В поисках "Руритании"

1-0

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Свинцовые книги

1-1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Над саванной догорал закат. Багрово-алая полоса, отсекала небо от тонущей во мраке земли, и чем выше, тем гуще она наливалась золотом и охрой. На этом фоне редко темнели перья облаков, окаймленные по краям золотистым, подсвеченным закатными лучами, кружевом. Выше они расплывались, тускнели и незаметно истаивали, сливаясь с лиловеющей пустотой. Противоположная сторона небосклона уже тонула во тьме - с востока, со стороны Индийского океана подступала ночь.

С земли это выглядит куда скромнее, подумал Леньяр. И посочувствовал тем, кто замкнут в кругу видимого горизонта радиусом в жалкие четыре мили. Ну, может, в два-три раза больше, если подняться на колокольню собора или мачту большого чайного клипера. И все равно - не сравнить с тем простором, что открывается из гондолы аэростата, плывущего на высоте семи тысяч футов. Разве что с вершины Маттерхорна или Юнгфрау можно видеть что-то подобное.

Клоду Леньяру случалось в молодости, когда он еще учился в Политехнической школе, подниматься на альпийские вершины и от души наслаждаться захватывающими видами. Но это тоже было не то – горизонт, то тут, то там разрывался заснеженными пиками. А здесь - воистину круг Мироздания, и даже горный хребет, чей контур едва угадывался на северо-западе, не нарушает его непрерывность…

- Курс, Пьер?

- Сто семьдесят, мой капитан! - отозвался штурман. - Боковой ветер семь узлов, с норд-тень-оста, высота шесть тысяч футов.

- Всплывем до семи пятисот. Рули глубины на подъем!

- Есть рули на подъем! - гаркнул рулевой-вертикальщик, и послушно завертел деревянный, с латунными накладками, штурвал. Снаружи, в сгущающейся темноте колыхнулись огромные, словно у левиафана, плавники, и корабль лениво, как оборжавшийся криля полосатик, полез вверх.

Штурман – это был Пьер Леньяр, родной брат капитана воздушного судна, - поднял голову от прокладочного столика;

- Прошли контрольную точку. Ориентир - излучина реки.

- Отлично. Кребс, что в машинном?

- Пар в котле на марке. Пока идем на одной машине, но в любой момент можно запустить и вторую. Опорный подшипник греется, правда не сильно. Но все равно, лучше его не перегружать.

- И не будем. Но ты, все же, попробуй сделать что-нибудь – если ветер усилится, придется давать полную тягу.

***

Панорама, открывающаяся из гондолы аэростата, с высоты в семь тысяч футов, была Леньяру не в новинку. Вступив в 187...-м году в инженерный корпус, он быстро стал ярым приверженцем воздухоплавания, основал Центральный военный воздухоплавательный парк в Шале-Мёдон, где плотно занялся работами по изучению обтекаемости аэростатов и даже разработал теорию их устойчивости в полете. Построенный на основании этих исследований дирижабль имел более пятидесяти метров в длину и приводился в движение электрическим двигателем, работающим от гальванических батарей Фора.

Воздушный корабль, носящий имя «La France», поднялся в воздух год спустя. Но военное министерство отказало изобретателю в средствах на совершенствование его детища, и проект дирижабля-гиганта так и остался на бумаге. Подавленный намечающимся крахом дела всей его жизни, Клод Леньяр, по примеру отца управляемой аэростатики, Жиффара, уже подумывал о самоубийстве, как вдруг все волшебным образом переменилось.

Спасение пришло в виде богатого вельможи из маленькой центрально-европейской страны, пожелавшего сохранить свое имя в тайне. Он поставил непременное условие: построенный по проекту Леньяра воздушный корабль должен будет совершить многодневный перелет, и не где-нибудь, а над африканским континентом, в чьих небесах до сих пор появлялись, разве что воздухоплаватели из произведений известного парижского литератора Жюля Верна! О целях невиданного перелета меценат не распространялся – Леньяр понял лишь, что он планирует разыскать заброшенный то ли город, то ли гробницу невесть каких древних времен. Это изрядно отдавало газетными романами-фельетонами, до которых так охоча французская, да и любая другая публика - и, тем не менее, инженер не колебался ни секунды. Финансирование было обещано неограниченное, да и успех подобного перелета сам по себе, обещал посрамить скептиков и убедительно продемонстрировать миру его Клода Леньяра, правоту.

«Руритания» (так, по требованию анонимного покровителя был назван воздушный корабль) хоть и не дотягивала размерами до шестисотметрового гиганта, спроектированного незадолго до смерти Анри Жиффаром, но все же далеко превосходила любой из построенных к тому моменту управляемых аэростатов. Этому аппарату предстояло переправить вглубь Африки экспедицию из восьми человек, после чего, вернуться на восточное побережье, и совершить еще несколько рейсов, доставляя в лагерь экспедиции людей и грузы.

***

Альпийское королевство Руритания, откуда по всеобщему мнению происходил неведомый жертвователь, несмотря на очевидную свою древность, не входило в числе европейских держав – из-за скромных размеров, немногочисленного населения, а так же почти полного отсутствия машинных мануфактур. Природными богатствами страна тоже была обделена, за исключением, пожалуй, серебряных рудников и минеральных источников, не уступающих, как писали газеты, целебным водам Карлсбада, Баден-Бадена и Виши. Но, самое главное: Руритания прихотями истории была начисто лишена выхода к морю! Колониальная эпоха, давным-давно наступившая для всей остальной Европы, присутствовала здесь лишь в виде лавок экзотических и заморских товаров.

Положение это – нетерпимое, конечно, потому как что же за европейская страна без собственных колоний? -начало меняться лишь после брака покойного ныне короля Рудольфа IV, отца нынешнего руританского монарха, с принцессой Шарлоттой-Ангеликой-Евфемией фон Габсбург-Прессбург, племянницей австро-венгерского императора Франца-Иосифа. В приданое Шарлотты входил остров Цėтина близ побережья Далмации. Населенный хорватами, боснийцами и греками, он стал новой провинцией Руританского королевства. Вместе с Цетиной корона приобрела маленький, но отлично устроенный порт, и перед Руританией впервые замаячила надежда обзавестись флотом и морской торговлей.

Надо признать: король сумел увлечь своих подданных мечтой о заморских владениях. Это относилось ко всем: от аристократов, заводящих на острове Цетина особняки и яхты, до гимназистов, зачитывающихся приключенческими романами о покорителях Африки или Южных морей. А потому, мало кто сомневался, что некий вельможа решил поднять престиж своей родной страны, вложив огромные средства в передовой воздухоплавательный проект. Пусть Руритания пока не может претендовать на роль морской державы - флот дело дорогое и хлопотное! - зато она войдет в число стран-пионеров большого воздухоплавания! И суда, демонстрирующие флаг Руритании по всем уголкам планеты, будут не морскими, а воздушными.

Итак, было официально объявлено, что «Руритания» совершит сверхдальний перелет над Восточной Африкой с целью установления мирового рекорда в области воздухоплавательной техники. Газеты всей Европы запестрели прогнозами, по большей части, зловещими: репортеры соревновались в рассуждениях об уязвимости воздушных кораблей перед непогодой, об опасностях полета над дикими краями и наперебой предрекали катастрофу воздушного корабля и трагическую гибель смельчаков-воздухоплавателей. Леньяра осаждали с просьбами дать интервью – хоть небольшое, хоть пару десятков слов! Ходили даже слухи, что сам мсье Жюль Верн, прославленный автор «Таинственного острова» искал с ним встречи. Но тщетно: изобретатель неизменно уклонялся от любопытствующих, отдавая все свое время строительству летучего гиганта. Эллинг в Шале-Мёдон день и ночь стерегли мрачные типы балканской наружности - смуглые, усатые, в шароварах, пестрых жилетках и греческих фесках, с ног до головы увешанные кинжалами и револьверами. Редакции ежедневных листков судили баснословные деньги любому, кто проникнет в эллинг с фотокамерой или хотя бы прольет свет на имя неведомого "заказчика".

Работы тем временем продолжались невиданными темпами. Полугода не прошло, как «Руритания» покинула стапель. Совершив несколько пробных полетов, дирижабль отправился в Марсель, где его и разобрали на части для отправки грузовым пароходом к начальной точке беспримерного перелета.

***

- Жермен, как там третий газовый мешок?

- В норме, мой капитан!

Двадцатилетний такелажмейстер вытянулся по стойке «смирно» и попытался щелкнуть каблуками. Не вышло: тяжелые, мехом наружу, «аэростатические» сапоги плохо приспособлены для строевых экзерциций.

- ... а вот второй, похоже, травит все сильнее. Я забирался, смотрел: весь дряблый, на глаз - не меньше четверти газа потеряно!

- Ничего, Жермен. - Леньяр ободряюще улыбнулся юноше. – Со вторым у нас вечно неурядицы. Помните, на подлете к Марселю он вообще почти весь газ растерял, и висел, будто вымя у худой коровенки?

Мальчишка горд тем, что попал в элиту воздухоплавателей, каковой, несомненно, является экипаж «Руритании». Перелет через Африку - это не унылая болтанка в корзине привязного аэростата где-нибудь над Тонкином, для корректировки огонь французской колониальной артиллерии по китайцам и головорезам-аннамитам!

Леньяр покосился на юнца. Похоже, воображает себя одним из героев книги «Пять недель на воздушном шаре» - те тоже начали путешествие в Занзибаре и полетели в направлении озера Виктория. Что ж, «Руритании» предстоит это повторить, только не на страницах романа-фельетона, а в самой что ни на есть действительности…

***

На сборку и подготовку воздушного корабля (для этого в Обоке возвели даже временный эллинг) ушло не меньше месяца. Загадочный благодетель время от времени присылал письма, но сам так и не появился. Впрочем, он должен был присоединиться к экспедиции в Дар-Эс-Саламе, после первого, самого длительного перелета.

Сам Леньяр до сих пор ни разу с ним не встречался, и не знал, кто скрывается за псевдонимом «Граф N» - инженер имел дело с действующей от его имени солидной адвокатской конторой. Предоставленного этой конторой официального поручительства оказалось достаточно, чтобы преодолеть любые препоны.

Куда важнее оказался иной вклад «загадочного покровителя» в строительство воздушного корабля. Вместе с банковскими чеками он переслал Леньяру, через ту же адвокатскую контору, разумеется, толстую пачку технических документов. Изучив их, Леньяр поначалу впал в ступор: из бумаг - чертежей, записок и разъяснений, - следовало, что некий изобретатель, работающий в Санкт-Петербурге, занимается тем же самым, что и он. Да нет, что там - во многом он пошел куда дальше французского инженера!

Неведомый меценат выразил надежду, что Леньяр сможет использовать находки своего коллеги. Тот так и сделал: немедленно принялся вносить изменения в проект, несмотря на то, что «Руритания» уже находилась на стапеле.

Дорого бы Леньяр заплатил за возможность познакомиться - даже не с «благодетелем», а с тем неведомым, но талантливым изобретателем, которого он мог, хотя бы и наедине с собой, называть соавтором «Руритании». Что ж, возможно, скоро он получит этот шанс. Рабочие под руководством механика Кребса натянули последнюю растяжку, перекидали в бункера горючие коксовые брикеты, доставленные в Обок рейсом пакетбота Северогерманского Ллойда. Ветер установился благоприятный: с севера, десятиузловой, как раз то, что нужно. Следовало отправиться в путь как можно скорее – пусть ветер помогает паровой машине, экономя топливо.

Пока шла погрузка, Леньяр устроил экскурсию по дирижаблю для офицеров гарнизона. Те, рассыпая трескучие галльские скороговорки, осмотрели ходовую и жилую гондолы, опасливо прошлись по ажурному мостику, подвешенному под громадным веретеном, задрав головы, полюбовались на емкости с легким газом и опавшие мешки баллонетов в паутине тросов и распорок. Инженер понимал их энтузиазм: «Руритания» стала первым воздушным судном, побывавшим не только в этой забытой богом дыре, но и вообще в Африке.

Кроме французов, «Руританию осматривали корреспонденты европейских газет, прибывшие ради этого в Обок. Леньяру запомнился один – то ли швед, то ли голландец, по имени Сондерс. В сопровождении второго механика, Симона Рюффо, репортер бесстрашно карабкался по ферменным конструкциям и даже рискнул совершить головокружительную прогулку по «хребтине» дирижабля.

И вот в бункер забросили последний горючий брикет. Засвистала боцманская дудка; на земле солдаты по команде капрала разом отпустили швартовые концы. «Руритания», свистнув струйками пара, величественно всплыла над гарнизонными бараками, развернулась над кварталами глинобитных домишек, прошла над теснящимися у пирсов лодками, лодчонками шхунами, над стерегущим рейд французским колониальным крейсером. Рюффо на кормовом мостике крутанул ручку митральезы, «Гочкис» трижды хлопнул, салютуя флагу Третьей Республики, и воздушный корабль растаял в жарком мареве над заливом Таджýра.

II

Карл Дрейзер выбрался из тесной жилой гондолы и пошел в сторону кормы. По пути ему то и дело приходилось хвататься за растяжки и леера, огораживающие узкий, двоим не разойтись, решетчатый мостик. Над головой, словно брюхо гигантского кита, нависал корпус воздушного корабля - стянутая тросами оболочка из пропитанной гуттаперчей парусины.

Конструкция «Руритании» считалась полужесткой, но, по мнению Дрейзера никакой жесткостью, хотя бы и с приставкой «полу...» здесь и не пахло. При сильных порывах ветра, по выгнутому боку дирижабля прокатывались волны; колебания передавались на мостик через паутину тросов-растяжек, и легкое сооружение раскачивалось и изгибалось, вселяя страх в пассажиров. Дрейзер, единственный из всех, получал удовольствие от прогулок по мостику. Остальные не желали лишний раз покидать гондолу, изнемогая в борьбе с приступами морской – или вернее сказать, «воздушной»? - болезни.

Молодой ученый знал, что сколько-нибудь заметная деформация корпуса чревата потерей скорости и, что куда неприятнее, управления воздушным кораблем. Сохранять форму позволяло избыточное давление в отсеках; чтобы поддерживать его, имеются особые газовые мешки, называемые «баллонетами». Они, в отличие от емкостей с водородом, создающих подъемную силу, наполнены воздухом – его нагнетают в «брюхо» дирижабля специальные насосы. Как вот сейчас, судя по легкому свисту…

Дрейзер положил руку на воздуховод. Слух его не обманул - дрожание парусиновой, на проволочном каркасе трубы, показывало, что поток воздуха устремляется в баллонеты. Но ладонь не ощущает нагрева, а значит, наращивать подъемную силу не нужно, и в емкости подают холодный воздух.

Во время экскурсии, которую Пьер, брат капитана и главного строителя «Руритании», Клода Леньяра, устроил в Обоке, Дрейзеру объяснили, что эта система подогрева баллонетов уникальна. «Дело в том,- рассказывал воздухоплаватель, - что газовые отсеки неизбежно, пусть и достаточно медленно, теряют водород. Это порождает сразу две сложности: во-первых, корпус деформируется, а, во-вторых, падает создаваемая объемом летучего газа подъемная сила. И если с первым еще можно бороться, то с потерей газа до недавних пор ничего сделать было нельзя...» Изобретение Клода Леньяра, воплощенное в конструкции «Руритании» казалось простым и гениальным: француз предложил нагнетать в баллонеты воздух, предварительно пропущенный через змеевики, подогреваемые раскаленными газами из топки. Получался тот же эффект, что и в шарах братьев Монгольфье: баллонеты, помимо основной своей задачи, создают дополнительную «плавучесть». К тому же, это позволяет менять высоту, не тратя балласт и не прибегая к горизонтальным рулям, бесполезным, когда воздушный корабль дрейфует по ветру. Подавая в баллонеты то горячий, то холодный воздух, капитан может заставить «Руританию» всплывать, идти вниз, или зависать на одной высоте.

Разумеется, операции с горячим воздухом требуют расхода топлива - горючих брикетов из прессованной угольной крошки, солидный запас которых «Руритания» приняла на борт в Обоке. Изначально ее паровая машина должна была работать на керосине, а то и вообще уступить место на борту газовому двигателю. Но Леньяр рассудил иначе: в глубине Африки керосина не найти, а вот дров наоборот, в достатке: даже в травяном море саванны то там, то здесь попадаются небольшие рощицы. По его расчетам, «Руритания» могла находиться в воздухе больше двух недель, не нуждаясь в подпитке легким газом. Конечно, к концу этого срока способность нести полезный груз упадет почти втрое, но воздушный корабль будет держаться в воздухе и следовать назначенным курсом – а ведь это, в конце концов, главное?

Мостик заканчивался круглой площадкой, посреди которой возвышалась приземистая тумба с митральезой системы «Гочкис». Симон Рюффо, второй механик и по совместительству, канонир, как-то заметил: «Мы стреляем сверху вниз, потому и тумбы у нас низкие».

До слуха ученого донесся скрежет. Он заглянул за укутанную парусиной митральезу и увидел сидящего на корточках человека - тот возился с рым-болтом, за который крепились тросы, удерживающие мостик. Спина незнакомца не позволяла разглядеть все в подробностях, было видно лишь, как двигается вперед-назад правый локоть.

Незнакомец вряд ли мог слышать шаги Дрейзера, но дрожь мостика он почувствовал - и, вздрогнув всей спиной, обернулся. Ученый сразу узнал того, о ком только что вспоминал.

Симон Рюффо. Невысокий, скрюченный, он комично напоминал обезьянку. Особенно это относилось к лицу с глубоко запавшими глазницами, низким, скошенным лбом и приплюснутым, свернутым набок носом. Леньяр как-то рассказывал, что «Малыш Рюффо» (это было прозвище механика) увлекается британским боксом по правилам маркиза Куинсбери, и это сильно отразилось на его, и без того неказистой физиономии.

- Вот, прах его раздери, разболталось... - заговорил помощник механика, упреждая вопрос Дрейзера. - Слышали, небось, скрип? Надо доложить шкиперу, да только что от этого проку? В воздухе-то растяжки не подтянешь!

Он выпрямился и принялся отряхивать колени; при этом из рукава что то вывалилось лязгнуло о решетчатый настил. Дрейзер пригляделся - напильник, из числа тех, какими работают по самым твердым металлам. Он потянулся к инструменту, но Рюффо оказался проворнее: он довольно грубо оттолкнул руку ученого и попытался сам схватить напильник, но зацепился ногой о растяжку. Неловко взмахнул руками, пытаясь устоять на ногах, но при этом задел напильник башмаком. Инструмент заскользил по настилу и улетел за борт. Малыш Рюффо длинно и нецензурно выругался.

- Простите, - пробормотал Дрейзер, не особенно понимая, за что извиняется, - я хотел... я не хотел! Еще раз, извините!

Рюффо злобно сверкнул глазами, прошипел новое ругательство и сплюнул за борт. Дрейзер знал, что механики привязаны к инструментам, как солдат привязывается к сабле - но чтобы так переживать из-за какой-то железяки?

Малыш Рюффо уже отошел от вспышки раздражения.

- Так-то мсье... - заговорил он, почесав левую щеку, отчего еще больше сделался похожим на обезьянку. - Здесь только зевни - и прощай, до земли лететь девять тысяч футов! Так что держитесь покрепче, мало ли что...

При этом он ухмыльнулся, глядя археологу прямо в глаза. Угрозы в этих словах, вроде бы, не угадывалось, но Дрейзер, тем не менее, почувствовал себя неуютно. И на всякий случай, покрепче ухватился за леер.

Рюффо продолжал ухмыляться во всю физиономию, откровенно наслаждаясь растерянностью собеседника. Пауза затягивалась, и это совсем не нравилось Дрейзеру. Почему - он и сам сказать не мог. Археолог в смятении огляделся вокруг и задал помощнику механика первый попавшийся вопрос:

- Герр Рюффо, что это висит по бокам от мостика?

Не то чтобы Дрейзера интересовало устройство «Руритании» - просто продолговатые, туго скрученные тюки показались хорошим поводом, чтобы прервать паузу.

- Это аварийные баллоны, мсье Дрейзер. В них, как и в баллонеты, можно закачивать горячий воздух, на тот случай, если мы потеряем слишком много газа - обшивка, например, лопнет. Видите, вон те штуки?

И указал на трубы, ведущие к каждому из тюков.

- Если что-нибудь стрясется – например, порвутся основные газовые мешки, - такелажмейстер или вот я, отдадим вот эти стяжки, - механик ткнул пальцем в крепления тросов, удерживающих тюки, - и запустим нагнетающие насосы. Баллоны наполнятся и повисают по обе стороны от корпуса, на манер поплавков. Только воздух в них будет горячий, а значит, подъемная сила корабля сразу увеличится!

- Разве они могут порваться? - удивился Дрейзер. Точнее, сделал вид, что удивился - раз уж ввязался в беседу, приходилось ее поддерживать. К тому же, ему хотелось отвлечься от происшествия с напильником.

- А то как же! - снова ухмыльнулся Малыш Рюффо. - Для урагана аэростат, даже такой, как наш - просто игрушка. Его обшивка сшита из трех слоев парусины, пропитанной гуттаперчей, а под ней – сами газовые мешки, склеенные из материала, называемого «бодрюш». Это, чтоб вы знали, пленка из коровьих кишок; считается, что она не пропускает газ. Так-то оно так, а только прочности в ней никакой - стоит лопнуть обшивке, и емкости вмиг расползутся.

- Значит, сильный ветер может нас погубить?

На этот раз Дрейзер встревожился по-настоящему.

- Ну, не всякий, конечно. Но, ежели, задует всерьез, то придется солоно. Это все из-за размеров - парусность-то у «Руритании» о-го-го!

- Но, как же так? - продолжал допытываться археолог. - Значит, случись сильный ветер, нам останется только пропадать?

- Ну, зачем сразу пропадать? - пожал плечами механик. - Капитан постарается удержать корабль носом к ветру, чтобы ослабить напор. А на крайний случай, если обшивка все-таки не выдержит, есть вот эти аварийные баллоны. Они, конечно, долго не продержатся, потому как склеены из того же бодрюша, но помогут подольше продержаться в воздухе. К тому же, - тут Рюффо ухмыльнулся, - падать будем не так быстро. Чтобы, значит, о землю не расшибиться, хе-хе...

Слушая объяснения механика, Дрейзер подумал, что встревожился он, пожалуй, напрасно. Ничего зловещего в малыше Рюффо не было; просто язвительный тип, всегда готовый постращать новичка воздухоплавательными байками. Что же до обезьяньей внешности - не всем же быть записными красавцами?

Солнце почти зашло. На западе истаивала полоска заката, но остальной мир уже тонул в ночи. На противоположной стороне небосклона высыпали звезды - крупные, яркие, не чета тем, что можно видеть в Европе. Хотя, мостик - не лучшее место для наблюдений за звездным небом, почти все закрывает махина воздушного корабля.

Внизу мерно стучала машина, лопасти двух огромных пропеллеров трудолюбиво перемалывали воздух. Потоки от них раскачивали мостик так сильно, что ученый ни на миг не разжимал пальцы, вцепившиеся в леер.

За кормой мелькнула и тут же погасла в чернильной тьме россыпь оранжевых точек. Малыш Рюффо тоже заметил летучие огоньки.

_ А вот это опаснее любого урагана. Знаете, что у нас в газовых емкостях?

- Конечно, знаю. Легкий газ, водород. Им наполняют все аэростаты, за исключением шаров-монгольфьеров - те используют не газ, а горячий воздух.

- Верно. А знаете, что бывает, когда на баллон с водородом попадает огонь? К вашему сведению, он горит не хуже светильного газа и, стоит искре прожечь оболочку - ф-ф-фух!

И растопырил пальцы, картинно выпучив глаза.

- Но ведь без огня не обойтись, - резонно возразил Дрейзер. - Никто еще не придумал достаточно мощного двигателя, не использующего сгорание. И неважно, что там горит - керосин, спирт, светильный газ или угольные брикеты! Я слышал, что на других дирижаблях мсье Леньяра стояли гальванические моторы, но ведь и они тоже дают искры, не так ли?

- Что верно, то верно. - подтвердил Рюффо. - Искрят, проклятущие, что твой фейерверк! Да, мсье Дрейзер, если хотите лететь, а не болтаться на привязи, как воздушный шар на сельской ярмарке, без огня вам не обойтись. Потому, кстати, дымовые трубы нашей машины и выведены на самую корму, позади пропеллеров. Вообще-то в трубах стоят особые гасители, но, ежели они не справятся - искры попадают в поток воздуха от пропеллеров и там либо гаснут, либо их отбрасывает назад. Да вот, сами смотрите...

Длинная горизонтальная труба, проходящая под мостиком, от машинного отделения до кормовой орудийной площадки, снова выплюнула веер искр. Крошечные огоньки заплясали в воздушном потоке и погасли. Лишь один иди два унесло за корму, и там они сгинули в непроницаемой черноте абиссинской ночи.

-Что-то сильно искрит... – недовольно пробурчал Малыш Рюффо. - наведаюсь-ка в кочегарку, посмотрю - кто это так рьяно шурует в топке?

Дрейзер посторонился, пропуская механика, и вслед за ним зашагал по раскачивающемуся мостику, к трапу в машинное отделение. Он никак не мог отделаться от мысли, что Рюффо вовсе не спотыкался о растяжку, а нарочно спихнул напильник за борт. Вот только - зачем?

III

Шторм разразился ночью. Яростные порывы ветра трепали «Руританию». Тесная пассажирская гондола, то и дело озаряемая снаружи лиловыми сполохами, превратилась во внутренности мяча, археологи - в мышей, которых чья-то злая воля заперла внутри и отдала на забаву безумным футболистам. Не было видно ни зги; попытка зажечь калильную лампу едва не закончилась пожаром, после того, как хрупкое приспособление вырвалось из рук и вдребезги разбилось об стену.

Дрейзер выдержал полчаса болтанки, после чего на четвереньках, цепляясь за растяжки, выполз наружу. Узкое решетчатое сооружение ходило волнами, изгибалось, скручивалось, угольную черноту африканской ночи то и дело распарывал пушечный грохот. Да нет, какое там: и тысяча пушек не смогла бы потягаться с этим чудовищным ревом - сухим, раскатистым, переходящим в низкие обертоны, от которых мучительно вибрировал металл мостика.

Небо расколола ветвистая молния, осветив все вокруг мертвенно-фиолетовым светом, и Дрейзер с ужасом увидел, как нос воздушного корабля, леерные стойки, стальные тросы растяжек - все окуталось бледным электрическим пламенем. Он обмер, ожидая взрыва многих тысяч кубических футов водорода, но громовой раскат уже укатился вдаль, а вслед за ним погасли и огни Святого Эльма.

Кое-как приспособившись к размахам качки, Дрейзер пополз по направлению к пилотской гондоле, как вдруг раздался громкий звук, подобный хлопку бича - не выдержала одна из растяжек мостика. Лопнувший трос со свистом рассек воздух и хлестнул Дрейзера по спине. Ученый заорал от жгучей боли, рухнул на колени, чувствуя, как, что-то горячее стекает между лопаток. Но на вопль откликнулись лишь панические крики из пассажирской гондолы.

Дрейзера сильно толкнули - так, что он кубарем покатился по настилу. Кое-как поднявшись на ноги, ученый увидел Малыша Рюффо - тот стоял, вцепившись одной рукой в леер, а другой наотмашь рубил топориком по стяжке, удерживающей свернутый аварийный баллон. Взмах, взблеск стали, еще, еще – внезапно что-то громко треснуло, тюк раскрылся, ткань развернулась и оглушительно захлопала на ветру. Малыш Рюффо что-то неслышно заорал, размахивая рукой, полотнище, в которое не успели еще накачать воздух, с оглушительным треском лопнуло и клочьями улетело прочь. Механик выругался, крикнул что-то в сторону пилотской гондолы. Оттуда ответили - неразличимо, в завывании ветра, но Рюффо, как ни странно, понял. Он бросился к противоположному борту и принялся с той же яростью рубить стяжки другого тюка. Раздалось пронзительное шипение: в магистраль второго баллона подали воздух, чтобы он, освободившись от пут, сразу же наполнился и не был изорван в клочья порывами ветра.

Воздушный корабль неторопливо поворачивался, подставляя шторму левый борт. Дрейзер сразу вспомнил рассказ малыша Рюффо о том, что в случае урагана следует поворачиваться к ветру носом или кормой. «Что они делают? Сейчас хрупкий корпус разорвет на части!» Порывы ветра накренили дирижабль; теперь он дрейфовал бортом вперед, содрогаясь под ударами шквала. Пропеллеры впустую перемалывали воздух, не в силах противостоять напору стихии.

За спиной Дрейзера раздался новый хлопок, гулкий, низкий. Ученый обернулся - и сразу понял замысел капитана. Леньяр нарочно старается прикрыть бортом воздушного корабля надувающийся аварийный баллон! Это сработало: огромный, просвечивающий во вспышках молний пузырь рос, от оболочки, окутанной тонкой сеткой, исходил жар. Археолог обернулся к Рюффо, чтобы крикнуть ему что-нибудь одобрительное - и замер в недоумении.

Помощник механика продолжал размахивать топориком - теперь он рубил тросы, крепящие баллон к мостику. Не выдержал один, затем другой, третий... огромный пузырь заплясал на уцелевшем конце, как надувной шарик на веревочке в руках ребенка. Малыш Рюффо еще раз взмахнул топором, прыгнул и по-обезьяньи вцепился в свисающую сеть.

Дрейзер, не осознавая, что он делает, последовал за ним. На какое-то жуткое мгновение показалось, что он промахнулся и сейчас сорвется в черную бездну. Но нет - пальцы вцепились в сетку, ступни нашарили опору, и археолог судорожно прижался лицом к горячему бодрюшу. Краем глаза он видел, как Малыш Рюффо рассек последний трос, связывающий их с «Руританией», и освободившийся пузырь сразу отлетел прочь от дирижабля. Малыш Рюффо закричал, указывая на воздушный корабль, и этот самый момент в гондоле машинного отделения блеснула яркая вспышка. Полетели обломки, на месте гондолы вспухли ватно-белые клуб, и сквозь вой ветра Дрейзер услышал вопли людей, заживо варившихся в струях перегретого пара из развороченного котла.

Крики боли заглушила россыпь громких щелчков. Пар уже отнесло в сторону, и Дрейзер с ужасом наблюдал, как одна за другой лопаются растяжки, поддерживающие мостик. Вот хрупкая конструкция закручивается винтом и переламывается; вот дождем посыпались угольные брикеты из бункеров; вот отделившаяся часть конструкции, отягощенная орудийной площадкой, пассажирской гондолой, начинает раскачиваться, подобно уродливому маятнику. Стенка жилой гондолы лопается и оттуда, одна за другой вылетают и исчезают в бездне распяленные, словно лягушка на столе препаратора, пассажиры.

Избавившись от изрядной части груза, «Руритания» сразу пошла вверх. Дрейзер проводил его взглядом, отчаянно желая, чтобы те, кто остался в штурманской гондоле, спаслись. Но тщетно; в лиловых отсветах молний он успел увидеть, как лопается по всей длине обшивка, как штормовой ветер в клочья рвет газовые мешки; как складывается пополам обмякший корпус воздушного корабля. Творение инженера Клода Леньяра, за какие-то секунды превратившееся в спутанный клубок тряпок, тросов и металлических труб, рухнуло вниз, оставив в штормовом небе свое жалкое подобие - пузырь, наполненный горячим воздухом и две цепляющиеся за него скрюченные фигурки.

1-2

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

В большом мраморном камине тлели угли. Их оранжевые свет вырывал из сумрака лица трех человек, сидящих в глубоких креслах возле каминной решетки. Остальное пространство залы тонуло во мраке: резные дубовые панели стен, увешанные елизаветинскими доспехами, веерами шпаг и палашей, конторки, стулья, высоченные книжные шкафы – все эти непременные атрибуты британской клубной библиотеки. Однако же, многие детали выпадали из классического стиля: масонский «глаз в треугольнике», розенкрейцерские геральдические цветы, и египетские картуши вперемешку с зодиакальными знаками. Книги на полках в основном, относились к категории оккультных – впрочем, какими же еще им быть, если библиотека располагалась в штаб-квартире Лондонского «Колледжа Каббалы»?

- Итак, мистер Уэскотт, вы, наконец, решились объявить о создании общества. Как оно будет называться?

Умирающее пламя чуть подсвечивало сюртук, каштановые, слегка тронутые сединой волосы и черную полумаску. Мужчина баюкал на коленях трость черного дерева с серебряным набалдашником в виде головы мифического морского зверя.

- «Золотая Заря». - негромко отозвался другой. - «Герметическое братство Золотой Зари?»

- Скорее, Орден. «Орден Золотой Зари». Это укажет на преемственность…

- Орден значит… - человек в маске чуть улыбнулся. – Не можете простить мадам Блаватской увлечение буддизмом?

- Именно! - неожиданно страстно отозвался третий. – Не можем смириться с тем, что эта русская предпочла индийские ребусы возвышенной традиции герметизма! Нам нечему учиться у темнокожих варваров - хотя признаю, порой их свитки представляют известный интерес...

- Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet… - задумчиво произнёс человек в маске.

Второй, Уэскотт, ответил недоуменным взглядом.

- Не знал, профессор, что вы балуетесь стихосложением!

Тот сделал неопределённый жест.

- Что вы! Поверьте, у меня можно найти какие угодно таланты, кроме поэтического. Это так, случайно…

- А что, весьма образно: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда…»[1]

- С вашего позволения, оставим изящную словесность. - поморщился третий. - Мы собрались для того, чтобы…

- Да-да, верно, мистер Лидделл, - отозвался профессор. - Мы хотели обсудить новости из Египта. Надеюсь, вы простите мне интерес к вашему обществу.

- Ордену! Ордену, а не обществу! Но пока мы предпочитаем не столь громкое название: «Второй Храм Германубиса».

- «Второй»? – в голосе гостя мелькнула ирония. - А что, есть и первый?

- Первый храм - это духовный символ, который суть квинтэссенция… - начал герметист, но Уэскотт поспешно его прервал:

- Мой коллега крайне пунктуален в вопросах ритуалов. Право, Сэмюэль, не стоит утомлять нашего гостя излишними подробностями.

- Они вовсе не излишние!.. - возмутился тот, но Уэскотт его не слушал.

- Итак, мы собирались здесь, чтобы обсудить новости из Египта. Примерно год назад в Александрии объявился русский ученый-историк, Вильгельм… э-э-э… Рукавишникофф.

- Беда с русскими фамилиями, язык можно сломать. – проворчал профессор. – Прошу прощения, Уэскотт, продолжайте…

Тот сделал вид, что не заметил бесцеремонности гостя.

- Опуская подробности: есть основания полагать, что Рукавишникофф разыскал в собрании редкостей египетского хедива манускрипт необычайной ценности. Речь не о коллекционной стоимости, хотя и она достаточно велика. Ценность представляет то, что в нем записано, и мы полагаем, что это указание на запрятанное где-то сокровище мудрости древней расы, которая и оставила его для нас, ее естественных наследников!

В библиотеке повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием угольков в камине.

- Я полагал, Уильям, что мы говорим о серьезных вещах. - негромко произнес джентльмен в маске. – А роковые тайны древних рукописей – это, знаете ли, для фельетонов[2] из бульварных листков...

Уэскотт, похоже, ждал чего-то подобного.

- Не судите опрометчиво, профессор. В изысканиях мистеру Рукавишникоффу помогал хранитель собрания хедива, немецкий археолог по фамилии Эберхардт - а этот джентльмен известен своим скепсисом по отношению ко всему, что связано с оккультизмом. И вот, поработав какое-то время с русским историком, он обратился к своим берлинским коллегам за консультацией по некоторым аспектам эзотерических знаний, причем Эберхардта интересовало как раз то, о чем он раньше и слышать не хотел! А Рукавишникофф тем временем…

- Это неспроста, говорю же вам! – перебил Лидделл. – Вспомните о том, сколь популярен во Втором Рейхе древнегерманский оккультизм – а заодно, и о связи этого учения с тайными культами египетских жрецов!

На губах профессора, не скрытых маской, мелькнула снисходительная усмешка.

Уэскотт укоризненно покосился на коллегу, но тот провалился в кресло и смотрел, не мигая, на угли.

- С вашего позволения, Сэмюэль, я продолжу. Рукавишникофф отправляется в Париж, в библиотеку Сорбонны, и там изучает фундаментальные труды по герметизму – и это при том, что раньше он не имел к этой благородной науке ровно никакого отношения! После чего, возвращается в Александрию и месяц спустя снова едет в Европу, на этот раз в Берлин. Там его принимают ведущие немецкие египтологи и оккультисты, и всем им он предъявляет рекомендательные письма Эберхардта. Не буду утомлять вас излишними деталями, но несомненно одно: Рукавишникофф и Эберхардт нашли в александрийском хранилище нечто невероятно ценное для нашего Братства – как, впрочем, и для всех, взыскующих запретных, тайных знаний!

Джентльмен в маске помолчал, поигрывая тростью.

- Если я правильно вас, немец-хранитель сообщил о находках в Берлин?

- Пока неясно. – снова встрял Лидделл. – Но за последние два месяца Эберхард отослал в Берлин не меньше семи писем, тогда как за предыдущий год лет таковых было от силы, три!

- Тогда не понимаю, чем вызвано ваше беспокойство. Попробуйте разузнать о находке Эберхардта через ваших германских коллег. Мне всегда казалось, что при всех разногласиях, европейские оккультисты, масоны и прочие розенкрейцеры всегда умели договариваться между собой...

Услышав пренебрежительное «прочие» Уэскотт дёрнулся, будто его кольнули шилом, но тут же взял себя в руки. Ответ прозвучал вполне любезно:

- Вряд ли Эберхардт и русский допустят кого-то к своему сокровищу. Видите ли, изыскания Рукавишникоффа носят… скажем так, не вполне академический характер. По-видимому, он действует в интересах некоей высокопоставленной особы. Если помните, я вам писал…

- Да, было что-то такое. - человек в маске кивнул. – Какой-то вельможа - то ли серб, то ли руританец?

- Граф Ни...

Уэскотт замолк на полуслове - профессор вскинул голову и поднес палец к губам.

- Прошу вас, Уильям, без имен!

- Даже здесь?

- Особенно здесь. У лондонских стен есть уши.

Герметист пожал плечами.

- Как вам будет угодно. Итак, граф... ну, скажем, «N»?

- Не много ли чести? - буркнул из своего кресла Лидделл. - «N» - монограмма великого Бонапарта!

Профессор поворошил угли в камине короткой кочергой. Языки пламени вырвали из полумрака часть сводчатого потолка и висящий над камином средневековый щит-павезу с неразборчивым готическим девизом.

- Ходили слухи, - осторожно продолжил Уэскотт, - что «N» близко знаком с наследником германского кайзера…

- …и, подобно и кронпринцу Вильгельму, помешан на археологии. - желчно ввернул Лидделл. - Он, видите ли, мечтает отыскать следы Третьей расы, следы подлинных обитателей Лемурии! Жалкий дилетант!

Уэскотт опять недовольно покосился на Лидделла. Тот перехватил взгляд и замолк, скорчив недовольную мину.

- Мы знаем наверняка, что изыскания Рукавишникоффа оплачивает именно «N». В прошлом году они встретились...

Герметист картинно умолк, ожидая вопроса. Но человек в маске терпеливо ждал, постукивая большим пальцем по подлокотнику.

- Гхм... да, встретились. Беседа состоялась в курительной комнате берлинского Altes Museum[3]. Через подкупленного служителя мы узнали, что рассказ Рукавишникоффа взволновал «N» чрезвычайно. О чем шла речь - мы не знаем, но нет сомнений, что он решил как можно скорее добраться до того, о чем сказано в манускрипте. Для этого он и задумал отправиться в самое сердце Черной Африки!

- Это вас встревожило, Уильям? – осведомился гость.

- Разумеется! С нашими германскими коллегами мы бы, как вы изволили заметить, договорились. Но этот выскочка, к тому же, связанный с Россией - кто знает, чего от него ждать? А вдруг он, подобно Шлиману, жаждет славы и опубликует результаты изысканий?

- Это было бы катастрофой... - прошептал Лидделл. - Древние знания ни в коем случае не должны стать достоянием черни!

- Совершенно с вами согласен, Сэмюэль. - кивнул Уэскотт. - «N», несмотря на высокое происхождение, ведет себя, как типичный нувориш. К тому же, он славянин, как и этот проныра Рукавишникофф!

При слове «славянин» Лидделл брезгливо скривился.

- Вернувшись из Берлина, - продолжал Уэскотт, - «N» дал поручение своим адвокатам связаться с воздухоплавателем Шарлем Леньяром. Переговоры завершились успехом, и теперь «N» спешно готовит экспедицию, не считаясь с затратами. И есть все основания думать, что своего он добьется.

Джентльмен в маске ответил не сразу. Несколько минут он молча глядел в камин; растревоженное пламя уже опало, и библиотека опять тонула в полумраке.

- А вы уверены, что «N» заинтересовался именно манускриптом? Речь могла идти об иных, более… хм… осязаемых ценностях.

Лидделл высокомерно вздернул голову и посмотрел на гостя с вызовом.

- Никакие, как вы выразились, «осязаемые ценности» не могут, хотя бы в малейшей степени, сравниться с тем кладезем тайных знаний, ключом к которым служат эти древние скрижали!

Уэскотт поморщился – похоже, и его покоробили напыщенные речи собеседника. И, тем не менее, ответ прозвучал вполне любезно:

- Разумеется, мы ни в чем не можем быть уверены! Однако, некоторые обмолвки Рукавишникоффа позволяют прийти к выводу, что они с Эберхардтом нашли нечто поразительное. Правда, считается, что экспонаты собрания хедива давно описаны и каталогизированы, но, похоже, старая лиса Эберхардт приберег кое-что и в задних комнатах.

Профессор пожал плечами.

- И это «что-то» настолько ценное, что «N» готов ради этого ухлопать уйму денег на аэростат Леньяра… Кстати, почему он выбрал столь экзотический способ передвижения? По-моему, Африке пока еще не перевелись чернокожие носильщики и бичи из кожи гиппопотама.

- Видимо, опасается, что за экспедицией могут проследить. Перелет же делает это невозможным.

- Что ж, весьма разумная предосторожность – особенно если вспомнить, что кое-кто и правда, проявляет к его затее интерес. Не так ли, джентльмены?

Герметист скривился - ирония профессора не пришлась ему по вкусу.

- Рукавишникофф сейчас работает в библиотеке Берлинского музея. Из перехваченных телеграмм – они, видите ли, обмениваются срочными сообщениями по телеграфу, используя несложный код, - мы знаем, что «N» ждет его в своей островной резиденции. Оттуда они отплывут на яхте, чтобы присоединиться к воздушной экспедиции. Яхта принадлежит некоей эксцентричной особе, бельгийской подданной...

- Пассии вашего «N»? - сухо спросил гость. – Вы упоминали в своем письме, что он не слишком счастлив в браке.

Уэскотт сделал неопределенный жест.

- Выясните. Это может оказаться важным.

Герметист кивнул. Лидделл недовольно поморщился - ему явно не нравилась бесцеремонность гостя.

- Далее. Военный транспорт «Корсика», перевозящий разобранный аэростат, миновал Суэц и направляется к французскому порту Обок. На борту, кроме рабочих и техников Воздухоплавательного парка, экипаж воздушного корабля и ученые-археологи, всего четырнадцать человек те, кто отправятся в воздушное путешествие.

- И это все, что вы сумели разузнать? - после недолгой паузы осведомился профессор.

- Да, все! - этот раз Уэскотт уже не пытался скрывать раздражение. - И поверьте, нам стоило немалых трудов и, главное, затрат, раздобыть эти хотя бы сведения. Вы бы знали, Джеймс, чего это нам стоило…

- Повторяю, без имен, Уильям! - голос гостя зазвучал резче. – Не забывайте, здесь я для вас «профессор». Что до затрат - вы тратите деньги Её Величества! И кое-кто уже интересуется, на что идут такие суммы.

- Я могу отчитаться в каждом пенни… - вспыхнул герметист, но человек в маске небрежно отмахнулся:

- Об этом мы еще поговорим. Теперь об экспедиции нашего «N». Скажите, Уильям, нет ли у вас на примете достаточно ловкого человека, хорошо знающего Африку? И хорошо бы это был не англичанин.

Уэскотт оживился:

- Не поверите, но именно такой человек у меня есть. Авантюрист, игрок и совершенно беспринципный тип! Легко сходится с людьми, имеет массу знакомств среди темных личностей самого скверного пошиба. Выходец из Капской колонии, так что в африканских делах ориентируется вполне уверенно. Что еще? Отличный стрелок – впрочем, как и все обитатели Капштадта. Некоторое время жил в Североамериканских Штатах, затем перебрался в Европу. В Англии его никто не знает.

- Отлично, это то, что нам нужно. Видите ли, Уильям, ведомство, которое я представляю, заинтересовано в том, чтобы экспедиция, затеянная «N», не увенчалась успехом. Лучше всего, чтобы она просто сгинула. В средствах можете не стесняться, ни в плане затрат, ни в плане... хм... иных мер.

Герметисты переглянулись, и это не укрылось от взора гостя.

- И учтите, - в его голосе снова звякнул металл. – я должен знать все как об изысканиях «N», так и о его воздушном корабле. И не вздумайте затевать двойную игру!

Герметисты поспешно замотали головами.

- Вот и отлично. Действуйте, джентльмены, а я, со своей стороны, обещаю вам полное содействие…

II

На первом этаже Божидар не задержался. Миновал распахнутые двери печатного зала, где хлопали крыльями плоскопечатные машины, визжали валики литографских ротаторов, и сновали туда-сюда перемазанные бархатной данцигской краской, наборщики. Взлетел на второй этаж, привычно споткнувшись о слишком высокую первую ступеньку - ее проклинали все сотрудники редакции, особенно курьеры, ежедневно доставлявшие корзины с обедами и пухлые пачки корреспонденции. Миновал машинописное бюро, наполнявшее холл патронным треском, на бегу скосив взгляд - на месте ли его новая пассия, ремингтонистка Румяна? И почтительно остановился перед столом секретаря в приемной главного редактора.

Лощеный секретарь отворил высокие, под самый потолок, двери и в приемную ворвался треск «ремингтона» и бас главного редактора:

- «...министр внутренних дел в интересах службы освобождает от должности Варненского областного лекаря Бориса Окса, управляющего Варненским Оспенным институтом...» Успеваете, Милица?

Барышня за буквопечатной машинкой, достучала строку и с усилием, наклонившись вперед, нажала ножную педаль. Массивное сооружение дрогнуло, каретка с визгом скользнула влево, и кабинет снова наполнил патронный треск. Божидар откашлялся, привлекая к себе внимание.

- А, это ты Божко? Чем порадуешь? Есть что-нибудь по ежегодному посольскому приему в Вене?

Божидар украдкой огляделся. Кроме главного редактора и ремингтонистки, в кабинете находился еще один господин. Лет тридцати пяти, невысокий, с острой бородкой и усами, на манер бывшего французского императора Наполеона III-го.

- На этот раз нет. - почтительно отозвался Божидар. На мгновение ему захотелось назло главреду, поддержать взятый собеседником фамильярный тон - «Божко» его называли лишь близкие друзья, к которым тот не относился - но репортер сдержался. Можно сколько угодно не любить «Държавен вестник»; в интеллигентских кругах болгарской столицы, к которым причислял и себя, это даже считалось хорошим тоном, но за строчки здесь платят очень хорошо: официальное издание, кроме правительственных указов, публикует материалы из жизни европейской аристократии, на чем как раз и специализировался Василов. Не то, чтобы он был вхож светские круги: просто связи, заведенные во время учебы сначала в Гейдельберге, а потом и в Сорбонне, позволяли быть в курсе новостей. К тому же, Божидар прилично владел пятью европейскими языками, и рассыльный ежедневно доставлял ему с софийского почтамта толстую пачку газет со всего Старого Света.

- На этот раз – наши, балканские дела. - повторил репортер, - До вас уже дошли новости о графе Николе?

К удивлению Божидара, первым отозвался не главный редактор, а его гость.

- Граф Никола Румели, барон Виттельсбах? Дальний родственник королевы Руритании, троюродный дядя князя Александра Карагеóргиевича, чье место на престоле занимает сейчас Милош Обрėнович?

Манера говорить выдавала в визитере жителя Северной Европы. Не из Германии, и уж точно, не швед - скорее всего, бельгиец, выходец из Нормандии или королевства Нидерланды. Что-то неуловимо-знакомое было в его акценте, но что именно – Божидар уловить не мог, хотя и неплохо разбирался в акцентах представителей самых разных уголков Европы. Поляк? Пожалуй, все-таки голландец. Интересно, что за дело ему до графа Румėли? Особенно в свете последних новостей...

- Милан. - поправил гостя главред. - Старик Милош скончался четверть с лишним века назад, нынешний сербский король его внучатый племянник.

Божидар снова кивнул, хотя никто не требовал от него подтверждения; хозяин кабинета сам справлялся, и неплохо, с ролью лектора.

- Граф Никола Румели родом из Филиппопольского саджака турецкой провинции Восточная Румелия, населенной, по большей части, христианами. После подписания Сан-Стефанского мира эта провинция получила широкую автономию в составе Османской империи; ее генерал-губернатором при покровительстве русского канцлера Горчакова и австро-венгерского кабинета, стал Александр Богориди или Алеко-паша – православный христианин, выходец из огречившегося знатного болгарского рода Богоровых.

Граф, сам крупнейший румелийский землевладелец, состоит в родстве по материнской линии с династией Карагеоргиевичей и слывет ярым ненавистником нынешнего сербского венценосца. Графский же титул он приобрел в результате брака с первой своей супругой, дочерью болгарского вельможи, отличившегося в недавней войне с турками – вместе с немаленьким земельным владением близ Тырнова. Кроме обширных поместий в Румелии и Болгарии, графу с давних пор принадлежал клочок земли на острове Цетина. Этот крошечный каменистый пятачок, с трудом вмещавший несколько полуразвалившихся каменных построек, не представлял почти никакой ценности – за исключением того, что давал владельцу законное право на дворянское достоинство. Остров числился коронным владением императора Австро-Венгерской Империи Франца-Иосифа, пока тот не включил Цетину в состав приданого принцессы Шарлотты при ее браке с королем Руритании. Местное дворянство сохранило все свои титулы и привилегии в составе руританской короны - а значит, граф Никола стал не только болгарским графом и румелийским аристократом, но еще и руританским дворянином!

В этом качестве он женился вторым браком на вдовой баронессе Виттельсбах, урожденной приобретя, в дополнение к графскому титулу, право именоваться бароном Виттельсбахом. Злые языки твердили, что это несомненный брак по расчету: младшая ветвь Виттельсбахов, хоть и состоит в родстве с правящей династией, но изрядно обеднела, и граф Румели (несметно богатый, что общеизвестно) не упустил шанса породниться с королевским домом Руритании. Правда, сам он лишь изредка наведывается в поместье супруги под Стрельзау, а вот на Цетине обосновался крепко: возвел обширную резиденцию, для чего прикупил земли, вчетверо увеличив свои островные владения. Частенько бывает он и в своем болгарском имении. В Сербию-то ему путь заказан…

- Вы упомянули, что граф Румели очень богат? - перебил редактора визитер. - А каков источник этого богатства?

- Пиратские набеги времен войны за освобождение Греции от османского господства. - ухмыльнулся газетчик. - Но не только они. На Архипелаге бытует легенда, что отец графа нашел на одном из островков пещеру, набитую сокровищами.

- Прямо Монте-Кристо! - усмехнулся гость. – Уверен, это досужие выдумки.

Божидара осенило. Ну конечно! С таким акцентом говорил один его знакомый, приехавший в Германию из британской Южной Африки. Тогда ясно, почему репортер поначалу принял его за голландца – Капская колония была основана выходцами из этой европейской страны, и лишь в 1814-м году по решению Венского конгресса отошла «в вечное пользование» Великобритании. Тамошние жители и сейчас говорят на искаженном голландском, который они называют «африкаанс».

Главред, тем временем, продолжал увлеченно токовать – словно глухарь в дремучем лесу, где-нибудь в Баварии:

- Факты - упрямая вещь, как писал один из ваших соотечественников, мистер Сандерс. Старый Граф Никола, чье имущество когда-то составляла единственная смена платья и старая шхуна, на которой он и свершал свои подвиги, сказочно разбогател. Но военная добыча здесь ни при чем. В Архипелаге тогда попросту не было таких денег. Примерно тогда на европейском антикварном рынке появилось некоторое количество подлинных предметов, относящихся к периоду древнего Египта, и поговаривают, что эти редкости - из пещеры, найденной старым графом. Кстати, нынешний граф Румели всерьез увлекается археологией. Ходили слухи, что подлинная причина тому - некая тайна, связанная с найденными его отцом сокровищами.

Когда хозяин кабинета замолк, израсходовав запас воздуха в легких, и взгляд гостя переместился на Божидара.

- Прошу прощения, господин Ковачев, может, дадим слово вашему сотруднику? Он, кажется, хотел что-то сказать насчет барона Виттельсбаха... простите, графа Румели?

По-болгарски он говорил отлично, но теперь-то Божидар не сомневался: гость прибыл из британских владений на юге африканского континента! Любопытно, что понадобилось подданному королевы Виктории в кабинете редактора софийского правительственного листка?

- И верно, мистер Сондерс! - спохватился главред. - Что-то я увлекся. Что там у вас, Божко?

- Утром сообщили, граф Никола пропал из своей резиденции на острове Цетина. - с готовностью отбарабанил репортер. - Подробностей нет, известно лишь, что поиски продолжаются. Думают, что он отправился на морскую прогулку в рыбацкой лодке и утонул. Остров небольшой, укрыться там негде. Или спрятать труп, если речь идет об убийстве.

Божидар с удовольствием наблюдал, как меняется лицо собеседника: недоверие, потом изумление, сквозь которое проступила гримаса крайнего раздражения.

- И вы молчали? - взвыл главред и кинулся из кабинета. По дороге он чуть не опрокинул столик ремингтонистки: девушка вскрикнула, бумажные листы веером разлетелись по паркету. Из приемной раздались голоса - Ковачев отчитывал секретаря за нерасторопность, одновременно диктуя распоряжение: очистить подвал первой полосы для экстренной новости. К последнему Божидар прислушивался особенно внимательно - материалы, размещенные там, оплачивались по двойной таксе.

- Простите, друг мой... нас, кажется, не представили? Джейкоб Сондерс, в Болгарском княжестве я проездом.

«...проездом? Интересно, куда и откуда?»

- Божидар Василов, очеркист. Сотрудничаю со многими софийскими и заграничными изданиями, например с «Руританише Тагесшпигель». Вот моя карточка...

Сондерс кончиками пальцев принял картонный прямоугольник и поднял на репортера взгляд. Глаза его, оказавшиеся обсидианово-черными, опасно сверкнули, но голос, будто в противовес этому блеску, сделался мягко-вкрадчивым:

- Мистер Василов, а не могли бы мы побеседовать приватно? Меня крайне занимает все, что связано с графом Румели и... вы упомянули, что у него нет детей?

«Я ни слова об этом не сказал!» - чуть не выкрикнул репортер, но вместо этого затараторил:

- Граф Никола женат вторым браком. Нынешняя супруга-руританка не осчастливила его наследником, а вот от первого брака остался сын. Ему, если я не ошибаюсь, скоро стукнет четырнадцать. Он и станет новым графом Румели. Руританский же титул и поместье под Стрельзау перейдут в случае смерти графа к кому-то из родственников его нынешней супруги. Сам мальчик вырос в Руритании, он и на языке своей балканской родни говорит с руританским акцентом. Кажется, графа это изрядно огорчало…

«Что происходит? Зачем я все это говорю?» - спохватился Божидар, но слова лились из его рта словно сами собой:

- Два года назад граф отослал сына в Россию, учиться на морского офицера – Руритания, знаете ли, собирается строить военный флот, и молодой человек сможет сделать в нем блестящую карьеру. Прошлым летом он со своим русским приятелем приезжал на каникулы к отцу и провел два месяца на Цетине.

- Любопытно. - отозвался Сондерс. - Значит, у графа есть сын, который учится в России? Крайне любопытно… мистер Василов, не откажите в любезности: меня интересует все, связанное с пропавшим графом и его отпрыском. И в особенности - увлечение графа Румели разного рода древностями. Вы же все понимаете, не так ли?

Божидар торопливо закивал, хотя совершенно ничего не понял.

- Если вы сочтете возможным сообщать мне любые сведения по этому поводу, пусть даже это будут сплетни или слухи - поверьте, я не останусь в долгу.

И добавил, но уже не вкрадчивым, а сухим, отрывистым голосом:

- В какой валюте вы предпочитаете получать оплату за свои труды - в болгарских левах, французских франках, османских золотых лирах? Или, может быть, в британских гинеях?

III

Сондерс ждал репортера в греческой кафάне, по соседству с заброшенной мечетью Буюк-Джами. Мальчуган в черной феске и пестром жилете поверх холщовой рубахи, принес две фаянсовые кружки с кофе и блюдо с мелкой выпечкой - стрелки часов едва коснулись двенадцати, и до обеда было еще далеко. Это была их третья встреча после знакомства в редакции; на первых двух Божидар пересказывал «нанимателю» разнообразные слухи, сплетни, ходившие по столице Болгарского княжества, а заодно, и собственные соображения касательно исчезновения графа Николы.

Сегодняшняя добыча оказалась куда более весомой. Она могла, как прикидывал репортер, принести что-то посущественнее шести беловатых бумажек по пять английских фунтов каждая - так гость оценил его усердие в прошлый раз. Впрочем, Божидар не жаловался: это втрое превосходило самые щедрые гонорары, какие он когда-либо получал.

- Настоящий кофе умеют приготовлять только на Балканах. - Сондерс приподнял кружку за ручку и слегка покачал. Ароматная жидкость оставляла на фаянсе черные следы, будто кружка была наполнена дегтем. - Турки кладут слишком много специй и напрочь убивают аромат. Что до «турецких кофеен» в Париже и других европейских столицах - ф-фу!

Божидар с готовностью хихикнул.

- Значит ваш знакомый утверждает, что наш руританский друг имеет отношение к африканскому перелету Шарля Леньяра?

- Точно так, мистер Сондерс! - зачастил репортер. - Мой приятель из их военного министерства утверждает, что руританский атташе посещал Шале-Мёдон, когда там велись работы над «Руританией», и узнал одного из охранников эллинга. Этот атташе два года назад удостоился приглашения в резиденцию графа на Цетине, и будто бы, видел там того самого типа. Ему изрядно за пятьдесят, но крепок, как кизиловый корень. Родом из Албании, настоящий арнаут: говорят, отец графа спас его, и с тех пор он предан роду Румели, как собака. Даже в православие перешел, а это для албанца и вовсе неслыханное дело! Сам-то граф православный, что делало его в руританском высшем обществе своего рода белой вороной.

- А не мог этот господин обознаться? - осведомился Сондерс.

- Исключено! Видите ли, Безим - не просто слуга графа, он начальник его доверенных телохранителей, и граф поручает ему самые деликатные дела. Тот же, кого заметили в Париже, распоряжался охраной ангара так, будто был там старшим. Человек, узнавший Безима – так зовут графского арнаута, - уверяет, что они чрезвычайно напомнили ему тех, кто сторожил резиденцию графа на Цетине.

- Ну хорошо, предположим, что граф и есть таинственный меценат, поддержавший проект Леньяра. Но зачем ему, в таком случае, Африка?

- Это как раз и есть самое интересное! - усмехнулся Божидар. - Представьте, здешняя публика уверена, что граф Румели основал в дебрях Черного континента колонию сербских патриотов, противников Милана Обреновича, и готовится к перевороту. А дирижабль нужен, чтобы в назначенный день высадить десант на крышу королевской резиденции в Белграде! По другой версии воздушный корабль понадобился графу, чтобы добраться до заброшенного города в самом сердце Африки. Там, якобы, хранятся какие-то немыслимые сокровища, ключ к которым граф и нашел в своей легендарной пещере.

Уголок рта Сондерса дернулся, обозначая усмешку.

- Значит, база сербских революционеров или затерянный город, полный драгоценностей? Очень уж напоминает беллетристику, не находите?

- Мои парижские коллеги тоже так считают, - согласно кивнул Божидар, - но посмотрите вот на это...

И зашуршал газетными листами.

- Вот: вчерашняя «Аугсбургер альгемайне цайтунг» поместила телеграмму своего корреспондента из Дар-эс-Салама...

- Германская Танзания? - поднял бровь южноафриканец. - Конечная точка маршрута «Руритании»? Продолжайте, мистер Божидар...

- Их корреспондент уверяет, что среди персонала временного воздухоплавательного парка, оборудованного для встречи экспедиции Леньяра, нарастает паника. Воздушный корабль уже запоздал на две недели против назначенного срока. Позавчера один из служителей в частной беседе проговорился, что надежды нет, и «Руритания», несомненно, потерпела катастрофу.

- Весьма печально, - сухо заметил Сондерс. - Но вы же не собирались удивить меня новостями, почерпнутыми из аусбургского листка? Не сомневаюсь, что эта заметка появится в вечерней "Таймс", да еще и комментариями какого-нибудь известного воздухоплавателя.

- Разумеется, нет, мистер Сондерс! - замотал головой Божидар. - Тут дело в другом: в Софии уже поговаривают, что «Руритания» на самом деле никуда не пропадала. Как и сам граф Никола. Он, якобы, тайно покинул свой остров, обставив бегство под несчастный случай, и теперь направляется в Африку. А «Руритания», которая ни в какую Танзанию на самом деле, лететь и не собиралась, ждет его в назначенном тайном месте. Оттуда граф Румели и подготовленные им боевики отправится прямиком на Балканы, для того, чтобы совершить покушение на Милана Обреновича!

- Как романтично. - сухо произнес гость. Он поставил на пеструю скатерть кружку с остывшим кофе и развернул услужливо поданную болгарином газету. - И, разумеется, не имеет никакого отношения к действительности.

Сердце Божидара провалилось куда-то в желудок. «Прощай, солидный куш. Дал бы хоть двадцать фунтов, скаред африканский..."

- Впрочем, я доволен вами. - смилостивился собеседник. - Вы прекрасно справились с задачей, друг мой. Не согласитесь ли исполнить еще одну просьбу? Она, правда, связана с некоторыми хлопотами и неудобствами, но и оплата превзойдет самые смелые ваши ожидания. Вы ведь владеете русским языком?

Божидар торопливо кивнул.

- Вот и отлично. Нужно, чтобы вы как можно скорее отправились в Санкт-Петербург. Там вы найдете вот этого господина и представитесь моим посланцем. Имя, адрес - все на обороте.

И протянул болгарину фотографическую карточку.

[1] Строка из «Баллады о Востоке и Западе» Р. Киплинга. На описываемый момент еще не сочинена.

[2] В XIX веке «фельетонами» называли не сатирические очерки, а романы с продолжением, публикуемые, обыкновенно, в еженедельных или ежемесячных изданиях.

[3] (нем.) – «Старый музей», художественный музей в Берлине на Музейном острове, построен в 1830-1830-х годах для размещения коллекции произведения искусства прусских королей. В частности, там хранилось всемирно известное Берлинское античное собрание.