EvilCat

В поисках неизведанного (перевод EvilCat)

Предисловие

Посвящается моему другу Э. Ле Гранду Бирсу

Дорогой Ле Гранд, мы рано подружились благодаря нашей общей любви к природе. Твои изыскания древесных жаб, твои наблюдения за иловыми черепахами в тауншипе Провиденс, твои эксперименты с раками — всё подогревало мой энтузиазм к научной мысли и вылилось в данную занимательную книжку, которую я посвящаю тебе.

Пожалуйста, прими её как ничтожное возмещение всего того, что ты дал мне.

(Автор)

Предисловие

Автору сего очевидна экстренная необходимость издания новых «естествознательных книг» — книг, свободных от всякого вымысла, демонстрирующих только наглядное пособие истины. Отсюда — данная книжка, представленная вам с некоторой нерешительностью и пущим стеснением. Главы её уже временами появлялись на страницах различных публикаций. Однако в виде связного сюжета они издаются впервые; автор верит, что эта история вдохновит читателей на естественные и научные изыскания и зажжёт в юных умах страсть к точным наблюдениям.

(Автор)

1 апреля 1904

Нас манит густой покров

Сонных девственных лесов

Окунуться в море трав.

Тайны чащи разгадав,

Мы войдём без стука в мир

Неизведанный людьми.

Разгоняя смехом птиц,

Вырвав с корнем все цветы,

Бабочек, жуков, червей

Посадив на прочный клей,

Мы изучим этот рай,

Уничтожив невзначай.

(прим. пер.: Стихотворение дано в переводе Сергея Евтушенко)

Глава 1: Капитан дока

Ввиду абсолютной невероятности произошедшего — уже кажущегося мне совершенно невозможным из безопасности и обыденности собственной библиотеки — я начинаю сомневаться, записывать ли тот эпизод, представляющийся мне всё больше гротескным, нежели ужасающим. Однако если не записать его сейчас, то я никогда не наберусь смелости рассказать всю правду — и не из-за боязни осмеяния, а поскольку сам перестану верить своей памяти. А ведь прошёл всего месяц с тех пор, как я услышал зловещее бурление, которое принял тогда за перекатывающиеся камни мелководья — всего месяц с тех пор, как я собственными глазами увидел то, в существование чего уже не могу поверить. Что касается капитана дока — и того удара, который я сейчас нанесу привычному порядку вещей — то о нём пока говорить рано, и забегать вперёд не стоит. Я постараюсь рассказать свою историю просто и без утайки, и пусть мои друзья поручатся за мою честность, а издатели данной книги их поддержат.

29 февраля я сдал свой государственный пост и уехал из Вашингтона, чтобы принять предложение профессора Фарраго — милостиво позволившего мне использовать его настоящее имя в данных записях — и уже 1 апреля я приступил к новым, отрадным обязанностям в качестве заведующего по общим вопросам департамента водоплавающих птиц при зоосаде, строящемся в Бронксовском парке (Нью-Йорк).

Неделю я погружался в рутину, осматривая свежий фундамент, изучая чертежи, продираясь вместе с геодезистами через парковый кустарник, предлагая устройство водяных спусков и бассейнов в вольерах для лебедей, гусей, пеликанов, цапель и прочих болотных и водоплавающих птиц, считавшихся приспособленными для климата Бронксовского парка.

На тот момент политика попечителей и руководства зоосада не допускала использования ни звероловов, ни экспедиций для сбора животных. Наше общество постановило целиком положиться на добровольные пожертвования, и я всегда проводил часть дня, надиктовывая ответы корреспондентам, предлагающим свои услуги охотников на крупную и мелкую дичь, ловцов самой разнообразной фауны, а также продавцам тех или иных особей, обычно по заоблачной цене.

Владельцам пятиногих котят, чесоточных рысей, лишайных койотов и пляшущих медведей я отвечал вежливым, но решительным отказом — конечно же, прежде показывая данные письма и мои ответы профессору Фарраго.

Однако как-то раз в конце мая, когда я уже шёл домой в город, меня окликнул профессор Лесард из департамента рептилий и передал, что профессор Фарраго попросил зайти ненадолго; так что я выбил трубку и направился обратно к деревянной постройке, временно служившей офисом профессора Фарраго, заведующего зоосада по общим вопросам. Профессор сидел за столом перед кучей писем и моих ответов на них. Он посмотрел на меня поверх очков и чудно́ улыбнулся. В его выражении читалось любопытство, нетерпение, лёгкое раздражение и, возможно, зыбкие очертания виноватости.

— Есть тут письмо, — начал он с картинным жестом в сторону листка бумаги, пришпиленного к папке, — письмо, которое вам наверняка запомнилось.

Он снял бумагу и передал её мне.

— А, да, — ответил я, пожав плечами. — Конечно же, автор заблуждается... или...

— Или? — настоял профессор, невозмутимо протирая очки.

— Или лжёт, — ответил я.

Выдержав паузу, профессор откинулся в кресле и велел прочитать письмо вслух, что я и сделал со сдерживаемым пренебрежением к корреспонденту, представлявшемуся мне либо весьма наивной жертвой обмана, либо крайне глупым аферистом. Это я и резюмировал профессору Фарраго — но, к моему удивлению, не встретил согласия.

— Полагаю, — начал он с подслеповатой смущённой улыбкой, — что девятьсот девяносто девять людей из тысячи выкинули бы это письмо и заклеймили бы автора лжецом или дураком?

— С моей точки зрения, — ответил я, — третьего не дано.

— Я считаю, он ни тот, ни другой, — умиротворённо возразил профессор.

— Что?! — воскликнул я, — Человек живёт в одиночестве на крохотной полоске пляжа между пустошью и морем и просит прислать кого-нибудь, чтобы забрать несуществующую птицу!

— Откуда вы знаете, — спросил профессор Фарраго, — что данная птица не существует?

— Научный консенсус состоит в том, — едко заметил я, — что бескрылая гагарка вымерла многие годы назад. Следовательно, вполне простительно сомневаться, что у нашего корреспондента якобы имеется две живых особи.

— Ох, молодость, — устало улыбнулся профессор. — На голой уверенности вы пускаетесь к несуществующим берегам.

Он откинулся в кресле, отрешённо созерцая воображаемые картины.

— Подобно плывущей белке, вы движетесь по воле Провидения и попутного ветра, но никогда не выходите на сушу там, где собирались — не так ли?

Пунцовый до ушей, я ответил:

— А вы считаете, что бескрылые гагарки не вымерли?

— Одюбон их встречал.

— А кто с тех пор?

— Никого — кроме нашего корреспондента, — рассмеялся он.

Я тоже рассмеялся, полагая, что беседа подошла к концу, но профессор, как ни в чём не бывало, продолжил:

— Что бы ни жило у нашего корреспондента — а я смею верить, что это и есть бескрылая гагарка — я хочу добыть это для нашего общества.

Справившись с потрясением, я первейшим образом испытал жалость. Очевидно, профессор Фарраго начал впадать в старческий маразм — человечество постигла очередная утрата!

Ныне я полагаю, что профессор Фарраго в точности угадал мои мысли, но не подал виду ни обидой, ни нетерпением. Я пододвинул стул и сел, поскольку оставалось лишь подчиниться и приняться за это навязанное мне безнадёжное предприятие.

Вместе мы составили список необходимых вещей и статей расходов, а я назначил дату возвращения, не допуская и мысли о преждевременном успехе.

— Не переживайте, — сказал профессор. — Всё, что требуется — это доставить птиц в целости и сохранности. Сколько человек с вами отправить?

— Никого, — отрезал я. — Бесполезная трата сил, если нечего будет привезти обратно. А если будет, я непременно запрошу телеграфом.

— Что ж, — добродушно ответил профессор Фарраго, — я окажу вам всю возможную поддержку. Вы не против отбыть этим же вечером?

Пожилому натуралисту нельзя было отказать в расторопности. Я обречённо кивнул, к его вящей радости.

— Итак, — подвёл итог я, надевая шляпу, — Мне надлежит отправиться на север в местечко под названием Чёрная Гавань, где некто Хальярд держит среди прочей утвари двух вымерших бескрылых гагарок...

На этих словах мы оба рассмеялись. Я спросил, с чего всё-таки профессор поверил утверждениям незнакомца.

— Полагаю, — ответил он с той же полуизвиняющейся, полусмеющейся улыбкой, — что по наитию. У меня необъяснимое ощущение, что у этого Хальярда и правда есть гагарка, а то и две. Не могу выбросить из головы, что мы стоим на пороге обретения редчайшего животного. Пожалуй, такие слова не ожидаешь услышать от учёного; несомненно, вы поражены — признайтесь же?

Но я не был поражён. Напротив, я осознал, что и меня, вопреки всему, начала захватывать та же внезапная головокружительная надежда.

— А что если и правда... — начал я, но замолчал.

Мы с профессором многозначительно переглянулись в полной тишине.

— Продолжайте, — подбодрил он.

Но мне нечего было добавить, поскольку перспектива собственными глазами лицезреть живую особь бескрылой гагарки рождала во мне массу противоречивых чувств, не нуждавшихся в словах.

Пока я собирался перед дверью деревянного офиса, профессор Фарраго подошёл ко мне и отдал письмо от Хальярда. Я свернул его и положил в карман, чтобы потом предъявить Хальярду при встрече.

— Сколько он хочет за птиц? — спросил я.

— Десять тысяч долларов. Не возмущайтесь — если птицы настоящие...

— Понимаю, — поспешно согласился я, не смея надеяться.

— Вот ещё что... — посерьёзневшим голосом заметил профессор Фарраго. — Может, вы обратили внимание, что в последнем абзаце письма Хальярд говорит ещё о кое-какой особи — о неизвестном виде прямоходящей амфибии... перечитайте абзац, будьте любезны?

Я достал письмо из кармана и послушно прочёл:

Когда вы увидите живых и настоящих бескрылых гагарок и лично убедитесь в правдивости моих слов, то сможете беспристрастно выслушать меня по ещё одному вопросу — факту существования самого странного создания на всём свете. Пока что скажу лишь, что данное существо следует считать прямоходящей амфибией, а обитает оно в океане неподалёку от побережья. Больше сообщить не могу, поскольку сам данное животное не видел, но у меня есть очевидец, да и многие другие готовы подтвердить, что видели особь своими глазами. Вы, конечно же, отвергните мои слова; но когда прибудет ваш представитель, коль скоро он окажется без предрассудков, я ожидаю, что в его отчёте о морском гуманоиде вы увидите подтверждение слов очевидца, в чьей благонадёжности я не сомневаюсь.

Искренне ваш, Бертон Хальярд.

Чёрная Гавань.

— Вот как, — произнёс я, призадумавшись. — Слона-то я и не приметил.

— Да ещё какого — водоплавающего! — подытожил профессор Фарраго, на прощание пожимая мне руку, — Вы ведь не забудете отправиться сегодня же?

— Конечно, но кто знает, когда я доберусь до порога господина Хальярда. До свидания!

— Насчёт морского гуманоида... — начал было осторожно профессор Фарраго.

— Ох, увольте! — оборвал я. — Я готов купиться на гагарок, так и быть, но если ваш Хальярд заведёт песню про какого-то водяного...

— ...или русалку, — предостерегающе вставил профессор.

На том я возмущённо ушёл, снова разуверившись в здравом уме профессора Фарраго.

Глава 2

Мой досадный путь по воде и железной дороге занял трое суток. Билет на последний отрезок путешествия я взял на станции Сент-Круа линии Централ-Пацифик и 1 июня отбыл на пассажирском поезде по Сент-Изоле, чтобы засветло выйти посреди глуши. После трудного марша по путевым знакам — нарисованным на стволах деревьев с противоположной стороны, само собой — я добрался до северной конечной станции старой грузовой узкоколейки, ведущей из глухой сосновой чащи к морю.

Длинный состав стареньких платформ, гружённых досками и брёвнами, уже трогался сквозь мрачную лесную мглу, когда я завидел пути; но тут во мне проснулась неожиданная прыть и завидная громкость голоса. Поезд остановился. Я забрался на последнюю платформу, где на системе заднего тормоза дежурил приятный малый, пожёвывая еловую смолу и читая письмо.

— Располагайтесь, — улыбнулся он мне, — Видимо, вы и есть обещанный турист.

— Я ищу человека по имени Хальярд, — объяснил я, закинув винтовку и походный рюкзак на штабель свежесрубленной душистой сосны, — Это вы?

— Нет, я Френсис Ли, начальник слюдяной шахты в Порт-оф-Вейвс, — ответил он, — Но вот письмо от Хальярда. Он просит меня подвезти туриста, который прибудет из Нью-Йорка, из Бронксовского парка.

— Да, я он и есть, — подтвердил я, набивая трубку табаком и предлагая собеседнику немного «травы мира». Мы приятно посидели так некоторое время, покуривая, пока сигнал с локомотива не заставил моего спутника подняться, и я остался один, вытянувшись и закинув руки за голову, любуясь голубизной неба сквозь проносящиеся ветви деревьев.

Я почувствовал океан задолго до того, как он показался вдали. Свежий, солёный воздух взбодрил меня, отгоняя прелый запах сосны и подлеска. Я сел, вглядываясь в сумрачный частокол сосен.

Ветер налетал всё свежее и свежее, то порывами, то мягкими, ласкающими бризами, то ровными освежающими потоками, трепля пушистые кроны сосен и голубые лапы пихт.

Ли вернулся, непринуждённо вышагивая по длинной веренице платформ даже во время крутого поворота, когда из чащи леса внезапно возник свежепробитый журчащий канал, забранный досками, и побежал рядом с путями.

— Пробили этой весной, — заметил он, любуясь плодом своих трудов, кажущимся трепещущей волнистой линией, если смотреть с идущего поезда, — Доходит до самой бухты... во всяком случае должен доходить, — он внезапно замолчал и бросил на меня задумчивый взгляд.

— А вы, значит, к Хальярду? — продолжил он, словно отвечая на собственный мысленный вопрос.

Я кивнул.

— И раньше у него, конечно же, не бывали?

— Не бывал, — согласился я, — и вряд ли снова побываю.

Я бы рассказал ему о цели своей поездки, если бы уже не начал стыдиться такой идиотской затеи.

— Вы наверняка едете посмотреть на этих его птиц, — невозмутимо заметил Ли.

— Похоже, что так, — горестно ответил я, украдкой пытаясь рассмотреть, не ухмыляется ли он.

Но он лишь поинтересовался, действительно ли бескрылая гагарка редкая птица, а я рассказал, что последним задокументированным случаем была мёртвая птица, которую вымыло на берега Лабрадора в январе 1870. Затем я спросил его, действительно ли птицы Хальярда — бескрылые гагарки, а он ответил, в несколько безразличной манере, что, пожалуй, да — по крайней мере в Порт-оф-Вейвс таких никогда не видали.

— Ещё кое-что, — добавил он, прочищая мундштук трубки сосновой щепкой, — что волнует всех нас гораздо больше, чем гагарки, бескрылые или какие-либо ещё. Полагаю, я вполне могу рассказать вам, ведь рано или поздно вы сами услышите.

Он замолчал в явном смущении, подыскивая подходящие слова.

— Если, — подбодрил я его, — в ваших краях водится нечто более важное для науки, чем бескрылая гагарка, то я с радостью об этом послушаю.

Возможно, в мои слова закралась крохотная тень сарказма, поскольку собеседник кинул на меня быстрый взгляд и отвернулся к пейзажу. Вскоре, однако, он положил трубку в карман, ухватился за тормоз, чтобы забраться на дежурный пост, и взглянул на меня сверху вниз:

— Вы слышали когда-нибудь о капитане дока? — угрожающе спросил он оттуда.

— Котором капитане дока? — уточнил я.

— Скоро узнаете, — пообещал он, удовлетворённо вглядываясь в даль.

Данное неординарное обещание озадачило меня. Я ждал дальнейшего рассказа, но такового не последовало, и я переспросил.

— Если бы я сам знал, — ответил он, — то рассказал бы. Но, если подумать, кто я, чтобы поучать учёного. Вы сами услышите про капитана дока — возможно, даже увидите капитана дока. После этого я охотно обсужу его с вами.

Я не удержался и рассмеялся строгости и укору в его голосе. Следом рассмеялся он сам.

— Человеку тяжело знать то, о чём другой человек точно знает, что тот знать этого не может. Не позволю себе отпустить ни слова о капитане дока, пока вы сами не побываете у Хальярда.

— Капитан дока, — настоял я, — это ведь начальник, заведующий пришвартованными судами, не так ли?

Но мой собеседник проявил упорство и не поддался на провокацию. Мы просидели бок о бок в молчании на штабеле древесины, пока пронзительный свисток с локомотива и порыв кусачего морского ветра не заставили нас подняться. Сквозь деревья я уже видел иссиня-чёрный океан, простирающийся от скалистых мысов вдаль до самых туч. Поезд затормозил и остановился среди раскачивающихся под завывания ветра деревьев на краю первозданного леса.

Ли спрыгнул на землю и помог мне спуститься с ружьём и рюкзаком. Затем поезд тронулся в обратном направлении через разъезд, который, как объяснил Ли, вёл к слюдяным шахтам и складу.

— Куда дальше? — любезно поинтересовался он, — Если желаете, можете сытно отужинать и заночевать у меня — я уверен, что миссис Ли с радостью примет вас, пока вы гостите в наших краях.

Я поблагодарил его, но сказал, что хочу успеть к Хальярду дотемна, и он услужливо проводил меня мимо скал до прямой дороги.

— Этот Хальярд, — добавил он, — инвалид. Он живёт в бухте Чёрная Гавань. Всё необходимое он получает через наши грузоперевозки: мы получаем его посылки и отправляем ему мула раз в месяц. Я с ним знаком — вздорный, ипохондрик, циник до мозга костей, но слов на ветер не бросает. Если он говорит, что располагает бескрылой гагаркой, значит, так и есть.

Моё сердце встрепенулось от такой мысли. Я охватил взглядом лесистые мысы и змеяющуюся линию пляжа, пытаясь представить, чем для меня, для профессора Фарраго, для мира станет моё возвращение в Нью-Йорк с живой бескрылой гагаркой.

— Он неприятный тип, — подвёл итог Ли, — И честно говоря, мне он не по душе. Если вам опостылеет у него, приезжайте ко мне.

— Хальярд живёт один? — спросил я.

— Да, не считая профессиональной сиделки, бедняжки.

— Один с женщиной?

— Да, — с отвращением подтвердил Ли.

Затем он чудно́ на меня посмотрел, помолчал и наконец сказал:

— Попросите Хальярда рассказать о сиделке и... о капитане дока. Бывайте, мне пора возвращаться в карьер. Заходите в гости, когда захотите. Мы всегда ждём вас в Порт-ов-Вейвс.

Мы пожали руки и расстались около мыса. Он двинулся к лесу по железной дороге, а я — на север, закинув рюкзак и ружьё за спину. Раз по пути мне встретились рабочие с красными выгоревшими лицами и шрамами на натруженных руках. Я поприветствовал их кивком и, разминувшись, оглянулся посмотреть им вслед. Оказалось, они тоже оглянулись на меня, и я расслышал пару слов их разговора, донесённых до меня морским ветром.

Они говорили о капитане дока.

Глава 3

Ближе к закату я вышел на вершину отвесного утёса. Вокруг кружил гвалт чаек, а внизу на подсвеченный солнцем, рдеющий песок гулко накатывались пенные буруны.

На противоположной стороне полукруглого пляжа возвышался соседний утёс, из-за которого в застывшем воздухе поднимался столб дыма. Несомненно, тот шёл из дымохода Хальярда, хоть громада скалы и скрывала от меня сам дом.

Я присел, чтобы набить трубку, а затем снова закинул за плечи рюкзак и ружьё и принялся спускаться к пляжу. На полпути моё внимание привлекло что-то на вершине противоположного утёса — человеческий силуэт на фоне неба. Однако я тут же понял, что обознался, когда создание поспешно переползло через карниз и соскользнуло по гладкому, отвесному склону подобно ящерице. У подножья оно забралось в прибой и пропало из виду — по крайней мере мне так показалось, ведь всё произошло столь быстро и неожиданно, что я сам уже сомневался в случившемся.

Любопытство всё же одолело меня, и я взошёл по тропинке туда, где мне показался силуэт. Конечно, там ничего не оказалось — точнее, никаких признаков человека. Животное, посетившее эту вершину — вероятно, калан — оставило на камнях объедки свежей рыбы, её хребет с хвостом.

Взглянув вниз, я сразу увидел дом у моря: аккуратно окрашенное, чистое, минималистичное здание, слишком современное и чуждое среди окружающей первозданной природы. Оно зияло броской кляксой в благородной серости мысов и моря.

Спуск не занял много времени, после чего я пересёк изогнутый пляж, гладкий как плита розового мрамора, и отыскал среди валунов почти заросшую тропинку к веранде.

На веранде сидели двое — сначала я услышал голоса, мужской и женский — и когда я ступил на первую деревянную ступеньку, то женщина поднялась и поспешила мне навстречу.

— Назад! — окликнул её собеседник, тщательно выбритый мужчина с морщинистым лицом и сердитыми голубыми глазами; женщина покорно вернулась, ответив лишь безмолвным кивком на мою приподнятую шляпу.

Мужчина взялся широкими бледными ладонями за колёса своей инвалидной коляски и подъехал к ступенькам лестницы. Он был укутан в шали, а на его голове сидела заношенная обесцвеченная шляпа. Смерив меня взглядом, он сердито нахмурился.

— Я знаю, кто вы, — сказал он едким голосом, — Вы один из тех звероведов из Бронксовского парка. Видок подходящий.

— Вас тоже легко узнать по вашей репутации, — ответил я, раздражённый неласковым приёмом.

— Вот как, — он не то ухмыльнулся, не то хохотнул, — Ценю вашу прямоту. Вы ведь здесь за моими бескрылыми гагарками?

— Ничто другое не заманило бы меня в ваши места, — искренне ответил я.

— Бог миловал, — сказал он, — Посидите пока. Вы нас прервали.

Затем он обернулся к девушке, одетой в белый халат и шапочку медсестры, и попросил её возобновить рассказ. Прежде чем продолжить, она бросила мне укоризненный взгляд, чем заставила старика опять ухмыльнуться.

— Всё случилось так внезапно, — начала она тихим голосом, — У меня просто не было времени вернуться. Лодка дрейфовала в бухте. Я сидела на корме, читала, оба весла были убраны, а румпель — отпущен. Затем что-то заскребло о днище, но я подумала, что это водоросли — а потом по лодке пошли мягкие толчки, будто рыбина тычет носом буй.

Хальярд сжал колёса своей каталки и неодобрительно уставился на девушку.

— Неужели после всего тебе не хватило ума насторожиться? — отчитал он её.

— Нет, не сразу, — ответила она, слегка покраснев, — Но когда я через несколько мгновений подняла глаза, то увидела, как по пляжу туда-сюда снуёт капитан дока. Я ужасно перепугалась!

— Вот как? — саркастически заметил Хальярд, — Своевременно.

Затем, повернувшись ко мне, он просипел:

— Юная леди не преминула догрести до самого Порт-оф-Вейвс и крикнуть рабочим Ли, чтобы помогли пришвартоваться.

Совершенно озадаченный, я переводил взгляд с Хальярда на девушку, никак не понимая сути беседы.

— Довольно, — бесцеремонно приказал Хальярд. Этой короткой фразой он, по всей видимости, обычно отпускал медсестру.

Она поднялась, я тоже поднялся, и она бесшумно прошла мимо меня в дом, опустив голову.

— Мне говяжьего бульону! — гаркнул Хальярд ей вслед; затем недобро на меня зыркнул.

— Я вырос в хорошей семье, — ухмыльнулся он, — Да ещё и закончил Гарвард, но предпочитаю жить как хочу, делать что хочу и говорить что хочу.

— Да уж, любезным вас не назовёшь, — возмущённо ответил я.

— А надо? — просипел он, — Я плачу этой женщине за свои манеры; такой между нами уговор.

— Ваши домашние дела, — сказал я, — не представляют для меня интереса. Я пришёл посмотреть гагарок.

— Вы, должно быть, ожидаете увидеть обыкновенных гагарок, — сказал он высокомерно, — Но нет. Это бескрылые гагарки.

Я спросил разрешения увидеть их, и он безразличным тоном ответил, что птицы содержатся на заднем дворе в клетках и я волен пройти туда когда захочу.

Оставив ружьё и рюкзак на веранде, я поспешил в указанном направлении, одолеваемый смешанными чувствами, среди которых надежда более не довлела. Никакой разумный человек не станет держать столь ценных особей в клетках на заднем дворе, сказал я себе, и приготовился лицезреть за прутьями что угодно, от ту́пика до пингвина.

Не забуду до самой смерти своё удивлённое оцепенение, когда я подошёл к укрытому сеткой загону. В клетке не просто сидели две бескрылые гагарки, живые и дышащие, умостив свои величественные телеса на подстилке из водорослей, но одна из них глубокомысленно взирала на двух свежевылупившихся птенцов, большеротых и тонконогих, дремотно отдыхавших на берегу солоноводного прудика, где вилась стайка рыбок.

Поначалу я онемел, нет, обомлел от восторга. Я пытался осознать, что наблюдаю единственных представителей почти исчезнувшей расы — последних гигантских гагар, которых уже тридцать лет как считали утраченными для современности.

Полагаю, что так и простоял без движения, пока солнце не зашло и мои глаза не подёрнулись пеленой сумрака, помутнившей образ больших, безмолвных, смышлёных птиц.

Но даже тогда я не решился отойти от загона. Я вслушивался в причудливый монотонный голос самца и мягкие ответы ему самки, в тонкие жалобы птенцов, ютящихся под её грудью. Я слышал, как птицы готовились ко сну, лениво расправляя свои зачаточные крылья-плавники и щёлкая клювом после нахлынувшей зевоты.

— Если изволите, — послышался из дома тихий голос, — Мистер Хальярд ждёт вас за обеденным столом.

Глава 4

Отужинал я славно — точнее, славно бы отужинал, если представить тот же стол без Хальярда, а лишь с говяжьей вырезкой, медсестричкой и мной самим. Как же девушка была хороша, со своей трогательной манерой опускать голову, но смотреть исподлобья глазами-омутами в ответ на слова собеседника.

А вот Хальярд был просто невыносим в своих прелых шалях, чавкая над своим бульоном. Но помимо этого, стол вышел отменный, а вино заслуживало всяких похвал.

— Ха! — наконец сорвался старик, — Меня уже тошнит от этого клятого супа. Наполните-ка лучше мой бокал...

— Бордо вам очень вредно, — сказала медсестричка.

— Коль помирать, так хотя бы за ужином, — заметил он.

— Само собой, — согласился я, протягивая руку к декантеру, однако это ничуть не приободрило старика.

— И курить я не могу, — прорычал он, зябко кутаясь в шали, пока не стал похож на портрет Ричарда Третьего.

Тем не менее, он любезно протянул мне коробку сигар, из которых я взял одну — и машинально поднялся из-за стола, когда мимо меня проскользнула медсестричка и скрылась за дверью в небольшой гостиной.

Некоторое время мы сидели молча. Хальярд сердито снимал крошки со скатерти, даже не смотря в мою сторону; а я, уставший с пешей дороги, отдыхал в кресле, безмолвно наслаждаясь одной из лучших сигар в моей жизни.

— Что ж, — прохрипел он наконец, — Что вы думаете о моих гагарках — и о моём слове?

Я ответил, что и то, и другое безукоризненно.

— А ведь называли же меня мошенником в вашем музее, а? — надавил он.

Я согласился, что слышал нечто подобное. А затем решил не лукавить и признался, что это я и усомнился в письме Хальярда; и что начальник, профессор Фарраго, отправил меня против моей воли, и что теперь я готов с радостью признать, что господин Хальярд — настоящий спаситель человечества.

— Чепуха! — ответил он, — Что хорошего человечеству будет от нелепой косолапой птицы?

Но всё же он остался удовлетворён и изволил попросить меня, вполне дружелюбно, снова налить ему бордо.

— Всё кончено — сказал он, — Нормальную еду и выпивку мне нельзя. Когда-нибудь я так взвою, что хватит удар, и тогда...

Он прервался, чтобы зевнуть.

— Тогда, — продолжил он, — моя медсестричка выпьет моё бордо и вернётся к цивилизации, где люди вежливы.

Несмотря ни на что, мне стало жалко вздорного старика. Ему мало что оставалось в жизни, во всяком случае какой он понимал жизнь.

— Я оставлю ей этот дом, — сказал он, поправляя шали, — Она этого ещё не знает. И состояние я оставлю ей. Этого она тоже не знает. Господи, да что же она за женщина такая, что терпит мой нрав за пару долларов в месяц!

— Мне кажется, — ответил я, — что отчасти из-за бедности, отчасти — из сострадания.

Он поднял на меня глаза, нездорово улыбаясь.

— Думаете, она меня жалеет?

Но он не дал мне ответить и перебил:

— Я не размазня-сентименталист и не позволю никому жалеть меня, слышите?

— О, мне вас ничуть не жаль, — поспешил уверить я, и впервые за всё время Хальярд рассмеялся искренне, без издёвки.

Мы оба повеселели после этого. Я пил его вино и курил его сигары, а он, похоже, угрюмо наслаждался этим зрелищем.

— Если бы молодость знала... — заметил он.

Я не сомневался, что ремарка была направлена мне, так что проигнорировал.

Повозившись с шалями, он нахмурился и спросил о моём возрасте.

— Двадцать четыре, — ответил я.

— Молоко на губах не обсохло, а? — сказал он.

Поскольку я не прореагировал, он повторил.

— Увольте, — сказал я, — Бесполезно пытаться задеть меня. Я вижу вас насквозь: спор для вас что хороший коктейль — но со мной вам придётся довольствоваться бульоном.

— Вы несносны! — разгневанно прохрипел он.

— Называйте как хотите, — невозмутимо ответил я, — Я не собираюсь суетиться на ваш счёт. Но так или иначе... — подытожил я, — мне кажется, вы могли бы составить приятную компанию, если бы захотели.

Это предположение как будто застало его врасплох — во всяком случае далее он молчал; я спокойно докурил сигару и кинул огрызок в пепельницу.

— Итак, — сказал я, — Какую цену вы просите за своих птиц, мистер Хальярд?

— Десять тысяч долларов, — отрезал он со зловредной ухмылкой.

— Вам пришлют заверенный чек, когда птицы будут доставлены, — ровно ответил я.

— Только не говорите, что согласились на эту сумасбродную цену — хотя знайте, я не возьму ни центом меньше — но боже правый, неужели в вас не осталось ни капли задора? — воскликнул он, почти приподнявшись из-под покрова шалей.

От его жалкого стремления хоть о чём-нибудь поспорить меня пробило на смех, и он уставился на меня, открыв рот и явно начиная закипать.

Затем он схватился за колёса своей коляски и удалился прочь, обезмолвев от злости, а я, всё ещё посмеиваясь, отправился в гостиную.

Там под лампой сидела медсестричка, занимаясь шитьём.

— Не сочтите за дерзость... — начал я.

— Дерзость города берёт, — сказала она, опустив голову, но подняв взгляд.

Так что я присел неподалёку, туповато улыбаясь, как всякий человек, поощрённый вниманием.

— Несомненно, вы стегаете платочек — заметил я.

— Несомненно нет, — ответила она, — Это ночной колпак для мистера Хальярда.

Моё воображение нарисовало Хальярда в ночном колпаке, взбешённого до чёртиков, и я чуть снова не расхохотался.

— Подобно королю Ивето, он ляжет спать в короне! — пошутил я.

— Так говорил ещё, должно быть, сам король Ивето, — заметила она, продевая нитку в иголку.

Её досадный укор попал в цель. До чего же огромными и красными бывают уши.

Чтобы остудить их, я решил пройтись по веранде; и вскоре медсестричка тоже вышла наружу и села в плетёное кресло. Наверное, она сожалела об упущенной возможности стать объектом флирта.

— Я так мало общаюсь с людьми — такая радость поговорить с кем-то из внешнего мира, — сказала она, — Если вы не против, я бы оценила вашу компанию.

Я был настолько не против предоставить ей свою компанию, что потерял дар речи, пока она не спросила меня:

— Расскажите, как идёт жизнь в Нью-Йорке.

Так что я присел на ступеньки и стал рассказывать о своём уголке света, пока она шила в тусклом отблеске из окон гостиной.

Она своеобразно кокетничала, очаровательно по-особенному делая то, что делают другие. Например, один раз она уронила иголку, а в другой раз мы оба на локтях и коленях искали её напёрсток.

Однако за описанием подобного обратитесь лучше к современной классике.

Я старался быть интересным собеседником по мере сил — возможно, менее интересным, чем любой молодой человек смеет о себе думать. Однако мы мило беседовали, пока я не спросил её осторожно о капитане дока, которого все загадочно упоминали.

— Я не хочу говорить о нём, — отрезала она со строгостью, которой я в ней не подозревал.

Я, конечно же, после такого не мог продолжать расспрос — и не собирался — так что решил рассказать о фигуре, которую увидел на вершине утёса пополудни, и как это создание соскользнуло по отвесному утёсу подобно змее.

К моему удивлению, она попросила прекратить мой рассказ, да таким холодным тоном, что возражения представлялись немыслимыми.

— Это оказался всего лишь калан, — попытался объяснить я, предположив, что ей просто не по душе змеи.

Но объяснение прозвучало втуне, и я с ужасом осознал, что оказал отталкивающее впечатление.

«Похоже, ей не по нраву ни я, ни мои истории», — подумал я, — «Но, возможно, она просто слишком юна для них.»

Так что я простил её — ведь как не простить такую красоту — и удалился, высказав уверенность, что мистер Хальярд наверняка укажет мне мою комнату.

Хальярд был в библиотеке. Когда я вошёл, он чистил револьвер.

— Ваша комната соседняя от моей, — сказал он, — Приятных снов, и прошу вас не храпеть.

— Тешу себя надеждой на обоюдность, — ответил я вежливо.

Заметив, как вскипел собеседник, я поспешил ретироваться.

Я проспал всего два часа, когда меня разбудило движение в спальне и свет в лицо. Я резко сел, подслеповато уставившись на Хальярда в халате и ночном колпаке, одной рукой сжимавшего колесо каталки, а другой — старательно водившего свечкой над моей головой.

— Мне чудовищно одиноко, — сказал он, — Пойдёмте же, поговорите со мной нахально, как вы умеете.

Я возражал всем существом, но старик выглядел таким изнурённым и щуплым, таким брошенным и озлобленным, таким тоскливо нелепым, что я встал с кровати и освежился горстью холодной воды.

Затем я вернулся в кровать и подоткнул подушки на манер спинки кресла, готовый пуститься в споры ради малейшего проблеска в несчастной жизни старика.

— Нет, — обходительно возразил он, — Я слишком разволновался для споров, но спасибо за ваше любезное предложение. Лучше я вам кое-что расскажу.

— Что? — подозрительно уточнил я.

— Позвольте спросить, вы когда-нибудь видели человека с рыбьими жабрами?

— Жабрами? — переспросил я.

— Да, жабрами! Так видели?

— Нет, — рассерженно ответил я, — Да и вы тоже.

— Да, и я не видел, — сказал он неожиданно спокойно, — Но человек с рыбьими жабрами существует и живёт в океане недалеко отсюда. О, не смотрите так — все знают цену моему слову, и если я говорю, что есть такой человек — или нечто сходное с человеком — и большое, в ваш рост, серого галечного цвета, с мерзкими багровыми жабрами, как у рыбы! — то, значит, у меня имеется надёжный свидетель моим утверждениям!

— Кто? — ехидно уточнил я.

— Кто свидетель? Моя сиделка.

— Вот как! Она видела серого человека с жабрами?

— Да, видела. А также Френсис Ли, начальник слюдяной шахты в Порт-оф-Вейвс. А также десяток других рабочих с шахты. Нет, не смейтесь, молодой человек. Эта история для нас не новости, и любой расскажет вам о капитане дока.

— Капитан дока! — воскликнул я.

— Да, серое существо с жабрами, подобное человеку и — господь свидетель! — являющееся человеком — это капитан дока. Спросите любого рабочего в Порт-оф-Вейвс, отчего бурлит вода около днищ лодок на верфи и что развязывает швартовочные канаты, привязывая их по-другому к рассвету! Спросите Френсиса Ли, что бежало и скакало туда-сюда по мелководью на закате в прошлую пятницу! Спросите любого на побережье, что за создание забирается на утёсы как человек, но скатывается вниз как калан...

— Это я видел! — вырвалось у меня.

— Видел, значит? Так что это было?

Отчего-то я промолчал, хотя на ум пришло немало объяснений.

Подождав, Хальярд объявил:

— Капитан дока, вот что это было.

Я безмолвно уставился на него.

— Поймите меня правильно, — скуксился он, — Я не считаю капитана дока гоблином, водяным или подобной мурой. Также я не считаю его обманом зрения.

— Чем же вы его считаете? — спросил я.

— Я думаю, это человек — мне кажется, это ветвь человеческой расы, вот что я думаю. Позвольте рассказать кое-что: глубочайшая точка Атлантического океана имеет около пяти миль в глубину — и я полагаю, вам известно, что это место находится всего в четверти мили от наших берегов. Если не ошибаюсь, британское исследовательское судно «Галл», под капитаном Маротте, обнаружило и прозондировало это место. Так или иначе, оно есть, и я считаю, что эти тёмные глубины населены остатками последней расы подводных людей!

На сей сказочный вздор я не посчитал нужным отвечать.

— Не верьте, если хотите, — огрызнулся он, — Но вот что я знаю точно: капитан дока взял за привычку ошиваться в моей бухте, и ему приглянулась моя сиделка! Я этого не потерплю! Я прострелю ему череп при первой возможности! Плевать, человек ли он — от столь небывалого убийства я, пожалуй, не откажусь!

Я уставился на него неверящим взглядом, но старик уже распалился, и я решил оставить свои мысли при себе.

— Да, эта серая тварь с жабрами вовсю бурлит, скалится и фырчит подле моей сиделки — когда та прогуливается, отплывает на лодке, отдыхает на пляже! Ух! Как же меня это бесит! Я подобного не потерплю, слышите?!

— Да, — сказал я, — Я вас понимаю.

И перевернулся на другой бок, съёжившись от смеха.

За моей спиной хлопнула дверь спальни. Я успокоился и поднялся, чтобы закрыть окно, через которое задувал холодный континентальный ветер, донося солёные брызги до самой кровати.

Небесный свет, который иногда оставляют за собой звёзды перед рассветом, трепетно и пленительно осветил пляж и бухту. Я вслушался в течения под мягким рокотом волн, отчётливые как никогда. Затем, закрыв окно и взглянув в последний раз на прибой, я заметил человека, стоящего по лодыжки в воде, совершенно одного. Но... человека ли? Поскольку фигура вдруг кинулась по пляжу на четвереньках словно жук, подрагивая конечностями, будто усиками. Прежде чем я успел открыть окно, существо скрылось в волнах, и я, выглянув в сырое утро, увидел лишь плоскую поверхность прибоя — и услышал лишь бурление пены на мокром песке.

Глава 5

Мне понадобилась неделя, чтобы полностью организовать перевозку бескрылых гагарок — по воде, сначала до Порт-оф-Вейвс, затем на грузовой шхуне до Нью-Йорка, заказанной мной из Петит-Сент-Изоле.

Я соорудил клетку из прутьев ивы, в которой мои гагарки могли спокойно просидеть до прибытия в Бронксовский парк. Мои телеграммы профессору Фарраго были лаконичны. Первая просто сообщала «Победа!». Вторая объясняла, что помощь мне не требуется. А третья докладывала: «Шхуна нанята. В Нью-Йорке 1 июля. Пришлите грузовик в начало Блаф-стрит.»

Моё недельное пребывание у мистера Хальярда оказалось занимательным. Я вдоволь спорил с инвалидом, днями работал над клеткой для птиц, а при лунном свете искал напёрсток с медсестричкой. Иногда мы его даже находили.

Что касается так называемого капитана дока, то я замечал его с десяток раз, но всегда либо ночью, либо в отдалении у прибоя, так что, конечно же, от него не оставалось и следа, когда я прибегал с винтовкой.

Я уже почти уверился, что «капитан дока» — это обезумевший негр, забредший сюда бог знает откуда — возможно, потерпевший кораблекрушение и спятивший от мук. Но всё равно меня не радовала мысль, что это создание крутилось вокруг медсестрички.

Она, однако, продолжала считать капитана дока морским жителем; и искренне верила, что у него были жабры, как у рыбы, и мягкое, телесное отверстие в качестве рта, и что его глаза были блестящими, неподвижными и без век.

«Кроме того, — добавляла она, пожав плечами, — оно серого цвета, как дельфин, и блестящее, как резиновая скатерть в операционной.»

За день до моего отбытия c гагарками в парусной лодке до Порт-оф-Вейвс ко мне явился Хальярд и заявил о своём намерении присоединиться.

— Куда направляетесь? — спросил я.

— В Порт-оф-Вейвс, а потом в Нью-Йорк, — спокойно ответил он.

Я выразил скепсис, и нехватка радости в моём голосе задела чувства Хальярда.

— Пожалуй, если вам просто захотелось в морской круиз... — начал я.

— Не в круиз, а вас, — озлобленно прервал он, — Мне необходим огонь наших ежедневных споров. Никогда в жизни я не пререкался ни с кем так захватывающе; и так полезно для здоровья — я чувствую себя на сто процентов лучше, чем на прошлой неделе.

Я подумал было обидеться, но что-то в морщинистом лице инвалида тронуло меня. Кроме того, я прикипел ко вздорному старику.

— И чтобы никаких сентиментов! — сказал он, пришпилив меня взглядом, — Я не позволю никому жалеть меня, ясно?

— Извольте умерить свой тон со мной! — раздражённо ответил я, — Захочу и пожалею! — и мы снова затеяли спор к его вящему удовольствию.

На следующий вечер, к шести часам, я погрузил багаж Хальярда в парусную лодку и перетянул канатом вещицы медсестрички, поверх которых разместил коробку для шляп с птенчиками гагарок. Мы вдвоём затащили на борт клетку для птиц, хорошенько её закрепили, а затем накрыли гагарок скатертью и провели этих прямодушных, благородных птиц по тропинке к берегу, на маленькую пристань и по трапу в лодку. Вместе мы заперли дом под понукание Хальярда, катающегося по пляжу туда-сюда от нетерпения. В последний момент она забыла напёрсток. Но мы нашли его, хоть и не помню где.

— Давайте уже! — кричал Хальярд среди трепещущих шалей, — Где вас носит?

Он лишь фыркнул на наши оправдания, и мы закатили его на борт без особых церемоний.

— Что же вы меня толкаете как вагон! — воскликнул он, и я отправил его ловким движением прямо в кабину. Но ветер начал затихать, и у меня не было времени дискутировать с ним в тот момент.

Солнце уже закатывалось за ощетинившийся соснами кряж, когда парус захлопал и частично наполнился. Я отшвартовался и пошёл длинным галсом на ост-тень-зюйд, чтобы оставить риф по правому борту.

Мы пересекли мелководье под крики парящих у самых туч морских птиц. Перед нами разлетались турпаны, а подкрашенные солнцем силуэты чаек бросались в море, оставаясь кататься на волнах будто морская пена.

Вскоре мы уже плелись под парусом над великой океанской впадиной, пять миль в глубину, объектом самого глубинного зондирования в Атлантике. Присутствие больших высот и больших глубин, явных или незримых, всегда поражает человеческий разум — возможно, даже подавляет его. Мы затихли; солнечный отсвет на утёсах и пляже стал густо-багровым, а затем выцвел до тусклого фиолетового марева, остававшегося ещё долго после того, как исчез всякий розовый след в зените.

Мы продвигались медленно; временами, хотя парус выгибался от континентального бриза, мы почти что стояли на месте.

— Конечно же, мы не можем сесть на мель над глубочайшей точкой Атлантики. — предположила медсестричка.

— Едва ли, — ехидно откликнулся Хальярд, — разве что на спине кита.

— Что это за толчки? — заметил я, — Не наткнулись ли мы на бочку или бревно?

Стемнело настолько, что всматриваться не было смысла, так что я нагнулся за борт и поводил рукой в море.

Меня тут же задело что-то гладкое, будто спина проплывающей рыбины, и я отдёрнул руку обратно на румпель. В то же мгновение вода вокруг лодки зашипела, словно лопающиеся пузырьки шампанского в бокале.

— Да что с вами такое? — резко спросил Хальярд.

— Там всплыла рыба, — объяснил я, — Кажется, дельфин.

Медсестричка, вскривнув, обеими руками ухватилась за меня.

— Слышите? — прошептала она, — Бурлит!

— Кой чёрт тут бурлит? — рявкнул Хальярд. — Я не позволю при мне бурлить!

Тут я к собственному удивлению заметил, что судно полностью остановилось, несмотря на тугой парус и трепещущий вымпел на топе мачты. Что-то задёргало руль под водой, мотая и вырывая его, пока румпель не завыл и заскрипел у меня в руках. Дерево хрустнуло — теперь румпель болтался без дела. Лодка развернулась, кренясь под нарастающим ветром, и устремилась к берегу.

Именно тогда я, увернувшись от гика, увидел что-то на носу — что-то вынесенное на палубу шальной волной, что-то мокрое и трепыхающееся — человека с круглыми, застывшими, рыбьими глазами и мягкой серой кожей.

Но весь ужас существа заключался в паре жабер, ритмично открывавшихся и закрывавшихся, издававших хриплый, бурлящий звук — в двух сипящих, ярко-красных жабрах, топорщившихся, вздымавшихся и набухавших.

Застыв от удивления и отвращения, я лишь уставился на существо; я почувствовал, как зашевелились волосы на голове и лоб пошёл холодным потом.

— Капитан дока! — закричал Хальярд.

Капитан дока подобрался в скользкий комок, сидя без движения на носу корабля под мачтой; его глаза, лишённые век, фосфоресцировали, подобно глазам живой трески. Вскоре я почувствовал, что всерьёз задыхаюсь то ли от страха, то ли от мерзости, но то оказались лишь руки медсестрички, вцепившиеся в меня в порыве ужаса.

Всё имевшееся огнестрельное оружие было в багаже. Рука Хальярда потянулась назад к окованному багру, и я кинулся туда же. В следующий миг я сжимал орудие в руках и шагнул было вперёд, но лодку уже крутило по волнам в сторону берега, а капитан дока вдруг бросился ко мне, будто гигантская крыса. Спустя мгновение лодку перевернуло в прибое, рассыпая груз и пассажиров среди поросших водорослями валунов.

Придя в чувства, я обнаружил себя барахтающимся по колено на каменистом мелководье, с водой в глазах и лёгких, а у моих ног, похожий на выброшенного на сушу дельфина, капитан дока мутил дно, пытаясь повалить меня. Но его конечности казались мягкими и бескостными; у него не было ни ногтей, ни зубов, и он бултыхался, бился, шлёпал и плескался как рыба, а я обрушивал на него град ударов багром, звонких, как хлопки по футбольному мячу. И всё это время его жабры раздувались, пенились и бурлили, а его глаза без век смотрели в мои. Наконец я, пошатываясь и подташнивая, выбрался на берег, где медсестричка то заламывала руки, то теребила юбки в картинном волнении.

В море покачивался на волнах Хальярд, поддерживаемый своей инвалидной коляской, и пытался подгрести к берегу. Ничего абсурднее я в своей жизни не видел.

— Вы уже расправились с резиновоголовым?! — ревел он.

— Мне его не убить, — прохрипел я, — Всё равно что пытаться убить мяч.

— Проткнули бы тогда! — крикнул он, — Попадись он мне...

Его слова потонули в громогласном плеске — звуке биения больших, широких плавников, и я узрел гигантские силуэты двух бескрылых гагарок, а следом и их птенцов, грузно миновавшие меня и устремившиеся прямо в океан.

— Боже правый! — воскликнул я, — Только не это! — и впервые в жизни упал без чувств, весьма уместно к ногам медсестрички.

***

Вполне могу предположить, что вы усомнитесь в изложенном. Не важно — ничто не сравнится с горем человека, потерявшего двух бескрылых гагарок.

Что до Хальярда, его ничто не берёт — кроме вынужденного купания, которое даже пошло на пользу, судя его письмам с Юга, откуда он грозится отправиться в пеший тур по Швейцарии, если только я соглашусь присоединиться. Может, я и согласился бы, если бы не их свадьба с медсестричкой. Интересно, как бы... Впрочем, не станем предаваться досужим рассуждениям.

Про капитана дока — вы вправе верить, вправе не верить. Но если вам доведётся услышать о появлении где-либо бескрылых гагарок, будьте добры — накиньте им скатерть на голову и уведомьте дирекцию новых Зоологических садов в Бронксовском парке (Нью-Йорк). Награда за них — десять тысяч долларов.

Глава 6: Поход за дингу

Прежде чем продолжить, я обязан соблюсти банальную вежливость и уверить читателя насчёт моих намерений, каковые, бог свидетель, отнюдь не праздные.

Разделять факты и фантазии всегда было для меня трудностью, но теперь, когда меня удостоили чести служить секретарём Зоологических садов в Бронксовском парке, я остро осознаю, что если не брошу писать художественный вымысел — никто не поверит моим записям о научных фактах. Следовательно, отныне я обращаюсь сугубо к серьёзной и лишённой воображения публике; и скромно надеюсь, что не встречу неверия и сомнений, хоть и продолжаю писать в вольном стиле, в котором можно заподозрить праздность и от которого я уже лечусь курсом английской литературы в колледже Колумбии. Итак, пообещав избегать выдумок и ограничиться фактами, я наконец изложу вам то, что у меня есть рассказать о дингу, о мамонте — и кое-чём ещё.

Уже несколько недель ходили слухи, что профессор Фарраго, председатель Зоологического общества Бронксовского парка, планирует отойти от дел и согласиться на крайне денежную позицию менеджера цирка Барнума и Бейли. На тот момент он пребывал вместе с цирком в Лондоне и обещал телеграфировать своё решение уже к вечеру.

Я надеялся, что всё же он решит остаться с нами. Я был его секретарём и определённым фаворитом, так что без энтузиазма смотрел на перспективу другого профессора, который перетрясёт нашу милую сердцу и тщательно выстроенную рутину. Однако было очевидно, что попечители ожидали ухода профессора, судя по их затянувшемуся секретному совещанию, на котором обсуждались возможные кандидатуры на его величественное и старомодное кресло. Вся эта суета играла мне на нервах, ведь вряд ли мне ещё достался бы такой добрый и рассудительный руководитель, как профессор Леонидас Фарраго.

Тем июньским деньком я вышел из своего кабинета, располагавшегося в администрации Бронксовского парка, и пошёл подышать свежим воздухом по зелёной аллее. Однако вскоре жара погнала меня искать убежище в маленькой квадратной беседке, прятавшейся среди глициний и жимолости. Зайдя внутрь, я заметил троих уже сидевших там — пожилая дама маскулинного вида с короткой стрижкой, молодая леди рядом с ней и, поодаль, заросшего вида парень с книгой.

Пожилая дама на секунду показалась мне неуловимо знакомой, причём при не вполне приятных обстоятельствах, но она лишь бросила на меня холодный взгляд и более не проявляла внимания. Что касается девушки, та и вовсе ко мне не обернулась. Она была столь юной, с прелестными глазами, густыми шёлковыми волосами каштанового цвета и гладкой кожей, свежей как роза после дождя.

С робостью, свойственной одиноким холостякам от науки, я тихо опустился рядом с диковатым молодым человеком, хотя рядом с юной леди места было больше. «Какой-то гуляка с бульварным романом», подумал я, бросив на него взгляд, а затем на заглавие его книги. Услышав меня, он обернулся, и это движение позволило мне рассмотреть страницу, которую тот тщательно штудировал. Книгой в его руках была знаменитая монография Дарвина о монодактилях.

Он заметил удивление на моём лице и беспокойно улыбнулся, перекинув короткую глиняную трубку в другой уголок рта.

— Думается, мистер, — заметил он, — эта книжица изрядно сложна для меня.

— Да, она довольно терминологична, — улыбнулся я в ответ.

— Да, — кивнул он с некоторым одобрением, — Но какова, а?

После некоторой паузы я спросил, не расскажет ли он, почему выбрал именно Дарвина для своего литературного досуга.

— Ну, — покладисто ответил собеседник, — Я ж пытаюсь разузнать о животных, но здесь, признаться, язык мне не по силам. Хотя бы вот, к примеру, — и он, пыхтя и морщась, по слогам прочитал «мо-но-дак-тиль».

— Монодактиль, — повторил я, — Это значит животное с одним пальцем на ноге.

Он поспешно перелистнул страницу.

— Вот оно, да? — спросил он.

Иллюстрация, в которую он ткнул пальцем, демонстрировала дарвинскую реконструкцию дингу по окаменелым костям, выставляющимся в Британском музее. Иллюстрация была весьма качественная, с дингу на переднем плане на фоне мамонта, пасущегося в отдалении и представленного ради масштаба.

— Да, — подтвердил я, — Это и есть дингу.

— Видал такую, — спокойно заметил мой собеседник.

Я лишь улыбнулся и объяснил, что дингу вымерли уже много тысяч лет как.

— Ладно, как скажете, — ответил он, не утратив духа. Затем перевёл немытый палец на мамонта.

— И этих зверюг я тоже видал, — заявил он.

И вновь я объяснил ему его ошибку и предположил, что он видел просто слона.

— К дьяволу ваших слонов! — возмутился он, — Я уж знаю, что видел. И ту, которая дингу, я тоже видел.

Не желая продолжать бесполезный спор, я замолчал. Выждав, он вдруг развернулся ко мне и вынул трубку из угрюмого рта.

— А вы слыхали когда-нибудь о леднике Грейама?

— Конечно, — ошарашенно ответил я, — Это самый южный ледник в Британской Америке.

— Вот, — сказал он, — А о Гудзоновых горах слыхали?

— Да, — подтвердил я.

— А за ними — что? — с нажимом спросил он.

— Никто не знает, — ответил я, — Они считаются непроходимыми.

— А вот и нет, — настоял он, — Я за ними был.

— Неужели, — его россказни начали утомлять.

— Уже ли, уже ли, — мрачно повторил он. Затем принялся листать страницы книги, пока не обнаружил искомое, — Мистер, — сказал он, — прочитайте-ка это вслух.

Указанный параграф начинал знаменитую главу:

«Вымер ли мамонт? Вымерла ли дингу? Вероятно. И всё же аборигены Британской Америки утверждают обратное. Скорее всего, и мамонт, и дингу вымерли; но пока экспедиции не достигли и не изучили не только неизведанные части Аляски, но и равнину, скрытую за ледником Грейама и Гудзоновыми горами, нельзя с абсолютной уверенностью объявить о полном вымирании ни мамонта, ни дингу.»

Когда я закончил разборчиво, собеседника ради, зачитывать параграф, он хлопнул себя по колену и энергично закивал:

— То-то, мистер, — сказал он, — Башковитый мужик это написал, попомните моё слово, — затем мой собеседник потребовал доказательств, как я могу быть уверен, что он не бывал за ледником Грейама.

Я объяснил.

— Чушь! — ответил он, — До той равнины ведёт тракт миль пять в ширину. Мистер, я-то в Нью-Йорке недавно, прибыл по морю неделю назад на «Северной красотке», китобое. Я как раз был у Гудзонового кряжа, когда ледник бабахнул...

— Что?! — воскликнул я.

— А вы не знали? — спросил он, — Ну, может, газеты не написали, но уж он бабахнул — треснул от землетрясения и извержения разом. И, мистер, до чего жутко то было. Я пустился прочь!

— Хотите сказать, земные толчки раскололи ледник Грейама? — переспросил я.

— Толчки? Да, и толкало, и пихалось, — угрюмо продолжил он, — На моих глазах всё кануло в бездну. И скажу, мистер, мне бы теперь только гнёздышко и жену, больше ничего не надо.

Я лишь тупо на него уставился.

— Раньше, — поделился он, — я добывал меха для пройдох в Гудзонском заливе, что твоя хаски, но что я увидел после тех толчков-пихов — что я увидел за Гудзоновыми горами — теперь уж никак не тянет меня к жизни на прериях, вот что я скажу. Хоть трусом называйте, а этому трусу хватило.

После долгого молчания я снова взял его книгу и указал на мамонта.

— Какого он цвета? — спросил я.

— Эдакого рыже-бурого, — сразу ответил он, — и косматый.

Ошарашенный, я перевёл палец на дингу.

— Одно копытце, — быстро сказал он, — Прыткая и издаёт звук что колокольчик.

Крайне взволнованный, я положил руку ему на плечо.

— Моё общество заплатит вам тысячу долларов, — пообещал я, — если вы проведёте меня к Гудзоновой равнине и покажете мамонта или дингу!

Он спокойно выдержал мой взгляд.

— Мистер, — ответил он с расстановкой, — А может, у вас для меня и мильён найдётся?

— Нет, — подозрительно сказал я.

— Тут ведь, — он продолжил, — и мильёна не хватит. Нет, гнёдышко и жена, больше ничего.

Он забрал книгу и встал. Тщетно я пытался выспросить его имя и адрес; тщетно умолял его отобедать у меня в качестве почётного гостя.

— Нет, — отрезал он и поковылял по аллее.

Но я не собирался просто так его упускать. Я поднялся и решительно пошёл следом. Оставаться незамеченным было просто. Он ковылял, потягивая трубку, и я за ним.

Становилось темновато, хоть солнце всё ещё подкрашивало верхушки клёнов. Опасаясь потерять направление в опускающемся сумраке, я подошёл и положил руку на его холщёвый рукав.

— Слуште, — воскликнул он, развернувшись, — Хватит ходить за мной. Сказал же, ни за какие гроши ноги моей не будет в тех горах! — и прежде чем я смог возразить, он вдруг сорвал со своей головы шапку и указал пальцем на макушку. Его волосы были белые как снег.

— Вот что делается от гуляний по вашим клятым горам, — вскричал он, — Там такое, чего ни одному христианину не стоит видеть. Руки прочь от меня, а то врежу.

Он заковылял дальше, покачивая сжатыми кулаками. Спустя мгновение я сцепил зубы и последовал за ним, нагнав его у выхода из парка. В ответ на мой оклик он развернулся, рыча, но я схватил его за горло и с размаху прижал к парковой стене.

— Послушай меня, бесценный ты невежа, — сказал я, — Я живу в том большом каменном доме и дам тебе тысячу долларов, если проведёшь меня за ледник Грейама. Подумай хорошенько на свежую голову и приходи. Если тебя не будет к завтрашнему полудню, я отправлюсь к Грейамскому леднику сам.

Всё это время он пытался врезать мне ногой, но я умудрялся уходить от ударов, а договорив — толкнул его с такой силой, что едва не свернул несчастному позвоночник. Чудом сохраняя равновесие, он попятился по тротуару и, едва придя в себя, разразился ошеломляющим словарным запасом, подкрепляя речь энергичными жестами. Тем не менее, приближаться он не решался.

Убедившись, что ситуация исчерпана, я направился обратно в парк и почти сразу увидел не кого иного как пожилую строгую женщину, встреченную в квадратной беседке. Я застал её крадущейся на цыпочках. С ней была юная дама, залитая румянцем как утренняя роза.

Я сразу догадался, что они пошли за мной, и в эту же секунду узнал строгую даму. Через злость я всё же вежливо поднял шляпу и поприветствовал её, а она, видимо, вне себя от того, что её застукали, лишь смерила меня холодным взглядом. Девушка минула меня, отвернувшись, но даже в полумраке я различил пунцовый кончик её милого ушка.

Не задерживаясь, я добрался до здания администрации и перехватил уходящего профессора Лесарда, из департамента рептилий.

— Не уходи, — резко остановил его я, — У меня большие новости.

— А у меня билеты в театр, — ответил он, — На отличную постановку — «Адам и Ева». Там и змея есть. Мой профиль.

— Что поделать, — сказал я и изложил кратко случай в беседке.

— Но это ещё не всё, — продолжил я на повышенных тонах, — Те женщины, оказывается, последовали за мной, и знаешь, кем оказалась одна из них? Профессором Смаул из Бернардского колледжа. Готов поставить все свои туфли разом, что не далее чем через неделю она отправится к леднику Грейама сама. Вот же я дурак! — я схватился за голову, — Совершенно не узнал её, пока не увидел крадущейся и навострившей уши. Она знает о леднике, слышала каждое слово этого наивного дуралея, и отправится туда хотя бы в пику мне.

Профессор Лесард выглядел обеспокоенным. Он тоже слышал, что мисс Смаул, профессор естествознания в Бернардском колледже, давно метила на пост в зоосаде Бронксовского парка. Поговаривали, что у неё даже был шанс занять место профессора Фарраго, но это уж наверняка в шутку. Тем не менее, она часто наведывалась в зоосад, досаждая смотрителям своей привычкой тыкать в животных зонтиком. Однажды она послала нам весточку, что собирается войти в вольер тигров, чтобы провести над ними эксперимент в сфере гипноза. Профессора Фарраго тогда не было, но я взялся ответить, что опасаюсь за её безопасность в присутствии тигров. Увы, бедный мальчуган, которого я подрядил доставить сообщение, передал ей, что я опасаюсь за безопасность тигров в её присутствии. Этот досадный инцидент чуть не стоил мне работы.

— Я убеждён, — сказал я профессору Лесарду, — что мисс Смаул вполне способна злоупотребить подслушанными сведениями и отправиться в земли, которые, по всем законам чести, справедливости и первого притязания, принадлежат мне.

— Впрочем, — заметил Лесард со смешком, — где уверенность, что ты сам сможешь отправиться?

— Профессор Фарраго пошлёт меня, — заверил я.

— Профессор Фарраго ушёл в отставку, — сказал Лесард. Как гром с ясного неба!

— Боже правый! — выпалил я, — Что теперь с нами будет?

— Кто знает, — ответил он, — Попечители совещаются в Администрации о новом председателе. Он и решит, что с нами будет.

— Лесард, — прохрипел я, — Как ты считаешь, они ведь не могут выбрать мисс Смаул председателем?

Он косо на меня взглянул и откусил сигару.

— В каком же положении я тогда окажусь, — тревожно простонал я.

— Она выставит тебя вон за твою шуточку с тиграми, — ответил Лесард.

— Это не моя шуточка, — возразил я, задетый за живое, — Я же объяснил ей...

Он промолчал, а я лишь тупо уставился, с ужасом представляя, как следующим утром буду спрашивать разрешения у профессора Смаул.

— Слушай, Лесард, — нервно начал я, — Давай ты пойдёшь в Администрацию и спросишь для меня у попечителей разрешения на эту экспедицию. Сможешь?

Он сочувственно на меня взглянул. Моё желание заручиться поддержкой до назначения нового председателя было вполне понятно — особенно учитывая, что этим председателем могла оказаться мисс Смаул.

— А ведь и правда, — решил он, — Ледник Грейама будет для тебя лучшим убежищем, если председателем выберут Укротительницу Тигров, — и он двинулся через парк, попыхивая сигарой.

Я присел на ступеньке в ожидании, отнюдь не радостный перспективам. А вероятность, что мисс Смаул на корню задавит моё предприятие, и вовсе сводила с ума.

«Если её выберут, — думал я, — мне останется только уйти в отставку, лишь бы избежать стыда увольнения. И почему я не позволил ей загипнотизировать тигров!»

Преступные мысли наполнили мою голову. Недолго мисс Смаул заведовать зоосадом — да и чем-либо вообще — если её продолжат манить тигры. А я как бы не услышу её криков о помощи.

От преступных замыслов меня пробудило возвращение профессора Лесарда: я подпрыгнул и всмотрелся в его озадаченный вид.

— Председатель выбран, — сказал он, — Но кто это — объявят только завтра.

— Ты считаешь, им может быть... — запнулся я.

— Не знаю. Но знаю вот что: новый председатель санкционировал экспедицию к леднику Грейама и поручил тебе выбрать ассистента и начать подготовку на четверых человек.

Объятый радостью, я схватил его за руку и воскликнул голосом, ослабевшим от наплыва чувств:

— Ура! В этот раз старая драконша уйдёт ни с чем.

— Кстати, — заметил он, — А кем была другая драконша с ней этим вечером?

Взяв себя в руки, я описал её.

— А! — сказал профессор Лесард, — Это, должно быть, её ассистентка профессор Дороти Ван Твиллер! Самый прелестный синий чулок в городе.

После этой любопытной ремарки мы с коллегой перешли в мой офис. Он зафиксировал список принадлежностей под мою диктовку. Список включал полное походное снаряжение для меня и ещё троих мужчин.

— В том числе меня? — спросил Лесард с грустной улыбкой.

Прежде чем я успел ответить, дверь распахнулась и на пороге встала фигура, мнущая в руках шапку.

— Чего ещё? — рявкнул я, но моё сердце победно забилось.

Фигура зашаркала, а затем смущённо заговорила:

— Мистер, пожалуй что, с вами я готов вернуться к леднику Грейама. Меня зовут Билли Спайк, и Гудзоновы горы меня порядком пугают, но как-то так вышло, мистер, что когда вы меня придушили и отмутузили — тогда-то, мистер, я прикипел к вам.

Последовала минута абсолютного молчания. Затем он продолжил:

— Раз вы отправляетесь, стало быть, и я тоже, мистер.

— За тысячу долларов?

— За шиш, — проворчал он, — или за что скажете.

— Ладно, Билли, — быстро кивнул я, — Подойди тогда и посмотри эти винтовки и амуницию, годятся ли они нам.

Он медленно поднял на меня своё обветренное молодое лицо с диковатым взглядом. В его глазах читался вызов, но и благодарность.

— Тебя прирежут, — шепнул Лесард.

— Билли не даст, — весело ответил я.

Незадолго до полуночи, укладываясь в добром расположении духа, я услышал стук в дверь и принял телеграмму. При чтении меня пробил озноб, хотя термометр показывал 27 градусов.

«Отбудьте немедленно к Гудзоновым горам через залив Уеллмен (Лабрадор), где вы будете ждать дальнейших инструкций. Снаряжение для вас и одного ассистента включает следующее» [далее следовал список походных принадлежностей, научных приборов и других провизий] «Пароход „Пингвин“ отходит завтра в 5 утра. Будьте добры успеть на борт. Любое возражение против данного указа будет считаться заявлением по собственному желанию.

Сьюзан Смаул,

Председатель Бронксовского зоологического общества»

— Лесард! — закричал я, дрожа от гнева.

Он возник на пороге, благообразно одетый в пижаму, и пробежался ужасающимися глазами по записке.

— Что будешь делать — уволишься? — спросил он, весьма перепуганный.

— Делать?! — рявкнул я сквозь зубы, — Поеду — вот что я буду делать!

— Но... Но как ты успеешь и подготовиться, и попасть на пароход? — запнулся он.

Он меня не знал.

встречу неверия и сомнений, хоть и продолжаю писать в вольном стиле, в котором можно заподозрить праздность и от которого я уже лечусь курсом английской литературы в колледже Колумбии. Итак, пообещав избегать выдумок и ограничиться фактами, я наконец изложу вам то, что у меня есть рассказать о дингу, о мамонте - и кое-чём ещё.

Тем июньским деньком я вышел из своего кабинета, располагавшегося в администрации Бронксовского парка, и пошёл подышать свежим воздухом по зелёной аллее. Однако вскоре жара погнала меня искать убежище в маленькой квадратной беседке, прятавшейся среди глициний и жимолости. Зайдя внутрь, я заметил троих уже сидевших там - пожилая дама маскулинного вида с короткой стрижкой, молодая леди рядом с ней и, поодаль, заросшего вида парень с книгой.

С робостью, свойственной одиноким холостякам от науки, я тихо опустился рядом с диковатым молодым человеком, хотя рядом с юной леди места было больше. "Какой-то гуляка с бульварным романом", подумал я, бросив на него взгляд, а затем на заглавие его книги. Услышав меня, он обернулся, и это движение позволило мне рассмотреть страницу, которую тот тщательно штудировал. Книгой в его руках была знаменитая монография Дарвина о монодактилях.

- Думается, мистер, - заметил он, - эта книжица изрядно сложна для меня.

- Да, она довольно терминологична, - улыбнулся я в ответ.

- Да, - кивнул он с некоторым одобрением, - Но какова, а?

- Ну, - покладисто ответил собеседник, - Я ж пытаюсь разузнать о животных, но здесь, признаться, язык мне не по силам. Хотя бы вот, к примеру, - и он, пыхтя и морщась, по слогам прочитал "мо-но-дак-тиль".

- Монодактиль, - повторил я, - Это значит животное с одним пальцем на ноге.

Он поспешно перелистнул страницу.

- Вот оно, да? - спросил он.

- Да, - подтвердил я, - Это и есть дингу.

- Видал такую, - спокойно заметил мой собеседник.

Я лишь улыбнулся и объяснил, что дингу вымерли уже много тысяч лет как.

- Ладно, как скажете, - ответил он, не утратив духа. Затем перевёл немытый палец на мамонта.

- И этих зверюг я тоже видал, - заявил он.

И вновь я объяснил ему его ошибку и предположил, что он видел просто слона.

- К дьяволу ваших слонов! - возмутился он, - Я уж знаю, что видел. И ту, которая дингу, я тоже видел.

- А вы слыхали когда-нибудь о леднике Грейама?

- Конечно, - ошарашенно ответил я, - Это самый южный ледник в Британской Америке.

- Вот, - сказал он, - А о Гудзоновых горах слыхали?

- Да, - подтвердил я.

- А за ними - что? - с нажимом спросил он.

- Никто не знает, - ответил я, - Они считаются непроходимыми.

- А вот и нет, - настоял он, - Я за ними был.

- Неужели, - его россказни начали утомлять.

- Уже ли, уже ли, - мрачно повторил он. Затем принялся листать страницы книги, пока не обнаружил искомое, - Мистер, - сказал он, - прочитайте-ка это вслух.

Указанный параграф начинал знаменитую главу:

"Вымер ли мамонт? Вымерла ли дингу? Вероятно. И всё же аборигены Британской Америки утверждают обратное. Скорее всего, и мамонт, и дингу вымерли; но пока экспедиции не достигли и не изучили не только неизведанные части Аляски, но и равнину, скрытую за ледником Грейама и Гудзоновыми горами, нельзя с абсолютной уверенностью объявить о полном вымирании ни мамонта, ни дингу.”

- То-то, мистер, - сказал он, - Башковитый мужик это написал, попомните моё слово, - затем мой собеседник потребовал доказательств, как я могу быть уверен, что он не бывал за ледником Грейама.

Я объяснил.

- Чушь! - ответил он, - До той равнины ведёт тракт миль пять в ширину. Мистер, я-то в Нью-Йорке недавно, прибыл по морю неделю назад на "Северной красотке", китобое. Я как раз был у Гудзонового кряжа, когда ледник бабахнул...

- Что?! - воскликнул я.

- А вы не знали? - спросил он, - Ну, может, газеты не написали, но уж он бабахнул - треснул от землетрясения и извержения разом. И, мистер, до чего жутко то было. Я пустился прочь!

- Хотите сказать, земные толчки раскололи ледник Грейама? - переспросил я.

- Толчки? Да, и толкало, и пихалось, - угрюмо продолжил он, - На моих глазах всё кануло в бездну. И скажу, мистер, мне бы теперь только гнёздышко и жену, больше ничего не надо.

Я лишь тупо на него уставился.

- Раньше, - поделился он, - я добывал меха для пройдох в Гудзонском заливе, что твоя хаски, но что я увидел после тех толчков-пихов - что я увидел за Гудзоновыми горами - теперь уж никак не тянет меня к жизни на прериях, вот что я скажу. Хоть трусом называйте, а этому трусу хватило.

После долгого молчания я снова взял его книгу и указал на мамонта.

- Какого он цвета? - спросил я.

- Эдакого рыже-бурого, - сразу ответил он, - и косматый.

Ошарашенный, я перевёл палец на дингу.

- Одно копытце, - быстро сказал он, - Прыткая и издаёт звук что колокольчик.

Крайне взволнованный, я положил руку ему на плечо.

- Моё общество заплатит вам тысячу долларов, - пообещал я, - если вы проведёте меня к Гудзоновой равнине и покажете мамонта или дингу!

Он спокойно выдержал мой взгляд.

- Мистер, - ответил он с расстановкой, - А может, у вас для меня и мильён найдётся?

- Нет, - подозрительно сказал я.

- Тут ведь, - он продолжил, - и мильёна не хватит. Нет, гнёдышко и жена, больше ничего.

- Нет, - отрезал он и поковылял по аллее.

- Слуште, - воскликнул он, развернувшись, - Хватит ходить за мной. Сказал же, ни за какие гроши ноги моей не будет в тех горах! - и прежде чем я смог возразить, он вдруг сорвал со своей головы шапку и указал пальцем на макушку. Его волосы были белые как снег.

- Вот что делается от гуляний по вашим клятым горам, - вскричал он, - Там такое, чего ни одному христианину не стоит видеть. Руки прочь от меня, а то врежу.

- Послушай меня, бесценный ты невежа, - сказал я, - Я живу в том большом каменном доме и дам тебе тысячу долларов, если проведёшь меня за ледник Грейама. Подумай хорошенько на свежую голову и приходи. Если тебя не будет к завтрашнему полудню, я отправлюсь к Грейамскому леднику сам.

Всё это время он пытался врезать мне ногой, но я умудрялся уходить от ударов, а договорив - толкнул его с такой силой, что едва не свернул несчастному позвоночник. Чудом сохраняя равновесие, он попятился по тротуару и, едва придя в себя, разразился ошеломляющим словарным запасом, подкрепляя речь энергичными жестами. Тем не менее, приближаться он не решался.

- Не уходи, - резко остановил его я, - У меня большие новости.

- А у меня билеты в театр, - ответил он, - На отличную постановку - "Адам и Ева". Там и змея есть. Мой профиль.

- Что поделать, - сказал я и изложил кратко случай в беседке.

- Но это ещё не всё, - продолжил я на повышенных тонах, - Те женщины, оказывается, последовали за мной, и знаешь, кем оказалась одна из них? Профессором Смаул из Бернардского колледжа. Готов поставить все свои туфли разом, что не далее чем через неделю она отправится к леднику Грейама сама. Вот же я дурак! - я схватился за голову, - Совершенно не узнал её, пока не увидел крадущейся и навострившей уши. Она знает о леднике, слышала каждое слово этого наивного дуралея, и отправится туда хотя бы в пику мне.

- Я убеждён, - сказал я профессору Лесарду, - что мисс Смаул вполне способна злоупотребить подслушанными сведениями и отправиться в земли, которые, по всем законам чести, справедливости и первого притязания, принадлежат мне.

- Впрочем, - заметил Лесард со смешком, - где уверенность, что ты сам сможешь отправиться?

- Профессор Фарраго пошлёт меня, - заверил я.

- Профессор Фарраго ушёл в отставку, - сказал Лесард. Как гром с ясного неба!

- Боже правый! - выпалил я, - Что теперь с нами будет?

- Кто знает, - ответил он, - Попечители совещаются в Администрации о новом председателе. Он и решит, что с нами будет.

- Лесард, - прохрипел я, - Как ты считаешь, они ведь не могут выбрать мисс Смаул председателем?

Он косо на меня взглянул и откусил сигару.

- В каком же положении я тогда окажусь, - тревожно простонал я.

- Она выставит тебя вон за твою шуточку с тиграми, - ответил Лесард.

- Это не моя шуточка, - возразил я, задетый за живое, - Я же объяснил ей...

- Слушай, Лесард, - нервно начал я, - Давай ты пойдёшь в Администрацию и спросишь для меня у попечителей разрешения на эту экспедицию. Сможешь?

Он сочувственно на меня взглянул. Моё желание заручиться поддержкой до назначения нового председателя было вполне понятно - особенно учитывая, что этим председателем могла оказаться мисс Смаул.

- А ведь и правда, - решил он, - Ледник Грейама будет для тебя лучшим убежищем, если председателем выберут Укротительницу Тигров, - и он двинулся через парк, попыхивая сигарой.

"Если её выберут, - думал я, - мне останется только уйти в отставку, лишь бы избежать стыда увольнения. И почему я не позволил ей загипнотизировать тигров!"

Преступные мысли наполнили мою голову. Недолго мисс Смаул заведовать зоосадом - да и чем-либо вообще - если её продолжат манить тигры. А я как бы не услышу её криков о помощи.

- Председатель выбран, - сказал он, - Но кто это - объявят только завтра.

- Ты считаешь, им может быть... - запнулся я.

- Не знаю. Но знаю вот что: новый председатель санкционировал экспедицию к леднику Грейама и поручил тебе выбрать ассистента и начать подготовку на четверых человек.

Объятый радостью, я схватил его за руку и воскликнул голосом, ослабевшим от наплыва чувств:

- Ура! В этот раз старая драконша уйдёт ни с чем.

- Кстати, - заметил он, - А кем была другая драконша с ней этим вечером?

Взяв себя в руки, я описал её.

- А! - сказал профессор Лесард, - Это, должно быть, её ассистентка профессор Дороти Ван Твиллер! Самый прелестный синий чулок в городе.

- В том числе меня? - спросил Лесард с грустной улыбкой.

Прежде чем я успел ответить, дверь распахнулась и на пороге встала фигура, мнущая в руках шапку.

- Чего ещё? - рявкнул я, но моё сердце победно забилось.

Фигура зашаркала, а затем смущённо заговорила:

- Мистер, пожалуй что, с вами я готов вернуться к леднику Грейама. Меня зовут Билли Спайк, и Гудзоновы горы меня порядком пугают, но как-то так вышло, мистер, что когда вы меня придушили и отмутузили - тогда-то, мистер, я прикипел к вам.

Последовала минута абсолютного молчания. Затем он продолжил:

- Раз вы отправляетесь, стало быть, и я тоже, мистер.

- За тысячу долларов?

- За шиш, - проворчал он, - или за что скажете.

- Ладно, Билли, - быстро кивнул я, - Подойди тогда и посмотри эти винтовки и амуницию, годятся ли они нам.

- Тебя прирежут, - шепнул Лесард.

- Билли не даст, - весело ответил я.

Отбудьте немедленно к Гудзоновым горам через залив Уеллмен (Лабрадор), где вы будете ждать дальнейших инструкций. Снаряжение для вас и одного ассистента включает следующее" [далее следовал список походных принадлежностей, научных приборов и других провизий] "Пароход "Пингвин" отходит завтра в 5 утра. Будьте добры успеть на борт. Любое возражение против данного указа будет считаться заявлением по собственному желанию.

Сьюзан Смаул,

Председатель Бронксовского зоологического общества

- Лесард! - закричал я, дрожа от гнева.

Он возник на пороге, благообразно одетый в пижаму, и пробежался ужасающимися глазами по записке.

- Что будешь делать - уволишься? - спросил он, весьма перепуганный.

- Делать?! - рявкнул я сквозь зубы, - Поеду - вот что я буду делать!

- Но... Но как ты успеешь и подготовиться, и попасть на пароход? - запнулся он.

Он меня не знал.

Глава 7

Таким образом одним погожим вечером в конце июня Уильям Спайк и я разбили лагерь в тени отвесной гранитной стенки под названием Гудзоновы горы, чтобы ждать там обещанных «дальнейших инструкций».

Путь выдался нелёгкий на пароходе к Антикости, оттуда на шхуне к заливу Уиджен, а затем по берегу на юг до русла реки Кейп-Клир и вверх по течению — к Порт-Порпойз. Там мы купили трёх вьючных мулов и отправились на север по Великому пушному тракту. На второй день марша мы миновали Форт-Бойз, последний оплот цивилизации, а на шестой день уже двигались на восток под нависающими гранитными скалами.

Вечером шестого дня после визита в Форт-Бойз мы разбили лагерь в последний раз перед отбытием в неизученную землю.

Она уже виднелась в бинокль, и пока Уильям разводил костёр, я забрался на валун, чтобы рассмотреть открывающийся пейзаж.

Ландшафт передо мной не казался ни удивительным, ни пугающим: справа обзор загораживала сплошная палисада гранита; слева палисада продолжалась — бесконечный барьер отвесных скал, увенчанный соснами и зонтиками болиголова. Но главная занимательная часть ландшафта зияла между ними — разрыв в каменной стене, сквозь который пролегала сухая равнина на многие мили шириной, гладкая и ровная, словно трасса.

Значение этого разрыва невозможно было преуменьшить; и, что немаловажно, он полностью соответствовал описанию Уильяма Спайка. И всё же я подозвал его, и он подошёл с топором наперевес, окутанный запахом костра.

— Ага, — подтвердил он, устроившись рядом со мной, — Ледник Грейама сидел в этой, значит, дыре, но что-то скрутило земные кишки и оно бабахнуло.

— Ты видел всё своими глазами, Уильям? — спросил я, вздохнув от зависти.

— Видел ли я? Видел ещё как! Шёл я с уловом чернобурки и выдры к Спаутинг-Спрингс, миль двадцать на запад. Вдруг гейзеры заворчали эдак угрожающе, и мимо на юг метнулся карибу во всю прыть. «Нехорошо это» — сказал себе я и дал вспять, по холмам. Тотчас же гейзеры рванули один за другим, и будто что-то обвалилось аж то самого Китая. Дальше плохо помню. Меня бросило на землю, но я не остался лежать, потому как земля забурлила что река, пошла бурунами, и небо стукнуло меня по макушке.

— А потом? — потребовал я, взволнованный каждым новым пересказом этой истории. С отбытия из Нью-Йорка я слышал его уже двадцать раз, но мне всё было мало.

— Потом, — продолжил Уильям, — весь мир бухнул что твой динамит, я очухался и припустил оттуда как ядрё...

— Ясно, ясно, — оборвал его я, поскольку мне уже поднадоела непристойная метафора, которой он всегда венчал изложение.

— А дальше, — спросил я, — ты прошёл через разрыв в горах?

— Ну да.

— И видел дингу и бурого зверя, похожего на мамонта?

— Ну да, — угрюмо повторил он.

— И видел ещё что-то? — я всегда задавал этот вопрос; меня занимал мрачный испуг в глазах Уильяма и его машинальный взгляд за спину, будто тот боялся, что увиденное всё ещё могло его преследовать.

Всего раз он дал ответ на мой вопрос — тогда он почти что зарычал на меня и прошипел: «Я увидел то, чего не стоит знать христианину».

Так что когда я повторил свой вопрос:

— И видел ещё что-то, Уильям? — он бросил мне недобрый, испуганный взгляд и поковылял кормить мулов. Лесть, просьбы, угрозы не брали его. Он так и не рассказал мне, что третье он видел за Гудзоновыми горами.

Пока Уильям пребывал в обществе мулов, я снова навострил бинокль и продолжил молча изучать широкий гладкий след, оставленный ледником Грейама после того, как некий взрыв испарил этот массив льда.

Сухая равнина змеилась вниз из неизведанной земли словно река, и я подумал тогда, как и думаю сейчас, что когда ледник испарился при взрыве, то пар вылился обратно на землю неслыханным ливнем и вымыл через свежепробитый разрыв в горах землю до коренной породы. Подтверждая эту теорию, к югу на мили виднелась насыпь, петляющая по ландшафту в направлении залива Уеллмен, однако поскольку раньше на этом месте пролегала конечная морена, наверняка убедиться в моей теории не представлялось возможным. С другой стороны горы преграждали мне обзор в неизученную землю дальше, чем на полмили. Всё, что мне виднелось отсюда, являло не более чем продолжение пути ледника, очищенное ливневыми осадками и гладкое, как надраенный пол.

Сидя здесь и слушая стук собственного упоённо бьющегося сердца, я взирал сквозь вечернюю зарю на тянущуюся, украшенную соснами стену гор с пробитым специально для меня распахнутым провалом! И думал обо всех первопроходцах и невоспетых героях — охотниках, индейцах и скромных натуралистах, быть может — пытавшихся взобраться по отвесному барьеру, но погибших или побеждённых этими извечными утёсами. Извечными? Нет! Ибо сам Извечный поразил скалу, и она раскололась в громогласной покорности.

В безветренном вечернем воздухе дым от нашего костра поднимался прямой, элегантной колонной, словно дым древних алтарей, возведённых задолго до того, как землю окропила первая кровь.

Ночной ветер взъерошил сосны; крохотный ручей журчал меж камней робким колокольчиком; ворчание слышалось в тишине лагеря. То Уильям понукал мулов. В сгущающемся сумраке я спустился с валуна, аккуратно выбирая путь среди камней.

Затем, внезапно, пока я замер в алом свете костра, из самых глубин неизученной земли, далеко из-за горной стены над тишью стал нарастать звук. Уильям услышал его и обернулся к горам. Звук затих до гула, который ощущался телом, но не ухом. Затем я снова почувствовал вибрацию нарастающего далёкого звучания, пока та не оформилась в звук мимолётный словно слово, затем затихающий в гул, затем в безмолвие.

Это был крик?

Я вопросительно обернулся на Уильяма. Тот лежал без чувств.

Я оттащил его к ручейку и окунул лицом в ледяную воду. Вскоре он взбодрился и сел.

На мой возмущённый вопрос он ответил:

— Не-а, зла я на вас не держу, но оставите меня в покое, пока меня удар не хватил.

— Так это звук тебя напугал? — спросил я.

— А-га, — отважно ответил он и поёжился.

— Это звук мамонта? — взволнованно продолжил я, — Говори, Уильям, или я протащу тебя по лужайке и врежу промеж рёбер!

Он ответил, что это был не мамонт и не дингу, а также самым настойчивым образом попросил уважить его личное пространство, что я соблаговолил сделать, ибо не мог больше вымучить из него ни единого слова.

Я плохо спал той ночью, не в силах вынести близость неизведанной земли. Но хоть я часами лежал в сознании, всё же я не услышал ничего кроме журчания ручейка среди камней и ржанки, выкликающей откуда-то с невидимого пруда. На рассвете я подстрелил куропатку, забредшую в лагерь, и выстрел разнёсся в горах оглушительным эхом.

Уильям, угрюмый и заспанный, ощипал дичь, и мы пожарили её на завтрак.

Ни он, ни я не упомянули звук, который слышали прошлым вечером; он вскипятил воду и помыл посуду, а я рыскал по камням в поисках куропаток. Подустав, я вернулся к мулам и Уильяму и присел покурить.

— Думается мне, — начал я, — что указ «ожидать дальнейших инструкций» сумасброден. Как именно мы здесь должны получить «дальнейшие инструкции»?

Уильям тоже не знал.

— А может так быть, — встрепенулся я с ужасом и отвращением, — что мисс Смаул предполагает здесь, в Гудзоновых горах, летний домик с ежедневной корреспонденцией?

Уильям согласился, что, возможно, она что-то вроде того и предполагает.

Меня безмерно раздражало находиться на са́мом краю неизученной земли — при этом в узде безрассудных приказов непорочной девы по имени Смаул. Тем не менее, мой пост зависел от каприза этой непорочной девы, и хотя я ворчал, кипел и зыркал в бинокль на горы, я понимал, что не в силах сдвинуться ни на шаг без разрешения мисс Смаул. Временами абсурд моего положения казался невыносимым, и я часто уходил один и предавался фантазиям, как стреляю в дичь, а случайно попадаю в мисс Смаул. В такие минуты в своём воображении я был свободен пуститься в незнакомую землю, и я устраивался поудобнее, чтобы помечтать о первом подстреленном мамонте.

Время тянулось как патока; напряжение росло с каждым днём. Я стрелял куропаток и удил палию. Уильям рубил дрова, увещевал мулов и плохо готовил.

— Слушай, — сказал я как-то утром, — Мы стоим лагерем всего неделю, но я не вытерплю больше ни минуты твоей стряпни!

Уильям, домывая сотейник, взглянул на меня и едко предложил перенять кухонную обязанность. Но я умел только варить яйца, а яиц не имелось на сотни миль вокруг.

Чтобы как-то избавиться от послевкусия завтрака, я взобрался на любимый валун и присел покурить. Но тотчас вскочил, радостно жестикулируя и подзывая Уильяма.

— А вот наконец идут наши «дальнейшие инструкции»! — прокричал я, указывая на юг, где две точки едва заметно двигались в нашем направлении.

— Двое на мулах, — сказал Уильям совершенно безрадостно.

— Это, должно быть, курьеры! — воскликнул я в искреннем восторге, — Троекратное ура северному тракту, Уильям, и к чёрту мисс... да что нам до неё теперь, — добавил я.

— Там верхом на этих мулах, — заметил Уильям, — женщины.

Я секунды две на него таращился, затем хотел было отвесить подзатыльник, но он привычно увернулся и повторил наблюдение:

— Ага, вон там — женщины — две, значит, дамы на тех двух мулах.

— Тащи бинокль, — хрипло приказал я, — Тащи скорее, Уильям, пока я тебе шею не свернул!

Подгоняемый моим сдерживаемым гневом, он поспешил к лагерю и вернулся с биноклем. Я затаил дыхание, уверенной рукой навёл фокус и заглянул в окуляры.

Скажу, что из всех неожиданных зрелищ, которые судьба могла ещё уготовать мне в будущем, я полагаю — нет, знаю — что ни одно не будет настолько прискорбным, как увиденное в тот бинокль. Ведь на тех едва различимых мулах ехали две женщины, и первой — мисс Смаул!

На голове у неё был пробковый шлем, на котором развевалась зелёная вуаль. В остальном она была одета в твид; временами она подгоняла своего мула тяжёлым зонтиком.

Пресыщенный этим удручающим видом, я сел на камень, собираясь разрыдаться.

— Я же говорил, — вставил Уильям, но у меня не хватило духа, чтобы замахнуться на него.

Когда процессия въехала в лагерь, я уже пришёл в себя и приготовился встречать улыбкой любые новости. Я вышел навстречу, держа шапку в руке, и Уильям, съёжившись, последовал за мной.

— Добро пожаловать! — сказал я, старательно изображая радость, — Добро пожаловать, профессор Смаул, в Гудзоновы горы!

— Будьте добры, отведите моего мула, — сказала она, спешившись на матушку-землю.

— Уильям, — сказал я, исполненный достоинства, — Отведи мула дамы.

Мисс Смаул наградила меня каменным взглядом, а затем направилась прямо к костру, где на углях томился котелок с дичью. Я увидел, как она нагибается, чтобы понюхать, но больше мне это было неинтересно. Я подошёл ко второй путешественнице, готовый быть вежливым до последнего.

Скажу со всей ясностью, что никогда ещё ни Уильям Спайк, ни я не лицезрели столько женственной красоты в одном человеческом существе верхом на муле. Она была облачена в изящный шотландский охотничий костюм, но ничуть не казалась мужланкой, и даже то, как она оседлала мула, только подчёркивало её прелестную женственность.

Я припоминал, что профессор Лесард сказал о синих чулках — но чулки мисс Дороти Ван Твиллер были серыми, подвёрнутыми сверху, и исчезали в холщёвых гамашах, пристёгнутых к её элегантным походным ботинкам.

— Добро пожаловать! — сказал я, сдерживая порывы радушия, — Добро пожаловать, профессор Ван Твиллер, в Гудзоновы горы.

— Спасибо, — ответила она, благосклонно принимая мою помощь, — Как я рада снова встретить живого человека.

Я бросил взгляд на мисс Смаул. Она ела птичий бульон, но в целом всё-таки напоминала человека.

— Мне бы помыть руки, — попросила профессор Ван Твиллер, стягивая кожаные перчатки со своих тонких ручек.

Я принёс полотенце и мыло и проводил её до ручейка.

Она позвала профессора Смаул своим звенящим голосом; профессор Смаул отказалась своим квохчащим голосом.

— Она просто очень проголодалась! — объяснила мисс Ван Твиллер, — Я так рада, что мы наконец добрались — путешествие было ужасным. Видите ли, ни одна из нас не умеет готовить.

Я задумался, придётся ли им по вкусу стряпня Уильяма, но промолчал и удалился, оставляя ручеёк отражать самое прелестное лицо, когда-либо касавшееся воды.

Глава 8

Пополудни наша экспедиция двинулась вперёд двумя процессиями. Первая процессия состояла из меня и мулов; вторую вела профессор Смаул, за которой шла профессор Ван Твиллер с крохотным ружьём. Уильям, загруженный туалетными принадлежностями дам, крался следом. Именно крался; по-другому было не назвать.

— А вы, значит, гид? — заметила профессор Смаул, когда Уильям, сняв шляпу, впервые подошёл к ней с искренним советом. — Леса кишат гидами-самоучками. Несите лучше саквояжи, экспедицию поведу я.

Предупреждённый казусом с Уильямом, я предпочёл общаться исключительно с мулами. Однако профессор Смаул не сводила с меня глаз, явно что-то затевая.

Мои опасения сбылись в тот момент, когда я во главе пяти мулов вступил на горный перевал, наполняясь почти что пророческим предвосхищением. Только я занёс ногу через воображаемую границу, отделявшую наш мир от неизведанной земли, как профессор Смаул окликнула меня, и я застыл, ожидая её приближения.

— Как руководитель данной экспедиции, — сказала она, чуть запыхавшись, — я желаю быть первым живым человеком, чья нога ступила за ледник Грейама. Будьте добры посторониться.

— Мадам, — сказал я, оцепенев от разочарования, — мой гид, Уильям Спайк, год назад уже бывал на новой земле.

— Лишь по его словам, — едко возразила профессор Смаул.

— Как угодно, — ответил я, — Но едва ли великодушно задерживать того, чья глупость подсказала вам путь к неизведанной земле.

— То есть вас? — спросила она, смеряя меня каменным взглядом.

— Меня, — твёрдо ответил я.

Её маленькие, холодные глаза ещё больше похолоднели, и она сжала зонтик с такой силой, что затрещали спицы.

— Молодой человек, — процедила она, — если бы я могла, то избавилась бы от вас в день своего назначения. Но профессор Фарраго отказался уходить, пока ваше место не будет гарантировано, при условии вашей честной службы, конечно. Откровенно говоря, вы мне не нравитесь, и я считаю ваши взгляды на науку абсурдными, и при первой возможности я с радостью потребую вашего увольнения. Так что будьте добры, соберите мулов и следуйте за мной.

Безмерно пристыженный, я собрал мулов и последовал за своим председателем в загадочную страну за Гудзоновыми горами — я, жаждавший вести, вынужденный следовать в хвосте, понукая мулов.

Поначалу путь протекал однообразно, но вскоре мы взошли на гряду, с которой были видны дикие просторы, куда, не считая ног Уильяма Спайка, ещё не ступала нога человека.

Что касается меня, объятого предвкушением, то я забыл о досаде, забыл о причинённой обиде, забыл о своих мулах.

— Эксельсиор! — кричал я, снуя вверх-вниз по холму, пленённый беспорядочным восторгом при виде лесов, гор и долин, испещрённых озерцами.

— Эксельсиор! — повторил восторженный голос рядом со мной, и профессор Ван Твиллер запрыгнула на гряду подле меня, со взором, сияющим, как звёзды.

В исступлении, вдохновлённом чарующей красотой пейзажа, мы взялись за руки и забегали по травянистой гряде.

— Довольно, — холодно сказала профессор Смаул, пока мы носились вокруг неё как два ошалелых котёнка. Её строгий голос развеял наваждение; я отпустил ладонь профессора Ван Твиллер и сел на валун, наполняясь злостью.

Во второй половине дня мы сделали привал около озерца в самом сердце новой земли, на берегу, покрытом лиловым и алым цветом монарды, среди которого вальяжно вышагивали дикуши почти что у наших ног. Здесь же мы натянули палатки. Пополуденное солнце отбрасывало косые лучи света сквозь лапы сосен; озеро искрилось; заросли золотистого папоротника заполняли ароматом лесную тишь, нарушаемую лишь мимолётной песней токующих дикуш.

Профессор Смаул объелась и удалилась в свою палатку покоиться до темноты. Уильям погнал разгруженных мулов к межине, полной душистых летних трав; я же сел около профессора Ван Твиллер.

Природа заряжена. Под влиянием её энергии человеческие создания обретают полярность, неодолимо притягиваясь или отталкиваясь.

— Что-то в воздухе, — сказала профессор Ван Твиллер, — Я вдыхаю его и чувствую безмерную симпатию ко всему человеческому роду.

Она откинулась на ствол сосны, отрешённо улыбаясь и закинув ногу за ногу.

Я не отличаюсь решимостью и обычно робею в присутствии дамы. Поэтому я сам удивился, услышав свой голос, вступающий в беззаботную беседу, отвечающий на её милые эпиграммы собственными, преодолевающий пограничье шуток и бесстрашно уносящий себя и её через тонкую грань, за которой лежит территория откровенного флирта.

Она явно была настроена праздно. Всю строгость и сдержанность двадцати двух лет она оставила в цивилизации и теперь, поведя своими юными плечами, сбросила груз умеренности, достоинства и ответственности, дав ему плюхнуться на землю.

— В марте даже зайцы дичают, — всерьёз сказала она, — Я знаю, что вы хотите флиртовать со мной — и пускай. В конце концов, чем ещё здесь заниматься?

— Полагаю, — тихо проговорил я, — мне следует утащить вас за дерево и поцеловать!

Такая перспектива не оттолкнула её, так что я начал осматриваться с тем хищным, но всё же кротким опасением, свойственным юношам, ещё не освоившим это искусство. Прежде чем я успел убедиться, что ни Уильям, ни мулы за нами не смотрят, профессор Ван Твиллер поднялась на ноги и отступила на шаг.

— Давайте поставим ловушку на дингу! — сказала она, — Вы не против?

Я неуверенно задержал взгляд на вековом дереве.

— Давайте же, — сказала она, — Я покажу, как надо.

И с этим мы ушли в лес, она во главе, и её килт развевался в золотистом сумраке.

Я бы не знал, с какого конца подступиться к ловле дингу, но профессор Ван Твиллер уверила, сославшись на Дарвина, что когда-то дингу питались свежими еловыми иголками.

Так что мы собрали корзинку свежих иголок, свалили их на берегу ручейка и построили вокруг этой приманки стенку, в фут высотой. Я выложил крышу из болиголова, а затем тщательно сплёл и приладил створку поверх входа, подперев её упругими ветками.

— Дингу, знаете ли, предположительно ведёт водный образ жизни, — сказала профессор Ван Твиллер, присаживаясь около ловушки.

Я взял её ладонь и поблагодарил за информацию.

— Несомненно, — продолжила она, — вечером дингу выйдет на берег, чтобы полакомиться свежими иголками. Тут-то она и попадётся.

— Именно! — искренне подхватил я и ласково сжал её пальцы.

Она немного отвернулась от меня; не помню, что она сказала и сказала ли что-то. Небольшой румянец залил её щёку. Затем она сказала:

— Не делайте так.

В лагерь мы вернулись довольно поздно. Задолго до того, как показались две палатки, мы услышали низкий голос, рявкающий наши имена. То была профессор Смаул — она накинулась на Дороти и бесцеремонно утащила её в палатку.

— Что касается вас, — сказала она сухим голосом, — объяснитесь немедленно или предоставьте мне заявление по собственному.

Однако я, должно быть, сиюминутно показался достаточно пристыженным. Я лишь улыбнулся своему разъярённому председателю и удалился в свою палатку шагом с определённой припрыжкой.

— Билли, — сказал я Уильяму Спайку, угрюмо глядящему на меня из недр палатки, — Завтра я подстрелю мамонта, так что, будь добр, почисть моё слоновье ружьё, а для бивней захвати топор.

Перед отбоем профессор Смаул едко обругала ужин, но ни Дороти, ни я не знали, как сделать лучше, так что она отомстила нам, съев всё на столе и удалившись на боковую с Дороти в охапке.

Мне не спалось; москиты залетали без приглашения; а профессору Смаул приснилось, будто она стая волков, и она заскулила во сне.

— Она ничего, а? — восхитился Уильям, пробуждённый ото сна её чудны́ми звуками.

Дороти, весьма напуганная, выбралась из своей палатки, где её соседка продолжала ворчать во сне, и мы с Уильямом вынесли ей тёплые вещи.

Только настоящая красотка способна выглядеть так прелестно, сонно отогреваясь одеялом.

— Вы точно в порядке? — поинтересовался у неё я.

Чтобы убедиться, я измерил её пульс. В течение часа он ускорялся и замедлялся, но не настолько, чтобы встревожить её или меня. Затем она вернулась в палатку, а я остался у костра один.

Ближе к полуночи я вдруг ощутил тот странный, далёкий гул, который вчера уже раздавался. Как и прежде, вибрация нарастала в застывшем воздухе, становясь громче, пока не превращалась в звук, а затем затихала в безмолвие.

Я поднялся и укрылся в палатке.

Уильям, бледный как смерть, лежал в своём углу и рыдал во сне.

Я безжалостно разбудил его, и он сел, хмурясь, но наотрез отказался рассказывать о своём сне.

— Если это было то третье, что ты увидел... — начал было спрашивать я. Но он рявкнул на меня, будто вспугнутый зверь, и мне осталось лишь попытаться заснусь, ворочаясь и размышляя.

На следующее утро пошёл дождь. Мы с Дороти сходили проверить ловушку на дингу, но в ней никого не оказалось. Мы хотели было укрыться от дождя под вековым деревом, но профессор Смаул забраковала эту идею и отправила меня добыть свежего мяса для наших запасов.

Я вернулся, злой и промокший, с дюжиной куропаток и зайцем-беляком — в летней бурой шубке — и Уильям мерзко их приготовил.

— На вкус как перья! — возмущённо прокомментировала профессор Смаул.

— Каждому своё, — заметил я, покачав головой, — Мне лично перья не по вкусу.

— Вечером жду ваше заявление по собственному! — закричала профессор Смаул в сухой злобе.

Я передал ей оладьи, весело улыбаясь, и праздно сжал ладонь подле меня. Неожиданно это оказался потный кулак Уильяма, и мы с Дороти рассмеялись до слёз, попавших в кофе профессора Смаул — отчего та взбесилась ещё больше и потребовала моё заявление пять раз за вечер.

На следующий день снова заморосило. Профессор Смаул пожаловалась на готовку, потребовала моего увольнения и наконец пошагала изучать лес, за шкирку утащив за собой Уильяма. Дороти и я сели под самым высоким деревом, которое только нашли.

Не помню, о чём мы говорили, когда нас прервал странный звук. Мы навострили уши.

Он звучал будто колокольчик среди деревьев — динь-дон, динь-дон, динь-дон! — тихий, умиротворяющий, приятный перезвон, то приближающийся, то замолкающий.

От восторга я приобнял Дороти:

— Это же звон дингу! — прошептал я, — Вот откуда её название, передаваемое через дремучие века, подобно имени левиафана и тушканчика. Её назвали в честь её звонкого голоса! Дорогая! — воскликнул я, позабыв краткость нашего знакомства, — о нашем открытии прозвенит весь мир!

Держась за руки, мы прокрались сквозь лес к нашей ловушке. Внутри находилось живое существо, которое перепугалось нашего приближения и стало описывать панические круги по загону, издавая тревожный звон, подобный целой гирлянде колокольчиков.

Я поймал причудливое и прелесное создание; оно не попыталось ни укусить, ни оцарапать меня, а лишь сжалось в моих руках, дрожа и поглядывая.

Обрадованный этим чудесным кротким зверьком, я аккуратно донёс его до лагеря и положил на свою постель. Держась за руки с Дороти, мы стояли, очарованные видом животного, до сих пор считавшегося вымершим.

— Невозможно поверить, — вздохнула Дороти, подперев белыми ладонями подрободок и заворожённо рассматривая дингу.

— Да, — торжественно согласился я, — ибо мы с тобой, дитя, находимся пред ликом легендарной дингу — Dingus solitarius! Так продолжим же вкушать её присутствие, её величие, её благость...

Дороти зевнула, настолько моя речь захватила её.

Мы всё ещё безмолвно восхищались дингу, когда профессор Смаул ворвалась в палатку манежным галопом, рявкая, что немедля подать ей кодак и блокнот.

Дороти победно ухватила её за плечо и показала на дингу, перепуганную до смерти.

— Что такое! — сердито воскликнула Смаул. — Это — дингу? Чушь!

— Мадам, — твёрдо сказал я, — Это действительно дингу, то есть монодактиль — смотрите, всего одно копытце!

— Ерунда! — возразила она, — Копыт четыре!

— «Четыре»! — лишь повторил я.

— Да — по одному на каждой ноге!

— Несомненно, — заметил я, — вы же не считаете монодактиля животным с одной ногой и одним копытом!

Но она лишь едко рассмеялась и сказала, что это сурок.

Мы поспорили, пока я не осознал причину её упрямства. Обделённая женщина хотела найти дингу первой и считаться её первооткрывателем.

Я взял дингу на руки и осторожно встряхнул её, пока звонкий возмущённый динь-дон не наполнил наши уши беспорядочной арией.

Побледнев от злости из-за моего неоспоримого доказательства видовой принадлежности дингу, профессор Смаул лишь схватила свой фотоаппарат и блокнот:

— У меня нет времени на вашего певчего сурка! — крикнула она и выпрыгнула из палатки.

— Что ты нашла? — окликнула её Дороти, выбежав следом.

— Мамонта! — победно гаркнула профессор Смаул. — Сейчас я его сфотографирую!

Ни Дороти, ни я не поверили её словам. Мы молча проводили взглядами отступление рассерженной женщины.

С этих строк, увы, скорбная тень падает на мой текст. Я никогда не испытывал симпатии к профессору Смаул, но всё же — как бы я был рад не документировать следующий эпизод, если бы только не мой обет, которого я пока что придерживался, излагать лишь факты без прикрас.

Как я уже сказал, ни Дороти, ни я ей не поверили. Не знаю, почему, разве что мы тогда ещё не свыклись с мыслью, что мамонты по-прежнему обитают на планете. Итак, когда профессор Смаул скрылась в лесу, петляя среди кустарника словно растревоженная наседка, мы спокойно отнеслись к её побегу. Неподалёку росло огромное дерево — приятное укрытие от дождя. Под ним мы и сели, хотя припекало солнце.

То был один из тех чу́дных деньков на природе, когда весь лес дремлет, тени спят, и каждый листочек прикорнул. Сквозь замерший полог крон мозаичный свет упокоенно согревал травы; лесная мошкара не вилась роями, а отдыхала на кончиках тоненьких веточек.

Жара стояла столь сладостно и пряно; солнце пробудило нежные запахи смолы и древесного сока, растопив их, пока те не выделились через поры в душистой коре.

Солнце село за деревьями; лес дёрнулся во сне; рыба заплескалась в озере. Наваждение развеялось. Вот и ветер начал подниматься где-то далеко в неизведанной земле. Я заслышал его приближение, всё ближе и ближе — резкие порывы, становящиеся тяжелее и резче на подступах к нам — вихрь, цепляющий далёкие ветки — ураган, стучащий лесными лапами, ближе и ближе. Хруст! И ураган превратился бурю, сносящую деревья словно хворост. Хруст! Грохот! Гром! Гром!

Но был ли это ветер?

Под гремящий рокот я вскочил, уставившись в лесной пейзаж, и в ту же секунду из рушащегося леса выбежала профессор Смаул, придерживая юбки, выкидывая тонкие ноги словно велосипедные спицы. Я крикнул ей, но грохот проглотил мой голос. Затем сама земля заходила ходуном, и со стремительностью и громогласностью торнадо колоссальный зверь вырвался из-за деревьев прямо на нас — мрачная громада, расчищающся за собой лес.

Два огромных костяных полумесяца росли из его головы; его спина возвышалась вровень с колышущамися кронами. Раз он протрубил с силой пушечного выстрела, раздающегося со стен крепости.

Чудище пролетело мимо словно гром, уносящийся к краю земли. Хруст! Бах! кричали деревья под напором грозовых залпов, удаляющихся, удаляющихся, далёких, пока, наконец, они не затихли и не исчезли, оставив лишь поражённый лес, отзывающийся эхом падающих поломанных веток.

Тем вечером посреди брошенного лагеря пряталась взволнованная молодая пара, аукая тихонько то профессора Смаул, то Уильяма Спайка. Я говорю «тихонько», потому что так оно и было; мы не хотели случайно вы́кликать мамонта. Но отвечало нам украдкой лишь эхо над озером; и полная луна вышла над верхушками деревьев посмотреть на нас. Но на что было смотреть? Дороти кропила искренними слезами моё плечо, а я, не решающийся разжечь костёр, кутался с ней в один плед, зыркая в окружающий мрак.

Продрогший до мозга костей, я смотрел на серую зарю, занимающуюся на востоке. В глуши проснулась первая утренняя птица. Ближайшие ко мне деревья подёрнулись пеленой, и серебристое облако тумана выплыло над озёрной гладью.

Всю ночь мрак вибрировал тем же странным монотонным звуком, который я услышал в первую ночёвку около входа в неизведанную землю. Даже когда звук стих, мой мозг будто продолжал слышать эхо, тихо звенящее в ушном лабиринте.

Иногда от звука остаётся призрак, возвращающийся снова и снова много после того, как сам звук прекратит своё существование. Именно такие глухие отражения давно умолкшего голоса тревожили прозрачную тишину, звуча беззвучными отзвуками.

Полагаю, я понятно объяснил.

Прошла жуткая ночь; утро подсветило восток; серый дневной свет прокрался в лес, перекрасив тени бледной акварелью. Уже почти наступил полдень, когда солнце начало просвечивать сквозь тонкую паутину тумана — бледное пятно позолоты в зените.

В этом болезненном свете я кое-как свернул палатки, собрал наши вещи и взвалил их на пятерых мулов. Дороти отважно мне помогала, всхлипывая каждый раз при упоминании профессора Смаул и Уильяма Спайка, но не умеряя своего трудолюбия, пока мулы не были нагружены и готовы двигаться в путь. Бог знает куда.

— Куда мы пойдём? — жалобно спросила Дороти, сидя на бревне с дингу на коленях.

Одно было точно: эта кишащая мамонтами земля не годилась для женщин, что я ей и сказал.

Мы усадили дингу в корзинку и подвязали её на шею ведущему мулу. Сразу же встревоженная дингу начала звенькать, словно пастуший колокольчик. Это мгновенно подействовало на мулов, и они смурно выстроились за своим предводителем и двинулись вслед колокольчику. Мы с Дороти, держась за руки, замкнули процессию.

Никогда не забуду эту лесную сцену: серый свод небес, плывущий в тумане, сквозь который косо поглядывало солнце; высокие сосны, колышущиеся во мгле; колонна целеустремлённых мулов; глухое позвякивание кроткой дингу в раскачивающейся корзинке; и Дороти, в размокшем от росы килте, бредущая через белый сумрак.

Мы двигались по жуткой ураганной просеке, проложенной мамонтом, но не нашли ни следа его человеческих жертв — ни пятнышка профессора Смаул, ни единой тютельки Уильяма Спайка.

И здесь я бы рад закончить данную главу, если бы только мог; я бы с охотно оставил себя там, в туманном лесу, обнимая стройное тело моей милой спутницы, в конце процессии мулов под тихий звон дингу — но снова суровая тень ложится на мои страницы, и факты требуют рассказать всё, а я, раб дотошности, обязан припомнить свой обет усердного служителя истины.

Ближе к закату — или тому бледному подобию заката, которое погрузило лес в потустороннюю, бесцветную мглу — след бесчинств мамонта внезапно вывел нас из леса к огромному простору воды.

То было одинокое место: на севере поднимался хаос мрачных вершин, кучных словно грозовой фронт вдоль горизонта; на восток и на юг расстилалась темнеющая глушь, словно саван. На запад, выползая из-под наших ног и теряясь в тумане, серая водяная пустошь волновалась под угрюмым небом, и пологие волны расплёскивались о жмущиеся камни, отягощённые тиной.

Тогда я понял, почему след мамонта упёрся прямо в озеро, поскольку с обеих сторон под пеленой тумана тянулись чёрные, вязкие хвойные болота. Я попытался пересечь трясину в поисках тверди, но лишь тревожил ряску, заставляя поверхность болота трястись словно желе в миске. Шест, пробующий дно, тонул в бездонном омуте.

Несколько обеспокоенный, я вернулся на твёрдую землю и оглянулся в уверенности, что единственной оставшейся дорогой была та, по которой мы пришли. Но здесь я ошибался, ведь ведущий мул уже вошёл в воду, а другие вереницей двинулись следом.

Ширину озера мы предсказать не могли, поскольку полоска тумана преграждала обзор словно занавес. Однако мулы уверенно шагали вперёд в эту пологую, мелководную пустоту — хлюп! хлюп! — ровной колонной. Их контуры уже расплывались в тумане, так что я поторопил Дороти скорее избавиться от обуви и чулков.

Она успела раньше, так как мне пришлось расшнуровывать охотничьи сапоги, и первой вошла в воду, в дрожащем килте, осторожно ступая белыми ножками. Через секунду я был рядом с ней, и мы побрели вместе, проверяя глубину шестами.

Когда вода дошла Дороти до коленей, я тревожно остановился. Но когда мы попыталась вернуться к берегу, то не нашли пути, ведь сплошной туман укутал всё, а дно уходило вниз с каждым шагом.

Я замер, стараясь расслышать мулов. Далеко в тумане звучало глухое хлюпанье, отчётливо удаляющееся. Вскоре звук исчез, и ко мне подобрался тихий ужас, от которого кровь застыла в каждом сосуде каждого члена моего тела. Шаг направо — и вода доставала мне до колен; шаг налево — и холодный водяной обруч охватывал мне грудь. Вдруг Дороти закричала, и миг спустя ей ответил далёкий крик — далёкий, прелестный крик, будто раздающийся с неба в симфонии всех ветров. Вдруг завеса тумана перед нами подсветилась с другой стороны; по пелене мглы задвигались тени — контуры деревьев и травянистого берега, стайки вспугнутых птичек. На водянистой ширме под красивыми деревьями прошли силуэты мужчины и женщины, обнимая друг друга за плечи; рядом с ними мирно паслись пятеро мулов; дингу резвилась поблизости.

— Мираж! — пробормотал я, но не услышал собственного голоса. Постепенно свет за туманом угас; мгла вокруг нас порозовела, затем рассеялась, открывая милю за милей безбрежного, уходящего вдаль моря, пока, словно росчерк карандашом, линия горизонта не разделила небо и море, и перед нами оказался океан, из которого поднималась снежная гора — или же гигантский айсберг из молочного льда — ведь он двигался!

— Боже правый, — закричал я, — оно живое!

При звуке моего ошалелого голоса снежная гора стала колонной, упирающейся в облака, и волна золотистого зарева осветила фигуру до колен! Фигуру? Да — поскольку колоссальная рука простёрлась по небу, затем элегантно изогнулась к голове красоты неимоверной — к женской голове, с глазами словно голубые небесные озёра — да, прекрасная женская фигура, стоящая от неба до земли, по колено в море. Вечерние облака плыли по её лбу; её сияющие волосы освещали низлежащий мир закатным светом. Затем, прикрыв белой ладонью очи, она нагнулась, а другую руку погрузила в море, посылая к нам волну. Та устремилась в нашу сторону с са́мого горизонта — круги, ставшие бурунами, затем могучим водяным валом, подхватившим нас в водовороте пены, уносящим вперёд, всё быстрее и быстрее, сквозь вёрсты брызг, пока сознание не покинуло нас, лишив чувств.

Но прежде, чем я лишился чувств окончательно, я снова услышал тот странный голос — ту прелестную, вибрирующую симфонию, приближающуюся по пенным водам, наполняющую землю и небо беззвучной вибрацией.

В тот момент я понял, что это был зов Духа Севера, гонящий нас обратно в мир живых.

***

Оглядываясь сегодня на те дни, пока мы не выбрались к форпосту Хадсон-Бэй близ Гравел-Ков, я склонен считать, что ни я, ни Дороти не пребывали в здравом уме — или, если всё же пребывали, то наши здравые умы пострадали не меньше, чем наша одежда. Помню, как стрелял куропаток, и мы их ели; вспышки памяти подсказывают о нескончаемом ливне среди безбрежного сумрака мрачных лесов; о пасмурных днях в туманной тундре, бурлящих гейзерах, откуда поднимались тысячи испуганных диких уток; затем низкорослый болиголов, затем опять лес. Я даже не помню момента, как мы наконец снова вышли на гладкий след ледника Грейама, пробрались через горный перевал, покинули неизведанную землю и вернулись в божий мир.

Охотники племени элбонов довели нас до форпоста, и все обращались с нами очень учтиво — это я помню, как раз перед погружением на несколько недель в болезненную лихорадку, которую я, по счастью, пережил, не приходя в себя.

Занятно, что профессор Ван Твиллер не особенно пострадала, физически, поскольку я тащил её дни напролёт на спине. Но наше ужасное путешествие вызвало потрясение, проявлявшееся в виде невроза даже после её возвращения в Нью-Йорк, пока богатый и известный психолог, занимающейся её проблемой, не изволил увезти её на курорт и жениться на ней. Всё же интересно... но, как я уже говорил, подобным спекуляциям не место в данном строгом изложении.

Однако многие, полагаю, могут предположить о судьбе покинувших нас профессора Смаул и Уильяма Спайка, а также мулов и кроткой дингу. Лично я убеждён, что красноречивые силуэты, которые я увидел на потустороннем полотне тумана, были отброшены вознесёнными созданиями в неком земном раю — чудесный мираж, который мы увидели лишь в качестве бесцветной игры теней, парящих меж морем и небом.

Так или иначе, ни профессор Смаул, ни её Уильям Спайк так и не вернулись; ни одна экспедиция не нашла ни следа ни мула, ни дамы, ни Уильяма, ни кроткой дингу. Следующая экспедиция, снаряжаемая Барнард-колледжем, намерена зайти ещё дальше. Полагаю, что, когда придёт время, от меня ожидается добровольное участие. Но профессор Ван Твиллер замужем, и Уильям и профессор Смаул шли к тому же, и в целом, учитывая мамонта и то гигантское, величественное видение, склонившееся от зенита к океану и отправившее белой ладонью девятый вал — скажу, приняв во внимание все эти различные моменты, что всё же предпочту остаться в Нью-Йорке и писать в научные журналы. Кроме того, конфуз на Парижской выставке поумерил даже мой энтузиазм учёного юноши. А что касается недавней экспедиции во Флориду, то бог свидетель, я готов отправиться снова — нет, я даже уже составляю план спасения — но хотя я готов пойти на любой риск ради моего любимого начальника, профессора Фарраго, я всё же не склонен беспардонно влезать в личное, чем, я считаю, является вопрос профессора Смаул и Уильяма Спайка.

Но не будем забегать вперёд. Изложенное далее — это свидетельство очевидца того шокирующего скандала, случившегося во время недавней выставки в Париже.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге