нет!

Это был не писк, не крик и даже не выдох. Громкий адский стон.

— У тебя есть номер? — спросила вновь моя лучшая подруга.

— Нет!

— Значит, есть, — тут же догадалась она.

Да, номер действительно имелся. Но только я никогда на него не звонила. Изредка, с него приходили сообщение о том, что маме перечислены алименты, и то их было куда меньше, чем этого действительно требовалось, но они приходили. И, честно, меньше всего на этой планете мне хотелось обращаться к нему за поддержкой.

— Позвони! Может, он предложит помощь, — посоветовала Мила, а я лишь обречённо уселась на стул.

Нет.

Я могла зайти в горящий дом, могла спрыгнуть с девятого этажа, могла на спор подобраться к тебе и поцеловать.

Но взять телефон и набрать отцу мне казалось равным совершить что-то кощунственное.

Я не видела в нём папу. Уже давно нет.

Лишь причину, почему я без остатка влюблена в далёкую страну.

Спойлер: я так и не позвоню по этому номеру, хоть и действительно наберу его и попытаюсь нажать кнопку звонка. Но, в последний момент, я, стоя подле зеркала и любуясь собственным отражением, этими очерченными предельно чётко самой природой скулами и темными, почти что черными глазами, темной кожей и густыми бровями, вьющимися растрёпанными локонами и слегка пухленькими губами, я сброшу сотворённый только что вызов.

Папа дал мне всё, что мог. Свою внешность, свой любимый язык, свою страсть. Он же, будучи в отдалении, где-то далеко, дал мне стойкость характера и силу. За последнее сказать спасибо, нельзя, потому что будь он рядом, я бы приобрела её как-нибудь по-другому.

Но, факт, остаётся фактом: папа дал мне всё, что должен был дать, и более я никогда в его помощи не нуждалась. Я сама, за пару с Милой, ездила в этот Московский центр сдавать тест с носителями и, получив чуть ли не лучший результат, лично обговаривала с представителем выбор университета и жилье.

Всё это, сделано уже в том самом декабре и уже тогда это поездка стала главной и обязательной.

Теперь ты знаешь, куда я уеду завтра навсегда.

Но это же ещё не конец этой запятой.

***

Второго января, после бурного разговора с мамой о моем будущем, я выбежала на улицу, с целью попросту подышать холодным мёрзлым воздухом. Нет, она не кричала и не плакала, но начала очень много говорить об опасности и о одиночестве, что ожидало меня за границей. Она банально максимально сильно боялась предстоящего будущего, но я успокоила её тем, что вполне возможно, моё ЕГЭ будет недостаточно хорошим, чтобы меня взяли по этой программе, но это не сделало ситуацию легче. Её истерика дошла до каких-то неведомых форматов, что она, с целью успокоения успокоиться, решила закидаться снотворного. Именно после этого я, укрыв её тёплым одеялом, побрела гулять январским праздничным утром по пустым и покинутым новогодним улицам.

В момент наивысшего расстройства меня всегда тянуло к твоему дому. Это не умышленная ходьба ног, а просто неконтролируемое влечение. Тело, видимо, чувствовало больше, чем обиженный на тебя рассудок, и оно по-прежнему оставалось убеждено, что в пределах знакомых территорий обитает лишь только счастье.

Мешать ему я не могла, да и, в принципе, не собиралась. Я вообще не понимала, как оказалась на знакомых тропках, утопая в своих проблемах. Размышляя о Португалии, о своём любимом городе и о языке, я сама не заметила, как дошла до забора, окружающего твой двор.

Увидев его, мгновенно проснулась эта неприязнь, сопровождающая твой образ последние месяцы, но и одновременно тут же сердце застучало быстрее. Эти ощущения тепла, любви к старым делам и годам дружбы, и эта внезапная симпатия, которую ты с преспокойной душой сжирал без остатка, заполоняли меня, старательно стараясь изгнать всякое негативное отношение.

Наверное, уснув где-то в этих секундах, я упустила самый главный момент — то мгновенье, когда чуть ли не мне в ухо прозвучал знакомый собачий лай.

Я даже развернуться не успела до конца, как у меня средь ног запутался пушистый, радостно виляющий хвостом пёс, чью пушистую коричневую мордочку я видела уже множество раз, и по которой успела соскучиться столь же сильно, сколь и бы по настоящей улыбке его хозяина.

Не сдержав равновесие, я рухнула на сугроб, борясь с чьими-то счастливыми прыжками подле меня.

— И я рада видеть тебя, Мик, — кричала я, пытаясь руками прогнать его от себя, но он явно не собирался убегать.

— Мик, — позвал его ты, указав на палку в своих руках, — Апорт!

Тут же пёс полетел следом за своей игрушкой, совсем позабыв о старом друге, оставленном в снегу. Зато кое-кто другой, да, гадёныш, я о тебе, кто старательно игнорировал меня долгое время, наконец обратил внимание на валяющееся тело.

— Неожиданная встреча, — произнёс ты, протянув мне руку.

— А то, — выдавила из себя, отказавшись от твоей ладони и вставая самостоятельно.

Поднявшись, я начала активно отряхивать свою куртку. В эту секунду, к нам прибежал счастливейший Мик, с найденной палкой. Он радостно вертелся и улыбался, насколько это способны делать собаки. Тот наклонил голову влево, приветствуя меня. Этому трюку мы научили его, когда он ещё был маленьким.

— Ещё раз? Ещё раз? — игриво болтал ты с ним, будто порезы на сердце оставляя лишь своей интонацией. — Апорт!

— Вау, а ты ещё бываешь таким, — не сдержавшись, сказала я.

— Каким таким?

— Настоящим собой.

Я поняла: это был не другой ты. Только лишь маска. Даже, скорее, не маска, а целый сценический костюм, который порой ты снимал, забывая о чём-то или, может, о ком-то. Иногда сквозь него, это многочисленные тряпки, делающие тебя злодеем моей истории, проявлялось то, что я в тебе любила до судорожного пересмотра старых фото, до вздохов при пересмотре старых любимых мультфильмах, до всхлипов при чтении старых сообщений, а потом возвращалось то, что я ненавидела и не переносила.

Всё то, что запечатлено на снимке с этого первого сентября.

— Арьяна… — назвал меня ты не моим именем.

— Скажешь, что ты всё тот же, — врежу.

После моих слов, мы медленно побрели вперёд, абсолютно не смотря друг на друга, но угроза заставила тебе слегка расхохотаться.

— Борцу с золотыми медалями? — игриво спросил ты.

— С локтя и по колокольчикам, — гневно пригрозила я, даже не стараясь улыбаться.

— Верю, — прошептал ты, погладив вновь прибежавшего Мика за ушком и кинув ему палку опять.

Мы шли в молчании, но вместе, и я всё думала, стоит ли говорить о чём-то или, может, попросту попытаться тихо сбежать. За эти полгода молчания ты стал мне чужим человеком. Блеклым незнакомцем, характеристику которому можно дать лишь по его внешности. Но, в то же время, идя с хохочущим тобой тогда, с пацаном, играющим с Миком и радостно шутящим, я просто оказалась не в состоянии разрушать это хрупкое мгновенье. Мерещилось, что эту секунду вообще нужно превращать в тот самый стеклянный шар, где катается снег, и дорожить им, как зеницей ока.

Спустя какое-то время, мои руки начали потрясываться. Всё-таки, выскочила я на улицу без перчаток и совсем налегке.

— Держи, — ты протянул мне свои варежки и улыбнулся.

— Спасибо, не надо, — процедила я, положив руки в карманы.

— Арьяна, я сейчас насильно их надену!

— Почему?! — не выдержав, вскликнула я на всю улицу.

Твоё предложение… Всё… Всё это заставило меня вновь задрожать, подобно твоим ногам, после пробежки в сто метров. Это в точности, как тогда, первого сентября. Как в тот самый худший наш диалог.

— Потому что ты замёрзла, — не понимающе ответил ты, сверкая своими голубыми глазами.

Они ныне мне грезились не просто отливами ясного неба, а такими потрясающими и очень завлекающими красивыми озёрами, по вине которых, мне приходилось шептать главное условие: «не тони, не тони, не тони».

Сердце пропустило бешеный удар, отзывающейся по всему телу импульсом, и я, как провинившейся питомец, опустила глаза.

— Почему ты в начале говоришь, что я — самый лучший для тебя человек, а потом так спокойно выкидываешь меня?! — одним потоком сказала я.

— Что? — лишь вымолвил ты в ответ.

— Это всё! Всё, — продолжала я, стараясь не показывать мимикой то, насколько же мне на самом деле адово больно, — Не ты! Не твои улыбки, не твои смешки, не твои комментарии! Это всё — не ты!

— Арьяна… — хотел вставить что-то ты, но я сорвалась.

— Даже это не то!

С этими словами я развернулась и побрела в другую сторону. Хотелось кричать, визжать и крушить предметы, но вместо этого проснулась какая-то другая я, и наружу выбрались рыдания. Я пыталась убедить свои слезы сбежать с моего лица, но они явно не хотели этого делать.

Опять же — плоть знала куда больше, чем мой мозг, и она не могла держать себя в узде, воспринимая кривизну этого момента. По коже бегали кошмарные мурашки, потому что тело сгорало в необходимости слишком знакомых объятий. Пальцы не могли отогреться в карманах, потому что они точно помнили, как правильно обязаны отогреваться, а зубы затряслись вовсе не от холода, а от неправильных выражений.

Чувствовалось, будто моя челюсть сама по себе произносила пресловутое «спорим».

Верно, именно поэтому, когда ты нагнал меня, по щеке уже стекала зловредная не подчинившаяся капля, став сама по себе подтверждением для всего организма, что я проиграла, а ты мне необходим.

Хотя, нет, не мне.

Телу. Ты очень нужен этому чёртовому телу.

— Послушай меня…

— Давай только без «я тот же», «всё также», и без всяких слов, которые ты говоришь, словно просто для того, чтобы отвязаться! — я не могла успокоиться, и выражения лились сами по себе. — Ответы! Мне нужны простые грёбаные ответы на простые грёбаные вопросы!

— Зачем?! — воскликнул ты, нервно хохотнув.

— Потому что я хочу понять, почему мой лучший друг — больше не мой лучший друг! — выдала я, не в состоянии остановить нарастающую истерику.

— Прекрати, — нежно произнёс ты, проведя пальцем по моей щеке, стирая с неё слезу, и впрямь останавливая надрывистые писки на время.

Слишком ласковое движение, слишком мягкое, прямо-таки деликатное, будто я — какая-то драгоценность, каковой ты меня обычно и называл. Нету отзывов о глупости и тупости, комментариев о якобы непристойной внешности, да и вовсе те аннулировались.

От этого родного акта я сомкнула губы, борясь с застрявшим в глотке писком умиления.

— Просто я решил стать тем, кем и всегда был, — разрушил истинно блаженное мгновенье ты. — С того момента, как мы с тобой сдружились, мы притворялись кем-то другими.

Ой, готовься. Сейчас будет ор, обязанный вместо слез.

— Нет! — крикнула я, отпрянув от тебя, будто током поражённая. Пока эти пальцы на моей щеке, я не смогу говорить. — Это вначале мы были другими! А потом мы стали нами! Ты и я! Герман и Арьяна! — Инь и янь. — Мы стали настоящими! Ты сделал меня, а я тебя!

На мои изречения, ты молчал, глядя в снег, и слушал всё, что я говорила, не пытаясь перебивать.

В действительности, зачем вставать посреди смерча, пытаясь затормозить его движенье?

— Мы настоящие были тогда, на пляже, когда танцевали под старую знакомую мелодию! — начала я парад воспоминаний. — Мы настоящие были тогда, когда жрали дешёвую колу с кириешками! Мы настоящие были тогда, когда ты до ночи оставался у меня в больнице, просто так! Когда бегали по утрам! Когда играли у тебя в приставку! Когда впервые приручили Мика! Когда была это дурацкое «спорим»! — я визжала и крутилась, словно волчок. Делала всё, лишь бы не зарыдать в захлёб или не пасть на колени пред тобой, обессиленно рухнув от чувства завершения того, что ещё официально не кончалось. — Это были мы, а сейчас… Сейчас это не мы!

Я замолкла. Скорее даже не замолкла, а заглохла, в попытках восстановить дыхание и утолить сухость в абсолютно обезвоженной пустынной глотке. Подле меня метался взволнованный Мик, на фоне которого неподвижный ты грезился заглючившим персонажем игры, неспособных исполнить хоть что-то.

Хотя, что ты мог?

НПС[37] не помогают реальным игрокам.

Гуляя очами по твоей физиономии, я лишь делала вдох и выдох, чтобы, кажется, вновь забилось итак уже разбитое сердце.

Зато я хотя бы согрелась.

В следующую секунду, ничего не сказав, ты двинулся ко мне навстречу, и, сложив руки на плечах вокруг моей шеи, крепко обнял. Так по-доброму, по милому, по родному. Предельно знакомо, что аж организм почудился мне слишком горячим от такого близкого и ранее пережитого ощущения. Стоило уйти, поддаться чувству помятой гордости и отодвинуться, но я считалась столь раздробленной, столь не целостной и практически, честно, не собой, что расслабилась и прильнула к тебе в ответ.

Это самые долгожданные и самые невероятные объятия в моей жизни, и оттого больнее отозвалось то, что ты сказал после.

— Арьяша, — Аллилуйя, я это услышала, — Прости, но как раньше уже не будет. Никогда.

Я тут же отошла от тебя на два шага, чувствуя, как мгновенно напряглись все мои мышцы. Возникшая атмосфера запредельного счастья, опеки, целостности, что предстала лишь на долю секунды, вновь испарилась в небытие, а я без неё сталась человеком под дождём без зонта. И того запредельного счастья, что я испытывала, отплясывая под ливень в дворе, я не ощущала. Тогда треснула для себя я, а не ты.

— Почему? — спросила безысходно я, стоя с поникшими руками.

— Потому что кое-что произошло, и всё изменилось, — ты говорил это поражающе сломлено.

Всё для меня грезилось максимально херово.

— Это то, из-за чего на тебя злятся завучи? — тут же решила уточнить я.

— Это лишь небольшая ошибка…

— Небольшие ошибки не ведут за собой поиски адвоката, — приметила я, чем заставила твои глаза наполниться ещё большей печалью и напряжённостью.

— Все люди совершают ошибки, — заговорил ты, красиво, как и всегда умел. — Просто с последствиями от некоторых справиться сложно.

— Может, тогда нужно справляться вместе?

Я просто предложила. Возможно, если бы правду рассказал ты, я бы не сбежала. Сейчас мне кажется, что, выдав ты мне всё в тот момент, я бы приняла это, посидела бы с тобой на скамейке, убивая каждого таракана своей башки, что трезвонили бы, что это неправильно, и крепко обнимала, пытаясь утешить.

Но мне так кажется. Я не знаю, наверняка.

— Боюсь, что ты, узнав правду, откажешься от этого «вместе».

Мне не хочется убеждать тебя, что всё бы было по-другому. Мила с тобою рассталась, директорат начал относиться с презрением, а что могла я? Говорить, что я была бы рядом?

Верить бы мне в это самой…

Но, знаешь, сидя сейчас и записывая это, я веду беседу с собой.

И я верю.

— Хорошо, — лишь сумела вымолвить я, понимая, что данный диалог доставляет тебе адскую боль. Как будто бы мне нет! — Но мы вместе танцуем выпускной вальс!

— Думаю, такое нужно обговаривать, — выдавил ты, улыбнувшись и, впервые за всю прогулку, поправив свой хохолок.

— Нет, мы танцуем и точка, — сказала я словами, каковыми ты одарил меня первого сентября, и ты мгновенно всё понял.

Мною был услышан твой очень тихий хохот.

— Спорим, что ты сама захочешь отказаться, — предположил ты.

— Ни за что.

Ой зря.

ОЙ ЗРЯ.

Запятая 15

У меня кривые ноги и кривые руки. Когда нужно качаться из стороны в сторону, я напоминаю дерево во время урагана. В детстве меня явно не обучили, где право, а где лево. Странно, что бог даровал мне ступни, но абсолютно не объяснил, как ими нормально шагать. Поразительно, как можно прокручиваться под ладонью с таким лицом, словно я на американских горках и меня сейчас блеванёт…

Это только малая часть того, что я наслышалась от тебя за время наших дражайших репетиций. Иногда, когда ты мне ничего не говорил, а попросту злобно глядел, мне хотелось кричать, но не от радости, а с дикой, почти истерической просьбой дать больше грязи в мою сторону. Та злоба, что снизошла от тебя первого сентября, даже рядом не стояла с тем количеством боли, которую я испытала, и тем количеством гордости, которую я попросту затупила ради класса и предстоящего праздника. Если же ты раздражал меня крайне сильно, то я в обязательном порядке устраивала какие-то маленькие пакости, не замеченные никем, но явно поганящие тебя и твоё настроение. Твои затоптанные ботинки, и случайно дёрнутый рукав пиджака, и чуть ли не вывернутые пальцы — чудесные случайности, которые хоть как-то радовали чертей в моей голове.

Мне казалось, что это мы. Настоящие. Но только не те, что нажили себе воспоминания за пять лет дружбы, а те, что только познакомились и тогда вместе ставили простой танец на банальный конкурс. Я старалась убедить себя, что я всё придумала: все годы, нашу дружбу. Старалась представить, что я попросту сошла с ума, и в тот момент, когда я закричала на весь класс, заявив, что ты лучший, впервые отыгрывая проигрыш за наш с тобой «спор», ты не улыбнулся и не ринулся за мной следом. Что потом мы снова стали одноклассниками, изредка пялящиеся друг на друга, из тех, которые подсчитывая кого же нет в классе, даже не могут вспомнить банальное имя.

Банально твоё имя я и начала забывать, каждый раз, когда начинала играть музыка. Теперь моя главная задача — попросту не запороть движения, чтобы не услышать множество нелестных отзывов о своей внешности, что только-только начала мне симпатизировать. Кстати, согласись, забавно: из-за тебя она начала мне нравиться, и из-за тебя же я разубедилась, что она хоть на толику привлекательна.

Ха-ха.

Обхохочешься.

Когда до нашего выступления оставалось меньше двух недель, к нам решили поставить новую пару. Так как абсолютно никто не хотел их оставаться обучать, Уля тут же предложила гениальную идею, от которой мне хотелось запустить ей вилку в глаз.

— Давайте, одна пара станцует, вы запишите это на видео и выучите? — произнесла она своим счастливым полу визгливым голосом. — Герман, Арьяна, станцуете?

В это мгновенье у меня из головы шёл только мат, но и отказать я не могла.

— Может, кто-то другой? — спросила я.

— Мы станцуем, — ответил ты, злобно глядя на меня.

Чёрт знает, что тебя именно разозлило. Тот факт, что я пыталась отказаться, либо то, что тебе вновь придётся танцевать с кривоногой дурочкой.

Скорее, второе.

— Отлично! — воскликнула наша староста, а я прям видела, как она радостно трёт ладошки, радуясь, что её не блестящий план так удачно выстрельнул. — Герман, можно твой телефон? У тебя там хорошая камера…

С минуту ты сидел на месте, а потом, слегка улыбнувшись, протянул ей свой мобильный, и, получив своё скромное «спасибо», двинулся ко мне. Хладнокровно протянув мне руку, чтобы совершить выход, ты невольно хохотнул.

Музыка заиграла, и мы отправились в пляс, следуя плану, не сбиваясь ни на секунду. Когда заиграл второй куплет, а я, по-прежнему, ни на секунду, ни на шаг не ошиблась, я посмотрела точно к тебе в лицо, ища в глазах что-то знакомое и родное, и мгновенно наткнулась на это.

Родной необоснованный блеск, от которого сотрясалось внутри.

Я почувствовала себя сильнее, не смелее, а именно душевно крепче. Твои озёрные глаза были столь же поразительно ослепляющее, как и тогда на пляже, и мне казалось, что мой кофе без молока установил с ним чёткую крепкую связь. Потому что теперь взгляды ни на секунду друг от друга не отводились, изредка сопровождаясь твоей скромной полуулыбкой с такими близкими сердцу ямочками. Видно, это нам и помогло, потому что вальс отличался отметкой «восхитителен», словно отточенный до идеала механизм.

На конце второго припева должна ставилась поддержка, когда ты обязан схватить меня за талию, и немного покружить. На ней мы всегда лажали, отчего я была убеждена, что мы не справимся. Но даже её мы выполнили настолько идеально, что где-то в зале наши одноклассники начали свистеть и хлопать в ладоши.

Ни на секунду, не отвлекаясь от твоих очей, я столь же отточено и безупречно, точно в ритм, продолжала двигаться. Когда пошла тихая музыка, на которую мы ещё не выбрали движения, ты просто встал подле меня, готовясь к шагам в обнимку, основным шагам вальса, и, мягко держа в своей ладони моё запястье тихо дышал, ожидая начала последнего припева.

При этом твои пальцы касались меня уже не так привычно, как всегда во время репетиций. Тогда мерещилось, что тебе тошно, и ты стараешься как можно сильнее отгородить себя от контакта со мной.

Здесь же иначе. Ты будто вовсе желал, чтобы каждый миллиметр твоей ладони находился в прикосновении с частью меня. Будто мечтал находиться ближе, что лишь подтверждало расстояние между нами.

Ни разу за все часы тренировок, я не находила тебя настолько недалёким от себя.

Я слышала бит твоего сердца, грезящийся столь быстрым, что я не успевала его считать. В какую-то секунду, прямо пред началом финишной линии нашей пляски, ты одними глазами, от которых я всё ещё не смела отлучаться, указал на камеру и произнёс: «Что-то напоминает».

Тут же музыка, необходимая нам полилась, и ты, приобняв меня за талию, поскакал по сцене, словно на ней и потом будем только мы вдвоём. Столь размашисты и красивыми мерещились твои движения, что казалось, ты готов оккупировать даже зрительские места для того, чтобы эти повороты стались ещё более сногсшибательными.

Наконец, моя кривоватая личность дала о себе знать и, начала отставать, тем самым приводя в дисбаланс пляску. Я настолько сильно опаздывала, что, в конце концов, споткнулась, но не успела рухнуть, потому что мои ладони тут же узлом скрепились на твоей шее, а твои крепко обвили мою талию, разрушая пик тишины и благого спокойствия.

Я не рухнула вниз, словно мешок картошки, но зато улеглась оловянным солдатиком в десятках сантиметров от пола, держась лишь за счёт твоих рук, которые почти что душили меня. Столь сильно ты обвил мою талию.

Мелодия завершилась, предрекая нам неудачный финал видео и миллионы будущих комментариев мне, о которых я тогда не помышляла вовсе. Предприняв попытку привстать, я ощутила, что ты не отпускаешь меня, будто вовсе не воспринимаешь факт того, что я хочу лишиться твоих ладоней. Очи с упоением продолжали глядеть на личико, уста чуть распахнулись, точно, как и мои, а ты, возможно, мне показалось, но сильнее сжал руки.

— Герман, я встану, — прошептала я.

Ты приподнял глаза на меня и снова повторилось то же самое, что и тогда на пляже под знакомые мелодии: я потонула в твоей мордашке и заботливых глазах. В тихом ритме твоего сердца и громком, хорошо слышимом дыхании. Только теперь под о мной нет песка. Там бетонный пол, но казалось, что я растворяюсь в нем, подобно пыли, что оказывается в водах океана.

А ты…

Мой друг, это последняя запятая. Здесь этого будет много.

Не знаю, что в то время вертелось твоей голове, но эти поражённые очи, которые находились будто где-то не здесь, глядя на меня, попросту окончательно выбили меня из себя.

— Спорим, — попыталась выдавить из себя я, говоря слово сдавленно, — Я поднимусь сама?

Ты скромно улыбнулся, отведя их прочь.

— Со своими кривыми ногами? — нагло сказал ты. — Очень сомневаюсь.

Аккуратно подняв меня вверх, именно как нечто крайне ценное, великое, ты встал подле, продолжая придерживать свои ладони на моей талии, а глазами изучать мимику ныне онемевшего лица, заворожённого твоими весьма дискорректными подвигами. Ты не хотел отходить, а я оказывалась не против такого действа.

Опять же… Тело знало больше, рассудок или что там… Может, я экстрасенс вообще!

Но чувство, что нельзя отходить, лишаться этого, обитало у меня на подкорке, продолжая игру в бездвижие. Такой ты, добрый и обеспокоенный, надобен моему организму… Да нет!

Надобен телу, мозгу, сердцу. Безмерно надобен мне.

Остановилось всё лишь тогда, когда к нам подбежала Уля, радостно нахваливая танец и протягивая тебе обратно твой телефон.

— Великолепно, — пищала она, когда ты, отстранив руки от меня забирал у неё мобильный.

— Хорошо, — скромно ответил ты, мгновенно убрав с лица улыбку, и тут же пошёл к портфелю, чтобы покинуть зал.

Я провожала тебя взглядом, с упоением, будто ожидая чего-то иного, дополнительно. Но, естественно, не получила, потому что ты просто ушёл.

Когда постепенно начали покидать зал люди и остались лишь парочку наших одноклассников, моя подружка подобралась ко мне поближе и заговорила, мне кажется, впервые в жизни серьёзно.

— Что такого произошло с Германом? — спросила она.

— Мне бы знать, — спокойно ответила я, складывая сменную обувь в портфель.

На тот момент ещё ничего не было известно и, чтобы ты просто знал, рассказала мне Мила ровно тогда, когда твоё очередное обзывательство вызвало во мне такую волну негодования, что я почти ворвалась в квартиру к твоей бывшей девушке, требуя объяснений. Это свершилось за три недели до последнего звонка.

Вы вынашивали эту тайну ровно девять месяцев.

— Слушай, я не знаю почему, по какой причине и как так сложилось, что вы теперь общаетесь настолько… — в попытках подобрать нужное слово, она начала жестикулировать, но, так и не сумев его подобрать, решила показать его руками, как комок грязи. — Что в один момент он срёт тебя и всё, что в тебе есть, а потом смотрит так, как будто всё то, что обосрал, готов расцеловать, но одно я знаю точно…

— Что же?

Та улыбнулась и, одарив меня своим сумасшедшим взглядом, шёпотом рассказала мне то, что узрела в телефоне, который я в глаза не видела уже долгие месяцы.

— На обоях тебя нет, но ты есть в галерее. И тебя там очень много. Альбом mine Aryasha насчитывает 13 тысяч файлов, и мне даже спрашивать не хочется, чего там так много.

Все мои факи, маты, танцы, селфи, шутки и споры.

Тринадцать тысяч казалось мне маленьким числом.

— Я не думала, что он сохранил альбом…

— Значит, ты знала, что он есть, — тут же радостно поняла Уля. — Тогда почему ты до сих пор не веришь, что он в тебя влюблён?

— Потому что влюблённые не делают того, что делает Герман сейчас, — мирно ответила я.

— Они делают всё то, что Герман делал раньше.

И да, я всё ещё не поняла, что я тебе нравлюсь. Ещё нет.

Зато я страдала от боли, что ты приносил мне каждый день, разглядывала себе в зеркале, искала ответы в переписках. Делала много всего, считая какой-то неправильной себя.

А потом уже страдала от осознания того, что ты наделал, стараясь максимально избегать тебя в любых ситуациях и обходить на километр. Пыталась найти оправдание тому, что считаю тебя невиновным, хотя ясно, как чудный день, что это не так.

«Бывают ошибки, последствия от которых исправить сложно.»

Эта вещь, вне всякого сомнения, считалась твоей самой главной ошибкой из всех.

Конечно, узнав это, я вышла в шок. Почти всё время, каждую божью секунду, когда ты находился подле или может далеко, когда прикасался ко мне или вновь обсирал, я не слышала и абсолютно ничего не замечала. Казалось, что я в какой-то абстракции, из которой нет выхода.

Сила характера, о которой я некогда говорила, ушла, оставив после себя лишь смущение и страх.

Страх оттого, что это в действительности произошло с тобой, и, что хуже, ты стал не жертвой, а виновником этого бардака.

Мне до безумия хотелось с тобой поговорить и, к счастью, мне досталась такая возможность.

За неделю до последнего звонка, в очередной раз, когда ни на одно твоё замечание я ничего не ответила и даже не повела глазом, ты не выдержал. Мы начали расходиться по домам. Молчаливо я побрела в раздевалку со своими вещами, надеясь не встретить там тебя, но, видимо, небесная канцелярия решила обделить меня удачей в этом году. Ты сидел на стуле подле стены и пялился в телефон. Почему-то именно в эту секунду я осознала, что прямо на моих глазах всё это время шли реальные судебные разбирательства, в то время как я беспокоилась о том, что теряю друга.

Увидев лежащую на одном из столов свою сумку, я поспешила к ней, стараясь не поднимать свой взгляд от пола и, схватив её за ремешок, столь же поспешно отвернувшись, быстрым шагом направилась к выходу, пробормотав быстро тебе своё скромное:

— Встретимся на репетиции!

— Арьяша! — позвав меня фирменным прозвищем, ты тут же аннулировал все мои шансы на уход. Я не столько остановилась, сколько застыла. Замерев в дверях, я медленно обернулась к тебе, и даже знание, что я не увижу твоих голубых глаз, а вновь буду пялиться на чёртов хохолок, не успокаивало меня. — Может, поговоришь со мной?

— О чём? — тревожным голосом сдерживая волнение, спросила я.

Получилось как-то агрессивно-вопросительно.

— Вот и мне интересно, чего такого произошло, что ты боишься на меня смотреть, — говорил ты, своим типичным слащавым голоском, которым только что произносил речь на сцене.

— Помимо того, что ты без причин обсирал меня с самого начала года?! — обиженно воскликнула я, сжимая ремешок сумки сильнее.

— Ты из-за этого обращаешься со мной, как с пустым местом?!

В твоём голосе появилось явное возмущение данным положением дел, эти агрессия и злоба, смешанные вместе с разочарованием, которые обязаны исходить от меня, но в итоге снизошли от тебя, заставили меня посмотреть на тебя впервые за все эти долгие недели.

Мне в глаза бросились мелкие детали твоего лица, которые я ранее никогда не замечала. Так, например, твои брови того же цвета, что и волосы, и оттого они терялись где-то среди лица, но хорошо прятались за этим чёртовым хохолком. По обе стороны от твоих висков красовались прыщи, красные и маленькие, но многочисленные, какие ты явно старался совсем не замечать. А ещё, я впервые узрела лак, которым ты укладывал своё петушиное достоинство, он сделал волосы у лба похожими на старую солому.

«- Герман не идеален, Арьяна, — говорила Мила, когда я пришла к ней в тот день. — Он не святой и не волшебный. Но и поверить в то, что я сейчас расскажу, ты точно не сможешь».

Но ты, о удивительно, всё ещё, был ты. Тот, с кем я дружила, кого знала много лет, кем дорожила и кого любила. И этот образ сейчас нисколько не соединялся с тем, что выдала мне моя лучшая подруга. Словно той личности в тебе нет, да и никогда не находилось.

Но я ей верила. И даже мои надежды на лучшее не заставили меня прекратить попытки узнать правду.

— Я просто обращаюсь с тобой также, как ты с той девчонкой, что стала куклой для твоих утех, — постаралась без истерик произнести я, не отворачивая от тебя глаз, которые, то и дело, старались скоситься и начать рассматривать пресловутую исписанную школьную стену. — Хотя, она не являлась пустым местом, скорее весёлой добычей.

Твой рот поражённо раскрылся, а зрачок резко уменьшился. По психологии, все признаки на лицо.

Да нет. Это бред.

Закрой его обратно, верни очи в прежние размеры.

Это не может быть правдой.

— Или, может, ты скажешь, что это — ложь? — еле слышно звучал мой сдавленный голос. — Что это — неправдивые сказки о тебе?! Что мне просто лапшу на уши навесили?!

Ты знаешь, я молилась, чтобы ты всё опроверг. Тараторила самой себе: «бога ради, только не это».

А ты молчишь и ничего не говоришь. Лишь медленно, с каждым моим тяжёлым вздохом, сдерживающим подкатывающие слезы, опускаешь свою голову ниже и ниже, будто узник, принимающий участь в виде гибели, и пред о мной вместо противного хохолка предстаёт твоя макушка. Уж лучше хохолок, ей богу.

«- Что сделал Герман? — кричала я, требуя объяснений.

— Может, присядешь для начала?! — предложила твоя бывшая девушка, выдвигая для меня компьютерное кресло.

— Нет! — злостно выдавила я. — Мне не нужно ваших, «потом узнаешь» или «он расскажет», или ещё что-то, что нихера не ответ, а просто отговорка! Мне нужен грёбаный ответ на грёбаный вопрос! И всё!

— Арьяна!

— Мила, ответ!

Я двигалась на неё, как опасный хищник, словно готовясь напасть и разорвать на кусочки. Она держалась до последнего, отступая и отступая от меня, пока, в конце концов, закрыв глаза, не сумела дать адекватное объяснение всему.

— Он переспал и бросил девушку, которая потом пыталась покончить собой!»

— Скажи мне хоть что-нибудь!

В ответ лишь скупое холодное душащее молчание.

Диалог совсем не радует меня, и, пусть мой мозг уже смог принять происходящее и признать полученную информацию за истину, я по-прежнему хотела услышать с твоей стороны внятное объяснение. Может, оправдание. Хоть какое-то… Мне было это нужно.

Тогда мне пришла простая идея воспользоваться извечным оружием, которое, вне сомнения, вывело бы тебя на диалог.

— Спорим, ты сможешь подобрать свои яйца с пола и, как нормальный пацан, рассказать мне всё?! — злобно процедила я, давясь каждым произнесённым словом.

С три секунду ты молчал, а потом, тихо усмехнувшись и, слегка приподняв голову, облокотившись на стоящую позади парту, произнёс:

— Этим словом никогда ничего хорошо не заканчивается, — ты встал и начал медленно расхаживать по комнате, а твой голос, наконец-то, принял любимый из всех возможных проявлений — не актёрский и нежный. Хоть на данный момент тот еле подрагивал. — Мила рассказала?

— Какая разница кто?! — сдерживаясь из последних сил, вскрикнула я. Мне было уже абсолютно безразлично, что там, где-то в зале, ещё остаются ребята, которые могут услышать нашу перепалку. — Главное, что не ты!

— Это был спор! — громко выдал уже ты. — Простой дурацкий спор, постоянно проходящий в лагере золотых деток! Это делается ежегодно старшими отрядами, и это казалось нормальным!

— Тут ключевое слово «казалось»! — вытащив вперёд указательный палец, словно желая им ударить тебя в грудь, я преодолела расстояние, разделяющее нас наполовину, а потом, вспомнив продолжение истории, застыла, сделав бесшумные два шага назад.

— Из года в год всё было хорошо! Мы не ожидали, что кого-то сексуальное домогательство может довести до того света!

— А стоило подумать!

После последних сказанных слов ты посмотрел на меня с каким-то отвращением и злобой, будто я имею какое-то значение в этой истории. Точно таким же взглядом ты одарил меня в первый день одиннадцатого класса.

— Не смотри на меня так, будто я — дьявол, сошедший из ада, — удивительно спокойно, но при этом агрессивно начал говорить ты. — Я — просто ошибившийся паренёк, на котором система гадостей дала сбой!

Поразившись такой наглости, твоими попытками наехать тележкой проблем на меня, я опешила, но, быстро вдохнув в лёгкие больше воздуха, отыскала внутри садов сарказма новые слова для сказания.

— Видимо, кто-то свыше решил, что данный обуз гавна и вины полноценный сундук сокровищ для тебя! — процедила яростно я. — Твои оправдания мелочны, и то, что ты сделал, позволяет мне смотреть на тебя так, как я хочу и так, как я смотрю! Споры несут последствия, и это то, что ты за годы дружбы со мной должен был запомнить!

В эту секунду комнату пронзил громкий, почти истерический смех, исходящий от тебя. Ты настолько сильно хохотал, что твоё лицо стало красным, а голос хриплым.

— Да, последствия дают, но, увы, не ожидаемые, — прошептал ты, постепенно успокаиваясь. — Твоё падение, к примеру, стало коварной ошибкой, явно невходившей в мои планы.

Замолкнув, я выпучила глаза, поражённо дожидаясь объяснений.

— Да, Арьяша. Максим не солгал, — спокойно рассказал ты. — Я действительно подговорил его тогда поставить тебе подножку, но я точно не думал, что твои травмы будут столь катастрофическими. — Пара голубых глаз поднялись на меня и виновато начали лезть прямо в душу. — Прости меня за это и за то, что я сразу не сказал правду.

— Прости за ложь, спасибо за правду, — прошептала я, вспоминая, как когда-то так говорил мой папа, когда солгал маме, что уходит не в Португалию к своим мечтам, а к любовнице.

Переваривая информацию и мирясь с тем, что даже самые светлые моменты оказались очернёнными, я окончательно озверела и, вытащив наружу все воспоминания с самых больных фрагментов нашей дружбы, стала совсем не избирательной в подборе слов.

— Мне последствия от твоих споров итак жизнь изрядно испортили! — выдавила я из себя, ярко жестикулируя руками. — Самооценка na bunda[38], дружба с девчонками na bunda, личные отношения na bunda!

— Хочешь сказать, я испоганил тебе жизнь?! — улыбаясь, молвил ты, слушая меня заинтересованно, но с явной насмешливостью.

— Мне всегда казалось, что ты делаешь мою жизнь лучше! — твёрдо заговорила я. — Но, на самом деле, ты опускал её в полное убожество, скатывал к самому отвратительному месту, а потом посыпал всё блёстками и притворялся, что всё отлично!

Мгновенно усмешка испарилась с твоего лица, и голос стал таким медленным и печальным, будто выговаривать каждое слово значится адской и мучительной пыткой.

— Вау, как быстро ты очернила нашу дружбу, сравняв неё с грязью! Да ещё и пытаешься убедить меня, что я специально старательно её поганил, хотя я всегда оценивал её дороже всего, что у меня было, — я смотрела прямо на твою физиономию, пред о меня крутился твой противный хохолок, но я его совсем не замечала, слушая речь, чьё окончание меня выбило из колеи. — Вот такая она. Безответная любовь.

Клянусь, я дышать перестала в это мгновенье. Мой рот слегка приоткрылся от шока, руки сами по себе опустились вниз, опрокинув сумку на грязный пол, а зрачки, я почти уверенна, уменьшились.

— Что? — с большим усилием выдала я.

— Что именно ты не услышала?! — ты склонился над столом и, подобно Шерлоку, сложив руки в замок, начал глядеть прямо на меня, не отводя взора.

— Любовь, — выхватив слово, будто вырезав его из книжки, из каждой слишком нафталиновой песни и сформировав в единый комок гадкого, пропитанного муками, я кинула это тебе в лицо.

Облик тут же скривился, будто улыбка непроизвольно съехала сама по себе вниз, превратив твою мордашку в то подобие со знаменитой картины «крик».

— Арьяш, ты серьёзно никогда не знала, что я тебя люблю?!

Опа. Удар по лёгким. Или это сердце? Скорее лёгкое, потому что мне снова стало трудно дышать.

— Откуда мне нужно было это знать?! — поражённо запищала я, набирая кроткими вдохами воздух, стараясь наладить разбушевавшейся, ударяющий в уши, сумасшедший пульс.

— Я сотню раз тебе это говорил! — ты встал со стула, и столь же шокировано, как и я, начал двигать руками и тяжело дышать.

Потом, придя домой и собрав будто пазл звуки, произнесённые твоим ртом, я вобью в переводчик фразу на английском, которую очень часто слышала из твоих уст в мою сторону, и, увидев перевод, я сразу же пожалею о том, что настолько сильно избегала английского языка, что даже не знала, что же означает самая банальная фраза из всех.

— I love you, — пропищала я, глядя в пол, на котором валялась моя сумка.

— И на русском я тоже говорил, — рассказал ты. — Помнишь, когда тебя грузили в носилки после падения на физкультуре?

Пробежав по воспоминаниям, я и вправду вспомнила этот крик, пред тем, как пропасть в небытие, и, приложив все усилия, наконец-то восстановила эти слова в своей голове.

Твою же мать.

Пристально разглядывая меня, словно стараясь по лицу определить, и впрямь ли я никогда не зрела то, что замечали абсолютно все и на что годами пытались указать мне, ты тут же приложил ладони к лицу, всхлипнув пред этими со словами: «О господи!»

Моя тупость тебя уничтожила.

— А как давно? — прошептала я, желая узнать истину, посреди твоих бешеных взвизгов, признающих меня конченной идиоткой.

Все твои выражения за этот год в ту секунду оказались правдивы.

— Я не знаю, когда это произошло. Мне не ясно, — ты сделал паузу, актёрски посмотрев на экран своего телефона, в котором отыскал мгновенную точку отправки. — После танцев точно, потому что я до сих пор помню, как многочисленное количество раз пересматривал твоё видео, пытаясь выучить пляску, рыча проклятье в твою сторону, пока не понял, что нахожу твои движения поразительными, как и саму тебя. Я думал, что это минует со временем, но это стало только хуже. Видео уже давно не смотрелось, а я обнаружил, что начал слышать нашу песню, потом танцевать, а потом ты начала постоянно мерещиться моей голове!

Прозвучало это не только проникновенно, а прямо-таки болезненно, с дикой горечью.

— Ты плясала на моих мозгах! И ты плясала, и плясала, и плясала, и всё ещё пляшешь! И я не могу от этого избавиться!

Но оно так не звучало, а таким воистину являлось. Тебя невообразимо губило знание того, что ты влюбился, и не просто в кого-то, а в меня. В человека, не замечающего ничего годами.

— Пять лет назад?! — крикнула я, будто вбивая информацию в свой мозг.

— Да, где-то так.

Произнеся это, ты снова поднял голову на меня, и глаза наши встретились. У меня сердце в пятки ушло, от понимания, что мы чувствуем одно и то же и что теперь нас разделяют всего пару шагов и… Чёртова стена из преступления, что ты исполнил, какое я не в состоянии принять.

— Почему?! — пропищала я. — Почему тогда ты вёл себя так весь этот год?! Зачем?!

— Это тяжёлая система, — буркнул ты.

— Попытайся объяснить.

Немного ссутулившись, ты поправил уложенные волосы, и, повернувшись ко мне, заговорил.

— Спор прост и вечен, как жизнь. Бедная девочка, верующая в сказку и богатый мальчик, который может это воплотить, — я всегда знала, что ты красивыми репликами описываешь что угодно. Но не сексуальное же преступление! — Но, то ли никто и впрямь никогда не читал оригиналы сказок, то ли все сами сделали это столь романтичным, но они позабыли, что никакой любви там не было. Только похоть, наглость и глупость. Из этого получилась наша игра.

Мне было глубоко безразлично на эту историю, но я знала, что за красивыми сказанными тобою строчками всегда лежит мораль, которую сейчас ты должен вытащить откуда-то из любого слова и преподнести как самую важную мысль.

— Я — «старичок», — продолжил говорить ты, произнося речь с травмирующей, изливающейся в каждой писке и движении, болью. — И, чтобы доказать, что я один из них, мне нужно было поиграть с девчонкой, повстречаться с ней, довести до секса, а потом бросить.

«- Идиотизм то какой, — выдала я. — Он лез на уголовное преступление без какой-либо причины?!

— У них там был приз, — тихо шептала Мила.

— Какой?! Вкусная еда в тюрьме для несовершеннолетних?! — истерично начала шутить я. — Что же он выиграл?!

— Защиту адвоката.»

— Но для неё это стало сильным ударом, и она попыталась убить себя.

Вау. Какой обрезанный конец!

А где же мораль?

— К чему ты это рассказал? — спросила я, чувствуя, как по лбу стекает капелька пота, от царившего напряжения и тяжести данного диалога.

— Знаешь, почему она пыталась покончить с собой? — стукнув по столу ладонью, вскрикнул ты. — Не потому что я её потрахал, а потом бросил. Нет! — истерично водя руками пред о мной, ты, казалось, ещё немного и разревёшься. — А потому, что она меня любила, а я ею лишь воспользовался! Она чуть не умерла от чёртового поломанного сердца! — ты вздохнул, посмотрев в полуразбитое зеркало, что стояло в раздевалке, на своё отражение, а потом вновь развернулся ко мне. — И пусть хоть кто-то ещё скажет, что это не разрушительно! Люди с ума от него сходят! От этой чёртовой боли…

— При чём тут я? — тихонько вымолвила я.

Ты обернулся ко мне всем телом и одарив каким-то разъярённо заботливым взглядом, объединив вообще не объединяемое, процедил сквозь зубы.

— Ты слишком много раз разбивала мне сердце, Арьяна, — вот и мораль подъехала. Шаг ближе ко мне, указывая пальцами в сторону моего слабого дрожащего тельца. — Тебя любить, когда ты этого не замечаешь — боль просто адская!

Эти глаза полные горечи, пережитых лет сломленной надежды и, в конечном счёте, её полнейшей потери, впились мне в память, наверное, навсегда. Я никогда не видела моря, но теперь я точно знала, как выглядит его пучина во время шторма. Столь же бешено, как и твои зрачки в тот момент. Капитаны теряли веру в жизнь, а ты в благое, и меня убило это понимание сильнее всего.

Ладно тогда, в седьмом классе, мы были детьми…

Но миновало пять лет, и ты по-прежнему оставался приверженцем своей симпатии, что совсем уже не пахло секундным влечением. Ты являлся вечным влюблённым в меня почитателем, и, попутно с этим, обладателем не подающегося под лечение разрушенной души.

— А что насчёт моего разбитого сердца?! — громко выпалила я.

Слова произвели необычную реакцию, потому что гамма удивления смешалась с явной радостью и тут же… С неверием?

Сейчас то я понимаю, что признать такое за правду после стольких лет отворотов-поворотов попросту грезилось для тебя невозможным.

— Ты… Влюблена в меня? — произнёс ты медленно, чуть ли не по слогам.

— С того танца на песке в июле, — проговорила я себе под нос, чувствуя, что оправдываюсь, как маленький ребёнок.

У меня не имелось эпичного и длинного ответа, как тот, что заявил ты. Я оказалась парализована твоей правдой, избита откровениями и оказывалась совсем не в состоянии слагать лиричное и возвышенное.

Как будто я когда-то это умела.

Возможно, стоило бы описать это здесь, но я не вижу в этом никакого смысла. Куда более пышного ответа, чем досконально исписанные листы о нас существовать попросту не может.

На твоём лице возникла слабенькая улыбка, не столько радости, а, скорее, попытки признания, когда ты принуждал организм мириться с возможностью некогда надуманных идей. От этих выступивших ямочек мой голос вновь пошатнулся.

Как же сильно меня ломали эти слегка изогнувшиеся губки, понять и представить попросту невозможно!

— Но это не имеет никакого значения, потому что это — конец.

После этого мне представилось, что кто-то внутри меня начал кричать, а потом, следом за болезненными окликами, последовали маты на португальском.

Моё счастье в двух шагах, и оно абсолютно бесспорно и чисто, что даже подумывать о «нереальных чувствах» нельзя. Пять лет ты коптил себя в симпатии ко мне, всегда глядел и относился, как к драгоценности, и даже сейчас, узнав правду о моих чувствах, изливал наружу эту безумную сумасшедшую симпатию.

Где-то в воображении пролетали мысли о том, какой мы могли бы быть парой, как бы проходили вечера, как бы это всё выглядело, и я реально сотрясалась от того, как сильно мне этого хотелось.

Но это невозможно.

— Почему? — разрушаясь, спросил ты, и сам догадываясь до ответа.

— Потому что твой поступок — это действо, чуть не породившее смерть, — выговорить такое после признания оказалась гораздо труднее. — Я не могу это принять, прости.

На глазах возникали слёзы, а руки сцепились в кулаки, себя сдерживая.

Отказываться от тебя оказалось куда более трудным занятием, чем я могла представить когда-либо.

— Арьяша…

— Нет, — медленно поднимая сумку, я начала поворачиваться в сторону двери, сверля тебя, и твоё умоляющее лицо, просящим взглядом. — Пожалуйста, нет.

Дойдя до двери, я была готова покинуть помещение, где пять лет дружбы поставили свою точку, но твои шаги и голос поймали меня прямо в проходе.

— Спорим, ты не сможешь так просто уйти?

Чуть-чуть обернув голову назад, я увидела тебя стоящего посреди комнаты, кусающего свои же губы, опечаленного и взволнованного.

Попытка поиграть по старым правилам грезилась неплохой, и даже как-то убавила мою уверенность. Добрый акт дежавю, но только ты говорил совсем без азарта, своим обыкновенным простым голосом, без лишнего актерствования.

Моим любимым голосом.

— Не спорим, — кротко выдала я, вновь повернувшись к выходу. — Мы оба уже проиграли.

После этого я, не оглядываясь, вышла из актового зала, и только придя домой и, сев пред своим столом, с трудом не сдержав себя, я начала плакать.

Остановилась я лишь когда домой явилась мама, при которой мне совсем не хотелось показываться слабой, это и привело к тому, что вместо платков я вооружилась листами и ручкой.

Это довело меня до того, что, в конечном итоге, я расставила пятнадцать запятых нашей дружбы или нашей любви.

Наверное, стоит тебя оповестить, что же будет дальше: после последнего звонка, ты получишь этот конверт с исписанными моим не очень аккуратным почерком рассказом о наших очень корявых отношениях. Я попрощаюсь с тобой, а потом навсегда улечу в другую страну на заработок и учёбу, удалившись из всех возможных социальных сетях. Хотя, долой драму, я сижу лишь во Вконтакте.

Хотя, всё это и пахнет дешёвым драматическим романом, купленным где-нибудь в подворотне, но я, видимо, люблю такую гадость, и хочу всё это закончить именно так.

Напоследок: ты — Кен, а я совсем не Барби. Возможно, это то, почему мы так и не стали парой. Мне хочется в это верить, потому что это как-то сдерживает меня от помысла, что я лишилась того, чего точно не была должна.

Но знаешь, я рада, что мы были друзьями. Верными партнёрами и товарищами.

Я бесконечно благодарна, что у нас были эти чёртовы пятнадцать запятых, и, увы, очень больно, что уже сейчас мы ставим точку.

Но это единственный путь, каким это всё может закончиться.

Удачи тебе во всём.

Eu te amo[39].

Относительно твоя, Арьяша.

Точка

Никогда ещё Арьяна так тяжело не заходила в этот проклятый класс. Причиной стало не то, что это её последний раз, а то, что в каждый последний раз необходимо прощаться. Стоя в коридоре и крепко сжимая ручку своего портфеля, она просто дышала, стараясь вернуть в норму своё сбившееся донельзя дыхание.

Казалось, что сейчас она проживает концовку сериала или великой трилогии фильмов и, заходя в кабинет, она начнёт эту серию, а вместе с поклоном на вальсе её закончит.

Ей нужно не так много. Просто отдать листы, завершающие пять лет их жизни.

Сделав последний вдох, она зашла в кабинет, сразу же попадая в объятия дорогой подруги, что, оглядев её с ног до головы, сразу заприметила неладное.

— Кроссовки, — указала она на ноги Арьяны.

— Туфли для вальса в сумке, — оправдалась девушка и бросила взгляд в сторону парты своего друга.

Удивительно, но Герман ещё не прибыл на место, ибо сейчас находился внизу, вместе со своими родителями, занимающими специально лучшие места для просмотра данного концерта.

Присев на свой стул, Арьяна достала каблуки и, медленно наклонившись вниз, начала надевать их. В отличие от всего прошедшего года они больше не вызывали в ней ненависти или гнёта.

Просто подарок. Просто, как признание. Просто на прощание.

Попытавшись встать, она поймала себя на мысли, что каблук куда больше, чем тот, каковой она напялила первого сентября, поэтому, стоило ей только сделать два шага, как на первой шероховатости она чуть не рухнула вниз. Но, конечно, по классике жанра и их дружбы, её успели подхватить.

— Падать к моим ногам не стоит, — произнёс он, медленно ставя свою бывшую лучшую подругу обратно в стоячее положение. — Это было моим извечным занятием эти пять лет.

— Ты просто не позволял мне склониться пред тобой, как и сейчас, — подшутила она, стараясь улыбаться своей обычной широченной улыбкой, от которой у Германа просто сердце кувырок в груди делало.

Пока опора не отправилась надевать свою выпускную ленту, его партнёрша по вальсу то и дело поглядывала на свою сумку, представляя, как внутри неё ютится огромный, сделанный её же руками, конверт с письмами о нём. Он оказался столь огромным, что по толщине больше схож с книгой или каким-нибудь девчачьим романом. Стоя подле двери и ожидая, когда же все отправятся на лестницу, чтобы вновь пройти также, как и первого сентября, юная писательница размышляла о том, когда же одарить своего товарища столь крупным прощальным подарком.

Утопая в размышлениях, она упустила момент. Очнувшись, она узрела пред собой протянутую руку, которая явно была ей нужна на таких больших, почти что огромных каблуках. И сколько бы сильно сейчас она не желала быть гордой и идти с высоко поднятой головой, не нуждающейся в никакой помощи и поддержки, ей пришлось договориться со своими внутренними чертягами и принять предложенную ладонь. Следуя среди темных коридоров, Арьяна почувствовала какое-то нелепое чувство ностальгии. Все школьные «спорим» пролетели в её голове, словно порывом ветра. Ей хватало лишь короткого взгляда на ту или иную дверь, чтобы её мозговые клеточки мгновенно воссоздавали пред ней картину событий прошлого. Она думала, что, верно, её провожающий сейчас точно также поддаётся старым добрым воспоминаниям, от которых кружит голову и заставляет биться сердце.

А Герману не нужны эти кабинеты, чтобы что-то вспомнить. У него в действительности была плохая память, но, для сохранения этих фрагментов, у него имелся его любимый извечный альбом. И, чтобы вновь пережить это всё, ему хватало лишь одного взгляда на одного человека.

Поразительно, как сильно Арьяна меняла его конструкцию и как же сильно тормошила.

Добравшись до лестницы, они встали ровной линеечкой, готовясь к проходу. Девочки поправлялись, чтобы на стоящую у входа камеру получились красивые, действительно изящные фото, а мальчики… Занимались, впрочем, тем же, что и всегда. Болтали, не беспокоясь о том, какие кадры в конечном итоге выйдут.

Поправляя свою чёлку, из блондинистых мягких локонов, Герман повторял слова песни, что обязан петь на этой сцене в самом начале концерта. Всё-таки, завучи заставили его сделать это, ибо выступающих хороших актёров в школе маловато. Им нужен его голос, раз не в мерках ведущего, то хотя бы, как певца.

За несколько минут до выхода к месту сбора подбежало знакомое лицо, не сразу замеченное Арьяной, но о прибытии какого она мгновенно услышала.

— Мила! — вскликнули все, кто стоял чуть ниже вечной пары друзей.

Пока девушка, пережившая свой последний звонок вчера, добиралась до бывшего парня и лучшей подруги, пролетело достаточно много времени. Ибо почти каждый из людей горел желанием обняться и спросить у красотки, как же её жизнь в хорошей школе. Она светила своими изысканными серёжками, не стеснялась жестикулировать руками, стараясь обратить внимание на колечки и шикарный маникюр, регулярно моргала и поправляла глазки, указывая на симпатичные наращённые реснички. Конечно, она делала это настолько умело, что все, кто спрашивал, как же она живёт, не забыли добавлять к «давно не виделись» — «ты прекрасна».

— Привет, — наконец-то поднявшись наверх к своим друзьям, выдала она, сжимая в объятиях счастливого блондинчика.

— Привет, — прошептала в ответ Арьяна, касаясь подругу следом.

— Ты прекрасна сегодня, — выдала Мила комплимент.

— Как и всегда, — добавил Герман.

Где-то внутри пламя несчастной писательницы разгорелось пуще прежнего. Чёртик бегун побежал в ад за адским котлом, а чёртик танцор уже вытанцовывала на чьём-то весь день улыбающемся личике.

Где всё это было раньше?!

— Ты аж светишься, — говорила девушка, обращаясь к бывшему парню. — Я поздравляю тебя.

— Спасибо, — поблагодарил он в ответ, слепя своими белыми зубами.

Ничего не понимающая брюнеточка, лишь удивлённо посмотрела на парочку, явно знающих больше, чем она. Как и, впрочем, весь этот год.

Хотя, как и, впрочем, все пять лет.

— Вчера был последний суд, — спокойно ответил её бывший лучший друг. — И мы сошлись на нейтральном итоге.

— Никакой тюрьмы или колонии, — радостно шепча воскликнула маленькая аккуратная леди. — Только выплаты за моральный ущерб.

И пусть было сказано, что это нейтральный итог, но и подсудимый, и его родители, и весь совет адвокатов считали это полноценной абсолютной победой. Девушка сама согласилась на такое наказание, на последнем суде начав защищать своего обидчика. Это не было подстроено или специально обговорено, просто она, положив руки с порезами на стол, смело начала говорить о том, что никакие отношения не стоят того, чтобы лишать себя жизни, и что, как такового сексуального преступления, не исполнялось. По сути, она сама этого хотела, что и считала нормальной причиной для отказа от уголовного срока. Судья одобрил слова и принял решения о выплатах. Да, они не маленькие, но по меркам этой семьи они приемлемы, как деньги за свободу собственного единственного любимого сына.

— Поздравляю, — радостно воскликнула Арьяна, одарив лучшего друга улыбкой, почти идентичной его.

Его голубые глаза засияли, снова заставляя ноги, только что вставшей прочно девушки, коситься.

Переведя взгляд со своего партнёра на подругу, она увидела, как одними глазами та задаётся вопросом: «это что-то меняет?», — и пока стоявший подле них парнишка весело беседовал с кем-то из одноклассников, девушка покачала головой из стороны в сторону.

Это не меняет ничего.

Наконец, заиграла музыка, и их дражайшая знакомая ринулась в зал, занимать место и наблюдать за предстоящим концертом. Приблизившись к своей верной старой подруге, Герман протянул ей руку и улыбнулся. Положив поверх свою ладонь, они медленным шагом преодолели ступени. Как они дошли до зала Арьяна даже не заметила. Помнила лишь то, как они уселись где-то в конце, на последних сиденьях ряда, чтобы можно было быстрее ринуться на выпускной вальс.

Повсюду висели шарики, купленные родителями, красивые золотые цифры с надписью: «Выпуск 2019», выглядевшие столь поразительно прекрасно и придавали залу какую-то невероятную, но простую роскошь.

Множество родителей, пришедших поглазеть на это, разбавляли друзья и знакомые, преподаватели и состав завучей. Радостные улыбающиеся многочисленные лица, среди которых зачесались неподалёку расположившиеся мама и сестрёнка Арьяны, прекрасно знающие, что уходить нужно чуть раньше окончания мероприятия. Дособирать вещи в Москву на сдачи экзаменов, которые программа предложила перенести.

Чемодан уже почти собран, билет куплен, а их обладательница готова.

Ну, почти… Осталось лишь отдать письмо.

Людей выступало небывалое множество, а это ведь только не очень-то и важная первая часть всего концерта. Завершался он как раз- таки вальсом, на который, ребята, по правилам, двинулись выстраиваться за два номера до. Конечно же, пройти до сцены на этих злополучных каблуках помог ей её же партнёр.

— Как ты танцевать будешь? — шутливо спросил он.

— Также ярко и весело, как ты на моих нервах этот год, — выпалила она, даже не беспокоясь о том, что другие смотрят.

Немного помолчав и выдохнув, её возлюбленный, поправил сползающую красную ленту, в попытках найти слова, способные прозвучать как адекватное объяснение его гнусным поступкам. Меньшее, чего он хотел в жизни, это оставаться отвратной персоной в её глазах.

В чьих угодно, не в её.

— Арьяша, я уже всё объяснял, — повторил он. — Мне тошно было от самого себя. Я себя ненавидел. А в тебе, — он одарил её тёмные горы блеском своего чисто голубого океана, — Было так много от меня. И я просто пытался отстраниться от этого. От тебя, в которой видел очень много себя. От тебя, будоражащей и напоминающей о разбитом сердце, во что я превратил чужое, — чуть помолчав, он произнёс последующее легко, просто, будто слова и впрямь легки, как пушинки. — Ты была права, ты меня сделала.

Слишком много внезапных слов пришлось на этот месяц, и слишком много из них преподнесли адскую боль этим двоим. Но одна мысль не давала танцовщице покоя с самого последнего диалога.

Весь год прожив где-то в другой реальности, с другой версией своего же лучшего друга, теперь её душа и сердце настойчиво стучали в другую реальность, желая понять, какая же она.

— Если бы мы поговорили раньше… — шептала она, так, чтобы стоящие подле пары для вальса её не слышали, — Если бы ты раньше признался, то мы были бы вместе и… Ничего бы этого не было.

Удивительно, но она и вправду верила, что, будь они парой, то никакой проклятой игры попросту бы не существовало. Ей хотелось в это верить, в простую мысль, что она отказался от участия бы в этом кавардаке, если бы где-то там, в сотнях километров от него, его дома ждала его безумная подружка.

Взаправду, верно, так и произошло бы.

Верить всегда было единственным, что они могли себе позволить. Герману, например, хотелось верить все эти годы, что это не просто дружба, а что-то большее.

Но надежды, как известны, не особо любят оправдывать ожидания.

— Всё было бы, — спокойно ответил он, не думая ни секунды, ибо уже продумывал эту идею на этой ужасной неделе. — Ты сама говоришь, что влюбилась лишь тогда, когда я сломался. Любовь — это сплетение двух историй, — продолжил он говорить своим эпичным, элегантным голосом рассказчика, — А у наших не было возможности соединиться. Лишь идти долгое время параллельно подле друг друга.

— Да, — лишь смогла молвить Арьяна, устремившись наблюдать за вышедшей на сцену певицей, которую она видела впервые.

Маленькая, элегантная девчуля, с прекрасным тембром и произношением. Она прекрасно заменит Германа на всех будущих мероприятиях этого учебного заведения.

— Но мы могли бы попробовать сейчас, — предложил он.

О да. Совместные Кириешки, совместная кола, танцы в песке, игры в приставку, совместные прогулки с Миком… Небесная канцелярия будто открывала двери туда, где эта юная танцовщица мечтала оказаться весь этот год и твердила: «Спорим, ты не сможешь от этого отказаться?».

Казалось бы, в такие секунды слух отключается, полностью доверяя сердцу, заставляя мозг погулять где-нибудь в сторонке и не мешать вершить любовные дела. Но, к счастью или назло, тёмные ушки услышали из-под кромешно черных волос текст песни, и невольно хохотнули от того, как небесная канцелярия намёками мира захлопнула дверь прямо пред её носом.

«Кто не врал, тот не враг и, по сути, пустяк, что в мире нет любви.»

Упоминается песня «Всё уже решено — Виктория Чернцова»

— Могли бы, но, — она указала пальцем на стоящую на сцене девушку и тихо повторила за ней, — Всё уже решено.

Бам. Дверь закрылась, тут же повернув все тысячи ключей, чтобы никто и никогда не смог пробраться внутрь. В этот день они ещё раз попытались это сделать, но так и не смогли.

А, может, причина в том, что такой двери, в то счастливое будущее, попросту не было?

Песня завершилась, девушка словила свои заслуженные аплодисменты и удалилась, оставляя поле для настоящих героев данного парада. Когда вальс представили и ведущие скрылись за кулисами, Арьяна протянула ладонь своему партнёру и улыбнулась его слабенькой улыбкой.

— Если буду падать, удержишь?

Девушка держалась из последних сил, чтобы не прошептать «в последний раз». Итак происходящее отличалось исключительно лиричностью и печалью.

— Always, — прошептал её партнёр и, ловко подложив свою руку под низ, повёл свою партнёршу на пляски.

Мелодия заиграла, заставляя всех зрителей пристально наблюдать за происходящим на сцене. Там, множество раз наряженных пар двигались, ни на секунду, не сбиваясь с курса. Они грезились столь выточенными и аккуратными, что это поражало.

Португальская девчонка считала каждое сделанное движение и каждое мягкое, тонкое, преисполненное упоения и неутолимой влюблённости прикосновение её партнёр слишком душащим для себя. Они лишь пляшут чётко по плану, а ей мерещится, что сотни раз слетает запланированный ход, потому что её зазывает. Сам по себе в объятия зазывает он.

Удивительно, но, невзирая на то, что ходила в туфлях она плохо, плясать хорошо ей это не мешало. Раз отклонение, два отклонение, и красивый поворот. Школьный вальс, на самом деле, максимально прост, но это не делало его менее симпатичным.

Ловко летающие по сцене подростки выглядели изящно, даже когда исполняли малозначительные и абсолютно незаметные зрителям погрешности. Зато, те, кто знал английский, радостно улыбались, поражаясь тому, насколько сильно выбор песни совпал с происходящими событиями. А сидящая в зале Мила вообще расхохоталась, видя, как её бывший парень пристально наблюдает за той девушкой, которую он любил всё то время, пока они были знакомы.

«Found my heart and broke it here. Made friends and lost them through the years»

Упоминается песня «Castle on the Hill — Ed Sheeran»

Как он бережно хватает её за талию при каждом подхвате, и как она, улыбается, просто держа его за ладонь. Они же делали это миллион раз.

«Had my first kiss on a Friday night»

Да, день рождения Ули и самый первый поцелуй Арьяны. В эту секунду Мила посмотрела на старосту, медленно крутящуюся вокруг своего партнёра и улыбающуюся во все 32 зуба. Теперь ясно, кто избрал эту песню. Когда свершилось невероятно косячное кружение девушек в центре, все затаили пред последующей за ней поддержкой, которая оборвалась по вине явно непредвиденного.

Пошли музыкальные помехи, и песня вырубилась со страшными оглушающими звуками. Стоящие в парах одноклассники не понимали, что делать, а вечная зажигалка, расположившаяся подле своего любимого друга, обнимающего её за талию, хотела предпринять попытку отступить, но, просто не успела это сделать, потому что из колонок заиграла другая знакомая классу мелодия.

— Eu já lavei o meu carro, — зазвучали слова и тут же, мгновенно, ладони сами немного отодвинулись от девушки.

А песня продолжала играть, чем мгновенно заставила смеяться стоящую на сцене выпускницу, которая много лет назад и ставила этот танец, обучая стоящего подле неё парнишку базовым движениям.

Танец, когда началось всё.

Сколько же сильно хотела небесная канцелярия менять то, что должно было идти в этот день идеально. Арьяша считала, что весь будет проходить максимально презренно, гордо и жеманно, что она будет бродить с ввысь подтянутым носиком и осквернять как товарища, так и пережитые мгновения. Но, почти каждое действо, обязанное смотреться выглядеть жестоко, превращалось в парад добрых воспоминаний.

Даже сейчас, заменив нужную песню, заиграла та, что пахла. Пахла детством, пахла началом, пахла летом и пахла любовью. Она просто благоухала всем разом.

От неё воняло самой жизнью.

Воспоминанием не которое нужно пережить, а моментом каким нужно жить.

Уже какой раз этот день, чьи-то бережные руки предлагали ей куда-то идти. И в этот раз эти две ладони, протянутые в импровизированной лодочке, привлекали куда больше, чем уход со сцены или начало самого вальса с самого начала. Танец должен быть закончен, особенно, если выпала такая чудесная возможность вспомнить прошлое.

— Мотай! — крикнула Арьяна, встав в пару со своим верным другом.

Крепко уложив свои запястья в его крепких ладонях, они начали танцевать те же самые движения, что и тогда, ровно пять лет назад.

Рука, хлопок, шаг, хлопок. Множественны переходы и движения со сменой мест.

Вскоре, поддавшись этой радости, разливающейся вместе с хохотом её лучшей подруги, в танец ринулась и староста класса, заставляя присоединиться и оставшиеся пары. Сидящие в зале завучи мысленно проклинали танцующих на стене детей, что плясали что-то, больше похожее на призыв какого-то бога или праздник масленицы, нежели обычный школьный вальс.

Но, главное — сидящие в зале, оставшиеся одноклассники, тоже подхватили это внезапно возникшее движение. Они захлопали в ладоши, подпевая знакомые строчки известной песни, а начавшая это движение пара крутилась, без остановки хохоча, поддаваясь сумасшедшему ритму воспоминаний и старых движений.

В третий куплет, как и тогда на пляже, они сошлись, встав лодочкой, и попросту поскакали по сцене, танцуя под какую-то свою импровизированную сумасшедшую пляску. Другие пары присоединились к ним, что вместе создавало вертящуюся карусель из радостных счастливых подростков, и это оказалось настолько ярко, просто и не типично, что, казалось задуманным заранее.

Последним движением, как и положено, стал прогиб, который, ловко схватившись правой рукой за шею Германа, сумела совершить Арьяна. Его ладонь лежала на её талии, стараясь сдержать девушку от падения. Пары повторили то же самое, стоя позади главных импровизаторов этого праздника, стоявших посередине сцены, заняв почётное место главарей.

Но следом мелодия заиграла снова и, перекинувшись коротким взглядом со своей старостой, протерев своими черными волнистыми локонами пол, португальская девчонка поднялась и, взяв своего партнёра за руку, исполнила реверанс.

Тут же сообразив, он продолжил это движение, подав ей вторую руку, чтобы она сумела легко крутануться, после схватившись за неё.

Именно в эту секунду, воплотился тот самый момент, какой Арьяна себе воображала: она, в красивой школьной форме, с протянутой к Герману рукой и его пальцами меж её пальцев, в момент, когда она, опустив голову вниз и немного ссутулившись в спине, вытворяет поклон. Когда она выпрямилась, она тут же поглядела на лицо друга, сжимавшего её правую ладонь, и тут же подвела своё же воображение.

Вместо гордого и злобного взгляда, она одарила его сияющей улыбкой.

Зал разразился аплодисментами.

Вновь взяв свою подругу полностью в свою власть, он повёл её к выходу из зала, для того, чтобы уступить сцену следующим актёрам. Там, девушка без всяких объяснений отправилась наверх в класс, переодевать обувь, а также брать свой рюкзак с последним подарком, который желала отдать своему извечному товарищу.

Спустившись вниз, она узрела великолепную картину того, как трое её верных друзей стоят и беседуют о чём-то своём. Вероятно, это разговоры о будущем, о том, что ждёт впереди, и, конечно же, никто из них ни за что не признается, что вскоре того, как они покинут учебное заведение, всё закончится. Друзья, поступившие в разные города, станут незнакомыми людьми, что будут лишь изредка встречаться летними периодами после экзаменов. Подобное уйдёт очень быстро и столь незаметно, что вы сами не заметите, как люди, растущие вместе с вами, станут теми, с кем вы встречаетесь потому что «надо».

Никто об этом не говорит, да многие этого и попросту не признают, веря в какую-то вечность. В бесконечных друзей, которые были здесь с «давным-давно» и тех, кто будут подле до «долго и счастливо».

В таких хотела верить и Арьяна, когда глядела на лицо Милы или Ули. В таких хотел верить Герман, когда впервые сумел признаться сам себе, что его лучший друг — мелкая ярая злобная девчонка пацанка, которая вечно ходит с пучком и дай ей только волю, сгрызёт кого-то с потрохами за любую колкость.

Ну, ей тоже было нелегко признать, что её самый близкий человек — это слащавый парнишка блондин, который похож на любого принца из сказок, что кажется идеальным, добрым и милым, шедевральным. Этакий актёр театра, который не играет только для неё.

Они были бы красивой парой. Но ключевое слово «бы».

Важно помнить: они пытались.

Но такие вещи, как отношения, тянущиеся вечность, всепрощение и всепринятие — это то, чему учатся не в школах, а в куда более сознательном возрасте. Детство — это лишь старт. Начало игры длиною в восемнадцать беззаботных лет. Всё, что мы делаем в это время — это пытаемся. Пытаемся любить, пытаемся дружить, пытаемся жить.

Мало кто совершает правильные поступки, будучи ребёнком, да и будучи взрослым мало кто творит верные деяния. Но на то мы и ошибаемся, чтобы потом сделать правильно.

Эти двое как раз-таки разделили все уроки жизни напополам.

Началась вторая часть концерта, и Арьяна, оставившая сумку с конвертом в раздевалке, вместе с остальным классом ринулась на сцену выступать. Конечно же, номер не получился идеальным. Включилась не та музыка, кто-то забыл свои реплики. Куда больше, чем заунывные речи, на выпускных распространены ошибки, невидимые никому, кроме того, кто это придумывал, и именно их, эти погрешности, всегда запоминают лучше всего.

Когда Арьяна выскочила на сцену, она увидела боковым зрением, как чьи-то знакомые руки подняли вверх телефон, снимая её пляски. Впервые за всё время её не охватывала злоба оттого, что это секретная камера работала. Пусть её потрясающие движения будут последними в этом альбоме.

На последнюю песню весь класс встал в полуорлясткий круг и, включив на экране видео со своим классом, начал петь одну грустную песню. Герман с Улей стояли в середине, как главные певцы класса, и старались перебить все те голоса позади, которые больше походили на крики мартовских котов. Смотря на своего лучшего друга, поправляющего куриный петушок и улыбающегося её ненавистной наигранной улыбкой, будущая студентка Португалии поймала себя на том, что её пальцы начали трястись. Её тушка явно не была морально готова к тому, чтобы отдавать те рукописи, на какие потратила так много времени и в каких описала и того большое количество пережитых годов.

Вернувшись со сцены в коридор, её уже трясло, как банный лист. Скулы напряглись, вновь сделав очертание лица идеально квадратным, а голос и вовсе исчез в небытие, словно его никогда не существовало. Но это не помешало ей подобраться очень близко к своему другу, уже собирающимися вернуться в зал и продолжить просмотр выступление, и, с трудом, давясь комком, застрявшим где-то в горле, произнести:

— Можно тебя?

Он, тут же кивнув, обвил её ладонь своей и, оставив одноклассников позади, отправился следом за подругой в раздевалку.

— Что ты хочешь? — спросил он, улыбаясь.

— У меня есть для тебя подарок, — выдавила Арьяна дрожащим голосом, стараясь не первый раз открыть замок от своей сумки.

Пальцы судорожно тряслись и казалось, что каждый крошечный нерв на них сейчас плясал макарену, борясь с диким страхом говорить прощальные слова. Не так трудно расставаться с кабинетами, чуток труднее прощаться с преподавателями, но ничего из этого рядом не стояло с тем, чтобы прощаться с ним.

Чтобы расставаться с частью самого себя.

— Могла бы предупредить, я бы тоже что-то подарил, — усмехнулся он, взяв рюкзак за ручку и помогая подруге его открыть.

Наконец-то, молния поддалась, и, заботливо схватившись пальчиками за толстенный конверт, она вытащила огромный подарок.

— Твои конспекты по русскому за все семь лет? — пошутил Герман, видя толщину данного конверта.

— Скорее, это конспекты нашей дружбы, — мягко молвила девушка, стараясь натянуть на свои тёмненькие щёчки улыбку. — Это подарок в честь конца.

Она протянула свой сборник историй, не отводя от него взгляда, боясь поднимать глаза наверх. Почему-то ей мерещилось, что, подними она зрачки, то отбросит идею о завершении прочь. Не сможет его отпустить, и потому она пригвоздила их к полу, вплоть до момента, пока ладони английского мальчишки не потянулись и не приняли скромный дар.

— Теперь понятно, почему у тебя так плохо с школьными предметами, — продолжил выдавать шуточки блондинчик. — Потому что ты все силы тратила на это?

— Odio, — тут же машинально выдала Арьяна, ударив товарища рукой по локтю.

— And i love you.

— Я тоже тебя люблю, — тут же сказала она, и, не дожидаясь какой-либо реакции от друга, добавила. — Скажу хоть раз вслух, чтобы знал.

Пара голубых глаз поднялась, глядя на её острые квадратные черты и черные завораживающие зрачки, и засияли каким-то печальным блеском. Будто они всё знали.

И, в действительности, всё знали. Как всегда, тело ведало больше. Оно знало, что они прощаются.

— Давай «спорим»? — тут же предложил Герман, переложив подарок к себе в портфель.

— Последнее?

— Первое за этот год, — поправил её лучший друг и улыбнулся. — Спорим, что сейчас мы поцелуемся?

— С чего это? — захохотав, спросила собеседница.

— Потому что это — лучший момент для этого, — ответил он, улыбнувшись сильнее только лишь на правую щёчку.

Взглянув в начале на его глаза и прикусывая губы, Арьяна обдумывала столь интересное предложение, а потом медленно поглядев на любимый-ненавистный куриный петушок, тут же поняла, что нужно делать. Сделав один шаг ближе, она встала вплотную к нему, и, уткнувшись в грудь, вместо того, чтобы приподняться и приблизиться устами к его губам, она взяла нежно его ладонь и, поглаживая её большими пальчиками, поднесла её к лицу.

Лишь когда он, усмехнувшись, всё понял и сжал кулак, девушка медленно поцеловала костяшки его ладони и тихо выдала:

— Так?

Весь этот год они играли на воспоминаниях друг друга, словно на каком-то пианино, где каждый из них сидел в разных концах инструмента, играя там то, что попросту ненавидел их партнёр, лишь изредка нажимая на клавиши, удовлетворяющие их обоих. Только сегодня они подошли вплотную к середине и играли одну совместную мелодию четырьмя руками.

— Лучше некуда, — прошептал он в ответ, когда его лучшая подруга заботливо опустила руку вниз.

Но, конечно же, ему этого мало. Пять лет ожидания для того, чтобы узнать, что та, кого он любил до сумасшествия, тоже любит его в ответ и теперь получить лишь такой поцелуй заставляло его сильно обижаться на саму жизнь.

А вот обижаться на Арьяну он попросту не в состоянии.

Поэтому, борясь со своими безумными желаниями, бурлящими и сжигающими его с того самого момента, как он выяснил правду о чувствах подружки, он лишь тонко приобнял её за талию, притянул к себе и крепко поцеловал своими горячими губами её черные волнистые любимые волосы.

Покорённое в его плоти сумасшествие он считал истинной победой, ибо держаться от неё далече, точно зная, что шанс есть, что он имеется, что надежды не напрасны, оказывалось катастрофически тяжело. Губам хотелось припечататься не к вискам, а хотя бы к уголку рта или щеке, тем более, что они оба этого сильно желали. Он видел в каждом её движении, что она тоже подобного хочет, но сильно держит себя ради блага, а он, уважая её решение, позволял ей держаться.

И, пусть сия секунда и стала просто восхитительна, полна тепла и счастья, в мыслях Арьяны вертелось лишь одно: «Это конец.»

— Сделаем последнее фото? — с трудом произнесла она, сдерживая бегущие в глаза слезы.

— Of course, — тут же согласился Герман, достав свой телефон.

Он настроил его на режим селфи и, конечно же, сделав парочку нормальных фото, они сделали их извечную фотографию с двумя факами, а потом и ещё несколько дурашливых снимков. В очередную вспышку, Арьяна поглядела просто в камеру и улыбнулась во все свои зубы, осознавая, что её больше это не пугает.

Камеру она более не страшилась, и это точно стало точкой.

— Ну, всё, — она взяла в руки портфель и ещё раз повернулась к другу. — Пока.

— Так рано уходишь? — удивлённо спросил ведущий, актёр и спортсмен.

— Дела, — дрожащим голосом соврала она и поплелась медленно к выходу, не заметив того, как в руках сжимает добрую знакомую ладонь.

Ту самую, которая плотно держала её и не давала упасть пять лет её жизни. Пятнадцать запятых.

Доведя её до входа в школу, мальчишка в очередной раз сжал её в объятиях, а после, отпустил, помахав на прощание рукой. Когда Арьяна добралась до дома, она представляла, что будет разрываться от боли и слез, но ничего в душе не имелось. И даже кола и Кириешки, купленные по пути, не вызывали в ней никаких печальных эмоций.

Этот день прошёл совсем не так, как она ожидала, но он однозначно стал лучше. Ныне ей не было больно. На душе не бушевал ураган, не прекращающийся весь этот адский ужасный год. Он попросту улёгся, а внутри, где-то там, на сердце, воцарилось спокойствие.

Всё тихо. Она счастлива.

Это точка.

***

Наконец, все письма оказались сложенными подле него на столе. Каждое слово на них и каждая маленькая запятая учтены и приняты, а девушка, написавшая их, ещё не знала, но уже догадывалась, что всё закончилось.

В начале Герман грустил, потом смеялся, немного всплакнул и ему было глубоко наплевать, что мужчины этого делать не должны. Он стыдился поступков, не просто считавшимися плохими, а действительно что-то ломавшими и разрушавшими, и, в то же время, его охватывала гордость за те дела, за которые меж строк, его самая лучшая подруга на свете похвалила.

Отчего то первая мысль, возникшая в его голове после окончания, это: «О боже, как же долго она это писала!». Но, насколько бы сюрреалистично и печально, практически нереально это не было, последовавшее за ним словом стало тихое, почти беззвучное: «Пока».

Пятнадцать запятых, что они прожили вместе уместились здесь, и пусть читались лишь с одной стороны, что вызывало волну несогласия с другой, они действительно всё завершали.

Он любил её сильно и слишком много. Настолько долго и мучительно, что страдания по ней стали столь же извечным делом, как и обычный стакан воды по утрам, а мысли в какой-то момент вообще перестали считаться больными. Может, там не хранилось мгновений, когда он, пялясь на сумасшедшую неостановимую девчонку, ютил внутри что-то в роде: «как же я её люблю», — но зато там часто пролетал вопрос о том, что бы подумала и сделала она.

Она — любовь, она — туман головы, она — ориентир. Она — часть самого него.

Но в эту секунду он чувствовал, что он хочет её отпустить, потому что прекрасно знает, что дальше будет лучше.

Сам не надеясь ни на что, он забрёл во ВКонтакте, где на месте первого человека в списке важных всё ещё занимала место её счастливая фотография, с кучей наложенных на неё фильтров. Страница до сих пор существовала, и Герман надеялся, что у него есть пару секунд. Поправляя свой хохолок и усмехнувшись от того, как сам, где-то у себя в мыслях, её голос подписал комментарий о его петушинности, он открыл сообщение и, прикрепив их общее фото из седьмого класса, самое первое, с того самого конкурса, и общее с сегодняшнего дня, подписал: «Wish good ride[40].»

Сообщение быстро приняло статус прочитанного, а затем прилетел и ответ:

«Obrigado[41]».

Он больше не хотел ничего писать, да и в принципе считал, что это уже попросту не нужно. Вскоре, как и обещалось, страница удалилась.

Переводя взгляд с таблички в телефоне о том, что отправить сообщение данному пользователю невозможно, он посмотрел на письма и невольно усмехнулся.

Они уже всё сказали, уже всё порешали и расставили чёртовых пятнадцать запятых.

На секунду ему вспомнилось всё, что делало их дружбу особенной, борясь с мыслями о том, что теперь это утекло в небытие. Но в следующий момент кто-то в его голове показал два фака и прошептал что-то злобное и гневное на португальском.

Ничего страшного, у неё есть замена. Тот мелкий чертёнок, что она подселила в его душу и голову. Он будет его оскорблять и с ним спорить, делать то, что обязан делать человек, что помог построить его, как личность, покуда когда-то она не вернётся, чтобы поставить ещё хоть одну запятую.

Не чувствуя никакого гнёта или злобы, Герман приблизился к листам и, взявшись за дешёвый зелёный маркер, обвёл все слова «спорим», что скрывались среди кучи листов, а в конце, на оставшемся месте на самой последней странице написал: «Спорим, ты не жалеешь ни об одной из этих запятых?»

И пусть Арьяна уже летела на самолёте, он точно знал её ответ, который так и не написал на эту бумагу. Достав конверт из маминого стола, он положил все рукописи туда, заклеил его, чтобы не возникло резкого желания все перечитать и переосмыслить снова, обратив это в что-то броское и неприятное, и написал «Моя Арьяша». Поставив после красивых букв жирнющую точку, он отправился выбирать билеты на самолёт до университета, в который хочет подать документы, слушая, как в его ушах кто-то противно и тихо ругает его, называя наглым петушком на португальском.