В поисках амриты

Глава 1 Иногда и соль воняет

«Нет добродетели, выше справедливости, нет порока хуже лжи…» Около десяти юношей тихо и монотонно повторяли за старой брахманой[1] одни и те же слова, словно вырезая их алмазным острием на скрижалях своих сердец. Проговаривая сцены из мира небесного, послушники все более приближались к столь желанному спасению и избавлению от земных страданий.

Каждый из учеников был облачен в сампот[2] красного цвета и свободный ав бупок[3], препоясан тонкой крамой[4], со шнуром через левое плечо, что указывало на их принадлежность к сословию воинов. Мускулистые, с великолепными бронзовыми телами, еще совершенно не познавшие свою красоту и оттого невинные — все они являлись несомненной гордостью гуру Самнанг — живописной старухи в белом одеянии с бамбуковым посохом в морщинистой руке. Они уже несколько часов кряду занимались в тени баньяна[5], повторяя за брахманой священный текст, но никто не смел показывать хоть малейших признаков неповиновения или же усталости. Госпожа Самнанг с любовью наблюдала за воспитанниками, но один из них был особенно мил ее сердцу. Сейчас юноша старательно выговаривал каждое слово; красивое молочно-кофейное лицо его казалось неподвижным, как маска. Бесстрастно смотрел он вперед — словно видел перед собой не прекрасный сад с цветущими магнолиями, а пустоту; либо же, в мыслях он уже витал в других мирах. Но все же эта отрешенность не портила изысканных черт благородного лица, темных, как угли, пытливых глаз с длинными веерами ресниц, тонких полумесяцев лотосовых губ. Лучший ученик. Его звали Кдан, что означало газель. Он и сам чем-то напоминал это грациозное животное, но главным его достоинством была все же не внешность, а внутреннее, духовное. Обладавший живым умом и поистине феноменальной памятью, предельно учтивый, старательный, всегда соблюдавший правила... Ни одного проступка на его счету, ни одной жалобы. На светлый праздник Гуру Пуджа[6] Кдан преподнес ей трогательный и весьма необычный подарок — белый цветок франжипани. Очень мудро, ведь это растение символизирует верность. Ученик посредством символа как бы говорил учителю: «Я принадлежу вам, телом и душой». Брахмана никак не ожидала получить от него этот подарок.

Она не хотела, чтобы такого славного юношу избрали в храмовый лабиринт, ведь оттуда еще никто не возвращался. Между тем в силу своих физических способностей, усидчивости и духовности, он как раз являлся первым кандидатом на роль паломника. Учитель подавила грустный вздох и прикрыла глаза, начиная входить в транс. Но ее неожиданно прервали.

— Почтеннейшая госпожа... — прошелестел подошедший брахман, лысой головой и подвижным телом напоминавший змею. Все ученики как один резко поднялись и почтительно склонили головы. Полное послушание.

— Обсудим после, — строго ответила гуру. — Не стоит прерывать ритуал.

— Боюсь, в нашу жизнь проник хаос. Случилось нечто ужасное.

Гуру широко распахнула глаза, очнувшись от дремы. — Один из ваших воспитанников совершил величайшее преступление.

Неслыханно! Госпожа Самнанг бросила обеспокоенный взгляд на невинно моргавших питомцев — они не показали ни малейшего волнения, словно речь шла не о ком-то из них. — Воспитанник Кдан обманул нас во время обряда упанаяны[7]. Он вовсе не является воином, ибо происходит из семьи скотоводов. Вдобавок его мать неприкасаемая, она уже давно страдает кровотечением. Мальчик не имел права учиться в нашем заведении и принимать еду из наших рук. Все его действия — страшное святотатство!

— К-как такое возможно?

Воздух сгустился, стало невероятно душно; старуха ощутила, как по коже ее обильно стекает пот. Госпожу Самнанг сложно было удивить: даже тот факт, что озеро Тонлесап дважды в год меняет направление течения, не приводил ее в священный трепет. Однако сейчас она выглядела поистине ошеломленной.

— К сожалению, почтеннейшая, это правда. Он назвался чужой фамилией, поменялся с кшатрием[8], совершил подлог документов, чтобы учиться в нашей гурукуле[9]. Личность его уже установлена: мы знаем, из какой он деревни. Воспитанник Кдан виновен, ибо осмелился перейти в высшую варну из низшей: он изменил роду, предал семью. Позвольте немедленно забрать преступника с урока, дабы судить его.

— Мой сын, встань и подойди ко мне! — дрожащим голосом повелела брахмана юноше, который при ее словах так резко вскочил, словно заранее знал, что она его позовет. Старуха вперилась взглядом в лицо юного отступника, которое, несмотря на страшные обвинения, продолжало оставаться безучастным. Ни единый мускул не дрогнул, даже длинные ресницы не шевелились на ветру. — Что ты скажешь в свое оправдание?

Секунду-другую Кдан молчал, обдумывая ответ. А затем произнес приятным почтительным голосом:

— Гуру Самнанг.

И все. Он ничего более не прибавил к этой реплике, ибо, увы, слова господина Фируна являлись совершенной правдой. Несколько лет уже прошло с момента, как стеснительный и покладистый Кдан впервые ступил на территорию гурукулы. И только теперь стало ясно: его робость напускная, лучший ученик оказался преступником.

Старуха оцепенела от ужаса, ей даже почудилось, что на голове зашевелились волосы, хоть их давно уже не наблюдалось. Она в гневе замахнулась было посохом, но у самого лица Кдана придержала руку, овладев собой. Жалость затопила все ее существо. Теперь ей нельзя было его касаться, чтобы не стать нечистой. Однако как хотелось провести рукой по его лицу, защитить, сказать напутственное слово... Зачем, зачем он так поступил — разом перечеркнул всю свою жизнь? Небо навсегда закрылось перед ним. Глаза учителя увлажнились слезами, ибо нет ничего страшнее для духовника, чем знать об отказе сына от пути истины.

— Гуру Самнанг, — тихо повторил Кдан, и невозмутимый голос его впервые едва уловимо дрогнул. — Простите меня.

— Какое наказание ждет мальчика? — спросила тогда старая брахмана.

— Вы сами знаете.

— Изгнание?

— Каждый день произнося священные тексты, отрок сохранял в сердце порок. Его надлежит предать смертной казни.

При этих жестоких словах невозмутимый Кдан все-таки вздрогнул, а когда он поднимал взор, в темных глазах отразился немой ужас и мольба о помиловании.

— Юный возраст не является смягчающим обстоятельством? — без особой надежды спросила брахмана.

— Боюсь, напротив, отягчающим.

Старая воспитательница с сожалением кивнула, ибо не могла идти против правил. Порядок, ритуалы — их нельзя нарушать, дабы мир не обратился в хаос. Теперь придется проводить очистительный обряд — вся школа пострадала из-за него. — Иди за мной! — строго приказал господин Фирун провинившемуся, и тот, кивнув, пошел следом. Он не оглядывался, а остальные ученики не вставали с места и даже не подняли голов, проявляя удивительное безразличие к судьбе друга. Однако когда двое удалились, лица их исказились непроизвольным отвращением и даже ужасом. Подумать только, они учились наравне с низшим! В густом воздухе, напоенном ароматами изысканных благовоний, безмолвно метался вопрос:

«Зачем он это сделал?»

[1] Высшая варна в древнеиндийском обществе, жрецы и толкователи священных текстов.

[2] Длинная прямоугольная ткань, которую носят вокруг нижней части тела. Традиционная одежда в Камбодже.

[3] Рубашка или туника, традиционная одежда кхмеров.

[4] Пояс.

[5] Фиговое дерево.

[6] День учителя.

[7] Индуистский обряд инициации, связанный с получением священного шнура упавиты. Церемония вступления юноши в одну из варн.

[8]Представители второй по значимости (после брахманов) варны, состоящей из воинов.

[9] Школа.

Глава 2 Выгода и дружба рядом не живут

Кдан всегда считал, что ночные джунгли — самое шумное место на земле, однако сегодня ни один из многочисленных голосов леса не был обращен напрямую к нему. Воцарилась гнетущая тишина, словно отражение его безмолвной души, где тоже сейчас было пустынно и тихо. Хотя, впрочем, так ему только казалось, ибо отчаяние охватило все его существо. Юношу ждала поистине страшная участь: его закопали по горло в землю и оставили умирать. Тщательно утрамбованная «заботливыми» палачами почва и дикая влажность тропического леса затрудняли дыхание осужденного, но не это являлось главной проблемой. К утру все должно быть кончено, ибо, согласно преданию, вскоре ведьмы спустятся с деревьев кхеджри[1], оседлают полосатых гиен и отправятся на поиски новых жертв: первые пожирают душу, вторые — тело.

Чтобы избавиться от душевных страданий, Кдан погружал себя в воспоминания. Вот перед его мысленным взором возник дом — уютная тростниковая хижина на сваях и добрая хозяйка — его мать. Мама походила на красивую диковинную бабочку: в ярком праздничном сампоте и ав чанг понге[2], с длинными черными волосами, в которые она любила вплетать шелковые нити с цветками магнолии, всегда невозмутимая и уверенная в себе. Ничто на свете не обладало властью над ее свободным духом, но между тем коварная болезнь пленила ее тело.

«Как я узнаю тебя после смерти?» — с беспокойством спросил ее как-то Кдан. — Вдруг ты превратишься в духа, а я не пойму, что передо мной именно ты?»

Мама весело рассмеялась — смерть совсем не пугала ее, как других людей.

«Давай придумаем словосочетание, которое будет известно только нам двоим? Когда встретимся в обители Нерожденного, ты будешь знать ее начало, а я конец», — предложила мама.

«Что же это будет за слово?»

«Есть легенда о самой маленькой на земле птичке, у которой при этом очень большое сердце. Говорят, когда в джунглях был великий пожар, никто не хотел его тушить. Трусливые звери испугались и покинули дома. Только колибри осталась и носила в своем маленьком клюве капли воды.

— Думаешь, ты сможешь одна потушить пожар? — спросил у нее броненосец, посчитав неразумной.

— Нет, просто я делаю то, что в моих силах, — отвечала птица».

Кдан очень живо представил себе самоотверженную колибри, а затем предложил:

«Давай придумаем для нас такую фразу: «сердце колибри»? Когда я увижу духов, то буду говорить каждому «сердце». А ты по первому слову узнаешь меня и ответишь: «колибри».

Мать ласково улыбалась. С тех пор всякий раз, когда Кдан болел или его ждало какое-то испытание, мама нежно шептала ему на ухо: «сердце колибри». Это был их маленький секрет. Формула победы над страхом.

Мама, прости, что я подвел тебя…

Темнота джунглей слепила глаза, но не только она мучила: вот из-за мощного растительного покрова лиан стали, наконец, пробиваться ночные звуки — дикие звери выходили на охоту. То слышался чей-то протяжный стон, прерываемый предупреждающим рыком леопарда, то отрывистый хохот сумасшедших гиен, которых, наверное, уже оседлали злые духи. Кдану стало страшно, и он нервно облизнул пересохшие губы.

«Сердце колибри», — шептал он, как мантру. Дышать стало совсем тяжело, по лбу заструился пот, тело онемело от давившей на него земли. Невозмутимость, которой он научился в гурукуле, сейчас сменилась на беспросветное отчаяние. Кдан ощущал себя маленьким запуганным мальчиком, которому предстоит в одиночку сразить злых духов. Детские страхи оживали.

Вот из пугающей темноты выступают людоеды ракшасы — громадные косматые чудовища с гранитными зубами. Они кричат по-обезьяньи и окружают осужденного на смерть… За ними идут злобные веталы, обитающие на кладбищах, и коварная чедипе, верхом на кровожадном тигре. Все эти жуткие существа скопом хлынули из леса, а бедный Кдан, находящийся сейчас на грани бодрствования и забвения, тихонько заскулил от ужаса. А потом на смену духам пришли реальные властители ночи — гиены. Их появление Кдан сперва почувствовал, ибо ноздрей его коснулась жуткая гнилостная вонь. После из темноты показались громадные тела зверей: торопливые, с дикими алчными взорами, искривленными лапами и клыкастыми мордами. Гиены часто приходили к людям, ибо рассчитывали поживиться. Они любили раскапывать чужие могилы и поедать кости. Кдан обреченно закрыл глаза, смаргивая с ресниц слезы и пот. Сейчас все закончится. Он станет духом…. Ему не удалось осуществить мечту, он отвергнут и проклят всеми, ибо нарушил закон, риту[3], естественный ход вещей.

Вдруг послышался еще один звук — громоподобное рычание, но как он отличался от тех, что издавали гиены! Было в нем что-то победоносное, спасительное. Кдан широко распахнул слезившиеся глаза: прямо перед его головой на земле возвышался красный волк[4]. Они знали друг друга! Когда-то Кдан помог раненому волчонку и выходил его, с тех пор зверь стал совсем ручным и часто прибегал к его хижине. Кдан окрестил его «Дхоль», что означало бесстрашный. И сейчас волк злобно скалился на гиен, ибо пожелал защищать хозяина, пусть даже ценой своей жизни. Еще один злостный нарушитель порядка.

Началась ожесточенная схватка, прерываемая диким хохотом и рыками, от которых стыла кровь в жилах. Происходило невиданное: звери дрались за жизнь человека. Кдан больше не боялся за себя, но сердце его по-прежнему обливалось кровью — он переживал за друга. На лице своем он ощущал горячее гнилостное дыхание гиен, и его внутренности выворачивало наизнанку. А потом спаситель его жалобно заскулил, и Кдан беспомощно дернулся под землей, пытаясь освободиться, но сделал себе только хуже: дыхание перехватило, от боли помутнело в глазах. Он вновь погрузился в воспоминания.

Дхоль… Дружба их зарождалась постепенно. Зверь поначалу дичился своего спасителя, Кдан тоже особенно не настаивал. Нерешительный шаг с одной стороны, затем ответный — с другой. Две привыкшие к одиночеству души, зачем им сближение? Но потом все переменилось. Волк часами ждал окончания занятий в гурукуле, чтобы встретить хозяина и выказать ему знаки привязанности и любви. Его рыжий хвост частенько мелькал у подножия красной пирамидальной лестницы, которая вела на каменную площадку, где занимались ученики. Вместо поиска пропитания волк предпочитал страдания, чтобы ненароком не пропустить момент, когда хозяин будет спускаться по лестнице. Заприметив знакомую фигуру издалека, он медленной поступью подходил к предмету своего безмолвного обожания. Не визжал от радости, не вилял хвостом, как это обычно делают собаки. С мрачным нетерпением и преданной любовью смотрел он на хозяина и всюду следовал за ним, куда бы тот ни пошел. Вечером, когда Кдан надолго скрывался в бамбуковой хижине, Дхоль принимался горестно выть, меняя тембр голоса. За это его прозвали «поющим волком».

И вот сейчас Дхоль, кажется, исполнял последнюю песню в своей жизни. Кдан снова дико рванулся под землей, боль резко вошла под кожу, и он потерял сознание.

Кдан не слышал, как утром за ним пришли люди и бесчувственного вытащили из ямы. Когда он вновь очнулся, джунгли уже были залиты спасительным светом, вовсю заливались райские птицы, среди моря изумрудной зелени пестрили бабочки. Издав слабый стон, выживший осмотрелся: вокруг ни души. Его не стали добивать — почему? А затем затравленный взгляд его метнулся в сторону, чуть дальше ямы, которая могла стать его могилой. В глазах замаячило знакомое рыжее пятно, которое все расплывалось из-за слез. На земле распластался бездыханный зверь — его верный защитник. Волк погиб, защищая хозяина. Настоящему другу все равно — лучший ты из людей, либо же последний грешник: он всегда будет готов отдать за тебя свою жизнь, если понадобится.

Только не ты, Дхоль. Не уходи…

Слабый после пережитых испытаний, охваченный подступающей болезнью и убитый горем, юноша подполз к зверю и отчаянно зарылся лицом в его густую рыжую шерсть. Она тут же намокла — от его горьких слез и крови. Отважный волк, который пошел против правил, защищая осужденного на смерть.

За время обучения в гурукуле Кдан изучил много разных предписаний: одни были ему понятны, иные представлялись весьма туманными. Но самоотверженный поступок волка, шедший вразрез со всеми правилами, навсегда отпечатался у него на сердце, ибо показывал величие истинной любви.

[1] Небольшое колючее дерево, в Индии считается священным

[2] Традиционная одежда кхмеров

[3] Термин на ведийском санскрите, означающий «естественный порядок вещей»

[4] Хищное млекопитающее семейства псовых, занесен в Красную книгу

Глава 3 Чем старше имбирь, тем острее

Кдану снилось, как злобные ракшасы с синими клыками и косматыми головами рвали его плоть на части. Подобно змее он извивался от боли, но при этом старался доползти до источника живительной амриты[1], которая даровала бы ему бессмертие. Осталось совсем немного для достижения столь желанной цели, но позади послышалось отчаянное рычание. Красный волк. Чудовища подземного мира накинулись на него, и он жалобно заскулил. Надо прийти другу на помощь! Истекающий кровью Кдан обернулся, столкнулся с честным взглядом янтарных глаз и в нерешительности замер. Стоило ли возвращаться? Ведь цель уже так близка… «Прости, Дхоль!» — виновато проскулил Кдан и продолжил свой путь к источнику. Он не поможет другу, в нем недостает благородства. За его спиной послышался отчаянный жалобный вой, и от осознания собственной подлости юноша заплакал.

Когда Кдан очнулся от кошмара, то понял, что лежит на циновке в тени баньяна возле живописного пруда с лотосами. Его одежды промокли от пота, а щеки были в слезах. Кажется, его лихорадило. На дрожащих от слабости ногах Кдан поднялся и побрел в сторону хижины на сваях: все казалось знакомым, но при этом, он словно находился здесь впервые в жизни. Где он? Может, смерть в виде Ямы на буйволе[2] уже пришла за ним?

Однако все прояснилось само собой: в бамбуковой постройке на низкой кушетке перед очагом сидела его добрая гуру — госпожа Самнанг. Тело ее покачивалось из стороны в сторону, а губы шептали:

— Шанти, шанти, шанти[3].

Она заканчивала ритуал. Увидев только ее дородное тело, напоминающее джутовый мешок с рисом, доброжелательное лицо благородного сливочно-коричневого оттенка, черные глаза, никогда не смотревшие на него с укором, Кдан всхлипнул и бросился перед ней на колени. Юношу мучал жгучий стыд. Однажды он подло обманул учителя, а за это не прощают.

Кдан так и сидел недвижимый, не решаясь на какие-либо объяснения, пока старая брахмана сама не дотронулась до его лица. От ее ласкового касания юноша вздрогнул в страхе.

— Это ведь запрещено! — прошептал он, ужасаясь при мысли от того, что учитель может стать из-за него нечистой.

Вместо слов госпожа Самнанг протянула ему рис на банановых листьях.

— Ты истощен, — ласково сказала она. — Поешь.

Кдан подчинился. Покуда он пытался затолкать липкий комок в пересохшее горло, то не смел поднять взор и посмотреть прямо в глаза той, которую столько лет обманывал. Но вот подкрепившись и набравшись мужества, он вскинул голову и сказал быстро:

— Простите меня, гуру Самнанг. Я совершил ошибку.

Она с грустью улыбнулась.

— Ты ведь сделал это не для себя, сын мой? Для кого-то еще?

Кдан согласно качнул головой; мудрый учитель знал все на свете.

— Ложь ради спасения другого не является столь ужасной, сколь во имя себя, — отозвалась учитель. — И ты остался в живых после казни; это значит тебе дарован еще один шанс. Знаешь ли ты, мой мальчик, что теперь тебе разрешат высказать пожелание — любое! Эта милость даруется всякому, кто выжил после осуществления смертного приговора.

— Но… Там в джунглях… Я бы умер, если бы вы не забрали меня… Лихорадка одолевала мое тело… — слабо попытался возразить Кдан.

Брахмана легко пожала плечами:

— Бог часто действует через людей, мой мальчик. На сей раз я была его орудием.

— Я благодарен вам, госпожа!

— Твой друг волк тоже жив. Но ему надо оправиться от ран.

Кдан почувствовал, как слезы благодарности хлынули из глаз. Ранки на лице защипало. Дхоль спасен!

— Он тоже помог мне, как и вы, — поделился юноша.

Брахмана загадочно улыбнулась своими смуглыми губами.

— Еще один урок, мой мальчик. Когда будешь стремиться к цели, не забывай про тех, кто рядом.

Юноша густо покраснел и спрятал взор. Хороший урок. Как и все, что говорила брахмана. Только он, видимо, нерадивый ученик.

— Какое желание ты выскажешь на Совете брахманов?

Кдан молчал в нерешительности.

— Позволь помочь тебе. Попроси восстановить тебя в варне кшатриев. Тогда ты сможешь окончить обучение со мной. Тебя не посмеют изгнать, и все будет, как прежде.

Как прежде уже не будет.

— Окун[4] за мудрый совет, гуру Самнанг.

Кдан вспомнил, с каким отвращением смотрели на него во время суда старейшины. Они презирали его, ужасались! Неужели все изменилось, и теперь они действительно выполнят любое его пожелание? Мысль его заработала. И все-таки как стало известно про обман? Неужели тот самый мальчишка кшатрий, испугавшийся храмового лабиринта, донес на него? Кроме него никто не знал о том, что он из другой варны, никто, даже его собственная семья… Кдан ушел из дома, сказав всем, что собирается стать подмастерьем одного купца из столицы; родные и не подумали усмотреть в его словах дурное. Только Кдан не желал становиться учеником вайшьи[5], он метил выше. Его внешность здорово подсобила ему: светлая кожа и сходство с людьми из варны кшатриев позволили ему усыпить бдительность тех, кто принимал его в гурукулу под чужой фамилией. Никто не мог вообразить, чтобы невинный мальчик с красивыми глазами газели был способен на такой обман.

Впрочем, кому сейчас можно доверять? Над обществом довлел век тьмы, «калийюга», страшное время междоусобиц. Племена Аникорского королевства враждовали между собой, а всего главенствующих общин было четыре, по названиям частей света: Южная, Северная, Восточная и Западная. Каждая мечтала захватить власть и управлять Королевством, и настолько непримирима была вражда между ними, что некоторые брахманы предсказывали реки крови. Единственная надежда возлагалась на Аникор, великую столицу, где был возведен храмовый лабиринт. По преданию в подземелье под храмом находился Молочный океан, где можно было добыть напиток бессмертия — чудодейственную амриту. Ежегодно перед наступлением муссонов каждое племя предоставляло со своей стороны троих юношей кшатриев, дабы те отправились в паломничество вглубь лабиринта. Мудрецы говорили, что тот, кто найдет и принесет напиток бессмертия, станет вечным королем — раджой, его племя прославится на века и станет главенствующим, а войны прекратятся. Только основная проблема заключалась в том, что из лабиринта еще никто не возвращался. Паломники исчезали под землей, как в утробе пишачи — страшных существ с выпученными глазами и набухшими венами. Их исчезновение трактовалось по-разному. Согласно главенствующему объяснению, паломники приносились в жертву духами ради благополучия всего Королевства. Впрочем, вера в существование чудодейственного напитка сохранялась, а посему и паломничества не прекращались. Многие хотели благоденствия «здесь и сейчас», не желая самим меняться и подстраиваться. Далеко не все походили на мудрого юношу Начикетаса[6], который понимал, что земные блага преходящи.

Кдан относился к Южному племени. Он проживал с семьей в бедной деревеньке под названием Банджипол. Его мать разводила тутового шелкопряда и ткала, а отец возделывал рис. Однако кормилец семейства рано умер и был предан Агни. Наверное, все плохое в жизни Кдана началось еще тогда, со смертью отца. У него появилась цель, только вот удачно реализовать ее он не смог. Сейчас, сидя у ног любимого учителя, Кдан отчаянно пытался понять, в какой момент все пошло не так, как надо. Неужели тот кшатрий предал его? Видно, судьба свела его с араком[7]…

Госпожа Самнанг ласково коснулась его скулы.

— Все будет хорошо. У тебя есть одно желание, которое они обязаны будут исполнить. Тебя не посмеют убить.

Кдан нервно облизнул губы.

***

Этот жест он повторил чуть позже на панчаяте[8] перед толпой важных старейшин, облаченных в белые одеяния. Брахманы так сурово осматривали его, словно желали кремировать одним только взглядом.

Кдан сложил ладони в сампэах[9] и низко склонил голову, являя тем самым полную покорность.

— Брахмачарья[10], ставший отступником и наказанный в соответствии с законом, выжил и стоит перед нами, — заунывно начал старейшина. — Небо проявило к отроку благосклонность, и он имеет право высказать одно желание, которое будет исполнено по мере наших сил и возможностей.

Кдан хорошо понимал, что ему следует попросить. Учитель дала мудрый совет. Однако, когда настала пора говорить, он смело поднял голову и сказал то, чего от него никто не ждал:

— Я желаю стать паломником и участвовать в походе за амритой.

[1] В индуистской мифологии напиток, делающий богов бессмертными. По преданию ее получали путем взбивания Молочного океана

[2] Царь подземного мира, дух смерти

[3] Завершающие слова ритуала, что означают «успокоение»

[4] Спасибо, кхмерский язык

[5] Представители третьей по значимости варны древнеиндийского общества, состоявшей из земледельцев, животноводов, торговцев, лавочников и ростовщиков

[6] Сын мудреца, его история рассказана в Катха упанишаде

[7] Несчастья следуют один за другим. В представлении кхмеров «арак» является злым духом

[8] Орган местного самоуправления

[9] Традиционное камбоджийское приветствие: ладони сложены в молитвенном жесте, а голова наклонена вперед

[10] Ученик брахмана

Глава 4 Как вода на листе лотоса

Удивление вперемежку с отвращением отразились на лицах старейшин. Кдан старался не смотреть на учителя. Он почти никогда не следовал ее советам. Гнетущее молчание воцарилось на собрании мудрецов: что решить им? Желание отрока, прошедшего смерть, священно и надлежит быть исполненным. Однако оно вступало в противоречие с другим правилом, согласно которому в храмовый лабиринт мог зайти только представитель воинов. Слишком много предписаний и мало толкований, как рассудить?

Тогда, посовещавшись, тощий старейшина, похожий на побег бамбука, суровым дребезжащим голосом провозгласил:

— Да будет так. Брахмачарье разрешено участвовать в храмовом паломничестве, однако он должен учитывать несколько моментов. Если он вернется с амритой, то останется в варне воинов и сможет продолжить обучение. Однако если паломник придет с пустыми руками, то станет неприкасаемым, будет с позором изгнан из Королевства, а весь род его и семья будут прокляты на несколько поколений вперед.

Кдан почувствовал, как нервная дрожь охватывает все его тело. Семья не должна пострадать за его ошибку. В карих глазах его отразилась немая мольба, когда он смотрел на старейшину.

— Такова воля Совета, — непримиримо добавил мужчина, очевидно, почувствовав на себе умоляющий взгляд отступника.

На этом все закончилось: Кдану разрешили несколько дней пожить в гурукуле перед тем, как отправляться в лабиринт. Другие брахмачарьи не разговаривали с ним. Когда раскрылся его обман, некоторые ученики искренне пожалели Кдана: ведь бедняга был осужден на смерть. Однако теперь, когда он, живой и невредимый, неприкаянной тенью ходил между ними, они всячески сторонились его. Стена непонимания была возведена одномоментно: во-первых, Кдан был из другой варны. Во-вторых, он солгал во время обучения. Все его действия выглядели нелогичными и святотатственными, ибо он нарушил дхарму[1].

Гуру Самнанг в последние дни тоже была предельно холодна с ним: очевидно, брахмана так и не смогла простить ученика за то, что он отказался следовать ее мудрому совету.

Ночью обильно шел дождь — утренний воздух сохранил о нем память. Земля, растрескавшаяся от солнца, была влажной и рыхлой, а серое небо по цвету напоминало шкуру буйвола. В местные края пришли муссоны: люди их ждали с нетерпением, считая благословением. Наступил праздничный день, когда в храм Аникора собирали новых паломников. Каждый год люди лелеяли надежду на своих посланцев, ибо надеялись, что те принесут в страну долгожданный мир. По три человека от каждого племени. Им на шеи вешали жасминовые гирлянды, а под ноги кидали рис и лепестки лотоса. Их тела умащали душистыми благовониями.

Впервые в жизни Кдан воочию увидел Аникор — великий храм с пятью башнями. Удивительное и весьма загадочное место, ибо там исчезали люди. Храм потрясал воображение. Горделиво выступая из изумрудных джунглей, заботливо оплетенный лианами, как младенец в люльке, сверкавший, будто мираж, расписанный золотом и украшенный замысловатой резьбой, с семиглавыми каменными змеями-нагами[2], охранявшими главный вход — поистине он был великолепен. Скаты крыши были загнуты наверх и напоминали языки пламени. Не все понимают, почему огонь — священный символ. А ведь это очень просто. Если все живое уходит вниз, к земле, обращается в прах, то лишь огонь устремляется наверх, к небу. Он является мостом, соединяющим мир земной и духовный — предел мечтаний каждого. Храм помогает соединить небо с человеком, но только если последний сам того пожелает.

Огромные змеиные головы зиждились на ступенях, гостеприимно встречая отважных паломников. По всему периметру храм был окружен бассейнами с водой, пестрившей гиацинтами и лотосами. Вода символизировала Молочный океан, из которого можно было добыть эликсир бессмертия — амриту.

Омытый дождем, парящий в клубах тумана, поросший изумрудным мхом — Аникор казался небесным дворцом, к которому приложил руку прекрасный зодчий Индра[3], а не обычной человеческой постройкой. Люди строили его на добровольных началах, а не под принуждением, ибо верили, что таким образом приближают себя к небу. А все, что исходит от сердца и добрых помыслов, — выглядит прекрасно.

Паломники заходили с разных сторон: с южной, северной, западной и восточной, что соответствовало названию племен. Кдан сквозь полуопущенные ресницы смотрел на двоих юношей — тех, кому уготовано было вместе с ним представлять Южное племя. В целом они являлись одной командой, однако Кдан отчетливо понимал: он действует один, сам по себе. Именно ему надлежит принести напиток бессмертия, иначе он обрекает себя и свою семью на ужасные страдания. Для него победа была вопросом жизни и смерти.

Его спутников звали Ваен и Софир. Кдан никогда не был особенно дружен с этой парочкой. Ваен часто задирал его, дразнил. Это был коренастый юноша со светло-кофейной кожей, чуть приплюснутым носом и корявыми растопыренными пальцами на руках, напоминавшими связку пальмовых листьев. Он все время потел и ходил мокрый, как смотритель слонов. Кдан подозревал, что Ваен страшно завидует ему: у него-то все получалось с первого раза, гуру Самнанг явно благоволила ему, а Ваен запоминал священные тексты с трудом, был немного тугодумом, и учитель почти никогда не хвалила его. Софир дружил с Ваеном. Он, в противоположность товарищу, был тонок, точно бамбук, сух и смугл. Софир обладал по-девичьи нежным голосом, который Кдана особенно раздражал.

Теперь они стояли вместе, намереваясь принести победу своему племени, но между ними не чувствовалось единение, а напротив, витал разлад. Даже воздух, казалось, стал гуще, напоминая пальмовый сироп.

— У тебя от грязи ногти почернели, вайшья, — издевательски шепнул Кдану на ухо Ваен.

Кдан молчал, плотно сцепив зубы. Он никогда не отвечал на оскорбления, считая подобное поведение неразумным.

— Как же мы справимся, если один из нас обычный свинопас? Победу ведь одержат сильнейшие.

— Не трогай его, Ваен, — примирительно промурлыкал Софир своим нежным голоском. — Сейчас мы на одной стороне.

Музыканты заиграли на флейтах, арфах и раковинах, начиналось торжественное действие: вход паломников в храм. Кдан знал, что с других сторон также играет музыка, и перед огромными нагами смиренно стоят смельчаки, готовые отправиться за амритой. Что они чувствовали? Страх за свою судьбу, гордость из-за того, что их выбрали? Кдан не знал. Он мог сказать лишь про себя, а в его сердце сейчас царил мрак, как в самых темных углах храма, где обитают летучие мыши.

— Не робей, свинопас, — шепнул ему на ухо задиристый Ваен, очевидно, вознамерившись теперь постоянно унижать своего спутника.

Они синхронно сняли сандалии, их оросили прохладной водой, а затем трое под звуки духовых инструментов поднялись по невысоким каменным ступеням. Почтительный поклон, еще один до самой земли, и они вошли в темную прохладу Аникора. Сырость тут же пропитала их шафрановые монашеские одежды, полумрак заволок глаза, а легкие заполнил липкий аромат благовоний. Сводчатые потолки были расписаны яркими красками. В храме было несколько ярусов: обычно брахманы поднимались наверх во время проведения ритуалов. Но паломникам была уготована иная участь. В молельном павильоне зияла огромная яма со скользкими ступенями, напоминавшая обитель смерти. Именно туда, вниз, нужно было уходить троим смельчакам.

Кдан оглянулся на спутников. Ваен бравировал, однако когда взгляд его карих глаз натолкнулся на черную дыру, разверзшуюся под их ногами, он едва уловимо вздрогнул. Видно, не только свинопасам бывает страшно.

Брахман прочитал над их головами напутственную молитву, и Кдан с содроганием в сердце подумал, что она звучит как заупокойная. Смогут ли они вернуться, что их ждет там? Дойдут ли они до берегов Молочного океана, добудут ли таинственный напиток, разрешающий все людские проблемы? Вопросы эти казались жуткими, ибо пока на них не виделось ответов.

[1] Учение, закон, религиозные правила

[2] Змееподобное мифическое существо

[3] Властелин Сварги (рая)

Глава 5 Куда бы ни петляла дорога, держись ее

Негасимые лампады[1] освещали путникам дорогу, но все же не настолько, чтобы не спотыкаться на неровных скользких камнях. Сначала они очень долго спускались: в гнетущем молчании, ибо каждого одолевал суеверный страх. Что, если там внизу не Молочный океан с благословенной амритой, а Нарака[2], где души умерших подвергаются страшным мучениям?

— Жаль, что нам не дали оружия…— трусливо протянул Ваен, а голос его жутким эхом отозвался в подземелье.

— Оружие паломников в сердцах их, — не удержался и съязвил Кдан.

— В таком случае шагай первый, свинопас. В случае чего прикроешь нас своим благочестием, — презрительно сплюнул Ваен. Кдан пожал плечами и храбро устремился вперед.

На холодных стенах виднелись гигантские барельефы. Один из них, в частности, изображал сцену пахтанья[3] Молочного океана, когда дэвы[4] и асуры[5] совместными усилиями принялись взбивать воду и в результате получили разные чудесные предметы и существ: танцующих нимф, белого коня, драгоценный камень, корову изобилия, луну и, наконец, сам напиток бессмертия. Покуда спускался, Кдан внимательно смотрел на скульптурные изображения. Хоть он и знал эту историю наизусть, все равно старался воспроизвести живописную сцену в сознании. А вдруг им придется на своем пути столкнуться с чем-то подобным? Как знать, может, за углом лабиринта их поджидает белый конь и от нетерпения потряхивает шелковистой гривой? Затем юноше в голову пришла одна любопытная мысль, и он замер на лестнице так резко, что идущий следом тщедушный Софир чуть не врезался в него носом.

— Ты чего?

— Надо посмотреть карту.

— Разве дорога не одна?

Кдан с грустью улыбнулся.

— Путей всегда несколько. Тем более в лабиринте.

Подойдя к зажженной лампаде, они развернули хрустящий пергамент, которым их заботливо снабдили брахманы, и пред ними предстал внутренний Аникор во всей красе. Пять стрельчатых башен, напоминающих бутоны лотоса, находились в точном месте восхода солнца. Башни, молельни, погребальные залы и библиотеки соединялись между собой широкими галереями с квадратными колоннами. Подземный храм в точности повторял надземный — до мельчайших деталей. Только сюда не проникало благодатное солнце, зато светили вечные лампады.

— Интересно, кто их зажигает? — задумчиво произнес Софир, косясь на раздражающие источники света.

— Тот, кому это надо, — безапелляционно ответил его друг, который не особенно любил предаваться пространным размышлениям.

— Так тихо, что слышно, как ты сопишь, — в ответ буркнул Софир. Действительно, чем дальше они забирались, тем безмолвнее становилось вокруг. Заунывные песни и пляски сверху умолкли, зато выступили звуки совсем иного толка. Тревожные.

Капля пота стекла по щеке и звучно упала на камень: «К-аап». Сердце громко бухнуло, один, второй раз. Шумное дыхание пронеслось по залу: «вш-урх». Летучая мышь будто в ладоши хлопнула крыльями.

— Странно, — вдруг тихо произнес Кдан, вглядываясь в карту. При свете слабого огня она была едва читаемой.

— Что именно, свинопас?

— Не называй меня так!

— Правда глаза колет?

— Да хватит вам, — вмешался в их перепалку Софир. — Как бешеные макаки расшумелись. Что именно странно?

— Аникор в отличие от других наших храмов ориентирован с востока на запад…

— И что это значит?

Кдан покачал головой. Иногда у него появлялось ощущение, что только он с особым рвением внимал учителю.

— Запад символизирует смерть…

— То есть…— Ваен сглотнул слюну, — мы в погребальном храме?

Кдан пожал плечами. Ему вдруг стало жутко. А что, если их похоронили, не спросив на то согласия? Заживо? Но нет, а как же напиток бессмертия, разве не за ним их посылали? Такого просто не могло быть! Серые своды давили на их головы, равно как давил полумрак. Большая могила или маленькая — не все ли равно для тех, кому так не хочется умирать? Точно в ответ на его грустные мысли откуда-то повеяло сыростью древнего склепа.

— Я… Хочу кое-что проверить, — загадочно вымолвил Кдан, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, принялся подниматься в обратном направлении.

— Стой, — воскликнул Ваен и грубо схватил его за плечо. — Куда собрался, свинопас?

— Отпусти! Сказал же, надо кое-что проверить!

— Струуусил, — обидно заулюлюкал Ваен. — Хочешь деру дать? А как же тот факт, что тебя изгонят, если вернешься ни с чем? Не жалко свою мамашу, которая станет про…

Он не успел договорить, ибо Кдан развернулся и со всей силы врезал противнику в челюсть. Раздался неприятный хруст.

— Не с-смей, — по-змеиному прошипел он, а темные глаза его заволоклись яростью. Но Ваен в несколько раз превосходил соперника по размерам, ему не составило большого труда уложить его на лопатки. Минута беспорядочной возни, и Кдан уже оказался на полу, чувствуя, как влажный камень неприятно холодит щеки. Его шею подобно лиане обхватила тяжелая рука врага.

— Как ты посмел напасть на представителя высшей варны? — удивленно пробормотал Ваен, непонимающе глядя в горящие яростью глаза жертвы. Кдан изворачивался как змея, но противник был сильнее. Давление на горло усилилось.

— Ничего умнее не могли придумать, как отношения выяснять? — вмешался миротворец Софир.

— Нет, ты это видел? Свинопас ударил меня!

Он сжал горло еще сильнее, и Кдан жалобно захрипел, умоляя отпустить.

— Прекрати, ты его задушишь! Мы в одной команде.

Ваен милостиво убрал руку и напоследок ногой пихнул поверженного противника в живот. Он проделал это с такой силой, что бедняга отлетел в сторону и больно ударился головой о выступающий барельеф.

— Немедленно извинись и расскажи, куда собрался бежать!

Кдан упрямо молчал.

— Я убью тебя, — дурея от бешеной злобы, прорычал Ваен, направляясь в его сторону.

— П-прости, — поспешно пробормотал дрожащий от унижения Кдан, и тот замер, удовлетворенно усмехнувшись. — С шакалами так и надо, иначе совсем разойдутся, — поучительно сказал Ваен Софиру. — Ну так что, шакал, куда собрался?

— Хотел вернуться к тому месту, где мы заходили, — с трудом прохрипел юноша, с беспокойством ощупывая горло. Ему казалось, что нечем дышать. На лбу выступил пот, хоть в подземелье было промозгло.

— Зачем?

— Не знаю. Но мне нужно кое-что проверить.

— Духи свели тебя с ума! — покачал головой Ваен, но больше не стал ему препятствовать. Затравленно оглядываясь на задиру, Кдан заковылял к лестнице. Никто за ним не пошел. Действительно, зачем ему взбрело в голову возвращаться? Какое-то время он в молчании поднимался, а затем его охватил приступ неконтролируемого бешенства. Ненависть к спутникам была такой силы, что он затрясся. Подумать о чем-нибудь другом. Хорошо, что они не успели слишком далеко уйти. Знакомая сцена пахтанья Молочного океана. Луна, корова, камень, и все остальное в обратном порядке. Прелестные небесные танцовщицы апсары[6] с полуприкрытыми губами и развевающимися одеждами. Кдан нарочно не смотрел на них. Спустя какое-то время своего упрямого продвижения он оказался на том месте, где они недавно начали путь. Юноша остолбенело замер: проход был закрыт монолитной плитой! Кажется, их и не собирались выпускать!

[1] Историческое явление, о котором есть упоминания в различных текстах (например, у Плутарха)

[2] Ад

[3] Взбивание океана, одно из ключевых мифологических событий, описанных в Пуранах

[4] В буддийской космологии название для множества разнотипных существ, более сильных, долгоживущих и более удовлетворённых жизнью, чем люди. Мир, населённый дэвами, называется дэвалока

[5] Низшие божества, называющиеся также демонами, титанами, полубогами, антибогами, гигантами

[6] Духи облаков или воды, нимфы

Глава 6 Где бы ты ни родился и кем бы ты ни был, пепел уравнивает всех

В первые минуты страшное отчаяние, сродни безумию, охватило Кдана. Он кинулся к плите и принялся стучать по ней, словно надеясь сдвинуть каменную глыбу с места. Разум совсем отказал ему. Пару раз он со всей силы ударил по стене и слабо застонал, ибо разбил костяшки рук. Засочилась кровь, окропив камень. Совершенно измученный, Кдан упал на колени и принялся покачиваться из стороны в сторону. Перед его воспаленным взором вихрем проносились картинки из прошлого.

Мама решила взять его с собой в горы, а Кдан страшно боялся высоты. Может, если бы не присутствие матери, он бы немедленно ретировался, как трусливый шакал. Но она идет рядом с ним по извилистой тропе с корзиной душистых цветов на голове, а он весело бежит впереди, чувствуя себя настоящим мужчиной. Отважным Арджуной[1], сыном самого небесного Индры и военным лидером Пандавов[2]. Мальчик при этом никогда не отличался особой смелостью, зато мама была смелой за них двоих.

Сцена меняется.

Маленький Кдан неудачно упал, в кровь разбив колени о булыжник. Слезы лились из его глаз нескончаемым потоком, словно вновь пришли времена Ману[3], когда грянул великий потоп. Бабушка успокаивала его, но безуспешно. И тогда она сказала ему:

— Знаешь, когда твоей маме было пять лет, она пролила на себя котелок с кипящей водой, где варился рис. Ладони ее покраснели, кожа начала слезать. Надо ли пояснять, что я была в ужасе? Я рыдала от испуга за дочь.

— А что мама? — спрашивал Кдан с любопытством. Он уже перестал плакать.

— Она принялась меня успокаивать! Пятилетний ребенок стал гладить меня по щеке своими красными обваренными ручками и шептать, что ей совсем не больно.

— Неужели ей правда не было больно? — изумился Кдан. Ему на секунду представилось, что его мама вовсе не человек, а что-то сродни неземным теводам[4].

Бабушка рассмеялась наивности внука.

— Разумеется, ей было больно: ужасно, мучительно! Но она думала в тот момент обо мне, а не о себе. Любовь способна на подобные чудеса самопожертвования.

И Кдан устыдился своей слабости, ибо понял, что бабушка рассказала эту историю не просто так.

Обрывки воспоминаний казались сном — чудесным, беззаботным. А сейчас наступила ужасающая реальность, в которой больше нет мамы. Кдан совершил столько всего дурного, и все ради чего? Чтобы остаться навеки замурованным в погребальном храме?! Их живьем принесли в жертву, а они надеялись на напиток бессмертия.

Что, что мне делать? — бессвязно шептал Кдан в пустоту безликого храма.

Что мне сделать, чтобы спасти тебя, мама?

В первые минуты ему хотелось умереть. Но потом Кдан заставил себя подняться. Он пошел сюда не ради себя. Ему нужно помочь матери. А значит, он будет делать все, от него зависящее, чтобы добиться цели. Пусть даже ему придется собственноручно взбивать Молочный океан.

Удрученный и ослабленный, Кдан поплелся вниз к своим приятелям. Они терпеливо ждали его в том же месте, где он их оставил — в полуосвещенном зале для медитаций. Когда Кдан вошел, они синхронно подняли головы. Лица их выглядели виноватыми.

— Послушай, свинопас, — хриплым голосом начал Ваен, однако, покосившись на Кдана, вздрогнул и пробормотал:

— Ты бледен как луна! И рука твоя в крови…

Кдан угрюмо молчал.

— Прости меня… Я погорячился. Просто ты ударил меня по лицу, и я вспылил. Знаешь же, что голова священна… Я не думал говорить ничего дурного о твоей матери. Обещаю, больше никогда не трону тебя…

— Вы заметили, что перед тем, как отправлять нас, брахман читал молитву? Помните, что это за молитва? — не отвечая на его слова, сухо спросил Кдан.

— Не знаю, я не особо вслушивался. А что?

— Это была заупокойная молитва. Нам не дали оружия. И Аникор неспроста ориентирован на запад. Мы в погребальном храме. И нас принесли в жертву, — отстраненным холодным голосом отчеканил Кдан. — Вход замуровали. Так что даже если мы найдем напиток бессмертия, то уже никогда не сможем выбраться из храма. По крайней мере, из того места, где мы зашли.

— Что ты такое говоришь? — воскликнул обычно спокойный Софир. Парень поднялся на ноги и обхватил голову руками, словно желая уберечь от страшной правды.

— Повторять не буду, — усталым голосом отозвался Кдан. — Если не веришь —сам посмотри. Выхода больше не существует.

Софир на секунду обмер: казалось, он даже дышать перестал. А затем сделал то, чего Кдан от него совершенно не ждал: разразился горестными рыданиями. Нет, в принципе, сама по себе эта реакция была совершенно оправданной: Кдан и сам не смог сдержать эмоций. Однако во всем облике Софира крылось нечто противоречивое, неразгаданное. Странное.

Ваен, напротив, отреагировал куда более мужественно, чем его приятель. Он тоже поднялся на ноги и неловко коснулся плеча рыдающего Софира.

— Ну, будет тебе, — ласково пробормотал он. Кдан даже не подозревал, что в голосе тяжеловесного громилы могут звучать столь нежные нотки. Чудеса, да и только.

— Как думаешь, что все это значит? — совершенно разумным и мужественным голосом поинтересовался Ваен. В эту минуту Кдан даже почувствовал к нему некоторое уважение: вот это самообладание!

— Не знаю, я же не всевидящий Вишну[5].

— Но ты как-то уже истолковал происходящее для себя?

Невероятная проницательность!

— Я думаю, что теперь понимаю, почему никто из паломников не возвращался из храмового лабиринта, — с горьким смешком вымолвил Кдан. — У них просто не было никаких шансов. Они все погибли здесь, погребенные заживо.

— И это все?

Кдан пожал плечами. Ему не хотелось объясняться с громилой. Для себя он понял еще кое-что: напиток бессмертия относится к другому миру — не земному, а небесному. И чтобы туда вошел обычный человек, ему надо сделать весьма «обычную» для человека вещь: умереть. Возможно, именно поэтому их замуровали в храме. Думали, что они умрут и перейдут в мир небесный. Только вот из того мира пока еще никто не возвращался.

Интересно, почему это рассуждение не пришло мне в голову раньше?

— Надо решить, что будем делать, — вновь нарушил тишину назойливый Ваен.

— Давай еще раз посмотрим карту.

Они снова развернули ненадежный кусочек пергамента, только на сей раз, руки их непроизвольно дрожали.

— В храме четыре двери, — проговорил Кдан задумчиво. — Отовсюду заходили паломники. Полагаю, искать эти выходы — бессмысленно. Их наверняка закрыли. Пока будем добираться до них — умрем с голоду. Ведь еды и воды нам тоже не дали.

— У меня есть с собой кое-что, — вдруг произнес Софир. Кдан заинтересованно посмотрел на спутника. На самом деле у него тоже кое-что было. Он позаботился о себе, взяв несколько сушеных бананов, сухари, прахок[6] и камандалу[7] из кокосового ореха с водой. Он рассчитывал, что припасов хватит как раз до Молочного океана. А там им не нужна будет провизия — они смогут пить молоко.

— Сушеные сухофрукты, специи, вяленое мясо бизона. Мы разделим эту пищу на троих, — сказал Софир чуть дрогнувшим голосом, и снова Кдану почудилось в нем нечто наигранное, противоестественное.

— Хорошо, — сухо ответил он, а про себя подумал, что своей едой ни с кем делиться не станет. Его цель превыше всего остального.

— На самом деле у нас только один путь — в центр храма к главному святилищу, — сказал тогда Ваен. Он еще надеялся на Молочный океан. Что ж, Кдан тоже, ибо вера есть якорь для души.

— Думаю, это разумно, — тихо согласился он. В конце концов, а что им еще оставалось делать? Сидеть в этой мрачной галерее и ждать, когда прискачет Яма на буйволе? Лучше уж они сами пойдут ему навстречу.

Ваен подошел к Кдану вплотную и почти робко протянул ему кусок материи.

— Оботри кровь, — хрипло произнес он. — У тебя губа разбита.

Ах да, действительно, только сейчас Кдан ощутил, как сильно саднит нижнюю губу. Это от удара громилы. Не говоря ни слова, он взял протянутый платок и приложил к лицу.

— Прости меня, свинопас, — еще раз покаянно извинился Ваен. — Я не хотел избивать тебя.

— Не называй меня свинопасом.

— Почему?

Кдан пожал плечами.

— Звучит оскорбительно.

— Наверное, это оттого, что я произносил с оскорбительными интонациями. На самом деле я ничего не вижу плохого в скотоводстве. Просто я завидовал, и мне хотелось унизить тебя посильнее. Как глупый иноземец, который не понимает особенностей нашей культуры, я намекал на разницу сословий. Пришельцы обвиняют нас в отсутствии равноправия. Но деление на варны весьма логично и вполне отвечает функциям нашего общества. Брахманы вещают волю Бога, они символично ближе к небу, поэтому выше. Другие выполняют иные, не менее важные задачи, но все же они чуть дальше от небес. И пусть брахманы появились из головы Брахмы[8], кшатрии из туловища, вайшьи из бедер, а шудры[9] из стоп — каждый из нас играет особую роль и выполняет конкретную задачу. Голова не может ходить без ног, да и ноги никуда не пойдут без головы.

Ваен замолчал, выжидательно глядя на товарища. Он опять удивил: Кдан не мог предположить, чтобы этот тугодум был способен на такую длинную осознанную речь.

— Хорошо, называй меня, как знаешь, — махнул он рукой. В конце концов, какая теперь разница? Пепел уравняет их всех. Причем довольно скоро.

[1] Герой древнеиндийского эпоса «Махабхараты»

[2] Пять воинов-братьев

[3] Единственный человек, спасенный Вишну от потопа

[4] Ангелы

[5] Хранитель мироздания

[6] Ферментированная рыбная паста, традиционное блюдо Камбоджи

[7] Фляга для воды

[8] Творец

[9] Низшая варна

Глава 7 В джунглях бойся не колючек, а тигра

Затем они поплелись по длинному мрачному коридору, следуя карте. Иногда было тихо, но в иной момент над их головами шумно проносилась растревоженная летучая мышь. По стенам иногда проползали ящерицы, пугая путников таинственным шорохом. На гладких камнях виднелись странные черные дыры, залепленные паутиной. Человек, далекий от строительства, удивился бы их назначению. Но Кдан прекрасно знал, что эти отверстия нужны были для обработки камней.

Километровые барельефы на их пути показывали сцены из повседневной жизни людей: кто-то воюет, кто-то трудится на земле, кто-то наблюдает за чарующими танцами небесных дев — апсар. Изображения были покрыты бронзовой краской и загадочно блестели в полумраке вечных лампад. Сплошь украшенный золотом и драгоценными камнями — храм поистине напоминал небесный дворец, хотя это было ложное сравнение. В действительности он являлся могилой, пусть очень красивой, но все же могилой.

Они шли долго, петляя по узким переходам: Кдану стало казаться, что все коридоры одинаковые. Он уже забыл, как выглядело то место, откуда они спустились. Коварный лабиринт постепенно заманивал путников в свои зловещие чертоги, отдающие сандалом, сыростью и гнилыми грибами. Он казался запутаннее тем, что постоянно менял уровни: то им приходилось спускаться, то подниматься. Мрачные восьмирукие скульптуры тянули к незваным гостям свои крючковатые пальцы. В какой-то момент до смерти утомленные паломники остановились передохнуть.

Под предлогом найти отхожее место, Кдан ненадолго отошел от своих спутников и оказался в темноте молитвенной беседки: там он поспешно прикончил бананы. Быстро и незаметно, воровато оглядываясь по сторонам, как дикий зверь, который боится, что его добычу отнимут. Ему не пришло в голову поделиться с друзьями по несчастью, однако, когда он жадно проглотил последний плод, души его коснулась совесть. Юноша вспомнил напутственные слова госпожи Самнанг:

«Когда будешь стремиться к цели, не забывай про тех, кто рядом».

Увы, учителю придется еще не раз разочароваться в поступках лучшего ученика. Впрочем, он не поделился с другими вовсе не из-за жадности или особой неприязни. Просто он должен выжить, чтобы помочь матери. А для этого ему надо есть. Высокая цель сделала его жестокосердным, но он не особо об этом размышлял. По крайней мере, не сейчас.

Когда Кдан вернулся к остальным, то заметил их обеспокоенные лица.

— Что-то случилось?

— Софир видел странную тень возле той высокой колонны с изображением дэвов.

— Летучая мышь?

Ваен озабоченно покачал головой.

— Не похоже.

— Может, другие паломники? Должны же мы с ними в какой-то момент встретиться? Судя по карте, все дороги ведут в сердце храма.

И вот тут крылась одна небольшая странность. На самом деле они шли уже довольно долго, но при этом никого не повстречали на своем пути. Казалось, что в храме только они трое — несчастные пленники, закланные за грехи людей. С их участием провели яджну[1], не объяснив им правила игры. Между тем другие паломники точно присутствовали где-то рядом. Наконец, их голоса и шаги должны быть различимы, но нет, лишь давящая тишина храма над их головами — истинная владычица Аникора.

— Мы уже долго идем. Но я запутался в карте. Все эти залы выглядят совершенно одинаково. Нам надо было оставлять какие-то метки, чтобы по ним вернуться.

Здравая мысль. Жаль, что она пришла им в головы так поздно.

— Как думаете, сколько сейчас времени? — жалобно поинтересовался Софир. Худые плечики его дрожали от страха, либо же от пронизывающего холода.

Кдан покачал головой. Как определить время в подземелье, где нет солнца и луны? Страшный мир духов, тут не существует часов.

— Мы бродим уже целую вечность, — заметил Ваен. — От долгой ходьбы у меня начинают болеть ступни, а сейчас они ноют так, будто мы в пути около четырех-пяти часов.

— Хотите, можем поспать? — спросил Кдан, ибо он сам валился с ног. Переживания последних дней страшно утомили его, веки закрывались сами собой.

— Давайте ляжем рядом, чтобы согревать друг друга. Тут очень холодно, — сказал Ваен. Кдан поморщился от отвращения, но возражать не стал, ибо предложение приятеля выглядело разумным.

Жалкой кучкой устроились они в узкой черной нише в стене: вероятно, здесь должна была находиться погребальная урна, хотя сейчас тут лежала лишь пыль.

— Будем представлять, что мы на берегу Молочного океана, — мечтательно произнес Ваен, а Софир принялся вновь плакать. Кдан в раздражении прикрыл глаза и тотчас же уснул. Снов он не видел, и сознание его было черно, как и то место, что послужило им временной постелью. Проснулся юноша от какого-то странного, противоестественного звука. Эхо услужливо разнесло его по галереям, остужая кровь.

Паломники вздрогнули и одновременно с ужасом покосились друг на друга. Вряд ли звук им приснился: ведь в таком случае они видели один и тот же сон.

— Ч-что это? — едва шевеля губами, пробормотал Софир.

— Кажется, будто какой-то громоздкий предмет обрушился на пол…

Друзья принялись беспокойно смотреть по сторонам: прямоугольная галерея, где они нашли приют, выглядела бесконечной из-за множества статуй. И если вблизи еще можно было что-то разглядеть, то дальние предметы терялись в таинственном полумраке.

— Смотрите, опять тень! — испуганно воскликнул Софир. И впрямь, что-то темное промелькнуло между колоннами, словно быстрая черная пантера.

— Кто здесь? — громко провозгласил Ваен, борясь с приступами страха. Он намеревался даже вылезти из ниши и пойти посмотреть, когда до них донесся вдруг чей-то надрывный плач.

Из-за колонны кто-то вышел, негаснущая лампада осветила его фигуру: то был человек.

— Не троньте меня! — жалобно проскулил он приближаясь.

— Я паломник с северной стороны.

«Наконец-то!» — подумал Кдан, а вслух спросил:

— Где остальные?

При этих словах странный паломник как-то неестественно затрясся, а когда он подошел ближе, стало видно, что его монашеские одежды запачканы чем-то красным.

— Они… Они погибли, — жалким голосом выдавил из себя незнакомец, и, обрушившись на колени, в отчаянии обхватил голову руками.

[1] Ритуальное жертвоприношение

Глава 8 Не по виду суди, а по делам гляди

Незнакомец выглядел жалко. Шафрановое монашеское одеяние пестрило темными разводами — то был пот и еще что-то слабо определимое, а лысая смуглая голова его дергано морщилась в страхе. Паломник обладал каким-то особым гулким голосом, что в храме с хорошей акустикой звучал подобно гласу с небес.

— Что… Все это значит? — неуверенно спросил у него Ваен. Тяжелое дыхание пришельца, его затравленный вид, новости об ужасной трагедии, произошедшей с «северянами», — все это раздражало и без того расстроенные нервы паломников.

— Мы двигались точно по карте к центральному святилищу, но когда пришли… Лучше бы нам вообще никуда не ходить! — жалобно проскулил незнакомец, комично потрясая в воздухе окровавленными руками.

— Мы тоже направляемся в главный зал…— испуганно прошептал Ваен.

— Нет-нет, это смерти подобно. Если хотите уйти к духам раньше времени…

— Но что конкретно случилось?

— Мы… — паломник прекратил рыдания и резко поднял голову, черные ястребиные глаза его казались зловещими, — встретили кое-кого, — он опять многозначительно замолк, и Кдан, не выдержав, подошел к нему и грубовато встряхнул, чтобы привести в чувство.

— Как твое имя?

— Мое… имя?

— Да, я спрашиваю, как мне тебя называть, — раздраженно поторопил его Кдан.

— Не могу сказать… Пусть я буду для вас Добрый брат. Не зная моего настоящего имени, злые духи не смогут отыскать меня[1]…

Человек, назвавшийся Добрым братом, виновато взглянул на сурового Кдана, который с нетерпением ждал внятного рассказа.

— Мы шли, шли… Один коридор сменялся другим…— загадочно понижая голос, начал тот. — Миновали библиотеку, темный туннель с погребальными урнами… А после оказались в священном зале с тысячью колоннами. Там все переливалось от золота и драгоценных камней, полы были устланы коврами из шелка и козьей шерсти, а колонны отделаны слоновой костью и золотом. Это небывалое великолепие на время ослепило меня и моих товарищей, мы не заметили, что находимся в зале не одни…— Добрый брат совсем понизил голос, приблизив его к утробному рычанию диких зверей. — Там было много женщин.

— Женщин? — в один голос переспросили Ваен и Кдан. В этом возгласе удивления крылось еще и живое любопытство. Дело в том, что во время проживания в гурукуле со своим гуру ученики не имели права смотреть на юных представительниц женского пола, дабы не впасть в грех. И покуда длилась ашрама[2] ученичества, все брахмачарьи обязаны были соблюдать дхарму, очищать мысли от похотливых образов и вообще всячески блюсти себя. Однако, разумеется, это вовсе не исключало сам факт появления подобных мыслей в головах молодых людей — полных сил и желаний.

— Д-да, — нехотя вымолвил Добрый брат и тут же поморщился. — Они походили на женщин. Впрочем, лиц мы так и не разглядели, ибо они были сплошь покрыты длинными волосами, прикрывавшими также их наготу. Но самое ужасное крылось даже не в этих волосах, а в противоестественно изогнутых ногах. Они были вывернуты назад.

— Пичаль пери[3], — в ужасе прошептал Кдан, ибо знал, как называются эти монстры.

— Мы сперва не разглядели жуткие ноги, иначе тут же кинулись бы прочь. Жадное любопытство охватило наши сердца: мы искренне жаждали поближе рассмотреть необычных существ. Однако, пользуясь всеобщим замешательством, они яростно кинулись на нас: волосы их оказались живыми, точно щупальца спрутов, они обхватывали головы моих товарищей, проникали под кожу и высасывали кровь, оставляя лишь пустые оболочки. Мне удалось сбежать, но я не уверен, что они не преследуют меня по следам. Впрочем, мне кажется, что пичаль пери обитают лишь в главном святилище. Они охраняют сердце Аникора и не допускают туда чужаков. Теперь я наверняка знаю, что происходило с другими паломниками. Их попросту съедали заживо.

Добрый брат откашлялся и скорбно замолчал. Смуглое лицо его в свете лампад казалось очень бледным и по цвету напоминало слоновую кость.

Кдан, Ваен и Софир уныло переглянулись. Как следовало понимать сей сбивчивый рассказ их собрата по несчастью? Неужели в подземном храме действительно обитают столь жуткие существа? Но что им тогда делать, как выбраться? Назад пути нет.

— Вы… ведь не прогоните меня? — дрожащим голосом спросил Добрый брат. — Знаю, что представляю интересы другого племени, но, думается мне, перед лицом той ужасной опасности, что нам довелось увидеть, все мы равны и едины.

— Конечно, нет, — успокоил его Ваен. Обычно насмешливое лицо его было сильно озадаченным. Миссия осложнялась, хотя наличие мифических существ рождало веру в то, что Молочный океан все-таки существует. Так что жуткие слова Доброго брата, с одной стороны, ужасали, но с другой — даровали надежду. Бедные, утомленные дорогой и измученные страхом паломники! Похороненные под землей, что могли они еще противопоставить своей печальной карме[4], кроме того, чтобы надеяться? В конце концов, человек есть то, во что он верит.

— Мы вернемся к одному из выходов? — предложил тогда Добрый брат. Он был весьма удивлен и испуган, когда увидел, что все трое усиленно трясут головами.

— Н-но… Вы же не планируете идти в священный зал? — промямлил он в нерешительности. — Вновь встретиться с теми тварями, которые заживо съели моих товарищей…

— У нас нет выбора, — сухо отчеканил Кдан. — Южный вход в храм замуровали. У меня есть основания полагать, что и с остальными поступили так же. Мы, конечно, можем остаться и сидеть здесь, в молитвенном зале, но смерть все равно придет за нами, пусть немного позже. Какой в этом смысл? А там у нас хоть есть шанс что-то выяснить. Вдруг мы обнаружим дорогу, которая выведет нас к Молочному океану?

— Они… съедят нас.

— А здесь мы просто умрем от голода и от обезвоживания. В любом случае приятного мало. Но если есть шанс двигаться, куда-то стремиться, то я выберу именно его. Ты идешь с нами?

— Н-нет… То есть, наверное, да… Одному сидеть в темноте еще страшнее.

Кдан кивнул и оглянулся на Ваена.

— Ты согласен со мной?

— Разумеется, свинопас. Я еще ни разу не слышал от тебя глупых предложений.

У Софира Кдан спрашивать не стал, ибо тот, казалось, предпочитал следовать мнению большинства.

— Тогда мы посмотрим карту, и ты еще раз покажешь нам, где конкретно вы шли, — озабоченно приказал Кдан, а затем покосился на руки Доброго брата. — Ты не ранен?

— Это не моя кровь… — с ужасающим присвистом сказал тот.

Вновь они с тревогой уставились на план помещения, который должен был привести их к священному источнику. Друзья плохо понимали, где сейчас находятся. Но они хотя бы могли определить, где главный священный зал.

Добрый брат принялся водить трясущимся пальцем по карте. Кдан подметил, что у того почернели ногти от запекшейся крови.

— Вот Северные ворота… И мы направились сюда!

— Ты упоминал, что вы проходили библиотеку? — вдруг спросил Кдан. — Просто возле Северных ворот нет никаких библиотек.

Добрый брат поежился, видимо, в сердце своем еще раз переживая встречу с ужасающими тварями. Затем тихо пробормотал:

— Я… Не помню достоверно. Но мне почудилось, что мы идем мимо ниш с письменами на санскрите. Дорога показалась мне такой длинной…

— А сколько ты шел от святилища до нашего молитвенного зала?

— Не знаю. Я бежал. Кажется, это не так далеко.

— В главное святилище ведут четыре дороги. Нам надо решить, какую выбрать.

Добрый брат снова затрясся.

— С какой бы стороны ни зашли — тварей там великое множество! Нам их не одолеть.

— Просто должен быть способ… Миновать их, — предположил Кдан нахмурившись. В уме своем он пытался сообразить, отчего жуткие твари охраняют священный зал. Крылась ли в этом хоть какая-то логика? Защищать святыни от паломников — но зачем, они ведь пришли с благими намерениями. Каждый из них долго упражнялся в молитвах, так почему бы им не приблизиться к святыням? Связано ли это как-то с эликсиром бессмертия?

— Я прям по твоему лицу вижу, как ты думаешь, свинопас, — насмешливо проговорил Ваен. За своей язвительностью он прятал крайнюю озабоченность и страх.

Кдан тяжело вздохнул. Ни единой здравой мысли в голове.

Паломники медленно пошли по коридору, снедаемые страхом перед жуткими существами подземного мира. Их процессия напоминала похоронную. Вдруг Софир неестественно согнулся в три погибели, резко закашлялся и сплюнул на каменную плиту. Темный сгусток слюны выглядел подозрительно. Кдан с любопытством наклонился к полу и принялся его рассматривать.

— Это же кровь! — удивленно воскликнул он и перевел взгляд на испуганного Софира. — Ты болен?

[1] Считается, что обращение по имени может накликать на человека беду и даже сократить его жизнь

[2] Одна из четырех ступеней духовного развития в индуизме

[3] Слово переводится как «ходящий задом наперед»

[4] Судьба

Глава 9 Если хлопать в ладоши одной рукой, никто не услышит

— Я… — неуверенно замялся худощавый паломник.

— Это вовсе не кровь, свинопас, — встрял в разговор Ваен. — Обычный бетель[1]. Он окрашивает слюну в красный, ты не знал?

Кдан промолчал. В конце концов, это не его дело. Однако какая-то едва уловимая деталь продолжала терзать его и без того расстроенные нервы.

Сейчас они шли гуськом: первым Ваен, за ним плелся поникший Софир. Потом Кдан, и, наконец, завершал процессию Добрый брат, который всю дорогу трясся от страха и шептал молитвы. Негасимые лампады роняли на их мрачные побледневшие лица причудливые крадущиеся тени, воздух налился свинцом и отдавал нотками плесени, и ничего, казалось, не существовало в храме живого, кроме них самих. Гнетущий ужас от встречи с чем-то невообразимым ничуть не поколебал решимость путников, которые продолжали неумолимо приближаться к главному святилищу. Тут все звуки глушились, даже их собственные шаги. Отчаянно хотелось стать неприметным, слиться с миром духов, исчезнуть. Сейчас они проходили пракару[2] — специальный коридор вокруг святилища. Паломники соблюли все ритуальные требования, ибо двигались по часовой стрелке, дабы святое место все время находилось по их правую руку. Основная идея заключалась в том, что они должны были оставлять тревоги материального мира и стремиться к небесному. Однако узкий затхлый коридор не располагал к единению с высшим миром. А вкупе с жуткой историей, рассказанной Добрым братом, он и вовсе выглядел отвратительно, точно шли они по днищу узкого гроба.

Внимательный Кдан заметил, что в нишах стоят красивые кувшины. Заглянув в них, он понял, что они наполнены чем-то густым и тягучим.

— Не трогай! — воскликнул «северянин», оттолкнув его от кувшина. — Там могут быть скорпионы.

Кдана затошнило.

— С-слышите! — прошептал вдруг Добрый брат. — Их шаги!

Действительно, где-то на отдалении пронеслись странные шуршащие звуки. Словно пичаль пери подметают полы храма своими жуткими оживающими волосами. Софир испуганно затрясся и прижался плечом к Ваену. Это не ускользнуло от внимания Кдана, который находился сейчас в особенно восприимчивом состоянии.

— Давайте спрячемся от них в мандапе?[3] — предложил Добрый брат, который, несмотря на тревожную обстановку, сохранил способность трезво мыслить. Совет показался разумным, и они дружно свернули из круглого коридора в небольшое ответвление с колоннами. Оно казалось совсем крошечным, и теснота эта ощущалась еще острее из-за многочисленных выпуклых барельефов, что покрывали стены. Отсюда имелся один лишь выход, поэтому невольно юноши ощутили себя запертыми в клетке.

— Мы не сможем сидеть здесь вечно, — задумчиво проговорил Кдан. Он напряженно прислушивался, но никаких более звуков различить не мог.

Добрый брат согласно кивнул, а затем, отойдя от паломников в тень, принялся поспешно доставать что-то из карманов и жадно совать себе в рот.

— Что там у тебя? — с некоторым сомнением в голосе поинтересовался Кдан. Он находился в таком нервном состоянии, что готов был подозревать каждого.

— Ничего, — жалобно пискнул странный паломник, но вайшья уже подошел к нему. Карманы Доброго брата были доверху набиты всякой снедью, которую тот предпочел поглощать в полном одиночестве. Этот факт привел Кдана в особое раздражение, граничащее с яростью.

— С нами поделиться не хочешь? — презрительно вымолвил он, очевидно, забыв о том, что недавно сам поступил точно так же.

Добрый брат всхлипнул и примиряюще вымолвил:

— Давайте лучше почитаем молитвы… С этими словами он принялся бормотать что-то невнятное. Казалось, он был немного не в себе.

Полумрак и монотонное бормотание начало клонить всех в дрему, несмотря на страх перед мифическими существами. Кдан думал, что только на секунду смежит веки, но сам не заметил, как провалился в нервный рваный сон. Впрочем, какое-то здравое рассуждение, обретшее наконец форму, заставило его очнуться и широко распахнуть глаза. На первый взгляд все оставалось неизменным: они сидели в мандапе. Софир положил голову на плечо Ваену, он мирно дремал. Кдан удивленно покосился на них, а затем принялся озираться: Добрый брат куда-то исчез! Липкий страх неожиданно поднялся из самых темных глубин его существа, подобно ядовитой змее вылезая наружу. Кдан в два счета подскочил к Ваену и грубовато тронул того за плечо.

— Поднимайтесь! — резко приказал он.

— Что еще, свинопас? — тихим голосом отозвался громила, впрочем, не скрывая трусливые нотки.

— Мне кажется, паломник обманул нас, — сказал тогда Кдан.

Ваен приподнял густые брови, отчего стал немного походить на обезьяну.

— С чего ты так решил?

— Я начал подозревать еще раньше, — задумчиво отозвался Кдан. — Сначала он сказал, что они шли четко по карте, а затем упомянул библиотеку. Однако любой знаток храмовой архитектуры знает, что никаких библиотек рядом с северным входом быть не могло. Затем его руки… Когда мы шли по коридору, я видел кувшины с ярко-красным красителем из кошенили[4]. Тогда-то мне пришла в голову мысль, что Добрый брат никогда не пачкал руки в крови своих товарищей. Он просто измазал их красителем.

— Но откуда ты достоверно можешь это знать?

— Очень просто. Брат сказал, что как только на них напали, он бросился бежать. При этом, когда я спросил чья кровь на его руках, он сказал, что его друзей. Как это возможно, если он сразу убежал? Зато я вижу другой вариант. Мерзавец нашел эти кувшины и сам вымазался в краске. Не даром, он мне сразу не понравился!

— Но откуда ты знаешь про кошениль?

— Внимательно изучал Атхарваведу[5]. В отличие от тебя.

Ваен вскочил на ноги так резво, что испугал сонного Софира.

— И… Значит, никаких пичаль пери не существует?

Кдан раздраженно пожал плечами.

— Если Добрый брат соврал в одном, не вижу причин, почему бы ему это не сделать и в случае с таинственными чудовищами. Как мне кажется, паломники с северной стороны не хотели, чтобы мы шли к главному святилищу, вот и все. А сейчас, когда он понял, что мы все равно туда пойдем, предпочел сбежать.

— Есть и еще один вариант, — робко возразил Софир. Кдан вперил в него свои орехово-карие глаза.

— Он вышел ненадолго, дабы найти отхожее место. И стал жертвой нападения пичаль пери.

Что ж, этот вариант тоже имел право на существование.

— Тогда попробуем найти его и заставить объясниться? — нерешительно протянул Ваен. — Выслушаем доводы обеих сторон.

— Если он жив, — буркнул Софир.

— Кстати, пока мы шли по коридору, то слышали чьи-то шаги. Теперь я уже не сомневаюсь, что это были паломники с северной стороны! — продолжил гнуть свою линию Кдан.

— Хорошо, ты же у нас все знаешь. Только не надо говорить с таким важным видом, будто ты стал мудрым садху[6].

Кдан раздраженно фыркнул, но возражать не стал. Смышленый юноша был почти наверняка убежден, что прав. Но когда паломники вошли, наконец, в главное святилище, то увиденное заставило его немного поколебаться в своей вере.

[1] Листья бетеля жуют вместе с гашеной известью и кусочками семян пальмы. Обладает тонизирующим действием и окрашивает слюну в красный цвет

[2] Внешняя часть вокруг святилища индуистского храма

[3] Павильон для ритуалов

[4] Насекомые, из которых добывают красный краситель — кармин

[5] Священный текст в индуизме

[6] Монах аскет

Глава 10 Даже жар солнца слабее людской злобы

Главное святилище находилось в самом глубоком и нарядном зале храма, который символизировал собой гору Меру[1]. По количеству барельефов, золота и драгоценных камней этот зал по праву превосходил все остальные. У входа паломников гостеприимно встречала прекрасная скульптура царя-птицы Гаруды[2], великолепного горделивого орла с мускулистым человеческим туловищем. За ним располагалась небольшая роща из золотых священных деревьев: и так ярко сверкали они в свете тысячи неугасающих лампад, что в первую секунду хотелось закрыть глаза. Вместо травы по земле волнами струились бархатистые ковры из кашемировой шерсти с добавлением серебряных нитей. Под безмолвными деревьями располагались небольшие искусственные водоемы для омовений, где плавали нежные лотосы. Повсюду в расписных вазочках стояли ароматные бамбуковые палочки, распространявшие запахи сандала, смолы, меда и мускуса. Наверное, если и существует на земле место, приближенное к небесному, то им по праву мог считаться этот пестрый великолепный зал, напоминавший резиденцию Индры.

Ничего подобного Кдан в своей жизни не видел. Обычный вайшья из небогатой семьи, что ему было знать о великолепии главного святилища Аникора! Он мог разве что слышать о нем от своей гуру и мечтать, фантазировать. Впрочем, все равно его представления выглядели бы слишком бедными и ничтожными по сравнению с истинным великолепием внутреннего убранства Аникора. Остолбенев, паломники восхищенно стояли в проходе, не решаясь войти внутрь. Священный трепет охватил их сердца. Однако, спустя несколько секунд, первое очарование стало растворяться в некоторых тревожных деталях.

Помещение хоть и напоминало райские сады, тем не менее казалось мертвым и молчаливым; здесь не слышались трели сладкоголосых птиц, ветер не звенел золотой листвой, лотосы казались искусственными. К душистым благовониям примешивались и другие, менее приятные для носа запахи, которые настораживали. И если в первую минуту невозможно было обратить внимание на детали из-за роскошества и ярких красок, то потом глаз невольно принимался подмечать жуткие подробности. А здесь действительно имелось то, чему можно было ужаснуться! Кдан медленно перевел взгляд на алтарь, который сам по себе не выглядел удивительно. Но вот жертва, принесенная духам совсем недавно, ужасала, ибо то была не ритуальная еда и даже не животное, но человек! Невиданное произошло в храме, ибо человеческие жертвоприношения никогда не приносились в Королевстве, это строго возбранялось законом. Да, у них, разумеется, была ашвамедха[3] — жертвоприношение коня, описанное в Яджурведе[4]. Однако его могли проводить только раджи.

Жертва безвольно полусидела на алтаре, прислонившись спиной к ритуальному столбу. Монашеское одеяние пропиталось карминовой краской, будто кровью, а гладкое искореженное страданием лицо было смазано жиром. Остекленевшие глаза смотрели прямо на входящих в святилище, и тем страшнее представлялась картина.

Трое паломников испуганно переглянулись между собой: каждый из них совершенно отчетливо узнал в обезображенной жертве своего старого знакомого. Это был Добрый брат. Как только это понимание произошло, в сердца храбрых юношей ядовитой змеей вполз суеверный страх. Хотелось убежать подальше от этого золотого зала, где было совершено убийство, — худшее из всех злодеяний. Еще совсем недавно Добрый брат разговаривал с ними, а теперь вот его нет.

— Пичаль пери! — с откровенным ужасом произнес Софир и зябко передернул худыми плечиками. — Надо бежать отсюда!

Но Кдан и Ваен продолжили стоять на месте, ни на что не решаясь. Сейчас казалось, будто в святилище никого нет, кроме них самих, однако это вовсе не исключало возможности присутствия в золотой роще страшных тварей с вывернутыми ногами.

Если бы Кдан пошел за амритой лишь для себя, он бы, наверное, столкнувшись с подобным ужасом, кинулся бы прочь. Однако для него пути назад не существовало. Он пришел в Аникор из-за матери. И если ради эликсира потребуется уйти в мир духов — он сделает это без промедления, ибо жизнь мамы была для него важнее его собственной. Поэтому Кдан, пересилив страх и священный ужас, медленно приблизился к мертвому человеку, с укором на него глядевшему. Добрый брат как бы безмолвно вопрошал:

«Почему вы оставили меня?»

Думай, думай!

— Я считаю, что Пичаль пери здесь нет, — наконец, уверенным голосом провозгласил Кдан.

— Я согласен с тобой, — неожиданно поддержал его Ваен.

— А ты почему так решил?

Кшатрий пожал плечами. — Ну я подумал, что… Это же святилище, верно? Значит, злым духам тут не место.

Кдан согласно кивнул.

— Есть и еще кое-что. Смотри, его привязали к жертвенному столбу веревкой, сплетенной из священной травы куша[5]. Брахманы всем паломникам давали такие в качестве символов. А еще присмотрись: на лице его тонкие царапины, видишь?

Ваен сглотнул слюну. Ему было неприятно.

— Это тоже ритуальное действие. Его убили не просто так. Принесли в жертву.

— Но кто бы стал это делать?

Кдан пожал плечами.

— У меня две версии. Либо паломники с других выходов постарались. Либо…

— Это сделали свои. «Северяне», — понимающе прошептал Ваен.

— Да. Я не знаю, зачем им это было нужно. Очень странно. Хотя… Может Добрый брат не справился со своей миссией, и они наказали его таким образом? Либо с помощью него задумали задобрить духов, чтобы попасть к Молочному океану? Я не знаю.

Кдан отошел от Доброго брата. Ему было совестно рядом с ним находиться; словно он стеснялся того факта, что жив, в то время как другой паломник предан жуткой смерти.

Юноша решил пройти по золотой роще. Он внимательно разглядывал символы, изображенные на стенах. Тут были целые тексты на санскрите. Как же попасть в мир духов? Неужели для этого, правда, нужно умереть? Или есть еще какой-то способ… Кдан нахмурился, напрягая память.

— Если это сделали «северяне»… Думаю, напрасно они так. С помощью убийства святых мест не достичь, — в спину ему пробормотал Ваен. Кдан поднял голову. Неожиданно светлая мысль пронзила его сознание.

— Точно! Когда мы хотим соединиться с небом, то совершаем благие деяния… А когда, напротив, делаем дурное, оно отдаляется от нас. Нам нужно очиститься прежде. Это и есть ключ.

— Не понимаю… Каким образом ты хочешь…?

Но Кдан уже не отвечал. Решительным шагом он направился к небольшому бассейну, где золотом отливали прекрасные кувшинки лотоса. Не раздеваясь, он медленно стал спускаться по ступеням, ощущая, как вода холодит ноги. По телу пробежала легкая дрожь; Кдан поежился, но продолжил упрямо погружаться в бассейн: сначала вода поглотила его ступни, колени, живот, грудь и, наконец, он с головой ушел в ее прохладные чертоги.

— Ты что делаешь? — глухо послышалось на поверхности, но потом уши затопило безмолвие. Кдан распахнул глаза и принялся исследовать внутренность бассейна. Вся подводная его часть представляла собой прекрасные барельефы, изображающие сцены пахтанья Молочного океана. Вот оно! Он близок к разгадке, как никогда. В правом нижнем углу в стене зияло круглое отверстие. Плыть туда! Но сперва вдохнуть побольше кислорода.

Кдан ловко вынырнул на поверхность, и вновь его ослепило сияние главного святилища, а уши оглохли из-за ужасающего всплеска. Громоздкая туша Ваена плюхнулась в бассейн, и от него пошли в разные стороны неровные круги. Монашеское одеяние громилы раздулось, подобно капюшону медузы.

— Я видел это! — радостно провозгласил Ваен и дурашливо потряс головой, вытряхивая из ушей капли. Кдан раздраженно хмыкнул. Он сейчас искренне ненавидел этого громоздкого, наивного кшатрия и все отдал бы, чтобы оказаться здесь одному. Его цель, только его!

— Что же ты видел? — сквозь зубы процедил он.

— Там под барельефом горы Меру расположен туннель! Он и приведет нас к берегам Молочного океана.

Удивительная сообразительность.

Только Кдан не хотел «нас». Он хотел «его».

— Я поплыву первым, — сказал Кдан вслух.

— Ну уж нет, мы будем держаться вместе, свинопас. Вдруг там какая опасность? Что ты один сделаешь, попытаешься сразить подводное чудище мотыгой?

Кдан хмуро отвернулся и набрал в легкие воздух. Он не представлял длину туннеля. А что, если воздуха ему не хватит? Он будет плыть, плыть, а потом просто задохнется на полпути? Но отважный юноша не боялся смерти; он уже находился рядом с ней лицом к лицу, ощущал ее гнилостное дыхание, видел слюнявые клыки гиен перед своим носом. Что ему задохнуться?

— Мы следом за тобой, — предупредил Ваен Кдана, однако тот, не слушая более, нырнул. Заплывая в темный туннель, юноша почувствовал, как пальцы его дотрагиваются до склизкой заиленной поверхности. Темнота обступила со всех сторон. Раздвигая воду руками, он мысленно отсчитывал секунды. Раз. Улыбающееся благородное лицо матери. «Что бы ни случилось, я ничего не боюсь, ты слышишь?» — говорила она ему. Кдан не знал, насколько это являлось правдой. Разве может человек не бояться смерти? Только вера спасает от страха. И любовь. Мама очень любила его и не хотела, чтобы он страдал. Два. Неуклюжая фигура гуру Самнанг. «Не забывай о тех, кто рядом…» Три. В ушах начинает шуметь, а в груди колотится молот. Хоть бы немного воздуха. Четыре. Он обязан выжить. Нельзя подвести маму. Пять. Досчитать до семи. Это счастливое число. Даже у Агни семь рук. Шесть. Нечем дышать. Страх. Кдан ощутил покалывание во всем теле, ему становилось дурно. Но вот забрезжил спасительный свет: туннель поднимался наверх, к воздуху, свободе! Кдан постарался сделать последний рывок, но вдруг ощутил позади себя какое-то шевеление. Ненависть вновь всколыхнулась в его сердце. Громила и дохляк. Почти не осознавая своих действий, Кдан с силой лягнул ногами того, кто плыл за ним. Оттолкнувшись таким образом, он легче поднялся на поверхность, почти за одно мгновение. Но тут силы полностью оставили его, глаза сами собой закрылись, а разум вошел в пустоту. Шуньята[6]. Перед тем как потерять сознание, Кдан ощутил легкий укол совести. Какой же он неблагородный! Мама бы не узнала своего сына.

[1] Священная гора в космологии индуизма

[2] Птица, на которой летал Вишну

[3] Важный ритуал ведийской религии, детально описываемый в Яджурведе

[4] Одна из четырех индуистских Вед. Посвящена жертвоприношениям

[5] Санскритское название растения, которое называется десмостачья двустворчатая. Имеет ритуальное значение. Считается, что трава куша произрастает из волос Вишну

[6] Отсутствие постоянного «я» у личности

Глава 11 Сидя на мели, не познаешь глубины

Возвращение из пустоты оказалось болезненным: все тело словно разрывалось на части. Кдану представилось, что он стал Пурушей[1], который принес себя в жертву, дабы создать Вселенную. С тихим стоном он открыл глаза — острой саблей полоснул по ним яркий свет. Что случилось? Он уже умер?

Кдан обнаружил себя на песчаном берегу. И не было вокруг затхлых стен Аникора, словно зловещий храм со своими загадками ему только приснился. Казалось, сейчас из воды, подобно небесной апсаре, выйдет его мама и позовет купаться. Именно мама научила Кдана плавать.

Было очень светло; значит, уже наступил день? Впрочем, не солнце давало свет. Само небо сияло, словно за ним находилась гигантская негасимая лампада. Песок на пляже отдавал перламутром, а на ощупь был таким мягким, что хотелось зарыться в него пальцами. Он напоминал жемчужную пудру. Языки белых волн нежно ласкали ступни юноши, и повсюду распространялся столь сладостный аромат меда, инжира, манго, душистых трав, что, казалось, воздух имеет форму воздушной халвы или сладкого золотистого гулаб джамуна[2]. Рот наполнился густой слюной, захотелось надкусить воздух.

Вода была теплой и совсем не соленой; когда оголодавший Кдан жадно глотнул ее, то ощутил как парное молоко со сладковатым привкусом смазывает его пересохшее горло. Так вот он, великий Молочный океан! Он добрался сюда! Радость охватила все его существо, однако она быстро сменилась болезненной дрожью: его лихорадило. Медленно выполз Кдан из молочной воды и в бессилии рухнул на мягкий песок, чувствуя, будто утопает в кашемире. Сознание вновь подернулось пеленой, а когда он пришел в себя, то заметил, что на пляже не один. Ваен и Софир тоже выбрались. Более того, они оттащили его в тень раскидистой сахарной пальмы и заботливо положили под голову охапку листьев. Совесть подобно дикой гиене вцепилась в сердце Кдана. Он поднял голову и встретился с прямым и честным взглядом Ваена.

«Прости…» Виновато говорили глаза Кдана. Но предательский рот не произнес ни слова.

— Мы рады, что ты очнулся, свинопас, — оживленно произнес громила, и стыд сразу прошел. На смену ему пришли жгучее раздражение и досада.

— Мы нашли Молочный океан! И все благодаря тебе! — восторженно вторил приятелю Софир, и Кдан вновь почувствовал, как ухо его режут странные нотки в его голосе. Юноша покосился на тщедушного Софира. Тот выглядел гораздо более оживленным: на обычно бледных щеках его играл румянец, сливочно-карие глаза лукаво поблескивали, губы приобрели коралловый оттенок. Кдан качнул головой, отгоняя наваждение. Что происходит с этим Софиром? Какая-то необъяснимая загадка крылась во всем его образе, голосе, поведении, этой странной таинственной дружбе с Ваеном…

— Ты теперь будешь нашим главным! — тоненько воскликнул Софир, прерывая размышления.

— Да, свинопас, мы решили, что ты из нас самый умный, — согласился с товарищем Ваен.

Я желал вашей смерти. А вы решили сделать меня главным?

Страшное, плохо контролируемое раздражение охватило все его существо. Другие паломники будут пользоваться его умом, сообразительностью, силой, а в награду получат амриту? Ну уж нет, он ни с кем не собирается делиться.

Кдан обратил внимание на тот факт, что вокруг стало чуть темнее, но не как обычно бывает ночью. Из зеленых джунглей доносились сладкоголосые трели птиц, небо — это ведь было небо? — словно укуталось темно-синим шелковым платком, а поверхность океана заиграла зелеными и голубыми огоньками. Казалось, в нем отражаются звезды. А что, если земля и есть отражение чего-то прекрасного? Лучший мир существует, но чтобы туда попасть, надо самим стать лучше. Кдан не относился к числу благочестивых людей. Он просто хотел забрать из этого прекрасного чарующего мира самое ценное — напиток, дарующий бессмертие. Кдан намеревался взять его силой, украсть, если потребуется. А после он забудет обо всех чудесах, как забываем мы красивые сны. Его ждала иная иллюзия, земная. Майя[3].

— Надо поспать. Мы устали и перенервничали, — предложил Ваен. Кдан кивнул. С этим, по крайней мере, он мог согласиться, ибо тело отказывалось ему служить. Юноша ненадолго прикрыл глаза.

Ночью раздалось громкое уханье совы. Ее крик обычно трактовался людьми как весть о скорой смерти. Содрогаясь от дурных предчувствий, Кдан огляделся. Рядом с ним безмятежно посапывал Ваен: рот его был приоткрыт, с губы свисала тягучая слюна. Софира рядом с ним не было. Озадаченный вайшья бесшумно поднялся на ноги. Софир еще в гурукуле казался Кдану странным, однако теперь он стал еще и подозрительным. Шелестя рассыпчатым песком, юноша пошел к берегу. Молочная вода переливалась тысячью огнями, будто Индра поместил туда лучшие драгоценные камни — алмазы, рубины, сапфиры, изумруды. Потрясающая красота, невиданное великолепие! Но Кдан мало восхищался природой. Так, наверное, и на земле люди перестают ценить истинные сокровища, находящиеся перед их глазами. А ведь мир в действительности — драгоценная жемчужина, редкая и восхитительная.

Вдруг на отдалении Кдан увидел чей-то грациозный силуэт. Гибкая, будто побег бамбука, нагая девушка стояла в молочной воде, со всех сторон освещенная мерцающими звездами. Ее прекрасный смуглый стан цвета корицы, покатые царственные плечи, благородная осанка, упругие острые груди, сильные бедра по которым медленно стекала молочная вода, — все это выглядело чарующе прекрасным и вместе с тем невероятно волнующим. Впервые в жизни Кдан ощутил острое желание. Оно овладело всем его существом, свело с ума. Кто это? Небесная танцовщица апсара решила заглянуть к ним в гости? Или сама Лакшми, царица грации, обаяния и красоты? Медленно, даже робко, подходил юноша к неземной деве. В гурукуле он не думал о девушках: то было запрещено правилами. Как бы они запоминали священные тексты, будь помыслы их нечистыми и похотливыми? Но даже если бы такая возможность имелась, Кдан не воспользовался бы ею, ибо видел перед собой лишь цель. И вот впервые в жизни юного паломника охватило безумное всепоглощающее желание находиться рядом с девушкой, чувствовать тепло ее бархатной кожи, касаться лепестков ее нежных губ. Очарование прекрасной незнакомки так охватило его, что когда она развернулась и он узнал ее лицо, то почувствовал практически болезненное разочарование. Это был Софир. Или Софира? Девчонка прикинулась паломником! Теперь все встало на свои места. Ее тоненький восторженный голос, тщедушная внешность, странная зависимость от Ваена. Скорее всего, громила покровительствовал ей. Но как мерзавка пробралась в гурукулу? Значит, она обманула всех, назвала себя юношей? Неслыханное святотатство. Злость страшной силы всколыхнулась в груди Кдана, заменяя собой желание. Он забыл, что сам обманом оказался среди других кшатриев. Запамятовал, что был осужден на смерть. Как легко предаются забвению собственные промахи, и как непримиримы мы обычно бываем к чужим оплошностям! Сродни быстрой пантере подскочил Кдан к девчонке и грубо схватил за горло.

— Что все это значит? Кто ты такая? Подлая лгунья!

— Отпусти! — испуганно взмолилась Софира, и Кдан, чувствуя, как пагубное желание в нем вновь преобладает, еще сильнее сжал тонкое горло. Он сейчас находился в таком возбужденном состоянии, что, казалось, мог и убить ее. Однако, когда девчонка начала задыхаться и хрипеть, Кдан ослабил хватку, очнувшись от губительной власти женских чар. Развернувшись, он размашистым шагом ушел, оставив испуганную девушку стоять по колено в воде.

На следующее утро все трое выглядели неловко. Им и раньше было неуютно друг с другом, а теперь между ними и вовсе выросла стена непонимания. Они сидели под пальмой и ели сладкое манго — отличный завтрак для непритязательного паломника. Вгрызаясь в сочную мякоть, они нарочно старались сбежать от лишних разговоров. Однако рано или поздно объясниться пришлось бы.

Кдан из-под полуопущенных ресниц наблюдал за Софирой. Как же он раньше не догадался, что перед ним девчонка! Наверное, он вообще мало обращал внимание на тех, кто находился рядом с ним. Вечно погруженный в самого себя и свои проблемы, недаром его дичились в гурукуле. Недаром он выглядел чужим, другим. Злость неожиданного открытия уже прошла; теперь Кдану даже нравилось наблюдать за очаровательной паломницей. Ресницы ее были длинными, точно крылья диковинной бабочки. Смуглый покатый нос в нитку, глаза, будто очи дикой серны. Былая тщедушность уже не казалась недостатком; девушка походила на хрустальную раковину, драгоценность, которую стоило оберегать.

— Вы немедленно объясните мне все, — чужим хрипловатым голосом приказал Кдан, а Ваен, к его удивлению, раздвинул мясистые губы в улыбке.

— Вообще, мы не обязаны тебе что-то объяснять. Ты сам врал нам все время. Покуда твоя смазливая физиономия и знания очаровывали гуру, лживый мозг продумывал хитроумный план, чтобы всех оставить в дураках. Так ведь, свинопас?

Ваен оказался удивительно прозорливым, но это только еще больше раздразнило Кдана.

— У меня были на то причины! — отрывистым голосом вымолвил он защищаясь.

— То есть, считаешь, они могли быть только у тебя? Мир не вертится вокруг одного человека, свинопас, все мы — отражение друг друга.

— У нас с тобой точно мало общего!

— А если я искупаю тебя в теплой водице и накормлю песком? Будем похожи?

Слушая их перепалку, Софира вдруг рассмеялась — и так дивно звучал ее смех, точно бубенцы на шее коровы изобилия, что Кдан вновь зачарованно покосился на девушку. Может, настоящего Софира украли апсары? Нимфы таким образом обманывают их...

— Не злись на этого упертого мула, мой дорогой бонг прох[4], — весело сказала девушка Ваену, а затем насмешливо посмотрела на оторопевшего Кдана.

— Что рот разинул? Или тебя, о благочестивый паломник, так поразила моя неземная красота?

Кдан раздраженно поморщился.

— Мне… Другие девушки нравятся, — сухо отчеканил он.

— Вот как? Вчера ночью мне так не показалось. Лицо у тебя было глупее морды нашего барана, даром что слюна не потекла, — дерзко заявила она.

— Он видел тебя? — внезапно встрепенулся Ваен. Глаза его налились бешеной злобой.

— Нет-нет. Я купалась, вода скрыла мое тело, — поспешно соврала Софира.

Зачем она это сделала? Прикрывает меня?

Кдан хмуро посмотрел на обманщиков.

— Вы… Расскажете мне, что все это значит?

Софира вновь беспечно рассмеялась.

— Если попросишь… Веж-ли-во, — волнующе произнесла она, понизив голос. Девчонка просто издевалась над ним!

— Что же, свинопас. Мы с тобой на одном рисовом поле, так что есть смысл прояснить все с самого начала. Софира — моя младшая сестра. Она уже давно болела. И да, ты видел, как она кашляет кровью. Лучшие целители пророчили ей короткую жизнь. Мы не могли смириться с таким исходом. Амрита стала нашей единственной надеждой. Я не могу потерять самое дорогое, что у меня есть — мою прекрасную жемчужину. Мы пошли на святотатство осознанно. Я сам настоял на этом, сестра же не стала возражать. Я, конечно, знаю, что после смерти нас ждет лучшая жизнь — уверен, даже убежден в этом, как в собственном имени, — однако и здесь на земле хочется пожить подольше. И пусть все иллюзия, тлен, страдания — я хочу жизни для близкого мне человека. Я люблю Софиру так сильно и нежно, насколько брат способен любить родную сестру. И для того, чтобы она жила, нам нужна амрита.

— В этом мире мне легче, чем в нашем, — призналась девушка. — Кашель почти не мучает меня.

— И да, свинопас, ты оказался необыкновенно прозорливым: моя сестра никогда не жевала бетель. Просто кашляла кровью. Вот и вся наша история. А что ты?

Кдан неожиданно покраснел.

— А что я?

— Почему сказал, что являешься кшатрием? Зачем тебе это было надо? Ты амбициозен: это всегда чувствовалось, еще в гурукуле. Глаза твои горят таким пламенным фанатичным огнем, что сомнений не остается: тобой движет какой-то очень сильный мотив. Расскажи его нам. Мы теперь друзья и должны делиться историями.

— Я… — нерешительно начал Кдан. Ему показалось, будто в горло ему запихивают булыжник. Откровенничать не хотелось, тем более что он всегда был одиночкой.

— Мне не хочется об этом говорить, — наконец, грубовато выдавил из себя Кдан. Увидев, что товарищи смотрят на него с невыразимой грустью, он не выдержал и опустил голову, как нашкодивший брахмачарья перед строгим учителем. Затем он вспомнил кое-что важное.

— Как вам удалось выбраться из туннеля? — через силу спросил он. Смуглые точеные скулы его залились краской, ибо ему было ужасно стыдно. Он чуть было не явился причиной гибели своих товарищей!

Но Ваен не понял, почему тот задал этот вопрос.

— Мы просто плыли за тобой. Из последних сил, воздуха было все меньше и меньше… А затем туннель стал подниматься наверх, вода посветлела, и мы вынырнули на поверхность. Тебе сделалось дурно, мне пришлось оттащить тебя к берегу.

— Окун, — дрогнувшим голосом сказал тогда Кдан и, склонив голову, сложил руки в сампэах. Юноша вдруг остро осознал один печальный для себя факт: человек, которому он искренне желал смерти, спас ему жизнь. Просто так, не за получение «окун», без какой-либо личной выгоды. Это казалось удивительным: ведь они никогда не были особенно дружны. Ему вдруг остро захотелось прояснить для себя одну вещь, пока совершенно непонятную для своего разума:

— Почему ты сделал это?

Ваен простодушно посмотрел на приятеля.

— Я мог помочь — я помог. Разве ты не так поступил бы на моем месте?

Вот именно, что не так.

— Я… давайте посмотрим, куда мы попали? — быстро предложил Кдан, чтобы разбавить свою неловкость. Мир, где они оказались, поистине поражал воображение.

[1] Человек, из тела которого была создана Вселенная

[2] Шарики из теста, пропитанные сахарным сиропом

[3] Понятие в индийской философии, иллюзия, ложное представление о мире

[4] Старший брат, кхмерский

Глава 12 Ест суп, а глаза уставились на мясо, налегает на весла, а глаза прикованы к берегу

Когда вновь посветлело, то вдалеке за океаном стали различимы благородные изгибы великолепной горы. Она маняще выступала из молочных берегов и тянулась к самому небу — и не было видно ни конца, ни края ее. Очевидно, то была священная гора Меру, центр вселенной. На вершине ее жил главный из всех дэвов — небесный зодчий Индра. Возможно ли было подняться на ее вершину простому смертному или следовало прибегнуть к помощи Гаруды — царя птиц? Все это представлялось туманным, как и легкий пар над мерно вздымавшимися волнами океана. Он словно воспроизводил дыхание самой вселенной.

За спинами путников сгущались непроходимые джунгли. Листва растений казалась куда ярче и насыщеннее, чем в обычном лесу. Более того, вскоре паломники обнаружили одну интересную особенность местных деревьев. Если подойти к стволу сахарной пальмы и тронуть ее пальцем, то прямо с листьев на тебя будет стекать густой приторный сироп. Подобным свойством обладали и другие деревья. Стоило только надавить на них пальцем, как они тут же радушно предлагали свои изысканные угощения. Манговые деревья спешили поделиться сладкими оранжевыми плодами, саподилла[1] представляла коричневатые фрукты, красноватые рамбутаны услужливо подкатывались к ногам, а кокосовые орехи раскалывались, стоило только подумать об их сладковатом соке. Казалось, решительно все здесь можно было употребить в пищу. Даже хрустящий бамбук выглядел вполне съедобным (молодые побеги здорово заменили бы спаржу), а в водоемах текла патока, простокваша и даже вино. Как славно было бы пожить на берегу океана: купаться в молоке, греться на невидимом солнце и спать под сладкоголосые трели дивных птиц. Леность и томительная нега охватили сердца паломников; однако они не забыли про главную цель.

Вдоволь налакомившись разнообразными фруктами и полежав в теплом молоке, паломники стали думать, что делать дальше. Кдан был убежден, что путь им следует держать в сторону горы Меру. Но вот сколько по времени займет их плавание? Как к нему готовиться? Да и на чем они смогут уплыть? Все эти вопросы занимали в настоящий момент их головы.

— Я думаю, стоит попробовать смастерить плот, — предложил Ваен, зайдя в небольшую бамбуковую рощицу.

— Но у нас нет ножей, — резонно возразил Кдан. Как только слово было произнесено, перед путниками на земле материализовалась вязанка полых зеленых стеблей и даже ротанговая веревка, чтобы соединить их между собой.

— Интересно, тут все желания сбываются? — лукаво спросила Софира сама у себя. Однако поглядывала она при этом почему-то на Кдана.

— Что бы ты пожелала? — неожиданно заинтересовался юноша, и сам вдруг удивился своему внезапному любопытству.

— О, огромный дворец и много-много красивых рабов. Тебя я бы тоже не прочь была увидеть среди своих слуг.

Кдан почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Ему вновь страстно захотелось придушить ее.

Софира с театральным изумлением понаблюдала за его перекошенным от ярости лицом и добавила:

— Ты не умеешь смеяться, вайшья?

Кдан угрюмо промолчал. Нужда притворяться отпала — и теперь Софира вела себя вполне естественно для красотки — то есть, раздражающе дразняще.

Кстати, пока паломники спали, у всех троих отросли волосы. Это казалось удивительным, ибо во время ученической ашрамы брахмачарьи брили головы налысо, что символизировало монашеский обет и чистоту. В этом же странном мире не то людей, не то духов, волосы отрасли всего за одну ночь. У Кдана были слегка вьющиеся каштановые кудри, которые едва доходили ему до плеч, у Ваена они оказались совсем кучерявыми, пышными и напоминали огромное гнездо аиста, а вот Софира стала обладательницей густой гривы черных волос, которые волнами спускались до самой талии. Поистине сейчас она выглядела уже не как тщедушный отрок, а обворожительная женщина, сравнимая по красоте с самой женой Индры. Это и смущало, и раздражало одновременно. Пока Кдан не мог определиться, что перевешивает: раздражение, либо же восхищение. Своими блестящими, черными волосами Софира напоминала Кдану мать. От осознания этого факта щемило сердце.

Они с Ваеном принялись мастерить плот. Конструкция его была незатейлива, но вместе с тем удачна и продумана. Плот вполне мог держать их втроем на воде. Также из бамбука они смастерили себе нечто наподобие весел. Набрав пальмовых листьев, чтобы прикрыться от зноя, сладких бананов и прочих плодов, они побрели к пляжу, ставшему уже таким родным. Казалось, это здесь все реально. А там, где мир людей — одна сплошная иллюзия.

Ваен оглянулся на их маленькую команду.

— Ну что, в путь? — шутливо произнес он, пряча за веселостью волнение. Куда они направляются и смогут ли вернуться? Где они вообще? И удастся ли им достичь цели…

Плот весело прокатился по песку: их маленький корабль готов был отправиться в большое плавание.

— Может, ну его, этот напиток? — протянула вдруг Софира.

— Нет! — одновременно возразили ей ребята, оглянувшись на нее. Слишком многое находилось на кону. То, чем никто из них не намеревался жертвовать.

И они поплыли. Мирный берег подобно миражу растаял в молочной дымке: от воды поднимались испарения, видимость была плохая. Очень быстро стемнело, но при этом было непонятно — то ли наступила ночь, то ли это так менялся день. Время переставало существовать в этом загадочном мире; оно уже не значило так много, как на земле.

Софира легла на живот и склонила голову над сияющим молоком. В глазах ее красиво отображались огоньки. Затем она обратилась к Кдану:

— Расскажи историю, вайшья.

— Из меня плохой рассказчик, — криво усмехнулся тот.

— А если я очень попрошу? — продолжила издеваться над ним плутовка, и он решил, что, пожалуй, лучше и правда послушаться, иначе она не отстанет.

— Я поведаю, как все было, — многообещающе начал Кдан и закрыл глаза. Перед ним всплывали яркие образы. — Дэвы и асуры все время враждовали…

— Как люди?

— Наверное… Дэвы во главе с добропорядочным Индрой оказались на небесах, благодаря своим благим деяниям, а асуры, принеся в мир страдание и пороки, ушли под землю. Однажды Индра оступился; мудрец Дурвасас проклял его и жена Индры —прекрасная Лакшми исчезла, воплотившись в Молочном океане. В мир тут же пришла тьма, радость исчезла из него. Индра мечтал вернуть любимую жену, но для этого надо было взбить Молочный океан. Однако дэвы сами по себе были недостаточно могущественны: пришлось звать на помощь противоположную силу — асуров. Вместе они пахтали океан с помощью горы Меру. Вишну обернулся черепахой и не дал горе потонуть. Океан тысячу лет пенился, пока не затвердел в масло, обнажив прекрасные дары, среди которых была в том числе и Лакшми.

— А какие еще дары были? — заинтересовано спросила Софира. Кдан кивнул, ибо и сам увлекся своей историей.

— Белый летающий конь Уччайшрава с семью головами, корова Камадхену, исполняющая желания, слон Айравата, соблазнительные апсары, сулящие наслаждение… Эликсир бессмертия. Там было еще много чего, однако наряду с прекрасными дарами в океане появился губительный яд — халахала. Все замечательное в нашем мире не может существовать бесконечно, оно чередуется с плохим, страшным…

Красивое лицо юноши сильно помрачнело.

— Чего ты боишься, Кдан? — вдруг прямо спросила Софира.

— Моя сестрица кого хочет достанет, — рассмеялся Ваен. Он активно занимался греблей: могучее тело его покрывал пот. Но Кдану не было смешно. Вопрос девушки он принял всерьез.

— Я боюсь… — прошептал Кдан через силу, — что амрита станет ядом, когда я до нее доберусь.

Софира присела на плоту и свесила в молоко ноги. Черные волосы ее тоже частично погрузились в белую жидкость. Аккуратные стопы ее светились перламутром, когда она принялась беззаботно болтать ими в молоке.

— Что ты делаешь, поан срэй?[2] — возмутился Ваен.

— Взбиваю океан, — рассмеялась Софира. — Чтобы наш красавец вайшья не получил в подарок глоток яда.

Кдан зачарованно смотрел на подругу, не в силах отвести взор. Впервые за долгое время он думал вовсе не о напитке бессмертия и не о своей высшей цели.

[1] Саподилла — вечнозелёное медленнорастущее дерево с пирамидальной кроной, 18—30 м высотой. Плоды чем-то напоминают хурму

[2] Младшая сестра, кхмерский

Глава 13 Мухи роятся вокруг раны

Они плыли довольно долго. Время удавалось отсчитывать только по косвенным признакам: например, кто-то из них начинал испытывать голод, и так они понимали, что наступило время завтрака. Или обеда с ужином. Все спуталось, ибо на небе не было видно луны или солнца; иногда немного темнело, но чаще всего было светло. Казалось, что в этом странном мире царит вечный день — неясный, молочно-призрачный, загадочный. Райский пляж растаял в тумане, как мираж, сладкие благоухания растворились в других — гораздо менее приятных. Причем чем дальше путники отплывали, тем острее и отвратнее пахло вокруг. В какой-то момент смрад стал поистине нестерпимым.

— Странно, да? — первым прервал гнетущую тишину Ваен. Его никто не услышал: Кдан задумчиво, почти механически работал веслом, по его отрешенному взгляду казалось, что он находится в другом мире. Софира же украдкой посматривала на красивое одухотворенное лицо вайшьи и мечтательно улыбалась, показывая всем свои ровные молочно-белые зубки.

— Вы окаменели, что ли? — язвительно пошутил Ваен. Кдан очнулся от тяжелых мыслей и удивленно покосился на громилу.

— Я говорю, не заметили, как странно пахнет?

Кдан шумно втянул носом воздух, и лицо его тут же скривилось.

— Ты прав, кшатрий, — покладисто согласился он. — Воняет так, словно здесь пировали ракшасы. И забыли убрать за собой.

Они принялись внимательно оглядываться. На самом деле не только запахи вызывали удивление, само молоко сделалось странным. Поверхность океана приобрела тусклый цвет с мерзким желтоватым налетом, иногда наверх всплывали крупные творожистые сгустки, от которых исходила та самая нестерпимая вонь. В некоторых местах со дна поднимались желтые пузыри; казалось, они налиты оливковым маслом.

— Океан... словно прокис, — заметил Кдан, неловко запнувшись. И впрямь странная выходила фраза.

— Купаться в нем уже явно не хочется, — согласилась с ним Софира.

— Если мы тут пробудем еще хоть сколько-нибудь, меня стошнит, — пожаловался Ваен, с отвращением наблюдая за творожистыми сгустками.

— Странно, почему океан мог испортиться...

— Ты же у нас все знаешь, свинопас. Вспомни какую-нибудь занятную историю.

Но Кдан отчетливо помнил лишь одну — про взбалтывание Молочного океана. Всеми прочими он интересовался в меньшей степени, ибо они не приближали его к цели. Ему следовало лучше учиться в гурукуле, а он отдавал предпочтение только тому, что, по его мнению, могло ему пригодиться.

— Ничего не видно… Даже гора Меру исчезла, бонг прох[1].

Софира была права — священное место растворилось в ядовитых испарениях, бедные паломники потеряли свою путеводную звезду, куда теперь плыть? Отчаяние постепенно завладевало их юными сердцами. Неужели они проиграют, столько всего преодолев? Погибнут в этом странном океане, где все расплывчато и неясно, точно их будущее? Каждый из них положительно не мог смириться с таким исходом.

Неожиданно раздался странный звук, и бамбуковый плот стал двигаться медленнее, словно преодолевая сопротивление. Ваен погрузил весло в воду и почувствовал, как оно уперлось во что-то твердое.

— Земля…— тихо произнес кшатрий. И был его голос слишком безрадостен для того, кто после затяжного плавания оказался, наконец, на долгожданной суше — и неспроста. Здесь не должно быть никакой суши! Она появилась перед ними как непреодолимая преграда; вдобавок тут смердело так, что, казалось, поблизости находится гора мертвых тел, которые отчего-то забыли кремировать.

— Можем остановиться здесь ненадолго и поесть… Хотя у меня внутренности скручиваются в узел от вони...

— Плохая идея, — отрывисто возразил Кдан. — Мне тут не нравится.

— А что ты такой нежный, свинопас? Прости уж, выбирать не приходится. Туман, дороги не видать. Куда плыть?

Как бы Кдану ни нравилось это место, в глубине души он понимал, что Ваен прав. Болезненное томление охватило его сердце — они вроде уже так близки к горе и заветной амрите, цель звала его, манила, околдовывала, лишала рассудка! Раздражительность страшной силы охватила все его существо.

— Хорошо, хорошо, — сухо отчеканил он. — Переночуем на этом острове. Но завтра же продолжим путешествие.

— Возможно, тут нет завтра, — с тихой грустью возразила Софира. — Ты пытаешься судить по нашему миру, а тут все не так.

Кдан промолчал. Девчонка, конечно, тоже была права. Но именно от этого она раздражала его еще больше.

Совместными усилиями они затащили плот на куцый берег. О, как он отличался от того первого, райского! Песчинки тут были грязновато-серого цвета, точно молотый белый перец. Никакой растительности здесь не наблюдалось, впрочем, может, она и имелась, да только ее не было видно из-за ядовитого морока, поднимавшегося над протухшим океаном. Песок под ногами словно являлся отражением неба — такого же безрадостного, унылого, скорбного. Даже не верилось, что это небесный мир, где обитал сам Индра, — слишком уж он походил на земной, обычный. Ужасно клонило в сон. Юноши до смерти устали — ведь они довольно продолжительное время гребли, не давая себе ни малейшей передышки. Впрочем, и Софира чувствовала себя не лучше.

Незадачливые паломники, не сговариваясь, растянулись на липком влажном песке, старясь лечь теснее друг к другу, и тотчас же заснули. Сон Кдана был весьма беспокойный и походил скорее на потерю сознания. Юноша несколько раз просыпался: картина вокруг не менялась, от жуткой влажности монашеское одеяние неприятно липло к телу, по лбу струился пот. В какой-то момент он обнаружил, что голова Софиры доверчиво прильнула к его плечу. Осознав только сей факт, он ощутил необычайное волнение такой силы, что по телу побежали мурашки. В мире, где единственно родители решали, за кого отдавать детей, сложно было вообразить такую вот интимную близость с девушкой, которую еще не успели одобрить близкие. Красавица, а для него, в сущности, незнакомка, лежала рядом с ним в такой ошеломляющей доступности, что стоило бы ему чуть повернуться к ней, как губы их сольются и произойдет ថើប[2]. Странные навязчивые мысли полезли к нему в голову: Кдан не удержался от соблазна и робко приобнял девушку за талию. Какая же она хрупкая, тоненькая! Впервые в сердце его кольнула жалость к другому человеку — чужому, далекому. Как они смогут разделить между собой амриту? А вдруг бесценный напиток может достаться лишь одному? С содроганием думал Кдан о подобной перспективе — ведь в этом случае остальные останутся ни с чем. Если бы только у него одного имелась благородная цель, все было бы куда проще, а так, получается, и Ваен действует из лучших побуждений спасти ближнего. И Софира, в сущности, тоже имеет право на жизнь. Из-за этого Кдан вновь ощутил практически прилив ненависти к своим товарищам — они заставляли терзаться муками совести, искушали его. Страдая от непривычных мыслей и смущаясь силе непреодолимого желания, Кдан убрал руку за спину, чтобы она не подводила его. Нет, ему наплевать на Ваена, Софиру. И пусть они помогли ему однажды, спасли от смерти, он не будет поступать так же. Ему надо помочь матери. К этой мысли Кдан пришел и даже как будто немного успокоился. А затем ощутил внутри себя таинственный зов.

Казалось, океан манит его — но вот куда? В сторону горы Меру или в другое место? «Сердце твое там, где сокровище твое…» — учила Кдана мудрая брахмана. Только вот пошли ли на пользу ее уроки?

Не в силах продолжать лежать, юноша вскочил на ноги. Туман немного рассеялся, и довольно безрадостный пейзаж предстал его взору. Но сам остров не пугал — небольшой по размеру — около двадцати шагов в длину и столько же в ширину — он выглядел уныло и серо, однако кое-что по-настоящему ужасало. Две большие туши мертвых коров лежали чуть поодаль: они уже начали разлагаться и смердеть. Острые кости ощетинились подобно бамбуковым пикам. От несуразных обглоданных тел исходил зловонный запах, а вокруг тучами кружили насекомые. Как звери могли здесь появиться? Посреди океана, на пустынном острове, где нет ни травы, ни вообще чего-либо живого… Непостижимая загадка эта сама по себе ужасала, однако еще хуже представлялся факт, что со священными животными столь жестоко обошлись. Забой коров являлся для жителей Аникорского королевства табу, эти животные обладали защитой государства. Именно корова символизировала чистоту и святость, ибо она жертвовала другим свое молоко, не требуя ничего взамен. Их называли а-гхнья, «та, которую нельзя убивать»[3]. И вот бедные создания беспомощно распростерлись на сером песке перед ошеломленным Кданом: очевидно было, что их убили и наполовину съели. Пот тонкой струйкой скатился по виску Кдана, но он не вытер его. В безмолвии стоял и созерцал он грустную картину: неужели и в этом небесном мире тоже существует карающее жало смерти?

Как назло, поднялись волны. Уплывать сейчас с острова было не очень безопасно. Кдан с грустью наблюдал за белыми бурунами, вздымавшимися к небу и со всех сторон облизывающими их пляж. Казалось, океан гневается тому святотатству, что произошло здесь. Вдруг вдалеке что-то мелькнуло, словно в волнах плавал человек. Удивленный, Кдан приблизился к молоку, с отвращением почувствовав, как теплый вонючий прибой дотронулся до его босых ступней. Вайшья напряг зрение: неужели здесь есть люди? Но кто, будучи в здравом уме, пожелает плавать в такой смердящей жиже? Снова нерешенная загадка. Впрочем, все тайны обладают одним досадным свойством: несмотря на скрытые опасности, они манят и притягивают к себе. Поэтому, не раздумывая, Кдан шагнул вперед. Ему хотелось увидеть того, кто самозабвенно прыгал в бушующем океане.

К своему удивлению, он разглядел девушку неземной красоты. Длинные волнистые волосы незнакомки струились по плечам, лицо напоминало раскрывшийся лотос, кожа казалась перламутровой, глаза цвета агата околдовывали. Девушка являлась обладательницей тонкого стана, и, наверное, очень стройных ног, однако их было не разглядеть под толщей молока. Совсем недавно Кдан искренне восхищался Софирой, однако сейчас он понял, что его знакомая всего лишь дурнушка по сравнению с этой невыразимой идеальной красотой.

Незнакомка заметила его и чуть приоткрыла коралловые уста в призывной улыбке. Непреодолимое желание охватило юношу; он хотел, чтобы красавица страстно извивалась в его объятьях, желал ловить нежные стоны, срывавшиеся с ее губ. Это чувство перемешивалось со стыдом: отчего-то ему было неловко перед Софирой. Впрочем, откуда только возникла эта мысль; паломница ему ни жена, ни сестра. Они не связны обязательствами. Подумав в подобном ключе и сразу ощутив себя свободнее, Кдан решительно направился к девушке. Он плохо понимал, что истинная свобода заключается вовсе не в полном произволе и потакании желаниям плоти. По-настоящему свободный человек, напротив, найдет в себе силы отказаться от пагубного желания, если поймет, что оно ему навредит и склонит на сторону зла.

Прелестная незнакомка лишь рассмеялась его забавной решимости — мелодичная трель раздалась над океаном, а звуки бушующих бурунов явились для этого смеха великолепным оркестром.

Самолюбивый Кдан нахмурил брови — ему показалось, будто красотка насмехается над ним.

— Иди ко мне! — позвала она.

Сказано — сделано. Не обращая внимания на гнилостные запахи, Кдан окунулся в воду и поплыл. Желтоватая липкая пленка на молоке неприятно ощущалась под пальцами, однако он обращал внимание лишь на прекрасную нимфу. Он уже почти рядом, но вот какое-то здравое рассуждение остановило его. Это могла быть водная апсара! А что, если коварная девчонка специально заманивает его в свои чертоги, чтобы он забыл про все на свете? С мучительным стыдом Кдан вспомнил совершенное лицо матери и стал разворачиваться обратно к берегу.

Неожиданно он ощутил, как что-то склизкое обхватило его шею и принялось душить! Змеиный хвост!

Беспомощно ловя воздух ртом вперемежку с тухлыми молочными сгустками, бедный юноша понял, что задыхается.

Из горла его вырвались слабые призывы о помощи, которые подавились надрывными хрипами и бульканьями. Прелестная незнакомка приблизилась: ее большие глаза с золотистой радужкой виднелись теперь волне отчетливо, Кдану почудилось, будто на него смотрит королевская кобра. И правда — под волосами у нее угрожающе раздувался капюшон, черные глаза с круглыми зрачками хищно уставились на жертву, а горло вместо чарующих любовных речей изобразило хриплые лающие звуки[4]. Прелестные уста раскрылись, и из них выпрыгнул черный раздвоенный язык. Кдана затошнило, и он в судорогах забился, как птичка, которая желает поскорее выбраться на свободу.

— Не бойс-ся, — хищно прошипела нага. — Ты не моя жертва. Я отдам тебя Калии[5]…

При этих словах сердце юноши ушло в пятки, ибо он вспомнил еще одну небезынтересную историю, которую ему довелось услышать в гурукуле. Историю, которая не особо отложилась в его памяти, зато сейчас всплыла во всех красках. Возгордившийся демон-змей, отравлявший воды реки своим смертоносным ядом. Так вот почему от молока исходили такие смердящие запахи! Это подлый Калия, не пожелавший подчиняться добру, отравил океан. К ужасу своему, Кдан обнаружил, что воды неспокойны именно оттого, что их баламутят склизкие кольца змеиных тел — они были повсюду! Корчившись, подрагивая, они то появлялись на поверхности, то исчезали, на время даруя иллюзорное спокойствие. Но вот из воды стали появляться одна за другой ужасающие головы царя нагов. Смрадное дыхание жгло сильнее огня, смертоносный яд вытекал из его пастей, а черные языки алчно шевелились при виде новой жертвы.

— Т-ты мой, — кровожадно прошелестела по очереди каждая из голов Калии, а вкрадчивый голос его, казалось, проникал не только в уши, но и в глаза, ноздри, впитывался в тело и причинял страшную боль. Не выдержав, Кдан трусливо закрыл глаза.

[1] Старший брат, кхмерский язык

[2] Поцелуй, кхмерский

[3] Убийство коровы в индуизме приравнивается к убийству брахманов и карается смертной казнью

[4] Обороняясь и делая пугающие выпады в направлении человека, который её побеспокоил, королевская кобра способна издавать характерные лающие звуки, используя возможности своего дыхательного аппарата.

[5] В индуистской мифологии — огромный многоголовый демон-змей, живший в реке Ямуне в районе Вриндаваны и укрощённый Кришной.

Глава 14 Есть жизнь, есть и надежда

— К-кто это? — вдруг удивленно прошипел Калия, и Кдан понял, что змей отвлекся на что-то. Распахнув глаза, он разглядел среди вздымавшихся волн бамбуковый плот, дерзко направлявшийся прямо в змеиное логово. Ваен и Софира!

Кдан в отчаянии стиснул зубы.

Глупцы! Зачем, зачем?

— Т-твои друзья? — с интересом прошептал змей, а вертикальные зрачки его внимательно следили за новой приближающейся жертвой.

Нет у него друзей! Он один, один!

— Отпусти его! — громко воскликнул Ваен, пытаясь перекричать шторм, а Кдан поморщился. Что за наивная простота, разве можно вот так приказать змею, и он послушает? Разумеется, Калия разгневался. Его гладкий чешуйчатый хвост, с которого стекала желтая слизь, вынырнул на поверхность и лениво ударил по плоту — так, что он перевернулся вместе с отважными паломниками. Ваен и Софира оказались в бурлящем океане. Они просто потонут и все.Глупые, самонадеянные…. Но вот змей обхватил Ваена и притянул к себе. Теперь он находился на одном уровне с Кданом.

— Как ты? — прохрипел кшатрий, проявляя удивительную заботу.

— Зачем вы пошли меня спасать? — раздраженно воскликнул Кдан и тут же застонал, ибо змеиный хвост сильнее сжал ему горло. В глазах потемнело и замельтешило.

Ему кажется или он видит на одной из голов Калии Софиру? Сумасбродная девчонка забралась по туловищу владыки демонов и принялась плясать у него на голове. Черные волосы ее неряшливо растрепались, точно бурелом в джунглях, глаза горели безумным огнем, туловище извивалось, будто у здоровенной обезьяны, — воистину, в этот момент она выглядела жутко и прекрасно одновременно!

«Как когда-то сделал Кришна[1]», — вспомнилось Кдану. Точно. Пытаясь победить змея, отважный воин принялся плясать на его головах, а изможденный Калия все более погружался в ядовитую воду. И тогда наги, жены владыки, умоляли Кришну пощадить их мужа и оставить в живых. Почувствовав к поверженному врагу сострадание, Кришна прекратил свой безумный танец, но отпечаток его ноги навсегда остался на голове змея[2]. Затем он прогнал Калию, и вода в реке очистилась от смертоносного яда. Что в сущности означала эта история? Кдан с удивительным спокойствием, совершенно неподходящим для его плачевного положения, принялся размышлять. Значит ли она, что даже самые злые и вредоносные существа имеют право на помилование? Или скорее то, что мы, в сущности, в силах победить любое зло — надо только затоптать его ногами в своих сердцах, чтобы оно со временем не отравило все наше существо?

Однако Софира вовсе не являлась Кришну; для Калии она не представляла никакой угрозы. Но к своему огромному удивлению, Кдан заметил, что владыка змей испугался. Это ощущалось по его взволнованному прерывистому дыханию, подрагиванию голов, недовольному шипению.

— Отпусти нас! — властно приказала Софира, словно в действительности являлась повелительницей нагов.

— Уходите сами. А нам оставьте первого, — попытался договориться хитрый змей.

«Послушайте его», — мысленно молил Кдан.

Но Софира, будучи весьма своенравной и бесстрашной, упрямо топнула босой ножкой по голове Калии. — Мы пришли вместе — уйдем тоже вместе.

— Зач-чем он тебе, женщина? Лицо у него красивое, спору нет, но с-сердце з-злое, — вымолвил змей. При этих словах Кдан отчаянно покраснел. Ему страстно захотелось оправдаться, крикнуть, что не виноват, словно он был маленьким нашкодившим ребенком, не умевшим брать на себя ответственность.

— Я вовсе не…. Я злой, Софира, он прав, уходите без меня, — бледнеющими губами жалобно прошептал Кдан; эта короткая речь настолько лишила его сил, что он на время потерял сознание, а когда очнулся, вокруг не было ужасных змей, воды океана утихомирились, смрадные запахи сменились на сладкие и благоухающие. В небе парили птицы.

Кдан по-прежнему беспомощно лежал на плоту, возле него сидела Софира и с обеспокоенным видом протирала его лоб влажной тряпкой, которую она оторвала от своего монашеского одеяния. Ваен с грустной миной болтал в воде бамбуковым веслом.

Кдан тяжело вздохнул: казалось, горло до сих пор саднит после грубой хватки наги.

— Мы… Спаслись, Калия отпустил нас? — слабо прошептал Кдан, вопрошающе посмотрев на приятелей. Софира и Ваен обеспокоенно переглянулись. Эта многозначительная реакция не могла не взволновать Кдана. Он резко поднялся и раздраженно отбросил от себя мокрую тряпку, словно та обернулась ядовитой коброй.

— Эй, потише, свинопас, — предостерегающе вымолвил громила. — Тебя подкосила лихорадка.

— Но… Мы ведь уплыли от змей?

— Каких змей?

Кдан ошарашенно замер. Неужели ему все привиделось? Наверное, его вид был столь жалким и непонимающим в этот момент, что Ваен снизошел до лаконичных объяснений.

— Через некоторое время после отплытия тебе сделалось дурно, свинопас. Тебя жутко тошнило, а потом начались видения, словно ты обкурился. Ты что-то кричал, боролся с невидимыми духами и даже чуть не перевернул наш маленький плот. Поан срэй трогательно ухаживала за тобой, поила молоком и вытирала пот со лба.

Кдан встретился глазами с Софирой.

— Окун, — с признательностью прошептал он. От этих слов щеки подруги зарделись, как лепестки красной магнолии. Она стала чрезвычайно хорошенькой. Так значит девчонка влюбилась в него? Что ж, это напрасно, как сказал Калия, сердце у него злое. Он не достоин Софиры, равно как и Ваена. Друзья — это слишком хороший исход для него. Возможно, он и матери своей недостоин.

— Послушай, вайшья, — робко проговорила Софира, не глядя на него. — Ты в лихорадке упоминал странные слова… Объяснишь, что они значат?

Кдан внутренне напрягся. Что он такого мог наговорить в бреду?

— Сердце колибри. Ты повторял эту фразу, точно молитву…

Очень интимный вопрос.Словно пкхаком[3] по горлу.

Кдан ощутил, как на глаза невольно навернулись слезы.

— Я…. действительно всех обманул в гурукуле, назвавшись кшатрием. Я пошел на святотатство, потому что хотел помочь матери. Она смертельно больна. Врачи предсказывали ей короткую жизнь. Знаю, что в мире духов куда лучше, чем у людей. Там нет страданий и болезни. Однако я не могу раньше времени потерять мать. Дороже нее у меня… Никого нет. Совсем, — Кдан запнулся, преодолевая секундное сопротивление, и продолжил:

— Сердце колибри — это наше тайное слово. На тот случай, если мы оба окажемся в мире духов и не узнаем друг друга.

Когда Кдан закончил и поднял голову, то прочитал искреннее сострадание в лицах Ваена и Софиры.

— Не надо только… Так смотреть на меня. Ненавижу жалость, — сквозь зубы прорычал Кдан. — Мама тоже терпеть не могла, когда ее жалели.

— Никто об этом даже не думал, свинопас, — шутливо ответил Ваен. — Чего тебя жалеть, ты жив и здоров, а еще, как мне кажется, кое-кто очень симпатичный положил на тебя глаз.

Кдан удивленно взглянул на громилу.

— И кто же? — взволнованно спросил он, хоть и догадывался, каким будет ответ.

— Есть тут одна прекрасная апсара. Она вышла из Молочного океана, потому как ей приглянулись твои грустные глазки, — весело ответил Ваен. — Везет тебе, вайшья, клянусь сангхой[4], мне бы твое очарование.

Кдан смущенно пожал плечами. Он как-то никогда не думал о себе в таком ключе.

— Кстати, — вдруг подала голос Софира. — Окун за откровенность. Это значит мы стали друзьями.

Это всего лишь значит, что я отдаляюсь от цели…

— Мы почти приплыли! Смотрите, какая красота, — вдруг оповестил всех Ваен. Громила был прав: перед восхищенными взорами паломников возвышалась прекрасная и пока еще недостижимая гора Меру, благословенное место, куда все так стремились попасть.

Ясное небо расцвечивалось оранжевыми полосами, пряча за собой невидимое солнце; к нему со всей страстностью тянулась исполинская гора, поросшая тиковыми деревьями, магнолиями, прекрасными раскидистыми баньянами. Хрустальные водопады омывали это благословенное место, а трели разноцветных птиц воспевали его величие. Пляжи здесь напоминали просеянную муку, камни — отборный жемчуг. Изумрудные труднопроходимые джунгли, покрывавшие гору, походили на сияющий бархатный ковер, услужливо сброшенный вниз самим Индрой. И если пляж, куда сначала попали паломники, казался просто прекрасным, то это место выглядело выше всяких похвал. Здесь не ощущалась жара и влажность — напротив, тела погружались в райскую негу.

Когда бамбуковый плот принес, наконец, паломников к одному из обширных пляжей, сделалось темнее. Но это вовсе не мешало разглядеть детали диковинной страны. Вдоль песчаного берега простирался город, впрочем, по красоте он не многим отличался от людских поселений. Окруженный рвом с водой, где плавали лотосы, защищенный деревянной стеной с бойницами для лучников, — он казался обычным человеческим городом, куда могла, например, однажды прийти война.

— Не похоже на дворец Индры… — смущенно проговорил Ваен.

— Правильно, ведь дворец расположен на вершине горы. Здесь его и не должно быть, — отвечала Софира.

Они уже причалили к берегу и направлялись к главным воротам. Кдан все еще чувствовал слабость после своей странной болезни, однако здесь, на этом гористом острове, ему как будто сделалось лучше. Желание владеть амритой подгоняло его и вселяло силы. Ведомые историями, они идут к заветной цели, ведь истории — это подсказки Творца.

[1] Кришна родился в царской семье в Матхуре, но в то же время он в индуизме считается восьмым воплощением Творца

[2] История Кришны и змея Калии подробно описана в Пуранах, писаниях послеведийского периода

[3] Кхмерское оружие, которое, возможно, произошло от тесака, которым древние кхмеры прорубали себе дорогу в джунглях

[4] Клянусь всем святым

Глава 15 В мутной воде рыбу трудно заметить

Высокие главные ворота были покрыты ярко-голубой глиной. В привратном комплексе сидел специальный человек, следящий за теми, кто входит и выходит из города. Здания комплекса располагали расписными балкончиками, а окна закрывали уютные бамбуковые занавески. На крышах были выполнены причудливые украшения из терракоты.

— Славно тут, — с сомнением пробормотал Ваен оглядываясь. — В целом, ничуть не лучше столицы Аникорского королевства, только цвет отличается.

— Вдруг с нас потребуют пошлину за вход? — заволновалась Софира.

— Ничего, отдадим им вместо наложника нашего смазливого свинопаса, — грубовато пошутил Ваен.

Когда они подошли к толстому привратнику, тот лениво поднялся со своего места и сделал почтительный поклон, сложив руки в сампэах.

— Добро пожаловать в великое государство Асуралоку[1], — торжественно и певуче вымолвил привратник. — Хотели бы вы остаться у нас навсегда?

Паломники обеспокоенно переглянулись.

— Вообще-то, мы идем в небесный дворец Индры, — вежливо сказала Софира.

— Зачем вам столь долгий путь, о чужеземцы? Клянусь всеми добрыми и злыми духами, здесь вас примут, как достойных махараджей[2]! Испейте же приветственный напиток, — с этими словами он достал откуда-то поднос с глиняными стаканами. В них плескалась ледяная вода с семенами льна, тростниковым сахаром и лепестками лотоса. Путники с удовольствием утолили жажду: напиток оказался не только вкусным, но еще и здорово восстанавливал силы.

— Откуда держите путь, чужеземцы? — приторным голосом поинтересовался привратник. Кдан с удивлением подметил, что у того странная темно-синяя кожа, хоть в целом он выглядел, как обычный человек. Не от того ли все здания тоже красили в голубой?

— Мы из Аникора, — простодушно ответил Ваен.

— А зачем вам дворец Индры?

— Нам нужен на…— начал Ваен, но Кдан так сильно толкнул его локтем, что тот чуть не выронил чашу с водой.

— Мы хотим убедиться, что дворец Индры столь же прекрасен, сколь о нем говорят, — ответил за друга Кдан и растянул губы в доброжелательной улыбке.

— К нам частенько такие приходят… — весело хихикнул привратник. — Все убедиться хотят. А потом остаются в Асуралоке.

Частенько приходят?

Кдан озабоченно нахмурился. Кто бы это мог быть? А что, если это другие паломники? В конце концов, если они смогли выбраться из храма, то почему бы и другим не сделать то же самое?

— Нам обязательно заходить в город? Мы не сможем подняться в другом месте? — настойчиво поинтересовался Кдан.

Синекожий человек покачал головой.

— Единственно через Асуралоку вы сможете подняться в другие города, о благословенный кусочек тростникового сахара.

— Тут будут еще и другие города?

— Конечно. Самый нижний наш — Асуралока. Затем идет город Исчезающих храмов, а затем уже Дэвалока, где и находится дворец досточтимого Индры. Вокруг городов непроходимые джунгли с дикими зверями, и если вы не знаете, как вызвать летающего коня Уччайшрава, то никогда не доберетесь до верхней ступени.

— Доберемся, — упрямо возразил Кдан. Хотя реплика эта относилась скорее к нему самому.

— Что ж, тогда я дам вам голубые грамоты, где вы поставите свою подпись. С этими документами вы сможете беспрепятственно проходить все города, но… Есть один нюанс, — голос привратника сделался приторнее патоки.

— Какой же?

— Если вам понравится наш город (в чем я лично не сомневаюсь), и вы пробудете здесь в течение махаюги[3], не пожелав уйти раньше назначенного срока, то останетесь в нем навсегда.

— Чтоо? Махаюга? Но ведь это очень-очень долго! — возразил Кдан. — Это же около шестидесяти четырех тысяч лет! Как такое возможно?

Привратник с нескрываемым удивлением покосился на всезнающего паломника.

— Не знаю, о каких летах вы толкуете, юноша. Махаюга — это совсем недолго. Один взмах крыльев бабочки.

С этими загадочными словами привратник протянул гостям голубые грамоты и гусиное перо.

— А где же чернила? — с сомнением произнесла Софира.

— Дайте руку, прекраснейшая нимфа.

Ничего не подозревая, Софира протянула свою тоненькую ручку привратнику, а тот, ловко достав нож, неожиданно полоснул ее острием. Брызнула кровь.

— Что вы себе позволяете? — как ошпаренный слон взревел Ваен и попытался было ударить наглого привратника, но не смог даже коснуться его. Невидимая преграда помешала ему.

— Обычная процедура, — как ни в чем не бывало, сказал тот, и, выждав, покуда обескураженные паломники распишутся в грамотах собственной кровью, открыл перед ними ворота.

— Добро пожаловать в город развлечений, — сладко улыбнулся он и скрылся с глаз долой.

Шумный Асуралока во всех красках и запахах предстал перед гостями. Трое паломников замерли, ошеломленные сутолокой, давкой и терпкими ароматами благовоний и потных тел. Прямо на них, ужасающе громыхая, устремилась пара волов, впряженных в грубую деревянную повозку.

— Посторонись! — гаркнул возница, с помощью шнура ловко управляя волами. Ошеломленные паломники еле успели отскочить, как чуть не оказались в объятиях полного торговца в набедренной повязке, сандалиях и тюрбане на голове. Он тоже являлся обладателем кожи характерного синеватого отлива. Торговец продавал красивые гирлянды из цветов, раковин и фруктов. От его прилавка доносились сладкие цветочные ароматы.

— Странно, тут тоже все продается… — удивленно прошептала Софира, и торговец каким-то немыслимым образом услышал ее.

— Да, но у нас очень приятные расценки, моя госпожа. Гирлянда из бархатцев будет стоить всего одну вашу улыбку.

— Вот как? — весело рассмеялась Софира, а торговец без слов протянул ей гирлянду.

— Вы и так прекрасны, а с цветочным обрамлением вообще похожи на Лакшми.

Она смущенно улыбалась, а Кдана отчего-то кольнула ревность. С чего бы это какому-то обычному торговцу раздавать комплименты его Софире! Хотя, впрочем, она была вовсе не его. Косясь на подругу сквозь полуопущенные ресницы, Кдан не мог не отметить, что она и правда чрезвычайно хороша. Как же ей шли цветы!

— Пойдем быстрее, — буркнул Кдан, заметив, что торговец тоже масленым взором следит за Софирой. Они пошли между торговыми рядами: чего тут только не продавали!

Слоновую кость, книги из пальмовых листьев, спрессованный бетель, изделия из сандалового дерева с курящимся фимиамом, красную смолу для пяток, благовония и душистые специи. Кожевенники, помимо обуви и сандалий, предлагали ведра, седла и кожаные щиты. Женщины прямо на глазах покупателей мастерили изделия из тростника, зонты, веера и даже крытые носилки.

Было очень шумно, ярко, пряно. В огромных чанах жарили длиннозерный рис и подавали чапати[4] с соусом карри. Заклинатели змей играли на дудочках, мимо громко топали говорливые купцы, ведя за собой слонов с красными попонами и позвякивающими бубенчиками.

Но самое удивительное заключалось не в оживленности улиц и не в разнообразии товаров, а в том, что здесь нигде не принимали ничего, кроме улыбок. Расплатиться можно было своим хорошим настроением. Это, признаться, весьма подкупало. Паломникам странно было очутиться здесь после меркантильного людского мира.

— У нас бы так сделать, — мечтательно протянул Ваен, раздавая направо налево свои лучезарные улыбки. За какое-то сравнительно короткое время они успели не только насытиться всякими лакомствами, вроде нон ансом[5], мангустинов и папаи, но и также приобрели разные полезные вещи — например, удобные кожаные сандалии. Неизвестно еще, сколько им придется путешествовать, следовало озаботиться одеждой и прочими необходимыми вещами.

Кдан тоже кое-что купил, однако никому не показал свое приобретение. На самом деле это были браслеты чура[6] из слоновой кости. Очень красивые, изящные, зеленого и красного цвета, они бы непременно подошли Софире. Но Кдан не решался отдать ей подарок — ведь это означало бы его серьезные намерения, а они далеко таковыми не являлись. Хотя… Он уже и сам запутался в своих чувствах. Юноша хмуро сунул себе приобретение в карман новенького красного сампота (от грязных монашеских одеяний они постарались поскорее избавиться).

— Что там у тебя, вайшья? — лукаво поинтересовалась у него Софира, аппетитные щечки ее походили на рисовые пирожки.

Лицо Кдана сделалось практически таким же по цвету, как его новое одеяние.

— Да так… Кое-какие безделушки, — неловко промямлил он, не глядя на Софиру.

— Слишком уж ты загадочен… Кстати, у меня для тебя есть кое-что. Хочешь?

— И что же?

— Дай руку и закрой глаза.

— Я…. — Кдан замялся, не желая потворствовать причуде вздорной девчонки.

— Давай, я прослежу за ним, чтобы не подглядывал, — вмешался Ваен, шутливо показывая Кдану кулак, похожий на здоровенный арбуз.

Что ж, пришлось послушаться.

Кдан протянул руку. Что-то прохладное и почти невесомое оказалось на его раскрытой смуглой ладони.

— Открывай! — весело приказала Софира. Он подчинился и с любопытством покосился на ладонь. На ней сидела маленькая красивая птичка из цветного стекла. Ее черный глаз-бусинка с любопытством уставился на Кдана. Колибри.

Кдан почувствовал, как глаза его увлажнились, в сердце хлынула печаль и стало трудно дышать. С тех пор как он узнал о смертельной болезни мамы, его периодически охватывала всепоглощающая паника, когда невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пытаясь подавить спазм, он растерянно взглянул на друзей, испугавшись, что они заметят его слабость, посмеются над ним. Но ничего подобного не произошло. Ваен с преувеличенным интересом рассматривал на очередном прилавке большой трактат, на котором было витиевато выведено «Камасутра[7], составленная мудрецом Ватсаяной». На обложке были изображены женщины и мужчины в весьма недвусмысленных позах. Софира тоже сделала вид, что занята разглядыванием товаров. Кдан робко приблизился к подруге и с чувством глубочайшей признательности шепнул ей на ухо:

— Окун.

— Пока колибри с тобой — ты никогда не будешь одинок, — тихо отозвалась Софира.

Кдан посмотрел ей в глаза и вдруг почувствовал непостижимое единение, словно души их слились в невидимом поцелуе: так бывает, вроде человек тебе совсем чужой, но при этом кажется, что роднее его не сыскать на всем белом свете. Что же это за волшебство?

— Так и будем толпиться у одного прилавка, как слоны на водопое? — ворчливо поинтересовался у них Ваен и вдруг воскликнул:

— Смотрите!

Кдан резко поднял голову. Мимо них молниеносно промчался какой-то босоногий вихрастый юноша, однако он почти сразу растворился в громыхающем водовороте зевак, торговцев и покупателей. Здешний город напоминал бездонный омут — все, что однажды попадало сюда, исчезало без остатка. Внимание не могло долго концентрироваться на чем-то одном, ибо предметы, люди и животные чередовались с поразительной быстротой.

— Я знаю этого парня! За ним! — приказал Ваен и сам кинулся в сторону незнакомца. Друзья, чтобы не потеряться, последовали его примеру. Они бежали по мостовым, вымощенным булыжником, мимо них мелькали красочные и пахучие товары, сильно накрашенные женщины с точками посреди лба, важные брахманы с тюрбанами на голове, иноземцы, животные и еще много-много всякого сброда. Наконец, Софира резко остановилась и недовольно проговорила, переводя дыхание:

— Я не могу больше! Куда мы так несемся, бонг прох?

Ваен тоже остановился и покосился на сестру. Массивный лоб его лоснился от пота.

— Я же сказал, мне показалось, я увидел старого знакомого…

— Не знала, что у нас есть знакомые в Асуралоке.

— Это прозвучит немного странно, но… Он очень похож на Доброго брата.

Кдан изумленно покосился на друга.

— Этого не может быть! Мы ведь сами...

— Да, да. Мы сами видели его на алтаре для жертвоприношений. И он действительно был мертв. Однако, клянусь сангхой, сейчас именно он бежал по улице. Я его испуганное лицо отчетливо запомнил. На его голове отрасли волосы, как и у нас, однако нос такой же, точь-в-точь.

Кдан пожал плечами.

— Тебе показалось. Тут столько людей, что у меня тоже в глазах рябит.

— Я почти забыл, что ты из деревни, свинопас. У вас там одни свиньи да куры.

— А я почти забыл, что ты из города, кшатрий. Рядом с тобой мне постоянно чудится, будто я вновь оказался в родной деревне.

Ваен изумленно посмотрел на Кдана и встретился с его открытой белозубой улыбкой.

— Тебя, оказывается, иногда посещает чувство юмора!

— Как и тебя — проблески мудрости.

Друзья переглянулись и весело рассмеялись: непринужденная атмосфера воцарилась среди них. Впервые за долгое время Кдану начало казаться, что на своем тяжелом и длинном пути он не одинок.

Однако, куда же они попали? Торговцы со своими безделушками скрылись с глаз долой, улица стала более узкой и запыленной, по обочинам жались однокомнатные хижины из тростника и грязи. Практически обнаженные странники с телами, покрытыми пеплом, заунывно выклянчивали милостыню. Монахи в одеждах шафранного цвета робко стояли рядом, держа в руках сосуды для подаяния и посохи с металлическими кольцами. Неприкасаемые изредка прохаживались по грязной улице наперевес с метлой, делая вид, что убирают территорию. Все это выглядело удивительно, если учесть тот факт, что в Асуралоке расплачивались улыбками. Неужели у этих нищих не имелось в достатке улыбок, чтобы они могли расплатиться за нормальную одежду и крышу над головой? Еще одна непостижимая загадка.

Кдан, будучи любителем пофилософствовать, обратился к одному нищему, который в настоящий момент занимался тем, что с удовольствием показывал проходящим людям красные язвы на своем теле.

— Прошу прощения, господин. Извините, если мой вопрос покажется не совсем уместным… Но почему вы просите милостыню? Разве в Асуралоке вам нужны деньги?

Нищий перестал показывать язвы и весело поглядел на Кдана.

— Так я прошу вовсе и не денег! — радушным голосом отозвался тот. — Я молю милостивых прохожих хотя бы об одной доброй улыбке. Мне, в отличие от торговцев, не хочется работать и предлагать товары, ибо я ужасно ленив. Я просто прошу улыбок даром. В Асуралоке можно заниматься чем угодно: если на душе лежит быть метельщиком или нищим — пожалуйста, никаких запретов. Это ни хорошо ни плохо, просто выбор каждого. Здесь все занимаются тем, чем хотят. У нас нет ограничений.

— Вот как, — озадаченно протянул Кдан. С одной стороны, звучит неплохо, однако ему показалось, что все же имеется тут некое противоречие. Но какое? Вайшья перевел взгляд на монахов, скромно жавшихся поблизости. Их кожа не отливала синевой, как у большинства жителей города, что давало основание полагать, будто они чужестранцы.

— Вы пришли издалека? — обратился к одному из них Кдан. Монах вздрогнул и зачем-то потряс в руке сосудом для подаяний. Для чего только он был нужен, неужели для улыбок?

— И зачем вам сосуд?

— По привычке, — вздохнул юный монах. — Мы здесь сравнительно недавно.

— Вот как? А откуда вы пришли?

— Сложно сказать. Уже и не припоминаю.

— Но вы же помните, что появились здесь недавно?

Монах почесал рукой гладкую голову и снова страдальчески вздохнул, точно дряхлый старик:

— Моя память не всесильна, увы.

— Мы вот из Аникора, — вмешался Ваен.

Монах поднял голову, и в водянистых глазах его мелькнуло нечто похожее на узнавание.

— Хм, кажется, и я пришел оттуда. Да-да, именно так, теперь я отчетливо припоминаю.

Трое друзей вздрогнули: неужели перед ними еще один паломник?

— Как вы сюда попали?

Монах с подозрением хмыкнул. Казалось, ему не по душе столь явный допрос.

— Как и все, — расплывчато ответил он. Разумеется, этот странный ответ нельзя было посчитать удовлетворительным, поэтому настырный Кдан принялся еще больше наседать.

— То есть через подземный канал, соединяющий храм с этим миром?

Тот усиленно закивал головой, явно обрадовавшись, что ответ сам прилетел на кончик его языка.

— Да, точно! Именно так я сюда и попал. Простите, господа, я устал и уже давно хотел принять обет молчания.

Выдав эту сумбурную речь, монах замолчал с таким упорным и отрешенным видом, что стало очевидно: если и удастся из него вытянуть хоть слово, то лишь при помощи жестокой пытки, но никак иначе.

Оставшись ни с чем, друзья уныло побрели по улице, куда глаза глядят. Они молчали, но вот Ваен неожиданно прервал тишину.

— Я ему не верю, — отрывисто сказал он.

— Это же монах, ему не пристало врать, — неуверенно возразил Кдан, но тот лишь грубовато расхохотался.

— Не смеши слонов, свинопас. Ты тоже учился в гурукуле. Но это не помешало тебе всех обманывать.

— Справедливо.

— Еще бы. Видишь, я не такой глупый, как могу показаться вначале.

— Все же неясно, если монахи — это те самые паломники, которые заходили вместе с нами в храм, но с других сторон, то почему они остались здесь? Почему не пошли за амритой? — вмешалась в разговор Софира. — И действительно ли ты, бонг прох, видел Доброго брата? Боюсь, глаза отказали тебе.

— Может, и отказали, только я точно видел, как он скрылся вон там, — Ваен указал рукой на одно любопытное сооружение, окруженное со всех сторон банановыми деревьями и благоухающим жасмином. Обмазанное голубой глиной, с тростниковой крышей, прекрасными орнаментами на стенах, ажурными балкончиками и кокетливыми кружевными оконцами, он действительно смотрелся выгодно и даже роскошно в сравнении с другими жалкими хижинами из грязи и дерева. Казалось, что ему стыдно находиться в столь незначительной компании. На двери висела весьма многообещающая вывеска: «Дом городских невест».

— Но мы туда точно не пойдем, — вдруг решительным голосом добавил Ваен.

[1] Мир асуров

[2] Высший титул индусов, исторически соответствует титулу императора

[3] Индуизм называет «маха-югой» четыре юги, сменяющие друг друга циклически, а само слово «юга» означает эру.

[4] Лепешки из пшеничной муки, наподобие тонкого лаваша.

[5] Пирожки из клейкого риса, завернутые в банановые листья

[6] Набор браслетов, которые невеста традиционно носит в день своей свадьбы

[7] Древнеиндийский трактат, посвящённый теме камы — сферы чувственной, эмоциональной жизни, влечения и любви.

Глава 16 В доме может быть беспорядок, но нельзя, чтобы он был в душе хозяина

Слова Ваена удивили Кдана. Вывеска не сказала ему ровным счетом ничего, у них в деревне не имелось подобных заведений. Напротив даже, дом, возникший перед ними, выглядел весьма уютно и гостеприимно. Этот положительный эффект усиливался благодаря тому, что на улицах резко потемнело — пожалуй, впервые за все время их пребывания в этом странном мире не то людей, не то духов. Густая темнота словно превратилась в чернила, и не было на небосклоне ни одного светила, которое могло хоть как-то рассеять мглу, указав дорогу. Зато весь дом по периметру был обставлен лампами из глины с намоченными в очищенном масле фитилями; здесь также зажгли факелы. Преображение дня в ночь произошло столь стремительно, что путники удивленно покосились друг на друга. Улица как по волшебству сделалась безлюдной и тихой, только из-за дверей «Дома городских невест» доносились чарующие звуки лютни.

Кдан почувствовал острое желание оказаться внутри. Тем более, вдруг им удастся найти человека, похожего на Доброго брата, либо же других паломников.

— Я не хочу, чтобы моя малышка поан срэй оказалась в таком ужасном месте, — с неожиданной ласковостью в голосе проговорил Ваен, глядя на Софиру. Та недовольно скривила рожицу.

— Нам некуда идти… А на улице так темно, что даже рук не видно. Нам придется зайти, — резонно заметила Софира.

— В таком случае мы будем смотреть себе под ноги и никуда больше, — нравоучительно заявил Ваен.

— Кто-нибудь объяснит мне, что это за место? — улыбаясь их перепалке, поинтересовался Кдан.

— Здесь обучают шестидесяти видам поцелуев, — туманно отозвался Ваен.

— Звучит не так уж и страшно…

— Еще хуже, особенно для монахов во время ученической ашрамы.

Кдан не ощущал себя монахом. Ему вообще стало казаться, что от его личности осталась только цель, а все человеческое, присущее ему, растворилось в ней без остатка.

Несмотря на предшествующий разговор, все трое, не сговариваясь, направились к искушающему заведению. И вопреки своим словам смотреть под ноги, Ваен, войдя внутрь, с любопытством принялся озираться по сторонам. А здесь действительно было на что посмотреть.

Огромный зал потрясал воображение. Полы были покрыты узорчатыми шелковыми коврами, в выемках в стенах стояли золотые клетки с певчими птицами, в центре зала под чарующую музыку извивались в танце прекрасные девушки, похожие на небесных апсар. Глаза их были чернее ночи, гибкие тела покрывали звенящие, переливающиеся в свете лампад украшения, по бедрам струились яркие ткани, перехваченные на тонких талиях поясками из нанизанного на нити жемчуга, руки украшали замысловатые узоры. Полые браслеты на ногах со специальными камнями внутри издавали приятный звук во время танца. Немыслимо изгибаясь, девушки омывали друг друга своими длинными роскошными волосами, переплетались и создавали нечто столь прекрасное, что почти невозможно было отвести от них взгляда. Посетители заведения —мужчины и женщины, — сидели вокруг танцовщиц прямо на коврах и лениво поглощали фрукты и сладости из хрустальных ваз.

Чуть поодаль от них стояли столы из ротанга с ножками в виде лап диких зверей, на которых играли в кости. Здесь также теснились люди и вполголоса разговаривали о каких-то насущных вещах, но большинство все-таки предпочитали наблюдать за волнующим представлением.

Кто-то сидел на специальных ложах с покрывалами из козьей шерсти и шелка и дремал, будто кобра покачиваясь из стороны в сторону, кто-то ходил по залу, притворяясь, что рассматривает барельефы на стенах, но на самом деле взгляды их частенько смещались со стен на обворожительных танцовщиц.

На вошедших никто не обратил внимания, ибо они оказались здесь в самый волнующий момент — окончание представления. Плясуньи упали на колени и замерли в немыслимых искривленных позах, а один из музыкантов дунул в тростниковый рожок. Послышались активные крики одобрения, в сторону красавиц принялись кидать лепестки красных роз. Девы убежали переодеваться для новых выступлений. В перерыве стали предлагать расписные подносы с кальяном. Помещение сразу же погрузилось в дым и сладковатые ароматы подгоревшего зефира.

Перед тремя паломниками тоже поставили поднос с кальяном. Ваен опасливо покосился на трубку. Он мало знал о курении, однако слышал от отца, что табак считается разновидностью опьянения и не должен использоваться в публичных местах. Здесь же, судя по всему, никто им не брезговал.

— Ты вроде хотел искать Доброго брата, — шепотом напомнил ему Кдан.

— Да… Знаешь, я ощущаю себя как-то странно… Не могу сосредоточиться, и мысль постоянно уходит от меня, — неуверенно отозвался Ваен, смущенный и даже шокированный таким большим количеством красивых дев. В гурукуле, где они учились, были одни юноши, а единственная девушка, которую он имел возможность каждый день лицезреть, являлась его родной сестрой. Глупо таращась по сторонам, Ваен принялся обходить зал по кругу, пока в какой-то момент неуклюже не задел одну из танцовщиц. Неловкий кшатрий принялся рассыпаться в извинениях, а девушка стала его утешать и предлагать какой-то напиток в драгоценном сосуде.

— А что мы? — спросила тогда Софира у Кдана. — Тоже будем бродить по кругу и наступать на танцующих, или досмотрим представление?

Кдан пожал плечами. Все происходившее казалось пустой тратой времени; впрочем, его-то у них как раз имелось в достатке. Махаюга — это очень долго, насколько он знал. С другой стороны, где-то далеко его возвращения ждала мама, он не мог ее подвести.

— О чем думаешь? — нежным голоском поинтересовалась Софира.

Все о том же. О своей цели.

— У тебя глаза, как у небесной апсары, — неожиданно для самого себя смело выдал юноша.

— Вот как? И какие же у них глаза? — кокетливо улыбнулась чаровница. Впрочем, в подобном заведении, где они находились, невозможно было не флиртовать и не предаваться легкомысленным разговорам, ибо все казалось волшебным сном, далеким от реальности.

Кдан задумался и внимательно посмотрел на подругу.

— Не знаю, но твои… Похожи на продолговатый миндаль… По цвету — точно корица, и в них зрачки, как черные рисинки, — поэтично отозвался он. Легкомысленная атмосфера публичного дома превращала Кдана в более дерзкого и наглого, чем он на самом деле являлся.

— У нас здесь очень много мест, где можно… уединиться, — шепотом подсказала Кдану одна из проходящих танцовщиц, рукой указывая на тканевые ширмы, закрывающие самые темные и манящие закутки.

Волнительные, жаркие, сулящие множество приятных моментов, почему бы и нет?

Ведомый странными желаниями и чувствами, Кдан поманил Софиру в укромный уголок. Подруга не сопротивлялась, словно все происходившее было для нее в порядке вещей.

Оказавшись за тяжелой таканью в тесном, обкуренном благовониями помещении, освещенном одним лишь глиняным светильником, Кдан резко развернулся и в упор посмотрел на Софиру.

— Бонг прох будет меня искать, — неуверенно пробормотала она, но Кдан не дал ей больше вымолвить ни слова, ибо подошел вплотную и жадно припал к ее губам, чувствуя, как по позвоночнику волнами расходится удовольствие. Ему показалось, что он соприкасается с горячими углями: так это было больно, но и сладко одновременно — ведь ему хотелось гораздо большего. Сейчас, немедленно, не слушая глупых возражений.

— Разве ты любишь меня? — вдруг серьезно вымолвила Софира, с какой-то детской обидой глядя ему в глаза.

Кдан разочарованно выдохнул. Этим вопросом она умерила его пыл до такой степени, что огонь, быстро разгорающийся в его венах, тут же погас, а на смену ему пришли желчь и разочарование.

Разве обязательно любить, чтобы сорвать с губ красавицы невинный поцелуй, в месте, которое как нельзя кстати подходило для подобных действий? Да и вообще, они в другом мире. Разве действуют тут те же законы нравственности, что и на земле?

Так думал Кдан, а еще он с удивлением подметил, что начал забывать, почему они вообще сюда пришли. Как они оказались в этом странном «Доме невест»? Что они хотели узнать? Кальянный дурман, царивший повсюду, мешал думать и сосредотачиваться. Поэтому он предпочел вновь притянуть к себе подругу и принялся страстно ласкать ее, однако та неожиданно заупрямилась.

— Не трогай меня! — гневно прошипела она.

Кровь ударила самолюбивому Кдану в голову, он тяжело дышал, а ноздри его от обиды трепыхались, как у норовистого коня.

— Ты не самая красивая из всех, присутствующих здесь, — запальчиво проговорил он. — И раз не хочешь составить мне компанию, уверен, другая будет только рада!

С этими обидными словами он решительно отодвинул ширму и направился было к толпе прекрасных полуобнаженных танцовщиц, как вдруг к нему неизвестно откуда подошел Ваен.

— Что происходит, свинопас? — грубее обычного поинтересовался он. От его внимательного взгляда не утаилось расстроенное лицо Софиры, ее печальные газельи глаза, до краев наполненные слезами, и опухший от грубых и неумелых поцелуев рот.

— Я должен держать перед тобой отчет за каждое свое действие? — холодно ответил ему Кдан.

— Да, — в лицо ему гаркнул Ваен, а из его рта вместе со словами вылетели капельки слюны. От кшатрия жутко воняло потом, и Кдан поморщился, чувствуя сильное отвращение. — Особенно когда это касается моей…

Кдан не захотел дослушивать и намеревался уже ретироваться, однако громила неожиданно выставил свой огромный кулак вперед, и в голове, в которой и так все было туманно и неопределенно, совсем помутнело.

Когда Кдан очнулся, первым его чувством было сильное удивление. Скула его опухла и жутко болела, мысли разбегались, подобно растревоженным муравьям. Что произошло? Он заснул в бамбуковом кресле на козлиной шкуре, Ваен и Софира вместе ютились на соседней кушетке. Помещение все еще находилось в коварном дыму, однако посетители и танцовщицы ушли: теперь тут было тихо и спокойно.

Кдан поднял голову и тут же простонал от боли. Этот звук разбудил его друзей.

— Где мы? — слабо поинтересовался Ваен.

— Не знаю… Я ничего не помню. Голова болит.

— А почему у тебя синяк на лице?

Кдан озабоченно провел рукой по щеке и скривился.

— Может, подрались с кем-то?

Медленно поднялись они со своего места и направились к выходу: жутко хотелось есть. На двери помещения была выведена надпись «Дом городских невест». Что-то знакомое. Вроде недавно они уже читали эту вывеску.

Кдану подобное положение дел ужасно не понравилось. Страшное чувство —ощущать, что ты забыл нечто сакрально важное.

— Пойдемте отсюда, — обеспокоенно проговорил он. — Мне здесь не нравится. Скверное место.

— Согласен, от него мозги словно превращаются в коровью лепешку.

— Тебе не кажется, они у тебя всегда находятся в подобном состоянии, — съязвил Кдан. В сердце своем он ощущал странную глухую обиду, но по какому поводу — не помнил. Мерзкое гнилостное чувство — оно разрушало его изнутри.

На улице было светло: чернильная тьма прошла, как сон. Да и была ли она вообще? Все выглядело абсолютно естественным для нормального города: метельщики активно подметали улицы, нищие не менее активно просили подаяние, монахи жалобно потрясали посохами и беззвучно повторяли молитвы, но вместе с тем, во всеобщей обстановке крылось нечто зловещее, неуловимое, будто какой-то злой рок довлел над этим, на первый взгляд, вполне посредственным местом. Но беззаботные люди развлекались вовсю: на отдалении возле питьевого источника сказители нашептывали зевакам увлекательные истории, а на небольшой площади под звуки барабана проводились петушиные бои. Рядом с ними фокусник показывал чудеса: сперва на глазах у зачарованных зрителей вырастало дерево с густой кроной, он забирался на него по канату и прятался в листве, после чего вниз начинали падать части его тела по очереди — руки, ноги, голова. Потом его расчлененное тело спрыскивали водой, и фокусник якобы оживал.

Трое друзей лишь краем глаза наблюдали за представлениями. Они задумчиво брели по улице: каждому из них мерещилось, будто между ними произошел какой-то серьезный разлад, ссора — но вот что именно? Софира изредка поглядывала на Кдана, а когда он встречался с ее большими газельими глазами — отводила взор. Это невероятно раздражало и даже бесило самолюбивого вайшью. Ему бы хотелось, чтобы Софира смотрела на него с обожанием, а не с затаенной обидой.

Пытаясь разобраться в своих чувствах и полностью погруженный в себя, Кдан чуть не сбил с ног какого-то долговязого парня — по всему видно, аскета. Шафрановые одеяния и характерный посох в руке — ничего особенного, таких тут точно муравьев на патоке, но между тем имелось в его иссушенном облике нечто знакомое. Казалась, в нем самом крылась разгадка.

Кдан дольше, чем того позволяли приличия, всматривался в тонкие черты тщедушного монаха, от которого, неизвестно почему, разило тревогой.

— Я... Мы где-то встречались? — неуверенно поинтересовался он.

Тот воровато огляделся и испуганно моргнул. Этот жест показался еще более знакомым. Наконец, словно решившись на что-то серьезное, монах кивнул.

— Да. Мы уже встречались раньше.

— Только я не припоминаю, кто...

— Добрый брат. Мы вместе ходили по Аникорскому лабиринту.

Глава 17 В воде крокодил, на земле тигр

Все трое удивленно уставились на монаха. Теперь, когда тот назвал свое имя, друзья действительно многое вспомнили. Они ведь паломники! Их отправили в храм, чтобы найти амриту! Однако же, как могли они позабыть столь важное дело?

— Но... Ты же умер... — вяло пробормотал Кдан, не веря своим глазам.

— Давайте отойдем куда-нибудь. Здесь слишком шумно, — предложил Добрый брат и поманил их за собой. Они благополучно миновали петушиные бои, где сейчас как раз активно делали ставки, затем прошли небольшую улицу с торговыми рядами, а потом очутились в уютном фруктовом саду, где бродили аисты, сладко заливались певчие птицы и пахло спелыми манго. Здесь, в тени раскидистого баньяна, Добрый брат остановился и сумрачно поглядел на старых знакомых.

— Я хочу вам кое-что рассказать, — доверительным тоном заявил он. — Ибо, предчувствую, что от моего рассказа зависит ваша дальнейшая судьба.

— Лучше поясни, как ты умудрился выжить? — перебил его Ваен.

Добрый брат в недоумении пожал плечами.

— С чего вы взяли, будто я умер?

— Но мы видели тебя в храме на жертвенном алтаре...

Добрый брат вздохнул и наморщил лоб припоминая.

— Я плохо помню события. В Асуралоке люди теряют память.

— Как? И что вообще это за место?

— Я отвечу на все вопросы по порядку, но постарайтесь не перебивать меня, дабы мой рассказ получился цельным, как тесто в чане.

Дождавшись, покуда все трое согласно кивнут, он вытер пот со лба и продолжил:

— Как вы уже знаете, я — паломник с Северной стороны. Вместе с остальными мы вошли в храм. Почти сразу же Самбат (это мой давний приятель из гурукулы) предложил устранить паломников враждебных племен, чтобы амрита досталась нам. Мы договорились найти других, один из нас должен был изображать жертву нападения ужасных существ, отпугивая других паломников от главного святилища. Тем временем остальные занимались бы тем, что искали в святилище благословенную амриту. Вы оказались первыми, кто успел быстро дойти до центра храма: там вы встретились со мной. Я рассказал вам страшную историю про пичаль пери, которых, разумеется, не существовало и в помине. Пока я тянул время с вами, мои товарищи искали напиток. К сожалению вы вовсе не захотели уходить в другую сторону и упорно продвигались туда, где ждали мои друзья. Но план с треском провалился — пока вы спали, я предпочел незаметно уйти, чтобы предупредить своих. Однако в главном святилище никого не оказалось. Это выглядело странным для меня, но я принялся ждать. Дело было, видимо, ночью, и мне жутко захотелось спать. Мои глаза закрылись сами собой. А затем я очнулся на берегу гористого острова, в центре которого возвышалась гора Меру.

— Странно... — себе под нос прошептал Кдан. В принципе, он раскрыл лицемерное поведение Доброго брата еще тогда, в храме. Однако все же кое-что не сходилось, какая-то едва уловимая деталь...

— Да, — по-своему трактовал его реплику Добрый брат. — Мне тоже вначале было странно: я даже подумал, будто сплю. Однако в этом мире все вполне реально... Не найдя своих товарищей, я пошел в ближайшее людское поселение — Асуралоку. У главных ворот я встретил бродячего монаха и, сам не знаю отчего, искренне улыбнулся ему. И вот дословно, что он мне сказал:

«О благословенный прохожий, ты подарил мне улыбку, хоть я и не просил тебя о ней. За это я дам тебе бесплатный совет. Не заходи в Асуралоку!»

«Но почему?» — недоумевал я.

«В этом городе живут завистливые демоны — асуры, у которых синяя кожа. Они искренне ненавидят мир богов и людей, стараются исказить и опошлить все доброе. Этот город — прообраз небесного дворца Индры, однако он выглядит так, как если бы мы смотрели на небеса сквозь мутное стекло. Все здесь искажено и извращено. На местных базарах не принимают деньги, но улыбки. На первый взгляд, неплохо, как думаешь? Но на самом деле в этом нет ничего хорошего. Улыбка, радость, любовь — это те вещи, которые нельзя использовать в виде торговой валюты, ибо в этом случае теряется их искренность. Асуры хотят сказать таким образом, что все на свете можно купить — в том числе любовь, радость, хорошее отношение к ближнему. Любовь мелка и продажна, а не светла и возвышена, как пытаются доказать нам благочестивые люди.

Человек, пришедший сюда, навсегда теряет память. Он становится животным, которое повинуется лишь своим инстинктам. Любое плотское желание в городе исполняется молниеносно: похоть удовлетворяется, живот насыщается, ненависть утоляется. Тут можно безнаказанно убить и не помнить об этом, ибо за каждый миг, проведенный в стенах голубого города, люди платят крупицей своей памяти. Они теряют идентичность, перестают видеть смысл и живут сиюминутными наслаждениями, ведомые лишь инстинктами. Однажды попав в Асуралоку, странники остаются тут навсегда, ибо забывают о высшей цели единения с Творцом и о том, что надо совершенствоваться, куда-то стремиться, расти, меняться. Они превращаются в рыбный прахок, то есть становятся законсервированными в своем самом примитивном обличье.

«Но мне нужно попасть в небесный дворец Индры!» — возразил тогда я. — Разве я забуду об этой цели?»

«Да, забудешь. Со временем ты забудешь обо всем на свете. Однако в твоем случае я вижу еще одну проблему. Ты хочешь попасть во дворец Индры... Увы, туда можно добраться лишь через Асуралоку.»

«Но вы же настаивали на том, что мне лучше туда не заходить!»

«Я же не знал, куда ты стремишься, юноша. Если хочешь пройти на верхнюю ступень, тебе придется справиться с искушениями. Сталь закаляется в огне, а человек — в преодолении трудностей. Если сможешь сохранить разум и память, не поддашься похоти и разрушению, то непременно найдешь способ выйти из города. Однако успей это сделать за четыре темных дня, ибо именно столько длится махаюга. Ты имеешь право уйти в течение махаюги — это одно из условий договора, который с тобой заключат на входе в город. А чтобы ты не забывал обо мне и моих, надеюсь, мудрых наставлениях, я повяжу тебе на руку красную нить.»

Затем мы расстались. Я тщательно взвесил слова монаха и рассудил, что должен попробовать войти в Асуралоку. И вот я здесь. Прошло уже два темных дня с тех пор, как я вошел в этот суматошный город. Сейчас мне уже не хочется отсюда уходить. Я постепенно начал забывать детали своего путешествия, однако, когда я смотрю на красную нить на моей руке, то припоминаю все, как было. Я считаю своим долгом предупредить и вас. Хоть в храме мы являлись соперниками, теперь, полагаю, мы, напротив, должны стать союзниками. Одному мне не под силу выбраться из этого сумасшедшего города. И хоть моя плоть находит в нем нечто приятное, я знаю, что племя рассчитывает на меня. Я должен добыть амриту, ибо действую во благо других. Что ж, вот дословно моя история. Надеюсь, вы простили мой маленький обман. Что скажете?

— Скверное местечко, — сквозь зубы пробормотал Ваен. — Но все-таки непонятно, зачем асуры так уж желают, чтобы люди оставались именно в их городе?

— Как я понял, асуры не хотят, чтобы мы достигли просветления и стали лучше их самих. Им проще, когда люди напоминают стадо ослов — куда погонишь, туда и побегут.

— Как же нам тогда выбраться отсюда... — подала голос Софира. Добрый брат посмотрел на девушку с искренним удивлением. Он знал ее, как невзрачного бритого мальчика-монаха, которым она предстала в храме, но никак не в образе статной девушки с длинной гривой черных волос.

— Кто вы, о прекрасная госпожа, похожая на небесную апсару? — вдруг излишне сладко и высокопарно поинтересовался Добрый брат. Эти заискивающие интонации в голосе сразу же решительно не понравились Кдану. Он не желал доверять словам Доброго брата. Человеку, солгавшему один раз, ничего не стоит повторить свой обман. Неверный в малом, неверен и во многом.

— Никто, — за Софиру грубо ответил вдруг Кдан. — И вообще, мы расстанемся с тобой на этом самом месте, немедленно!

— Но постой, он же столько всего нам разъяснил! — заартачился Ваен.

— И что? Он и раньше много басней рассказывал. Я не доверяю ему!

— Поэтому у тебя нет друзей, свинопас. Иногда надо прощать людей и не оскорблять их своим недоверием.

— А ты зато слишком глупый и наивный! — выпалил Кдан, недобро косясь на друга. Напряжение, царившее между ними в последнее время, требовало неминуемого выхода.

— Бонг прох вовсе не глупый! — впервые Софира решилась напрямую противодействовать Кдану. Это невероятно обозлило его.

— В таком случае милуйтесь вдвоем. А я пойду своей дорогой. Один, — отрывисто заявил Кдан. Щеки его полыхали, как куст магнолии, красивые глаза горели от жгучей обиды. С этими резкими словами он круто развернулся и размашисто зашагал подальше от тех, кто вполне мог стать ему друзьями. В голове его надсадно звучали слова змея Калии:

«Лицо у него красивое, спору нет, но с-сердце з-злое…»

Глава 18 Мужчины — золото, женщины — ткань

Ему хотелось немедленного наслаждения и разрядки. Удовольствия, сладостных моментов, которые Асуралока мог предоставить в избытке. С чего же начать путнику, который хочет всего и сразу? Побродить по шумным улочкам, отведать необычной еды, достойной самих богов? А может, обратиться к странствующему лекарю за порцией исцеляющего массажа? В Чарака Самхите[1] написано много занятного про разные техники этого высокого искусства. Однако Кдану все же хотелось другого: чувство уязвленного достоинства требовало более существенного. Софира отвергла его (он все-таки это вспомнил), но не беда, найдется кто-нибудь другой. Достойный.

Ноги сами несли его в сторону уже знакомого места: «Дома городских невест». Упрямый самовлюбленный юноша не оборачивался и не мог видеть, что друзья его озабоченно переговариваются, не зная, что предпринять. С каждым шагом Кдан терял крупицу своей памяти: сперва все заботы ушли на дальний план. Какая разница, что там творится на земле? Живи здесь и сейчас, но главное — бери от жизни все, пробуй все, это же так интересно! Нарушать запреты и нравственные устои: он столько лет учился на монаха, ограждал себя от малейшего искушения, так зачем сейчас, в этом чудесном городе, страдать от избыточного аскетизма?

На углу улицы Кдан заметил красивую, статную девушку, ярко накрашенную и разодетую, не в пример остальным. В одной руке ее болталась золоченая клетка с птицей, а другой она медленно поглаживала свои роскошные черные волосы, нарочито привлекая к себе внимание. Чаровница выставила вперед обнаженную ногу цвета темного неба, на которой красовались многочисленные украшения. Конечно же, она стояла тут на всеобщем обозрении не просто так. Увидев Кдана, она обворожительно улыбнулась, обнажив молочно-белые зубы, точно прекрасные кораллы.

— Куда спешите, господин? — весело спросила она его.

— Искал вас, — немного краснея, дерзко ответил Кдан.

— Меня не нужно искать, я сама прихожу, — чарующе засмеялась незнакомка.

— Может, тогда заглянете ко мне?

— Если у вас, господин, будет чем заплатить. Любовь просто так не получишь.

Кдан подарил ей обаятельную улыбку, полагая, что куртизанке, как и многим другим в Асуралоке, нужна была именно эта валюта. Однако красавица вновь залилась смехом, а затем, отставив клетку в сторону, подошла к нему вплотную. От ее дыхания пахло мятой и бетелем. Кдан почувствовал волнение в груди, тело его напряглось от сильнейшего приступа желания.

— Мне нужно кое-что другое, красивый странник.

— И что же?

Девушка нежно провела своим тонким пальчиком по его обнаженной груди и ответила с придыханием, глядя ему прямо в глаза:

— Твое сердце.

Кдан кривовато улыбнулся.

— Так ты хочешь, чтобы я полюбил тебя?

Девушка волнующе пожала плечами и прижалась к нему телом.

— Главное — чего хочешь ты, мой хороший.

Кдан от удовольствия прикрыл глаза. Конечно, услышать подобное от Софиры было бы приятнее… Чтобы она признала в нем своего повелителя. Впрочем, а кто такая Софира?

— Как тебя зовут? — застенчиво поинтересовался он у куртизанки.

— Госпожа Илак, но ты можешь обращаться ко мне просто по имени.

— Куда мы пойдем, Илак?

— Куда скажешь, мой повелитель.

Она будто читает мысли!

— У меня нет дома в Асуралоке. Я здесь недавно.

— Здесь у всех есть дом, даже у тех, у кого его нет, — загадочно ответила прекрасная чаровница и, сунув ему золотую клетку с птицей, властно повела за собой. Пока они шли, Кдан исподтишка наблюдал за колыханиями легкой шелковой юбки, за которой виднелись крутые бедра сливового цвета.

Они миновали несколько кварталов. Духота стояла такая, что пот стекал по телу непрерывно, точно воды горной реки. Удивительно, но в Асуралоке не чувствовалось то умиротворение, которое поселилось в сердце Кдана при виде горы Меру. Тут было тревожно, странно, опасно. Но при этом отсюда совсем не хотелось уходить.

Госпожа Илак привела своего спутника к городским купальням. На небольшой площади располагались несколько аккуратных бассейнов с теплой водой: в одном плавал мужчина, возле которого кружили около десяти прекрасных женщин. Все они были нагими.

— Мы же хотим уединиться, не так ли? — понимающе улыбнулась госпожа Илак, заведя Кдана в уютную пальмовую рощицу. Здесь имелся еще один секретный бассейн: совсем маленький, тут от силы поместилось бы человека три, не больше. Но зато он располагал одним очевидным преимуществом, ибо со всех сторон был скрыт с глаз праздных зевак буйной растительностью. Райский зеленый уголок посреди шумного и пыльного города. Среди растений тут имелись прекрасная магнолия чампака с крупными желтыми цветами, распространявшими дивный аромат, стройный гибискус и пышный жасмин. Возле бассейна на банановых листьях лежали сладости, а в кувшине плескалось ледяное молоко. В другом сосуде был арак[2]. Прекрасная госпожа взяла глиняный кувшин и тщательно прополоскала молоком рот. Затем она хищно облизнула свои сливовые губы и оглянулась на Кдана.

— Я иду купаться, а ты?

Кдан неуверенно пожал плечами. Страшное смущение вдруг овладело всем его существом. Ему не хотелось обнажаться перед этой пусть даже очаровательной девушкой, ибо ему казалось, что, сняв сампот, он оголит душу. Однако куртизанка ничуть не стеснялась. Напротив, она одним плавным движением руки смахнула с бедер легкую юбку, открыв взору юноши свое идеальное тело. Все в нем выглядело прекрасным: формы, грация, чувственные изгибы, однако если говорить про недостатки, то можно было указать на странный темно-синий цвет кожи. Для человека, который еще помнил что-то о земном мире, данная характеристика представлялась весьма непривычной и слишком уж экзотичной. Хотя Кдан тут же провел аналогию со спелыми черно-синими сливами: сладкими и истекающими соком.

Госпожа уже погрузилась в воду наполовину. Затем, увидев, что ее спутник продолжает стоять в нерешительности и жадно таращиться на ее обнаженное тело, она, дразнясь, показала ему язычок.

На поверхности воды плавали разноцветные лотосы, а еще там были какие-то блестки, попадая на темную кожу, они красиво переливались на свету.

Кдан догадывался, что его нерешительность со стороны выглядит глупо. Раз пришел сюда, надо идти до конца. Правда раздеваться он все-таки не стал, а вошел в воду, как был — то есть в сампоте. Ткань тут же промокла и неприятно облепила тело. Госпожа Илак, увидев это, игриво засмеялась, а голос ее зазвенел точно колокольчик.

— Какой скромный юноша! Сколько тебе лет?

Кдан пожал плечами. Возраст, время, разве это так важно? Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Действительно, а сколько ему?

— Семнадцать, — ответил он нерешительно.

— Прекрасный возраст для чего-то нового, не так ли?

Она подплыла к нему совсем близко и языком слизнула капельку пота с его смуглой щеки. Кдан увидел, что язык по цвету отличается от ее тела, ибо был кроваво-красным. Отчего-то это наблюдение покоробило Кдана. Ему даже захотелось вытереться.

— Давай я помогу тебе! — с этими словами рука госпожи бесстыдно проникла в карман сампота, затем еще глубже, и соприкоснулась с его возбужденной плотью. Неожиданно красавица ойкнула и убрала руку.

— Что это там у тебя? — недовольно поинтересовалась она, рассматривая на ладони какой-то невзрачный предмет. Кдан скосил на него глаза. Маленькая птичка смотрела с укором, точно не одобряя его действий. Колибри. Подарок Софиры. Память тут же оглушительным потоком хлынула ему в голову: и чем больше Кдан вспоминал, тем в более ужасных красках представлял себя. Что он тут делает? Развлекается в бассейне с местной асурой-куртизанкой… Вместо того чтобы думать о том, как выбраться из города… Он оставил своих друзей, тех, кто уже не раз помогал ему и выручал из беды. И все ради чего? Ради минутного наслаждения? Зачем незаслуженно обидел Ваена? Почему вообще он ведет себя, как низкий, мерзкий и неблагородный человек? И чем дольше он в пути, тем хуже становится. Кдан поморщился, ибо его одолела сильная неприязнь к самому себе.

Асура удивленно покосилась на спутника.

— Все из-за этой дурацкой стекляшки? Я выкину ее немедленно.

— Не смей! — резко возразил Кдан, выхватив колибри из ее темно-синих паучьих рук. — Этот подарок дорог моему сердцу.

— Вот как? И кто же его вручил тебе? Мать?

— Не важно.

— Неужели у тебя есть девушка, Кдан? — лукаво поинтересовалась она, неожиданно назвав его по имени.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Куртизанка вновь засмеялась, только смех ее уже не напоминал колокольчики, он отдавал горечью.

— Наивный человек. Я знаю гораздо больше тебя.

В момент, как эти загадочные слова были произнесены, резко стемнело, что могло означать только одно. Прошло уже два темных дня, покуда они бродят по городу-ловушке, причем прошло впустую, бесцельно.

Прозрачная вода в бассейне сделалась густой и черной, да и вообще она по цвету теперь не отличалась от воздуха. Все слилось в одно.

Кдан вспомнил формулу, которую брахмачарьи частенько повторяли в гурукуле:

«Вот что это. Ни то, ни это; и это, и то. Вот кто мы есть. Тат твам аси[3].» В каждом человеке есть божественное. Однако Кдан чувствовал внутри себя лишь густые чернила. Они текли по его венам, заполняли живот, нос, водопадами стекали из ушей и ноздрей. Он ни то и ни это, а нечто среднее, серое, бесформенное и, в сущности, жалкое. Когда юноша в полной мере осознал эту печальную для себя истину и даже раскаялся, то услышал зловещий шепот рядом с собой:

— Хочешь знать мое настоящее и-имя? Я не обманула тебя, просто произнесла задом наперед.

Он не хотел.

— Меня зовут Кали[4]. И у нас с тобой был уговор, помнишь?

Кали. Конечно, как же я не догадался с самого начала….

Кдан в страхе отшатнулся, ибо почувствовал, как его со всех сторон обхватили четыре сильные руки. Он их не видел, но кожей ощущал липкие прикосновения, что было во сто крат страшнее.

— Мне действительно нужно сердце. Я вырву его из твоей юной груди, съем и запью араком. А затем я станцую на твоем поверженном теле. Люблю человеческие сердца. А особенно мне нравится, когда они принадлежат злу.

— Я вовсе не злой! — в ужасе заартачился Кдан. Неловко поскользнувшись на заиленном дне бассейна, он чуть не ушел с головой под воду.

— Конечно, нет. Просто я слишком красива, не так ли? Злые люди любят сваливать свою вину на других. Они ведь не хотят, чтобы о них думали плохо. Но, в сущности, они тем самым обманывают себя. Признайся, ты обманщик, Кдан. И твое сердце принадлежит мне.

[1] Санскритский текст по Аюрведе (индийской традиционной медицине).

[2] Ароматизированный анисом крепкий алкогольный напиток

[3] Формула «То есть ты», знаменующая тождество Абсолюта и индивидуального начала

[4] Богиня смерти, боли и упадка. У нее голубая кожа и четыре руки.

Глава 19 Нет более жгучего перца, чем ревнивая женщина

— Что теперь будем делать? — в панике повторяла Софира один и тот же вопрос, точно молитву. В красивых газельих глазах ее стояли слезы, а губы испустили горестный стон. В тот момент, когда Кдан развернулся и ушел от них, ей захотелось умереть. Зачем ей вообще напиток бессмертия, если тот, кому она с радостью отдала бы свое сердце, не любит ее? Презирает?

— На нем свет клином не сошелся, — попробовал утешить ее брат. — Забудь про него. Он тебя не достоин.

— Кдан погибнет, если мы ему не поможем!

— Вряд ли, просто навсегда останется в Асуралоке.

Софира задумалась. Как им выбраться из этого жуткого города-ловушки, напоминавшего змеиную нору, что предпринять?

— Мы должны держаться вместе. Только так мы сможем спастись, — уверенно произнесла она, как человек, который вполне отвечает за сказанные слова.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь... — заискивающе вымолвил Добрый брат. — Но Кдану уже не помочь. Каждый сам выбирает свой путь. Испытание у паломника сугубо индивидуальное.

Софира непокорно вздернула подбородок. Упрямица хотела было возразить, но неожиданно ее охватил сильный приступ кашля. Она почти задыхалась, когда к ней подбежал Ваен и ласково обнял за плечи.

— Моя малышка... — шептал он, качая на руках, как ребенка. Но вот приступ прошел, Софира облизнула побледневшие окровавленные губы и твердо сказала:

— Идем за ним. Я знаю, куда он пошел. К Дому городских невест.

Юноши подчинились, ибо, по сути, не так уж важно было, куда они пойдут. Все равно никто из них не знал, где выход. Более того, когда они шли, Добрый брат шепнул Ваену на ухо:

— Этот город бесконечен. Так мне сказал монах. Он символизирует сансару[1]. Избавление или мокша[2] приходит лишь тогда, когда человек победит свою карму, поборет искушение. По Асуралоке можно бродить вечно: улицы будут сменяться одна на другую, дома, рынки, площади, декорации обновятся, но до главных ворот, где сидел привратник, нам никак не дойти.

— Из города-искушения можно выбраться только одним способом, — на ходу произнесла Софира. Она отчетливо слышала весь разговор.

— И как же?

— Побороть искушение.

Добрый брат неуверенно кивнул и по привычке взглянул на запястье, где у него была повязана красная нить. Она внушала ему некоторое успокоение.

— У тебя очень красивая поан срэй, — совсем тихо сказал он Ваену. — И храбрая.

Трое паломников возвращались уже по знакомой улице: шли они довольно быстро, поэтому за сравнительно короткое время смогли догнать Кдана.

Софира сразу узнала его со спины. Хоть тут ходило множество юношей в красных сампотах, девушка в мельчайших деталях запомнила облик Кдана, который сделался для нее родным. Она узнала бы его в любом воплощении: прямую горделивую осанку и манеру держаться, мускулистую спину, бронзовую от загара, белый шрам, молнией пересекавший поясницу — где он заполучил его? — по-девичьи тонкую талию, перехваченную поясом. Черты его лица хранили выражение какого-то благородного, героического величия, а волосы были блестящими и густыми, точно грива у породистого коня. Кдан, несомненно, был прекрасно сложен и очень красив. Софира обратила на него внимание еще в гурукуле, однако более всего в его внешности привлекали большие глаза — на занятиях кроткие и мягкие, они могли в иные моменты гореть грозным огнем, а иногда в них крылась такая щемящая грусть, что становилось ужасно его жаль. Софира не рассказывала о своих глубоких чувствах брату, однако тот каким-то мистическим образом прознал о них и сразу же отнесся к Кдану предвзято. Он частенько дразнил его, высмеивал, да и вообще настраивал остальных против, распространяя сплетни о том, что тот специально подлизывается к гуру. Софира не возражала брату и не пресекала его попытки вывести Кдана из себя: ей не хотелось, чтобы Ваен думал, будто она влюблена. Впрочем, так ли в действительности обстояло дело?

Сейчас Софира испуганно замерла, глядя на то, как Кдан уверенной походкой приближается к страшной старой женщине с облупленной клеткой в руке, в которой сидела лохматая птица, не менее жуткая, чем ее владелица. Хозяйка, казалось, воплощала в себе само уродство. Мерзко-синяя, как плесень, сгорбленная, с жутким ожерельем из детских черепов на шее, с обнаженной грудью, которая походила на обвисшие перезрелые дыни, с двумя парами длинных паучьих рук, на которых виднелись корявые ногти с застывшей грязью, клейкими волосами мышиного цвета — поистине она выглядела отвратительно. Но Кдан, очевидно, так не думал. Красивые глаза его были с неприкрытым вожделением обращены на уродливую старуху. Они о чем-то беседовали! Софира отчетливо видела, как одна из паучьих рук по-собственнически гладит юношу по спине, спускаясь все ниже и небрежно касаясь длинными ногтями его шрама, точно Кдан уже принадлежит ей. В эту самую неприятную минуту Софира испытала прилив ненависти к другу, такой страшный, что ей захотелось его убить!

— Вот видишь, — с грустью и одновременно жалостью в голосе произнес Ваен. — Свинопас тебя не стоит. Он низкий и подлый. Но главное — он никого не любит, кроме себя. Зачем тебе такой человек?

Глаза Софиры вновь наполнились горькими слезами. Сейчас она ненавидела бонг прох почти так же сильно, как Кдана. Отрицательные эмоции бурлили в ее душе, как в котле. Она обернулась и пристально посмотрела на Доброго брата, словно спрашивая у него ободрения. Лицо того было весьма неопределенным, однако Софире почудилось, будто он внутренне злорадствует промаху Кдана.

Софира недолго колебалась: спустя секунду она приняла решение идти за парочкой. И как бы ей не было тошно от всего происходящего, ноги несли ее вперед, даже помимо воли своей обладательницы.

Старуха завела Кдана в черную рощу, где вместо деревьев виднелись одни коряги, такие же дряхлые и уродливые, как и сама проводница. Они торчали из серого песка, подобно ощетинившимся бамбуковым кольям. В центре этого мрачного черного обрамления находился небольшой бассейн с протухшей водой, от которого воняло гнилыми грибами. На его сомнительной поверхности плавали завядшие лотосы, грязновато-белая пена и какой-то мусор. Возле малопривлекательного источника на земле лежала облезлая шкура пантеры, сосуд с чем-то красным, а рядом с этими сомнительными дарами зловеще поблескивал острозаточенный нож.

— Не подходи к ним, там может быть опасно, — сказал ей Ваен. Но Софира только усмехнулась.

Опасно? Для человека, которому отмерена недолгая жизнь, это звучит поистине смехотворно. Она давно кашляет кровью и засыпает с неуверенностью в завтрашнем дне. Ей ли бояться опасностей?

— Вы останетесь и подождете меня здесь, — вдруг твердо сказала Софира, обращаясь к своим спутникам. — Возражения не принимаются. Я знаю, как нам отсюда выбраться, — решительно добавила она, увидев, что Ваен хочет начать протестовать. — Я очень люблю тебя, бонг прох, но ты должен иногда давать мне свободу. — С этими словами она нежно поцеловала брата в лоб. Легкое прикосновение бабочки.

Затем Софира с решительным видом направилась к бассейну. По дороге она подняла со шкуры кривой нож.

Между тем старуха полностью разделась и неловко прыгнула в воду, взметнув к небу тучу ядовито-черных брызг. Она напоминала старого неуклюжего аллигатора.

Подойдя к воде, Софира замерла. Тягучая жидкость коснулась ее пальцев, точно сама смерть решила приласкать ее перед тем, как забрать с собой.

Кдан и старуха никого не видели вокруг себя. Сосредоточенные на своей легкомысленной любовной болтовне и друг на друге. Паучьи лапы беззастенчиво трогали Кдана, а он не сопротивлялся тому, не испытывал отвращения от этих липких касаний, а напротив, вел себя весьма развязно. Софира вновь в сердце своем ощутила прилив ненависти. Кстати, а зачем она взяла с собой нож? Неужели для того, чтобы убить старуху? Ревность и обида застилали ей разум. Нет, она взяла нож совсем для другого. С этими разрушающими мыслями, ревнивая девушка погрузилась в воду и поплыла. Прямо перед ней маячила знакомая спина — такая беззащитная, открытая, ненавистная. По ней, точно гадкие насекомые, бегали острые синие пальцы: казалось, старуха играет на спине Кдана, как на лютне!

Софира вынырнула из воды и замахнулась ножом, намереваясь убить того, кто посмел причинить ей боль. Однако в самый последний момент рука ее зависла в воздухе, не решившись завершить начатое.

— Этот подарок дорог моему сердцу, — тихо сказал Кдан. Именно эта реплика не дала свершиться ужасной трагедии. Со слабым стоном выронила Софира нож, и мир моментально погрузился во всепожирающую тьму.

— Мне действительно нужно сердце. Я вырву его из твоей юной груди, съем и запью араком. А затем я станцую на твоем поверженном теле. Люблю человеческие сердца. А особенно мне нравится, когда они принадлежат злу.

Послышался во мраке старческий голос. Он звучал точно скрежет о металл.

Софира ужаснулась, ибо поняла, что сейчас наступит конец. Страшное существо поглотит их обоих. Однако ее опасения не сбылись, тьма вдруг рассеялась, опять наступил день. Как быстро все проходит в этом странном мире!

— Мне не нужно твое сердце, — обратилась к сжавшемуся от страха юноше Кали.

— Я поборол искушение? — удивленно пробормотал тот, севшим от напряжения голосом. Кали злобно рассмеялась, обнажая гнилые зубы, между которых застряли частицы чужой плоти. С морщинистого подбородка ее стекала кроваво-красная слюна.

— Не ты, но твоя подруга.

Кдан изумленно обернулся. Только теперь он заметил Софиру. Девчонка точно преследует его! Куда бы он ни пошел, в какую бы авантюру ни ввязался, она будто его хвост — всегда рядом. Гордый юноша почувствовал смутное разочарование: ему бы хотелось победить самому, но вместо него это сделала обычная девчонка! Кдан был уязвлен, раздосадован, разочарован. Именно это мерзкое чувство помешало ему впоследствии извиниться.

— Мы победили тебя. Как нам выбраться? — звонким голосом поинтересовалась Софира, ничуть не испугавшись устрашающего вида Кали. Благородная девушка сказала «мы», разделяя свою победу с любимым человеком. Но Кдан едва ли мог оценить этот жест.

— Очень просто. Вспомните историю, — хрипло ответило жуткое существо и исчезло, оставив Кдана и Софиру в бассейне одних. Глаза их встретились: у Кдана был вид побитой собаки, у Софиры — нежный и всепрощающий.

— Надеюсь, ты понимаешь, что одним «окуном» теперь не отделаешься? — весело поинтересовалась она у него, намереваясь развеять напряженную обстановку.

— Я твой пожизненный должник, — также шутливо отозвался Кдан. — Но если честно... Не знаю, что бы я без тебя делал.

— Я тоже не всесильная Лакшми. Проблема осталась. Мы не знаем, как выбраться.

— Знаем. Кали говорила про историю. А я как раз вспомнил одну. О трех городах.

[1] Круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой, одно из основных понятий в индийской философии

[2] Освобождение из круговорота рождений и смертей

Глава 20 В связке кокосов все орехи разные

К ним подбежали друзья: оба казались чрезвычайно взволнованными.

— Что это было, поан срэй? Куда исчезла старуха?

— Старуха? — удивился Кдан. Он не видел поблизости никаких старух. Только прекрасную Кали, которая оказалась слишком жестокой и кровожадной.

— Да, я говорю о той «красотке», что пришла с тобой. Сколько ей лет, свинопас, двести? Или тебе нравятся женщины постарше?

Кдан насупился. Его жутко раздражал тон громилы, хоть он и понимал, что у того есть свои причины разговаривать с ним подобным образом. Он действительно виноват и чуть было не подвел своих друзей. Хотя… Если посмотреть на произошедшее под другим углом… Благодаря ему, по сути, Софира смогла побороть искушение. А значит, теперь у них появился шанс на спасение.

— Давай не будем об этом, бонг прох. Все мы ошибаемся, нет людей без изъяна, — примирительным голосом сказала Софира, медленно поднимаясь из бассейна. Ступеньки были ужасно скользкие, под наклоном, и брат с готовностью протянул ей руку, чтобы помочь выбраться.

— Конечно. Я его прощаю и не держу зла, — покладисто согласился с ней Ваен и протянул руку также и Кдану, однако когда тот доверчиво схватился за его широченную ладонь, то резко двинул ему по лицу другой рукой, да так сильно, что вайшья ушел с головой в протухшую воду.

— Ублюдок, — процедил Ваен сквозь зубы, с наслаждением наблюдая за тем, как Кдан беспомощно барахтается и надрывно кашляет, пытаясь очистить легкие от грязной воды.

— Прости меня, поан срэй. Я добрый человек, но не терплю шакалов.

— Мы вместе вошли в храм, вместе придем во дворец Индры! Иначе и быть не может!

— Наш вайшья продаст тебя с потрохами при первой же возможности. Очнись, посмотри на него, он подлый и лживый! И никого не любит, кроме себя! Я бы с удовольствием убил его, за один только факт, что он заставляет твое доброе сердце страдать! Всегда, всегда терпеть его не мог, даже в гурукуле!

Ваен все более распалял себя: крупное лицо его побагровело, глаза налились кровью, на шее вздувались мускулы, точно хвосты огромных нагов. Пожалуй, в подобном состоянии он и впрямь мог совершить нечто ужасное и непоправимое. Софира умоляюще сложила руки и хотела было что-то сказать, но Ваен не дал ей вымолвить ни слова:

— В нашей семье я отвечаю за тебя. И именно мне решать, за кого ты выйдешь замуж, поан срэй. Поверь мне, этот человек никогда не станет твоим мужем, и не только потому, что он из другой касты. С этих пор я запрещаю тебе с ним разговаривать, смотреть на него и вообще — для нас он неприкасаемый. Тебе ясно?

Софира слабо кивнула, не в силах перечить брату. В обществе, где они жили, у женщин почти не имелось права голоса.

— Прости меня, малышка. Я не хотел кричать на тебя. Просто я переживаю, что свинопас утащит тебя в пучину смерти. Я не готов отдавать тебя Яме, ты самое дорогое, что у меня есть.

Ваен закончил свою речь и непримиримо уставился на Кдана, который с трудом поднимался из бассейна. Лицо того украшал уродливый лиловый синяк, а по губе стекала кровь.

— Враги? — криво усмехнулся Кдан, глядя в лицо Ваену.

— Если еще раз обратишься к Софире, или посмеешь прикоснуться к ней, я убью тебя, — спокойно пообещал ему Ваен.

— А как же ученическая ашрама? Или монахи нынче так измельчали?

— Ты бы лучше позаботился о своей нравственности, когда похотливо извивался в руках столетней старухи.

— Она околдовала меня, я не виноват… Кали представилась мне в виде красивой девушки.

— Ты виноват, поверь. Еще тогда, когда ушел от нас. И когда соблазнял мою невинную сестру.

— Хорошо, как скажешь, — упрямо поджал губы Кдан. Возможно, если бы он сейчас искренне извинился, все пошло по-другому. Но горделивая и самолюбивая натура его не позволила сказать столь очевидные и простые слова. Он предпочел замкнуться в себе.

— Давайте не будем ссориться, — миролюбиво заявил Добрый брат. — Прошло уже столько времени, а мы так и не нашли способа...

— Я нашел. Но скажу его, только если кшатрий даст свое согласие, — весьма неучтиво перебил его Кдан.

— Говори. И поживее, пока я не украсил твою смазливую физиономию еще одним синяком, — прорычал Ваен, брызгая слюной.

— Кали дала нам подсказку. Она предложила вспомнить историю. И мне на ум пришла одна. Асуры получили благословение построить три летающих города. Эти поселения-крепости из железа, серебра и золота возвел прекрасный зодчий дэвов по имени Майясура. Города асуров беспорядочно летали вокруг горы Меру, сея на всех трех уровнях хаос и вражду. Согласно легенде, их можно уничтожить одной-единственной стрелой, а выпустить ее сможет лишь божественный лучник. Таковым является Шива[1].

— Прекрасно, только я не совсем понимаю, как нам это поможет в нашей ситуации, свинопас.

— Я еще не закончил. Чтобы уничтожить три города одной стрелой, надо, чтобы они выстроились в одну линию. Вишну решил обернуться монахом и научить асуров монашеской доктрине, после чего они потеряли бы интерес к мирскому и выстроили бы свои города в одну линию. Шива использовал бы гору Меру в качестве лука, а Шеши[2] — тетивы. Сам же Вишну обернулся бы стрелой, которая пронзила три города и обратила в пепел. Так, Вишну освободил бы души асуров, заточенных в их демонических телах. Пепел является душой, которая выживет даже после уничтожения трех миров.

Кдан запнулся и замолчал задумавшись. Красивое лицо его приобрело мечтательное выражение. Он вспоминал, как учился в гурукуле мудрости монахов. Тогда он еще не представлял, насколько злое его сердце. Кдан вспоминал также, как его любила и хвалила старая брахмана. Она, кажется, верила в него.

— И все равно не понятно. К чему ты рассказал эту историю?

— Возможно, Вишну еще не успел уничтожить летающие города. Они перемещаются снизу вверх, стало быть, именно на таком мы сможем добраться до следующего уровня. Полагаю, нам стоит держать путь в город Исчезающих храмов.

— Это отлично, только я не видел здесь ничего похожего на то, что ты описал.

— Один из городов должен когда-нибудь пролететь над Асуралокой. Мы будем ждать этого дня. Надеюсь, он не замедлит появиться. Это наш последний шанс. Если мы не заберемся на летающий город, то не выберемся отсюда никогда.

Никогда. Это слово прозвучало жутко. Наверное, ничто так не пугает человека, как отсутствие возможности спастись.

Паломники вновь уныло побрели по шумным улицам, каждую секунду боясь, что утратят важную часть самих себя — память. Кдан держался чуть поодаль от своих товарищей: он и в гурукуле чувствовал отчуждение, а теперь вообще не считал себя причастным к кому-либо. Так уж ему, видно, и суждено быть одиночкой. В какой-то момент, когда Ваен смотрел в другую сторону, Софира мягко коснулась его ладони пальцами — и таким робким и интимным был этот жест, что Кдан покраснел. Девчонка через нежное прикосновение как бы признавалась ему в любви, говорила, что ей наплевать на чужое мнение. Она выбрала его и доверяет ему в полной мере. Только вот это напрасно. Толстокожий Ваен оказался удивительно проницательным на его счет: ему нельзя доверять. Как так получилось? Разве этому учила его мама?

Кдан вновь вспомнил ее. Возможно, это было последнее светлое воспоминание перед тем, как он окончательно потеряет память.

Мама предложила ему покататься на лодке — день обещал стать по-настоящему праздничным! Кдан давно ее просил, и она согласилась сделать это сегодня. Его мать всегда держала слово, даже когда плохо себя чувствовала. Ей можно было доверить свою жизнь — настолько надежной и верной она была. Вот она поднимается на пальмовую лодку-долбленку, одной рукой придерживая полы сампота, чтобы походка выглядела более грациозной. Впрочем, ей это ни к чему, ибо она и так само совершенство. Мама напоминала принцессу, прекрасную теводу, райскую бабочку. Кдан обожал ее. Они плыли какое-то время, пока не оказались посреди волнистого розового ковра из лотосов. Кдан восхищенно смотрел на открывшийся перед его взором волшебный пейзаж: как удивителен в действительности наш мир и как здорово, что мы можем оценить его красоту. Это озеро — словно отпечаток божественного в миниатюре.

— Кдан. Лекарь сказал мне сегодня кое-что, — начала мама своим веселым беззаботным голосом. Казалось, она произнесет нечто вроде «я скоро пойду на поправку». Но мама, все тем же веселым и ласковым голосом сказала совсем противоположное:

— Моя болезнь неизлечима. Но я все равно буду пытаться ее победить. И я хочу, чтобы ты знал — я ничего не боюсь. Тебе не нужно переживать за меня.

Каждая фраза острозаточенным камбатом[3] вонзалась ему в сердце. Кдан с откровенной тоской смотрел на мать, чувствуя, как прекрасное розовое озеро в один миг превращается в зловонную черную яму, полную человеческих костей. Как мало слов порою нужно, чтобы выбить почву из-под ног и напрочь лишить надежды! Глаза его наполнились слезами, но он усилием воли сдерживал их. В руке Кдан зажал ракушку: ему пришлось с такой силой сдавить ее, что та острием вошла в его ладонь. Тут же потекла кровь. Лучше такая боль, нежели та беспощадная, что сжигает изнутри. Нельзя расстраивать маму! Она хочет, чтобы он был счастлив и не переживал. И он будет таким, чего бы ему это не стоило. Так они и плавали вместе, вымученно улыбаясь друг другу. Каждый старался перещеголять другого в беззаботности. Вот что значит любовь: ты жертвуешь часть себя и получаешь взамен другую часть, возможно, куда более прекрасную, чем ты сам. Это было их последнее совместное путешествие. Когда он просил маму покататься на лодке, то даже не представлял, что это будет настолько грустное плавание. А потом Кдан окончательно решил стать кшатрием. Тогда он еще не был жесток, как теперь. И он умел думать о близких.

Кдан сквозь полуопущенные ресницы робко взглянул на Софиру. Какая же красивая! Куда лучше Кали, хоть та и обладала нечеловеческой привлекательностью. Нужно быть совершенным дураком, чтобы не уметь отличить золото от простой безделушки.

— Иди вперед, — грубо приказал ему Ваен, лишив возможности созерцать Софиру. Кдан послушался. Они брели так какое-то время, покуда не заметили вдалеке высокий холм с молочно-белой ступой[4].

— Давайте поднимемся туда. Если город будет пролетать мимо, то лучше, чтобы мы находились на возвышении, — предложил Добрый брат. Что ж, весьма разумная мысль.

Они полезли на холм, густо поросший деревьями и лианами. Во время продвижения приходилось внимательно смотреть себе под ноги, чтобы ненароком не наступить на скорпиона или на ядовитую змею. Никто не знал, какие опасные твари могут водиться в Асуралоке.

Пока они поднимались, несколько раз Добрый брат галантно подавал руку Софире, помогая той преодолеть сложные участки пути. Ваен же никак этому не препятствовал, что невероятно бесило Кдана. Впервые в своей жизни вайшья испытывал сильнейшие муки ревности. Ему бы самому хотелось помогать Софире, однако он даже не мог обмолвиться с ней ни единым словом. Неужели он настолько пал в глазах Ваена? Теперь на почве ревности все чувства юноши обострились: ему стало казаться, что Добрый брат нарочно всячески пытается завладеть вниманием Софиры. Пока они шли, он что-то увлеченно рассказывал ей про растения, окружавшие их.

— Водный гиацинт очень красив, — задумчиво и певуче произнес лицемер, когда они проходили мимо живописного водоема. — Его розовые цветки похожи на девичьи щеки, когда они краснеют, — медовым голосом рассказывал он, украдкой поглядывая на Софиру.

— На самом деле гиацинт — это обычный сорняк, — грубо возразил Кдан, желая прервать сладкие речи Доброго брата. — Он покрывает водоем настолько плотным ковром, что в нем погибает вся рыба из-за отсутствия воздуха.

— Ты опошлишь любое поэтическое сравнение, — обиделся Добрый брат.

— Нет, просто я говорю правду. Этот цветок красив, но он несет смерть.

— Прям как ты, свинопас, — хмуро вставил Ваен. Кдан ничего не ответил, ибо в глубине души был согласен с этим замечанием.

Наконец, они поднялись на холм: вершина его была очищена от непролазных зарослей, в центре плато располагалась аккуратная белая ступа, — острый наконечник, венчавший гору, как взбитые сливки. Отплевываясь от липкой паутины, друзья на секунду восторженно замерли: им открылся поистине прекрасный вид на Асуралоку. Там внизу подобно муравьям беспокойно сновали люди и животные, которые уже ничем не отличались друг от друга. Первые по повадкам и отсутствию духовности вполне приравнивались к последним. На холм никто не поднимался: да и зачем, когда внизу и так исполнялись любые желания плоти. Здесь же было торжественно-тихо, чувствовалось необъяснимое слияние с природой. Все имеет единое подобие и строится по одному принципу.

С этого обширного плато отчетливо виднелась гора Меру, расположенная в центре острова: высокая и горделивая, напоминающая красивые руины дворца, построенного самым искусным зодчим. Гора пикой пронзала голубую плоть неба и уходила дальше — куда, в иную реальность? Ее причудливые рваные скалы, похожие на головы великанов ракшас, поражали воображение. Хотелось преодолеть каждый ее изгиб, взять приступом, точно крепость врага. По горным ступеням вбежать на небо и найти там гостеприимный приют. Кдан смотрел на Меру и размышлял о том, как мелочны порой люди в своих низменных желаниях: им нравится копошиться в разврате, гнусных делишках, сплетнях. Они каждый день варятся в этом гнилостном котле сиюминутных эмоций и наслаждений, не подозревая о том, что можно забраться выше. Гораздо выше.

Белый океан со всех сторон ласкал пенистыми волнами остров, за счет чего ощущалось, будто он парит в воздухе, подобно летающему городу. Над головами восхищенных паломников зависли горделивые ястребы: казалось, будто их прямые крылья сделаны из блестящего металла.

— Невероятно! — воскликнула Софира восхищенно. Лицо ее оживилось, смуглые щеки от подъема приобрели розовый оттенок. Неожиданно Кдан увидел, что по ее припухшей губе змеей тянется рубиновая полоса.

— У тебя кровь! — нерешительно сказал он, обращаясь к подруге. Но тут же поймал на себе яростный взгляд Ваена, который будто злобная тигрица защищал свое потомство. — Я как-то непонятно выразился по поводу Софиры? — тихо произнес он. Голос его прозвучал тише ветра, однако это не помешало Кдану отчетливо услышать каждое слово.

— Прости, — сухо ответил он. — Просто мы идем вместе, как-то странно молчать всю дорогу.

— Ты идешь сам по себе. А мы — вместе.

— Хорошо, — с преувеличенной покорностью согласился Кдан, однако весь вид его выражал упрямство и явное несогласие с текущим положением дел.

— Будем просто сидеть здесь и ждать, пока мимо пролетит город? — с сильным сомнением поинтересовался Добрый брат.

— Почему, можно поспать, — пожал плечами Кдан. — Однако среди нас должен быть часовой, чтобы не пропустить момент, когда город будет пролетать мимо. Возможно, у нас будут считаные секунды на то, чтобы забраться на него.

— Я покараулю, — покладисто согласился Добрый брат. Никто не стал ему возражать, ибо все смертельно устали. Непрерывные наслаждения, оказывается, тоже способны утомить.

Паломники с удобством устроились на плато, используя мягкие папоротники вместо одеяла, запахи орхидей в качестве благовоний, а свежий горный воздух, как хорошее снотворное. Неудивительно, что после пережитых испытаний ребята быстро заснули. Кдан только прикрыл глаза, как оказался в липких объятиях Кали. Жестокая синяя женщина самозабвенно душила его, а он отчаянно пытался вырваться, хрипя и умоляя оставить его в покое. Жуткое сновидение казалось столь реалистичным, что он правда начал задыхаться и в панике распахнул глаза.

К своему огромному недоумению вайшья обнаружил себя лежащим на краю пропасти, голова его свисала вниз, а перед глазами мелькал город, только он был неестественно перевернут. А над ним еще одной гигантской горой возвышался Добрый брат, пытаясь его задушить.

— Ты чего? — прохрипел Кдан, вяло отбиваясь. После сна все его чувства притупились, а движения сделались заторможенными. Он уже бодрствует или происходящее ему только снится?

Добрый брат ничего не ответил, лишь сильнее сжал руку. От всего его облика исходила какая-то непостижимая глубинная ненависть, истоков которой Кдан решительно не понимал. Только сейчас вайшья вновь уловил сходство его черных глаз с ястребиными: такими хищными, цепкими и въедливыми они показались.

— Не трогай меня, уйди! — простонал Кдан, надеясь разбудить товарищей, но тех, судя по всему, сморил глубокий он. Тогда юноша ногой попытался оттолкнуть от себя убийцу. Выпад оказался вполне удачным: от сильной боли противник согнулся и чуть ослабил хватку. Воспользовавшись секундной передышкой, Кдан откатился подальше от обрыва. Если бы он спал чуть крепче, то давно был бы уже мертв!

— Чего тебе от меня надо? — воскликнул Кдан, надеясь привести в чувство сумасшедшего паломника. Неожиданно ему пришла в голову небезынтересная мысль: он вдруг подумал о том, что Добрый брат сам расправился с другими паломниками, чтобы те не нашли источник амриты. А что, если он всегда врал и на самом деле избавлялся от паломников по очереди, в том числе и от своих? При этом он каким-то необъяснимым образом оказался на алтаре. Еще одна неразрешимая загадка Аникорского храма. Впрочем, сейчас ясно было одно: отчего-то Добрый брат вознамерился его убить.

Кдан резво вскочил на ноги. Его соперник тоже поднялся. Поистине в эту минуту он выглядел жутко: взъерошенный, точно дикий шакал, с обнаженными желтоватыми клыками, как у зверя, со своими хищными черными глазами, в которых отражалась сама бездна. Внешне он напоминал злобных ракшас, пожирающих детей. Монстры далеко не являются выдумкой: некоторые люди есть их непосредственное воплощение.

Неизвестно, чем бы закончилось их жаркое противостояние, если бы не жуткий грохот, раздавшийся совсем рядом.

Начался камнепад, земля затряслась в припадке, готовая разверзнуть свои недра и поглотить незадачливых паломников. Что же это такое, землетрясение?

Кдан испуганно поднял голову и увидел нечто удивительное. К ним по воздуху приближалась гигантская земляная платформа: с нижней стороны из нее торчали корявые, сплетенные друг с другом корни деревьев, из-за чего она казалась щетинистой. С верхней ее покрывали густые леса и причудливые постройки, такие яркие, что было больно глазам. Когда этот странный, парящий в небесах остров подлетел ближе, стало видно, как с него ссыпаются комья грязи и камни, создавая настоящий камнепад. Оставаться на месте было смерти подобно. Между тем, перед глазами паломников предстал во всей красе один из таинственных летающих городов асур. Будто гигантский корабль бороздил он просторы небесного океана, вздымая вокруг себя пенистые волны облаков; куда он направлялся и что искал — истину? Золотой и сверкающий до такой степени, что на него больно было взглянуть, летающий город тем не менее нес под своим широким парусом надежду на освобождение.

Кдан отчетливо понимал, что ему нужно каким-то образом забраться на платформу. Он даже вознамерился схватиться за особенно удачно торчавший корень, однако ему в голову пришло рассуждение, которое буквально остановило его руку в воздухе.

Он не один. Нужно предупредить друзей, что появилась возможность спастись. С этой благочестивой и неожиданной для себя мыслью Кдан кинулся к Софире и принялся ее будить: несмотря на грохот, царивший повсюду, она еле разлепила глаза. Увидев над собой знакомое лицо, она слабо улыбнулась, очевидно, еще пребывая в своих сладких грезах.

— Скорее, — взволнованно поторопил он ее. — Золотой город пролетает над нами. Нам нужно скорее забраться на него.

И тут Софира распахнула глаза, с удивлением глядя, как с неба на них сыплются земляные хлопья. Точно проливной дождь, только куда более неприятный. Куски глины царапали лицо, мелкие песчинки попадали в глаза и мешали обзору, забивались в ноздри и не давали свободно вздохнуть.

Платформа, пролетавшая мимо них, была поистине гигантская, но при этом она не давала тень. Она медленно перемещалась над плато; особо длинные корни волочились по холму, создавая жуткий камнепад.

Ваен проснулся сам и сразу понял, в чем дело. Его не нужно было поторапливать. Паломники кинулись к месту, наиболее выгодно расположенному по отношению к пролетавшему городу. Опять прошел сильный камнепад — неужели небесные дэвы решили их покарать?

Кдан с беспокойством следил за Софирой: удивительное дело, сейчас он почти забыл про цель и про то, что девчонка, по сути, мешала ее достижению. Главным для него представлялось, чтобы она благополучно залезла на летающий каменный остров. Софира должна выжить — о большем он в данный момент мечтать не смел.

Вокруг бушевала стихия, почва сотрясалась, ужасный грохот раздирал барабанные перепонки: казалось, где-то в небе духи без устали колотят молотом по гигантской наковальне. Поднялся сильный ветер, от которого закладывало уши, повсюду звучали свист, скрежет и еще какая-то неразличимая вакханалия мерзких звуков. Но вот платформа замерла на месте, точно приглашая к себе паломников.

— Пусть кто-то из нас заберется первым и поможет залезть остальным, — предложил Кдан.

Ваен кивнул соглашаясь. Однако несколько секунд он продолжал в нерешительности стоять, совершенно не представляя, как дальше действовать. Один должен забраться на платформу… Легко сказать, но как выполнить? Если, например, он полезет первым, то уже не сможет контролировать ситуацию на земле. Есть ли надежда, что Кдан пропустит Софиру? Ваен совершенно не доверял товарищу. А если посмотреть на это с другой стороны? Допустим, Кдан полезет первым. Но тогда вообще терялась уверенность в том, что хитрый вайшья протянет сверху руку и поможет всем остальным. Ваен не строил иллюзий и отчетливо понимал: Кдан — одиночка. И при этом очень амбициозен. Задачка не из легких. Но решение пришло само собой.

— Добрый брат. Ты первый, — предложил Ваен четвертому паломнику, который, охая и причитая. бегал поблизости, пытаясь спастись от падающих камней.

— Нет, только не он! — горячась, возразил Кдан, но Ваен не стал слушать его доводов.

— Давай, брат, я подсажу тебя, — с этими словами кшатрий согнулся, сделавшись похожим на горбатую гору. Добрый брат не замедлил воспользоваться любезным приглашением: встав ему на спину, он ухватился за корень и подобно ловкой мартышке влез на платформу. Она дрожала и постоянно двигалась — нельзя было терять ни минуты!

— Теперь Софира, — приказал Ваен и приподнял сестру на своих могучих руках. Та не без труда подтянулась, на платформе ее ждала поддержка лживого Доброго брата.

Ваен и Кдан остались вдвоем под камнепадом: земля беспощадно сыпалась им на головы и застревала в волосах, один большой камень ударил Кдана по плечу, заставив того ойкнуть от боли. Необычайный шум и грохот создавали ощущение работы чудовищной небесной кузницы.

— Ты следующий… — предложил другу Ваен. Кдан кивнул. Он не собирался играть в напускное благородство. Путь к свободе казался уже таким опьяняющим и манящим! Повторяя действия своих предшественников, вайшья схватился за выступающий корень. Другую руку он протянул наверх и пальцами уцепился за колеблющийся край платформы. В эту же самую минуту послышался неприятный хруст, и он ощутил страшную боль в ладони. Жалобно заскулив, он камнем сорвался вниз, чуть не сбив с ног Ваена. Левая рука отказывалась ему служить: пальцы тут же покраснели и даже немного распухли.

— Что происходит? — непонимающе воскликнул кшатрий.

— Брат — предатель, вот что! Мерзавец пытался меня убить. Пока все спали. Если бы я не проснулся, он бы скинул меня в пропасть. А сейчас он специально наступил мне на руку, чтобы я не поднялся!

Словно в подтверждение его слов, гигантская платформа загудела и загрохотала: городу настало время улетать. Целый утес рассыпался на обломки, большой камень упал на плато, чуть не задев Ваена. В последнюю минуту ему удалось отпрыгнуть в сторону.

— Давай, сам спасайся, — раздраженно вымолвил Кдан, глотая злые слезы. Как же глупо все получилось! Больная рука не позволит ему забраться! Нельзя было отправлять Доброго брата первым, ну почему, почему он сразу не рассказал о неудавшемся нападении?

Ваен окинул друга задумчивым взглядом. В его взоре читались искренняя грусть и сожаление. Затем громила схватился за корень и ловко подтянулся: ему даже не потребовалась помощь. Секунда — и с края платформы показалась его кудрявая голова, напоминавшая растрепанное гнездо аиста.

— Попробуй еще раз, не сдавайся! — мощно гаркнул он, перекрикивая грохот и шум ветра.

Не сдавайся. До боли знакомая формула. Кдан устало прикрыл глаза и снова погрузился в полузабытые воспоминания.

Когда он был маленьким, то очень боялся высоты. На его беду родная деревня располагалась в гористой местности, и им часто приходилось бродить по горным тропам, чтобы пасти коз. Он ненавидел подобные прогулки. А еще больше его пугала одна забава, которую очень любили дети его возраста: пройти по бревну над оврагом. Высота там была небольшая, но страх все равно одолевал его всякий раз, когда он думал об этом сомнительном развлечении. Другие ребята дразнили его за то, что он боялся пройти по бревну. Об этом узнала его мама.

— Прогуляемся? — как-то предложила она сыну. Тот с удовольствием подчинился, наивно полагая, будто их ждет забавное приключение. Как же он ошибался! С ужасом увидел он знакомое бревно: круглое, шероховатое и ненавистно-неустойчивое. А под ним зиял черный глаз Ямы, властителя подземного мира.

— Зачем мы сюда пришли? — угрюмо поинтересовался Кдан. — Разве ты хочешь, чтобы я ходил по бревну?

— Не совсем, я хочу, чтобы ты его прошел.

Кдан честно пытался, ему отчаянно мечталось выглядеть в глазах мамы героем и настоящим храбрецом. Тем более, она сама ничего не боялась. Но несколько бесплодных попыток закончились его горькими слезами. Кдан помнил, что мама ужасно рассердилась. Она никогда не повышала на него голос, не била, однако могла смотреть так, что сразу кидало в дрожь от одного только взгляда. Из теплого, сочувствующего и мягкого он превращался в стальной клинок, из сладкого молока обращался в горький перец. Этот самый холодный и отстраненный взгляд ранил сильнее всякой неудачи. Кдан ужасно обижался на маму, ему казалось, что она его не понимает и хочет чего-то невыполнимого. Ему не под силу пройти бревно, зачем же она требует этого, да еще и с такой жестокой и совершенно неуместной настойчивостью? Почему она не может принять его таким, какой он есть? Однажды он не выдержал и прерывающимся голосом спросил ее:

— Зачем тебе так надо, мама, чтобы я его прошел?

Она задумчиво посмотрела на него своими прекрасными карими глазами и ласково ответила:

— Бревно — лишь малое препятствие на твоем пути. Если не научишься преодолевать малое, никогда не добьешься великого. И потом, смотри: по нему ты сможешь прийти в новое место. Всякие трудности на самом деле не являются преградой, это дверь, дарующая человеку новые возможности. Никогда не сдавайся, Кдан. И ничего не бойся. Нет ничего страшнее нашего страха.

Не сдавайся, не сдавайся!

Точно тихий шелест воздуха прозвучал в его ушах голос матери. И Кдан упрямо поднял голову. Сжав зубы, он пострадавшей рукой ухватился за корень: поврежденные пальцы тут же отозвались ужасной болью, и он чуть было не разжал их. Это его последняя попытка, ибо летающий город отправлялся в путь. Дверь, которая приведет его в новое место. Кдан представлял себе лицо матери и ее строгий взгляд, неужели он сдастся на полпути, столько уже преодолев и испытав? С этими мыслями и ее прекрасным образом на сердце он совершил невозможное: смог подтянуться и вскарабкаться на платформу. От нечеловеческого перенапряжения у него закололо в боку, глаза затуманились слезами, и он со слабым стоном откатился подальше от обрыва. Земля под ним истерически дрожала и рассыпалась: летающий град медленно поднимался в рокочущие небеса.

— Я знал, что у тебя получится, — с искренней радостью сказал ему Ваен, помогая подняться. Они поспешно отошли вглубь острова, чтобы ненароком не свалиться. Кдан посмотрел в глаза другу и покаянно прошептал:

— Слушай, я.. — он хотел добавить «прости меня», но не стал. Что-то скверное в душе удержало его от этой исцеляющей реплики. Да и к чему теперь лишние извинения? Не до того сейчас.

— Мы поднимаемся довольно быстро! Нужно вовремя успеть соскочить с платформы, — вместо извинений неловко пробормотал он.

Действительно, поднимались они так быстро, что закладывало уши. Что удерживало этот огромный земляной пласт на весу? Впрочем, в загадочном мире духов подобные чудеса не представлялись чем-то странным, напротив даже, удивительным бы показался факт отсутствия летающих городов.

Гора Меру стремительно приближалась. В какой-то момент испуганным паломникам показалось даже, что они на всей скорости врежутся в скалу и погибнут. Но ничего такого не произошло. Повинуясь своему внутреннему компасу и заданному маршруту, город плавно подлетел к горе, а затем принялся чуть медленнее подниматься. Удивленные странники могли даже рассмотреть, как меняется ее ландшафт: сперва хребты горы были покрыты непроходимыми влажными джунглями, куда не пробивался свет. Затем растительности стало меньше, все больше острых зубьев скал топорщились из листвы, а высокие деревья сменились на куцые пересушенные кустарники и низкорослую траву.

— А давайте таким манером поднимемся до дворца Индры? — громко сказал Ваен, перекрикивая непогоду.

— Нет, не получится. Асуры туда не летают. Они сеют хаос в нижних мирах. Остров пролетит город Исчезающих храмов, а затем повернет в другие края. Нам нельзя тут оставаться.

И они смотрели по сторонам, до боли напрягая глаза.

В какой-то момент Софира выкрикнула:

— Я вижу город!

Действительно, они пролетали широкие террасы, каскадом спускавшиеся с гор и сплошь застроенные храмами — совершенно разными по своей форме и размерам: большие и маленькие, роскошные в позолоте и простенькие, с облупленными стенами. Точно диковинные грибы они облепили склон горы, от них исходило волшебное сияние.

— Прыгать надо сейчас! — решительно сказал Кдан. Расстояние до земли было приличным, но вдруг потом они отлетят еще дальше? Приходилось рисковать.

Софира прыгнула первая. С замиранием сердца Кдан наблюдал ее полет: точно маленькая храбрая птичка она раскинула руки и парила над бездной. Софира удачно приземлилась на ноги и со смелым вызовом в глазах посмотрела на них.

Юноши прыгали вместе: Кдан совершил прыжок вовсе не так успешно, ибо неловко упал на брусчатку и до крови расшиб локоть. Теперь у него болело все тело, а пальцы на левой руке и вовсе онемели и отказывались служить. Но он никому не рассказал о своих ощущениях, ибо не любил жаловаться. Да и чем ему помогут его товарищи, которые даже не являются лекарями?

Когда они все оказались на устойчивой земле, то радостно покосились друг на друга: старые обиды временно забылись, ибо они победили, освободились из лукавого города демонов! Теперь паломники на целый уровень ближе к небесному дворцу Индры! Осталось сделать еще одно усилие — последнее, и они добудут благословенную амриту для своего народа. Счастливое томление скорого избавления поселилось в их юных сердцах.

Однако следовало разрешить все же кое-какие неурядицы. Когда громыхающий и извергающий землю летающий город убрался восвояси, и вокруг воцарилась исцеляющая тишина, Кдан подошел к Доброму брату и сухо спросил у него, глядя прямо в ястребиные глаза:

— Почему ты пытался убить меня?

Тот в неподдельном изумлении округлил рот, показывая тем самым искреннее свое недоумение. Кдан рассвирепел.

— Когда я пытался влезть на платформу, ты наступил ногой мне на пальцы, и я сорвался!

— Вовсе нет, это был камень! — активно запротестовал Добрый брат. — Там же везде летали камни, меня один валун тоже чуть не пришиб.

— А что с твоими пальцами? — спросила Софира, обеспокоенно глядя на Кдана. Тот молча протянул ей ладонь: она распухла и увеличилась в размерах, кожа сильно покраснела. — Софира, ты была наверху и должна была видеть, как все произошло! Скажи, мерзавец ударил меня по руке?

Подруга неловко замялась.

— Я… Кдан, все рассыпалось прямо на наших глазах, еще этот ужасный шум мешал сосредоточиться… Если честно, я не заметила, что он ударил тебя.

— Клянусь, это был камень! — запальчиво вмешался Добрый брат.

— Я бы поверил тебе, если бы ночью ты не пытался меня убить! — прорычал Кдан в гневе, однако эта реплика неожиданно разозлила и Доброго брата тоже.

— Вообще-то, я не пытался тебя убить, глупый вайшья! Просто я не спал и первым увидел пролетающий над нашими головами город. Я пытался тебя разбудить, но ты не хотел просыпаться! А затем вскочил, как будто на тебя вылили целый котел с кипящей водой и принялся незаслуженно лупить меня! Вот как это все было! Ты просто ненормальный! Неудивительно, что у тебя нет друзей! Даже те, кто рядом с тобой, не доверяют тебе!

Этот агрессивный выпад немного остудил пыл Кдана: ему не хотелось спорить и что-то доказывать. Он уже и сам начал сомневаться в своих словах. А что, если Добрый брат прав? И он не пытался его свалить в пропасть, а просто будил... Ему тоже сложно было разбудить Софиру… Что, если коварные асуры наслали на них дремотные чары, из-за чего они не могли проснутся? Все это, конечно, выглядело немного странно, однако словесными прениями правду не раздобыть.

Кдан махнул рукой и тут же со стоном согнулся от боли. Он уже давно себе ничего не ломал и забыл, какое это отвратительное чувство.

— Тебя надо показать лекарю, — озабоченно произнес Ваен.

— Где только его найти?

— Пойдем в город. Надеюсь, он окажется более гостеприимным, нежели Асуралока.

— Ты больше не запрещаешь мне разговаривать с Софирой?

Ваен крепко задумался, а затем лицо его сделалось строгим и непримиримым.

— А вот об этом даже не мечтай, свинопас.

[1] Одно из главных божеств индуизма

[2] Тысячеголовый змей, царь всех нагов

[3] Вид оружия, распространенный в Камбодже

[4]Архитектурно-скульптурное культовое сооружение, имеющее полусферические очертания

Глава 21 Парусник уплывает, пристань остается

Город Исчезающих храмов разительно отличался от шумного и беспечного Асуралоки. Во-первых, абсолютная тишина властвовала над этим местом: ни пения птиц, ни дуновения ветерка, все казалось, навеки застыло, в том числе и живые существа, если они вообще здесь находились. Во-вторых, здесь не имелось главных ворот, входа или еще каких-то жилых построек, которые дали бы основания полагать, что путники очутились в обычном городе. Великое множество дорог, покрытых брусчаткой, причудливо переплетались и вели наверх. Выбрав одну из них, странники принялись подниматься, восхищенно оглядываясь по сторонам. Весь их путь был, будто пламенем, охвачен огненными деревьями[1] с крупными языками красных цветов. Казалось, сам Агни сопровождает их.

Почти сразу возле обрыва начиналась цепь храмов, она круто забирала в гору. Изредка удивленным паломникам встречались люди, но те либо молчали, либо тихонько переговаривались между собой на каком-то неизвестном языке, напоминавшем квохтанье диких фазанов.

Некоторые храмы казались очень красивыми. С покатыми крышами, расписанными золотом, украшенные причудливой резьбой, защищенные со всех сторон всеведущими мозаичными нагами, с обширными залами, полными величественных колон, где горели свечи. Прохладный ветер свободно гулял в помещениях, играясь с пустотой в прятки. Возле некоторых построек виднелись небольшие прудики, пестревшие разноцветными кувшинками и гиацинтами. Прозрачные дождевые бусины скатывались по замшелым стенам, и все выглядело таким свежим и умытым, словно недавно прошел дождь.

Одни храмы были огромны и величественны, своими размерами они напоминали роскошные дворцы. Иные же выглядели совсем крошечными и невзрачными, как земляные кочки. Надо было внимательно смотреть под ноги, чтобы случайно не раздавить такой маленький храм. Дороги окаймляли полосы таинственного тумана, из которого вырастали стройные колонны и многоярусные башенки, усыпанные драгоценными камнями. И было неподвижно и умиротворенно, как во время молитвы.

Однако всеобщее безмолвие нарушил вдруг странный звук, раздавшийся в этом спокойном месте противоестественно и оттого жутко:

«Бу-ух» — пронеслось в тишине. Добрый брат пугливо ойкнул и отпрыгнул в сторону, трусливо косясь на дорогу. На обочине, где секунду назад стоял маленький храм величиной в два локтя, теперь зияла небольшая яма, засыпанная землей и обломками.

— Что случилось, ты наступил на него? — охнула Софира, переживая, что их неосторожные действия стали причиной разрушения столь прекрасного и святого места.

— Нет-нет, клянусь сангхой, я не виноват! — активно запротестовал Добрый брат. Лоб его покрылся испариной, а лицо выражало неподдельное смущение. Просто я шел, а он неожиданно обрушился. На моих глазах.

— Странно, — нахмурился Кдан. — Мне казалось, что он выглядит достаточно прочным.

Снова сердце его полоснуло недоверие к четвертому паломнику.

Они медленно пошли наверх по дороге, внимательно глядя по сторонам. В каждой лиане им виделся подвох, в каждой постройке. Гробовая тишина теперь казалась иллюзорной: она могла легко смениться на нечто ужасное.

— Как думаете, в этом городе живет много людей? — спрашивал Ваен. Пока они встретили трех человек, занятых своими делами.

— По крайней мере, тут точно нет асур, ведь демоны не любят храмы. Это уже хорошая новость. А люди нам еще встретятся.

Кдан оказался прав: действительно по дороге им встречались мужчины, выглядевшие как аскеты, — в шафранных одеяниях и с побритыми налысо головами. Они совершенно не обращали внимания на чужеземцев: кто-то увлеченно белил стены, кто-то очищал дорожки от упавших листьев, иные тоже занимались какими-то ремонтными работами — и все, решительно все трудились не покладая рук. Иногда, когда Кдан встречался взглядом с каким-нибудь монахом, тот складывал руки в почтительный сампэах, но при этом не произносил ни слова. Казалось, местные аскеты уже давно приняли обет молчания.

— Как же мы выясним хоть что-то, если с нами не желают разговаривать? — промямлил Добрый брат, с неудовольствием посматривая по сторонам. Сейчас, когда на его глазах уничтожился целый храм, он перестал доверять этому городу.

— Надо просто взять и спросить, — сказал Кдан и сам подошел к одному аскету, который в настоящий момент занимался тем, что высунув язык, подкрашивал бордюр, окаймлявший миниатюрный прудик. Его худые острые плечи вздрогнули, когда Кдан к нему обратился.

— Послушайте, мы пришли издалека и держим путь в небесный дворец Индры, который находится в Дэвалоке. Как нам туда попасть?

Монах приподнялся, обтер грязные руки о сампот, который по цвету не отличался от бордюра, и молча указал куда-то наверх.

— Нам следует идти по дороге?

Монах утвердительно кивнул.

— И мы придем во дворец?

Неразговорчивый аскет вновь качнул лысой, похожей на кокосовый орех головой, но кивок на сей раз вышел слишком уж неопределенным, что решительно не понравилось Кдану.

— Наверное, они приняли обет молчания. Поэтому тут так тихо, — сказала Софира, сама невольно понижая голос. В этом бесшумном мире казалось кощунством говорить громко.

Но вот, словно протестуя против всеобщей неестественной тишины, раздался такой оглушительный грохот, что друзья от испуга присели на месте. Вслед за ним послышался стук падающих камней и хруст ломающихся деревьев.

— Как будто дикие слоны в чаще беснуются… Или ракшасы, — шепотом сказал Добрый брат, трусливо поглядывая в бамбуковые заросли. Однако монах, красивший бордюры, совсем не испугался. Но и реакция его показалась немного странной: в его больших оливковых глазах заблестели крупные горошины слез. Он скорбно утер лицо и вновь принялся работать. Добиться от него каких-либо дополнительных объяснений не представлялось возможным.

Все больше недоумевая, паломники углубились в заросли. Стройные сахарные пальмы тянулись ввысь; казалось, они молят небо о покровительстве. Да и все здесь пребывало в молитве, только отчего на сердце делалось так грустно и тревожно? И если в Асуралоке с каждой прожитой секундой проблемы забывались, то здесь, напротив, все страхи и волнения оживали, приобретали еще большую выпуклость и злободневность. Но отчего грустить? Разве имелась на то хоть сколько-нибудь обоснованная причина?

Неужели разгадка крылась в самой окружающей обстановке? Так, белое небо над головой смотрелось бы безмятежным, если бы сквозь него пробивало солнце, но сейчас оно напоминало застывшую слюду. Зеленые растения вполне радовали бы глаз, если бы не скрывали в своей глубине ужасные звуки непонятного и весьма загадочного происхождения. Люди, встречавшиеся на их пути, вполне могли бы сойти за добряков, если бы не пребывали в неизменном молчании. Наконец, храмы утешали бы душу, если бы не зыбкость и невероятная хрупкость построек. Что же это за место? Неподвижное, предательски-тихое, обманчиво-безмятежное. Майя, иллюзия.

— Нам нужно найти знающего человека, который сможет подробно объяснить, что тут происходит. Но пока нам ничего не остается делать, кроме как идти вперед, — сказал Кдан.

И они шли, шли бесконечное количество часов. Время от времени их пугал страшный шум, который напоминал обрушение чего-то очень большого. Неужели локальное землетрясение было тому виной? В любом случае катастрофы явно происходили в каких-то конкретных местах, а не повсюду.

Наконец, путники окончательно выбились из сил и зверски проголодались. Первой заявила об этом Софира.

— Мы давно не ели… И потом… Все время подниматься в гору очень тяжело.

Действительно, паломники взмокли от пота. Массивное тело Ваена покраснело и лоснилось от влаги, хилого Доброго брата замучила отдышка, а Кдан невероятно страдал от боли в поврежденной руке. Всем четверым требовался отдых. А еще их ужасно донимали насекомые. Тучи летающих муравьев, москитов, хехенов[2] и прочих кусачих гадов. Они облепляли лицо, забивались в рот и ноздри, прокалывали своими игольчатыми хоботками одежду и, как следствие, вызывали большие неудобства.

— Наверное, под лианами сидеть не стоит… Они могут быть ядовитыми. Да и тарантулов никто не отменял, — сказал Ваен, раздраженно отмахиваясь от кровососов.

— Зайдем тогда в какой-нибудь храм? — предложила Софира. Это звучало вполне разумно: разморенные духотой, они все мечтали о прохладном зале, где гуляет свежий ветер. Оглядываясь, друзья присматривали подходящий.

— Надеюсь, там найдется хоть какая-то еда. Ведь и аскеты должны иногда питаться, — жалобно проблеял Добрый брат.

Что ж, сказано — сделано. Паломники выбрали самый большой и помпезный храм. У главного входа гостей встречал диковинный слон из камня, закрашенный белой краской. У него имелось четыре массивных бивня и семь хоботов.

— Смотрите! — радостно воскликнул Кдан. — Это же Айравата, один из даров, который появился из Молочного океана во время взбивания!

Это открытие почему-то до глубины души потрясло вайшью. Он так много думал об истории пахтанья океана и о ее смысле; поистине эта легенда была для него реальнее самой жизни, она словно вшилась во все его существо. Однако несмотря на подобную погруженность, Кдан слабо представлял, что вот так просто и неожиданно натолкнется на один из чудесных даров в этом странном городе безмолвия.

Кдан с почтением подошел к слону и ласково погладил его хобот; словно тот в действительности был живым.

— Насколько я знаю, — немного занудным голосом вымолвил Добрый брат. —Айравата является ездовым животным Индры. Его еще называют боевым слоном.

— Что же, — улыбнулся Кдан. — Полагаю, это знак. Мы можем передохнуть в этом храме.

Они сняли с себя обувь и, почтительно склонив головы, вошли в прохладный полумрак. Повсюду горели свечи: их изящные огненные языки отражались в тысяче мелких узорчатых зеркал, покрывавших стены храма. Создавалось впечатление звездного неба. Паломники словно вошли в мир духов. Тут приятно пахло сандалом, корицей и розовым маслом, пол был настолько чистым и блестящим, словно его специально только что вымыли и натерли воском.

— Как красиво! — восторженно вымолвила Софира. А Кдан зачарованно смотрел, как языки пламени отражаются в ее больших миндалевидных глазах, и думал почти так же, только немного о другом.

Сердца паломников хотели петь и веселиться, прославляя того, кто создал этот чарующий мир грез. Для ощущения полной идиллии не хватало только небесных песен теводов. Хотя вот уже что-то похожее зазвучало на отдалении… И какой-то таинственный хруст. Кдан прислушался, и вдруг лицо его исказилось страхом. Вопреки приказу Ваена не касаться его сестры, он схватил Софиру за руку и потащил из храма.

— Быстрее, спасаемся! — крикнул он.

Остальные не замедлили подчиниться: слишком уж обеспокоенным выглядел их обычно невозмутимый друг. Только Добрый брат немного замешкался, но тут же об этом пожалел, ибо прямо перед ним на землю с оглушительным звуком упал монолитный блок, отколовшийся от стены храма. Паломник завизжал от страха и кинулся прочь, оттолкнув от себя Ваена и остальных. Первым он вылетел из храма и еще пробежал какое-то время, чтобы находиться подальше от столь опасного места.

Друзьям повезло: они вовремя успели выбежать. Как только они покинули пределы негостеприимного храма, стены его стали ходить ходуном и разрушаться, обнажая необработанный камень. Крыша провалилась, похоронив былое великолепие. Свечи, тысячи зеркал, изящные статуи, барельефы, ковры — вся эта красота, кропотливо созданная руками человека, превратилась в обычную строительную пыль. Трагедия произошла за считаные секунды. И даже могущественный Айравата не смог ей воспрепятствовать. Слон тоже нелепо покачнулся и завалился на бок, поверженный страшной стихией. Что это было? Землетрясение? Гнев духов?

Софира не выдержала и заплакала навзрыд. Она сама не знала, почему обрушение храма вызвало в ее груди столько эмоций. Это же только постройка… Настоящий храм находится в наших сердцах. Но все равно было ужасно жаль видеть, как несравненная красота и величие обращаются в обычную пыль под ногами.

Кдан подошел к подруге и, повинуясь какому-то внутреннему безотчетному порыву, обнял ее за плечи. Он чувствовал, как в сильных руках его, подобно маленькому беззащитному зверьку, дрожит Софира, и от этого щемящая грусть накатила на него волной.

— Не плачь, — ласково утешал он ее. — Посмотри, тут много других храмов, которые стоят, нетронутые.

— Вот именно поэтому мне жаль тот, что уже разрушен, — с трудом выдавила из себя Софира, а затем легко отстранилась. Хорошо, что Ваен не заметил их секундной близости. Брат этого бы не одобрил. Но Ваен и сам стоял, зачарованно созерцая большой котлован, как последнее напоминание о храме. Произошедшее казалось удивительным и в некотором роде чудовищным; а еще страшнее оно представлялось именно потому, что трагедия произошла внезапно и столь необъяснимо.

— Мы находились внутри! Проведи мы там хоть еще одну секунду, как крыша обрушилась бы нам на головы и похоронила бы навсегда, — причитал Добрый брат, которого расстроил не сам факт трагедии, а скорее то, что он лично мог пострадать.

— Как же мы сразу не догадались! — вдруг воскликнул Кдан. — Это же город Исчезающих храмов! Вот почему он так назван!

— Да-да, точно. Я тоже об этом подумал, — согласился с ним Ваен. — Только какой в них смысл тогда?

— Не знаю. Мы должны найти мудреца, который пояснит нам эту загадку. Или толкователя.

Оставшись ни с чем, путники вновь побрели вперед, еще более обескураженные и усталые. И хоть паломники не пострадали во время обрушения храма, им казалось, будто они в сердцах своих пережили какую-то ужасную трагедию.

Спустя неопределенное время паломникам удалось найти еще одного живого человека. Он работал в саду. Над ним роем кружили пестрые бабочки, полагая, видимо, что его невзрачная соломенная шляпа является поляной с дивными цветами. Увидев чужеземцев, старичок улыбнулся. Выяснилось, что у него нет половины зубов. Первый человек в городе, который встретил их более-менее радушно. Именно поэтому Кдан решил к нему обратиться:

— Мы так устали, — сказал он первое, что пришло ему на ум. Старичок кивнул, вполне принимая такое начало разговора.

— И уже давно ничего не ели. Подскажите, где мы оказались? И почему тут разрушаются храмы? Где нам будет безопасно остановиться на ночлег?

Старичок все продолжал кивать на каждый новый вопрос, словно шея у него была гибкой лозой, на которой держалась круглая, как кокосовый орех, голова. Затем вопросы Кдана иссякли и он беспомощно оглянулся на друзей, ожидая поддержки. Но она не потребовалась.

— Дай мне свою руку, — попросил его садовник. Кдан подчинился. Старичок внимательно смотрел на опухшие пальцы, а затем достал из карманов одежды какой-то флакон.

— Сандаловая мазь. Она охладит кожу и принесет облегчение, — сказал он. Затем его коричневые пальцы принялись осторожно втирать приятно пахнущую мазь в поврежденную руку Кдана, и тот с огромным облегчением почувствовал, как страшная боль отступает.

— Я… Окун, — с благодарностью произнес Кдан.

— Что до твоих вопросов, юноша, я, пожалуй, отвечу. Вы находитесь в городе Исчезающих храмов, но, вам и так это уже известно.

— Да, только непонятно, почему они исчезают, — вмешалась Софира.

Старичок грустно вздохнул.

— Наш мир — прообраз земного. И каждый храм символизирует веру отдельного человека. Когда этот человек, будучи на земле, утрачивает веру, то постройка разрушается до основания. Мы же, то есть жители города, стараемся восстанавливать храмы, чтобы вечно поддерживать веру людей в небесного Творца. Также мы следим за внутренним убранством: убираем, моем, подкрашиваем, ставим свечи. Только это не всегда помогает. Настала эпоха разрушения храмов, увы. Боюсь, однажды придет день, когда мы не успеем восстановить ни единого храма и воцарится полное отсутствие веры. Мир погрузится во тьму, ибо без веры нет смысла. А человек без него жить не может.

— Но… Кто вы такие? — спросила Софира, во все глаза глядя на старичка. Тот пожал плечами.

— Ни то, ни это, это и то, — улыбаясь, повторил он формулу, которую не так давно вспоминал Кдан. Тат твам аси.

— Вот почему нам стало так грустно, когда на наших глазах уничтожился храм! — догадалась Софира.

— Увы, — ответил старичок. — Это место скорби. В нашем мире материализуется то, во что на земле верят люди. Мы есть отражение земного. И если там перестанут в нас верить, то и мы однажды исчезнем. Город призраков…

— Как нам выбраться отсюда? — спросил тогда Кдан.

— Путей много, но по какому вы пойдете?

— Нам бы найти хоть один.

— А куда вы стремитесь, юноша?

Кдан передернул плечами. Врать ему не хотелось, поэтому он ответил честно:

— Мы держим путь в небесный дворец Индры. Мы являемся паломниками из Аникорского храма и хотим добыть напиток бессмертия.

— Охотники за амритой? — ласково поддел его старичок, хотя в голосе его не чувствовалось насмешки.

— Нам очень нужен напиток бессмертия.

— А зачем?

Этот вопрос почему-то всех ввел в ступор. И хоть каждый из паломников прекрасно осознавал, зачем конкретно ему амрита, сейчас на прямой вопрос садовника ответа как-то не находилось. Даже обычно уверенный в себе и своей цели Кдан замялся. Зачем, собственно, ему напиток? Чтобы мама жила вечно? Но нужна ли человеку вечность на земле? В мире, в котором разрушаются не только храмы, но и целые судьбы, семьи, народы? По сути, земля есть один сплошной разрушающийся мир, полный страданий и боли. Однако Кдану отчаянно хотелось видеть мать живой и здоровой. Здесь и сейчас. В этом его желании, разумеется, крылось нечто эгоистичное, но его вполне можно было понять.

— Как нам выбраться отсюда? — настойчиво повторил он свой вопрос, рассердившись от того, что не в состоянии дать ответ.

Старичок легко рассмеялся и ласково тронул юношу за плечо, словно тот приходился ему родным сыном.

— Вспомни подходящую историю, — добродушно улыбаясь, вымолвил он. — Ведь истории — это подсказки для людей.

Сказав это, он еще раз сложил руки в сампэах и ушел, затерявшись в изумрудном великолепии сада. Только легкое дуновение ветерка свидетельствовало о его недавнем присутствии. Кто это? Бесплотный дух? Или такой же несчастный человек, как и они, которому что-то нужно от этого идеального небесного мира?

Кдан с грустью посмотрел на друзей.

— Возможно, я совершенный осел, — с горечью сказал он. — Но на сей раз мне в голову не приходит ни одной подходящей истории.

— Зато я, кажется, кое-что придумала! — весело отозвалась Софира, подарив ему свою обворожительную улыбку.

[1] Делоникс королевский

[2] Мошки с прозрачными крыльями

Глава 22 Знания иногда обременяют шею

— И что же ты придумала? — неуверенно поинтересовался Ваен, которому сложно было представить, чтобы его младшая сестра пришла к чему-то такому, до чего не смогли додуматься они сами.

— Кдан рассказывал нам эту историю, когда мы на плоту плыли по Молочному океану. Он говорил про волшебные дары, которые появились в результате взбивания молока. Одним из таких даров являлся белый летающий конь Уччайшрава!

— А ты разве умеешь призывать лошадей, моя дорогая поан срэй?

— Нет-нет, она права! — вдруг обрадовался Кдан. — Точно, нам поможет летающий конь. Только я совершенно не знаю, как его приманить.

— Ходить по городу-катастрофе и ждать, пока на тебя обрушится очередной храм — весьма сомнительная затея, — проворчал Добрый брат. Ястребиные глаза его хищно осматривали остальных. Кдан поежился. До чего же неприятный, лицемерный человек! Во всех острых чертах его лица, угловатых бровях, ломких, точно солома, волосах сквозило нечто злое, обманчивое, предательское.

«Он врет!» — надсадно мелькало в мыслях Кдана.

— Давайте передохнем в этом саду и подумаем, что мы можем сделать. Смотрите, садовник оставил нам еду! — сказала Софира

Действительно, только сейчас они увидели в траве корзину из тростника; впрочем, ее наполнение выглядело довольно скудным. Два крошечных шарика липкого риса, да стебель тростникового сахара. Как мало для изможденных путников, которые уже столько времени ничего не ели!

Добрый брат удивил. Сперва он покрутил на ладони слипшийся комок риса, а затем с нелепой торжественностью провозгласил, оборачиваясь на друзей:

— Я не буду сегодня есть. Буду надеяться, что завтрашний день пошлет мне больше пищи.

— Может, он пошлет тебе больше ума? Почему это ты не будешь есть? — невероятно обозлился Кдан. Тот смерил его уничижительным взглядом.

— Предпочитаю отдать свою порцию Софире.

Ах ты мерзкая, лицемерная тварь! Врешь ты все!

Кдана посетило весьма скверное желание свернуть тому шею. Между тем, Софира, очевидно, совершенно не догадывалась о лживой натуре Доброго брата, ибо аккуратно взяла рис из его рук, да еще и с признательностью улыбнулась.

— Очень глупо. Нам всем надо есть, если мы хотим добраться до дворца живыми, — сухо произнес Кдан, желая досадить Доброму брату. Тот лишь гнусно усмехнулся.

— Не умеешь ты обращаться с девушками, вайшья. Сразу видно, что из деревни.

Кдан вместо ответа нарочито громко вгрызся в тростниковый стебель, обдирая зубами кожицу. Вокруг сладости роились надоедливые мошки. Голодный юноша медленно пережевывал лакомство, с удовольствием ощущая, как питательные соки текут ему в желудок. Они по-дружески разделили с Ваеном рисовый комок. Для здоровых молодых людей, пышущих здоровьем и силой, этого скудного обеда, разумеется, было недостаточно. Они только раздразнили себя.

— Окун, что поделился со мной, — нежным голоском пропела Софира на ухо Доброму брату, а Кдан чуть не подпрыгнул на месте, ужаленный страшными муками ревности. При этом плутовка стреляла глазами в его сторону, словно желая посмотреть, какой эффект произведут ее слова. Но Кдан подобных намеков не понимал и еще больше обозлился. Все на свете раздражало его в эту минуту, включая злосчастного садовника, который сбежал от них, оставив лишь корзинку с вонючим рисом в виде жалкого подношения. И он даже не захотел помочь! Как теперь им вызвать летающего коня, покричать ему, что ли?

— О чем задумался, свинопас? — не без издевки поинтересовался у него Ваен.

— Да так, ничего особенного: всего лишь пытаюсь понять, как нам выбираться отсюда.

— Тогда не смею тебе мешать.

Думай, думай!

Но мысли слиплись, подобно тому мерзкому клейкому рису, и не желали выстраиваться в логичную схему. Что, собственно, он знает про коня? Царь всех лошадей с семью головами и одним белым хвостом. Согласно эпосу «Катхасаритсагара» Уччайшрава умел воскрешать мертвых. Сомнительное качество для тех, кто и так находится в мире духов. Впрочем, они пока еще живы.

— Давайте привлечем его подношениями? — предложил вдруг Добрый брат. — Принесем ему жертву, и он прилетит к нам.

— Этот конь принадлежит самому Индре. Сомневаюсь, что у тебя есть нечто такое, что сможет его заинтересовать, — настолько язвительно, насколько вообще был способен, произнес Кдан.

Добрый брат иронии не оценил.

— Тогда предлагаю просто позвать его, — с этими «мудрыми» словами умник поднялся с места и принялся кричать своим гулким и немного заунывным голосом:

— О, великий Уччайшрава! Приди к нам на помощь! О, приди!

Свои крики полоумный брат зачем-то сопровождал нервной тряской рук, словно без этого ритуала никак нельзя было обойтись. Кдан бы, наверное, рассмеялся, если бы их положение не представлялось столь плачевным. Действительно, они находятся в месте, где каждую секунду что-то разрушается. У них совершенно нет еды, и с ними никто не желает разговаривать, кроме странного садовника, который тоже предпочел уйти.

— О, великий! О! — эмоционально доносилось со всех сторон, ибо громкий брат каким-то немыслимым образом умудрялся звучать повсюду.

— Если это молитва, то лучше произносить слова про себя, — снова съязвил Кдан. Впрочем, он тут же осекся, ибо к его совершенному изумлению, на цветочную поляну и вправду приземлился конь. Паломники оторопели. А Добрый брат — главный виновник произошедшего, — и вовсе застыл с открытым ртом. Он не успел его закрыть, ибо как раз договаривал имя коня. Губы его по инерции свернулись в круглое «о».

— Какой красавец! — за него воскликнула Софира восхищенно. Что ж, ее вполне можно было понять, ибо летающее животное и впрямь выглядело по-царски. Словно литой из серебра, с длинными мускулистыми ногами, гордо нес он свои многочисленные головы, точно возомнил себя царем всех зверей. Во время движения роскошная грива его плавно колыхалась, и это напоминало волны Молочного океана. Даже ресницы у коня были сахарно-белыми; так и хотелось попробовать их на вкус — настолько ли они сладкие и хрустящие, какими кажутся по виду. Диковинный зверь. Один из чудесных даров.

Паломники боялись даже громко вздохнуть, чтобы не вспугнуть прекрасное животное, приближавшееся к ним. Казалось, он сошел с самих небес, впрочем, вероятно, дело обстояло именно так.

За спиной у коня шумно развевались крылья — красивые, белые, точно паруса гигантского корабля. Кдан робко подошел к лошади. Животное в упор смотрело на него, и от этого прямого, пронизывающего насквозь взгляда ему почему-то сделалось неловко. Словно конь пытался на глаз оценить, насколько Кдан в действительности достойный человек. Но ведь он таковым не являлся, увы. Поэтому спустя несколько секунд подобного созерцания, юноша не выдержал и отвел глаза, чувствуя себя нашкодившим брахмачарьей.

— Ты ведь отнесешь нас во дворец Индры? — ласково спрашивала животное Софира. Коня, кажется, немного позабавил подобный вопрос, ибо он обнажил зубы в ласковой ухмылке. Затем он преклонил колени перед всадниками и покорно склонил все семь голов, приглашая паломников забраться на спину.

— Ты такой молодец, Добрый брат! Клянусь сангхой, мы бы в жизни не догадались, что все на самом деле та-аак просто!

Лицемерный мерзавец от смущения покраснел и расплылся в одной из своих фирменных липких улыбок.

— Настоящая мудрость всегда проста, а глупость, напротив, является нагромождением слов и смыслов, — философски изрек он, а Кдан почувствовал острое желание двинуть тому кулаком, чтобы не зазнавался и не распускал хвост перед Софирой. Но самое обидное заключалось в том, что и Ваен как-то по-другому стал смотреть на их спутника, чуть более благосклонно. И он спокойно допустил тот факт, что когда паломники забирались на коня, мерзавец приобнял Софиру и помог взобраться на спину к животному. Кдана покоробило, когда он увидел липкие паучьи пальцы на талии своей возлюбленной.

— Нет большой мудрости в том, чтобы ходить по поляне и горланить одно и то же, — ведомый упрямством и страшной неприязнью воскликнул Кдан.

— Вот поэтому не ты призвал коня, а я. Но не переживай так, вайшья. Я готов поделиться с тобой мудростью, — елейным голоском отозвался Добрый брат, а ястребиные глаза его хищно блеснули. Интересно, почему Ваен не поверил, что брат пытался убить их во время сна?

«Отчего мои слова ничего для них не значат?» — с горечью думал Кдан.

Когда они с удобством разместились на широкой спине коня, выявился следующий порядок: первой подобно прекрасной царице восседала Софира. За ней примостился вездесущий Добрый брат, услужливо придерживающий ее за талию. Затем уже сидел Ваен, а после, ближе к хвосту, — снедаемый жуткой ревностью Кдан. Но ведь не может же Софира полюбить этого мерзкого, лицемерного человека? Того, кто, скорее всего, избавился от других паломников в храме, как он намеревался сделать совсем недавно с ними. А в Асуралоке он просто притворился другом, ибо понял, что без их помощи ему самому не выбраться. Картина вырисовывалась кристально чистой, однако таковой она представлялась только Кдану. Никто более ничего не хотел замечать. Юноше в голову полезли разные беспокойные мысли. Например, он задумался, что Ваен, возможно, захочет отдать Софиру в жены брату. В принципе по обычаям того общества, где они жили, согласия самой невесты не требовалось. Если Ваен захочет увидеть в лице своего родственника Доброго брата, то никто не помешает ему это сделать. Тем более что тот, как назло, является кшатрием, в отличие от него самого. Низшее сословие стало для Кдана барьером и непреодолимой преградой. Впрочем, он завирается, о какой свадьбе может вообще идти речь? Если он вернется без амриты, его попросту изгонят из общества и проклянут. Он станет неприкасаемым для всех. Кдан в раздражении качнул головой, стараясь отогнать мрачные мысли и перестать представлять, как влажные похотливые пальцы брата удерживают тонкую талию Софиры.

Между тем конь фыркнул и стрелой взмыл в воздух. Шумно заработали крылья, сразу поднялся нешуточный ветер, практически небольшой ураган. Паломники теперь с высоты наблюдали храмы: башенки стали совсем крошечными. Их можно было уместить в ладонь. Сверху стало видно, как в некоторых местах исчезают постройки. Причем происходило это неожиданно, молниеносно и совершенно непредсказуемо. Где-то на земле один из несчастных терял опору в жизни. Призрачный мир, который, как оказалось, так тесно связан с действительностью. Духовное влияет на материальное, все взаимосвязано. Ничто не происходит без последствий.

Ветер качал паломников на своих воздушных волнах, конь старался лететь плавно, подстраиваясь под новоиспеченных седоков. Они поднимались все выше и выше, туда, где, казалось бы, должны находиться облака. Но их там не было. Все небо затянулось зыбким белым маревом и ничего уже было не разглядеть. Даже город храмов растаял, точно являлся иллюзией, обычным миражом. Мир как иллюзия.

Кдан вспомнил маму. Интересно, где она сейчас? Думает ли о нем? Да, он был уверен наверняка, что думает. Мама всегда была вовлечена в его жизнь куда больше, нежели в свою собственную. Ее интересовало решительно все, даже самое, на первый взгляд незначительное. Его увлечения, заботы, страхи, мечтания, словом, все, что составляло его сущность.

«Ничего, мама. Я обязательно вернусь и вылечу тебя», — мысленно пообещал Кдан. Ради осуществления своей цели он был готов пойти на все что угодно. Даже если бы ему сказали принести себя в жертву Индре — он бы сделал это без промедления. Его жалкая жизнь решительно ничего не стоила, в сравнении с жизнью той, кто заменяла ему целую Вселенную.

Сердце колибри.

Эту фразу он каленым железом вырезал на своей груди.

— Кажется, мы прилетели! — раздался веселый голос Софиры, которая уже с восхищением рассматривала пейзаж, открывшийся перед ее глазами.

— Да, прилетели! — подтвердил Добрый брат торжественно.

Что же, значит, начинается самое важное в жизни каждого из них. Гонка за амритой.

Глава 23 Была одна ворона, стало десять

Как описать небесное царство земными словами? Все будет звучать крайне ограниченно и мало соответствовать реальности. Поэтому когда взору паломников предстал диковинный мир, они замерли, не в силах произнести ни слова. Оглушенные и пораженные всеобщим великолепием.

Сперва в глаза бросался сад, ибо он весь был вычеканен из золота и серебра. Под диковинными золотыми баньянами ютились искусственные звери, в кустах настороженно сидели блестящие птицы, в серебряной неподвижной траве прятались ужи, возле хрустальных водоемов с бриллиантовыми водопадами дремали золотые буйволы, дороги были усыпаны золотым песком, а вместо плодов на деревьях висели янтарные манго, малахитовые рамбутаны, рубиновые личи, топазовые бананы. На полях рос позолоченный рис, а в водоемах плавали хрустальные лотосы. Яркий свет, проникавший со всех сторон, отражался от блестящих поверхностей и ослеплял. Но самое диковинное заключалось вовсе не в обилии драгоценных камней и металлов: спустя минуту восхищенного созерцания путники поняли, что все не то, чем кажется. Неподвижный сад оживал, когда долго начинаешь на него смотреть. Водопады с рокотаньем бурлили, сладкоголосые птицы заливались на все лады, а бабочки порхали над головами зверей. Но стоило лишь отвести взор, как все умолкало, успокаивалось и вновь превращалось в неподвижное золото. Вот таким живым и одновременно неживым представился паломникам небесный сад. Но все же вовсе не он был конечной целью. Друзья направлялись во дворец Индры — предел мечтаний любого смертного.

Кдан с необычайным интересом наблюдал за тем, как постепенно из пухово-белых облаков появляются его горделивые розовые очертания, по форме своей повторяющие венец Кришны. Тысячи окон с узорчатыми балкончиками украшали его, лепные орнаменты придавали ему сходство со шкатулкой для драгоценностей, цветные витражи в окнах создавали причудливую игру света. Дворец поражал не только роскошным нарядным видом, но еще и тем, что создавал свою песню: ветер, проходя сквозь многочисленные узорчатые решетки на окнах, подобно искусному музыканту сочинял обворожительную воздушную симфонию, которую раз услышав уже невозможно забыть. Таинственная мелодия напоминала голоса небесных тевод — впрочем, может, то были именно они, а не ветер. Несмотря на множество декоративных деталей и орнаментов, эркеров и окошек, дворец не выглядел громоздко, напротив, он напоминал затейливое кружево, сотканное самой Лакшми, был легким и невесомым, как соан-папди[1], сочетание нежной халвы и сладкой ваты. Именно таким дворец предстал перед взорами восхищенных паломников, и благословенный образ его навсегда отпечатался в их сердцах. Дворец зиждился на траве из воздуха, молочно-белой и волнистой. Казалось, это розовый десерт парит на роскошном блюде со сливками — настолько ярким, сладким, хрустящим он представлялся. Хотелось немедленно посмотреть, а что внутри, побродить между колонн, послушать оригинальную песнь ветра, помечтать и погрустить о тех, кто еще не имеет возможности лицезреть это великолепие.

Конь приземлился на белую лужайку: ветер колыхал траву. Паломники по очереди поклонились Уччайшраве: он здорово им помог, выполнил их желание и принес туда, куда устремлялись все их помыслы и надежды. Великолепный конь весело заржал: этот звук воспроизводился всеми его головами по очереди. Затем он тоже чуть поклонился и улетел, ведомый благими целями и помыслами.

Друзья переглянулись. Они немного робели. Имеют ли паломники право зайти в пресветлый дворец самого Индры? Достаточно ли они благородны, честны? Не запачкают ли пыльными ногами кристально чистых ступеней из розового камня? Не оскорбят ли своим присутствием духов?

Кдан первым пошел по лестнице. Он не оглядывался на других и чувствовал, наверное, еще большую неловкость, нежели остальные. На сердце было тревожно, мысли тягучей патокой мешались в голове, ибо близился момент развязки. Они вместе шли; вместе преодолевали трудности. Друзья много раз выручали его из беды, и без их помощи, в сущности, он бы никогда не добрался до дворца, ибо сам был недостаточно светел. Они были нужны друг другу, но теперь, и Кдан это отчетливо понимал, наступил момент, когда им следует разделиться. Так он думал и с каждой преодоленной ступенью чувствовал себя все хуже, точно его одолела странная хворь.

У чугунной двери с литыми барельефами паломников встречала сама хозяйка дворца. Как же она была прекрасна! Золотой обруч с крупным изумрудом украшал ее благородную голову, черные волосы каскадом струились с плеч, три вида массивных ожерелий охватывали шею, белое платье с золотыми нитями спускалось до пола и струилось за ней, подобно морской пене, создавая приятный шелест прибоя. Стройные руки ее были перехвачены стеклянными браслетами. Она с одной стороны была освещена огнем бронзового светильника, который висел перед входом во дворец, с другой — солнечным светом, хоть в этом мире и не было видно солнца. Смуглый цвет ее кожи при таком необычном освещении приобрел невероятно сложную и интересную окраску. Коралловые губы царицы лукаво улыбались, глаза смотрели по-доброму, ласково, как, наверное, любая мать смотрит на ребенка. Для нее паломники являлись детьми, которые наконец-то вернулись в свой настоящий дом.

При виде нее Кдан не решился стоять: он рухнул на колени и «принял прах с ее ног». Говорить вайшья тоже не смел. Все остальные последовали примеру Кдана, но царица только рассмеялась своим прекрасным небесным смехом.

— О, путники. Встаньте с ног ваших. Не омрачайте светлую радость мою излишними церемониями.

— Как к вам обращаться? — робко поинтересовался у нее Кдан. Она лишь кокетливо улыбнулась. — Называйте меня царицей, так будет привычнее. Прошу за мной!

И паломники, не мешкая, подчинились ее приказу. Внутри дворец оказался еще прекраснее и изысканнее, чем снаружи. Мозаичный пол застилали расписные ковры ручной работы, стены покрывала яркая глазурь, волшебно пахло розовым маслом и пряным олеандром, в нишах стояли вазы с цветами, над головой кружили белые голуби с узорчатыми хвостами, а по замку выхаживали горделивые павлины. Во всем дворце не нашлось бы ни одного изъяна, даже если бы кто-то специально вознамерился его отыскать. Они шли по бесконечной анфиладе залов, по которым гулял мелодичный ветер: звук то понижался до нежного убаюкивающего шелеста, то напротив, становился гулким и торжественным, раскатистым и громким. Всюду гостей встречали статуи, вазы, цветы, диковинные ручные звери и птицы. Одни залы были янтарными, другие золотыми, третьи серебряными. И не было им конца и края.

— Мои друзья помогут вам подготовиться к торжественному пиршеству, по случаю вашего прибытия, — нараспев произнесла царица. Тут же из ниоткуда появились прекрасные нимфы — но не было в их девственных чертах ничего пошлого, как у размалеванных танцовщиц из Асуралоки. Напротив, все они являлись олицетворением чистоты. При взгляде на их одухотворенные лица, юноши чувствовали искренний восторг, но не ощущали плотского желания.

Нимфы отвели уставших паломников в покои и помогли раздеться. Затем они предложили им принять ванну с душистыми эссенциями и лепестками роз, дали почистить зубы специальным корнеплодом, напоили сладким молоком, после чего умастили кожу маслами и нарядили в дорогие одежды. Настало время украшательств. Каждому нанесли на руки узоры, подкрасили глаза тенями, а на шеи повесили цветочные гирлянды. С паломниками обращались трепетно и нежно, как с дорогими хрустальными вазами. В таком великолепном виде они предстали на царском обеде. И как же они теперь отличались от тех усталых и изможденных бродяг, каковыми заявились во дворец! Сейчас каждый из них выглядел, как достойный махараджа. После всех процедур им дали немного передохнуть и поговорить.

Кдан изумленно смотрел на Софиру: поистине она выглядела прекраснее, чем когда бы то ни было! В розовом струящемся платье, с обручем на голове и гирляндой на шее, со своей неповторимой нежной улыбкой и тонким станом — о, как она привлекала его теперь. А еще желаннее Софира становилась, когда он думал, что им не суждено быть вместе. Запретный плод отчаянно манил, и Кдана стали посещать весьма сомнительные мысли, совершенно непозволительные для этого благословенного места.

— Ты… Похожа на прекрасную апсару, — соблазнительно шепнул он ей на ухо. Кажется, этот комплимент он уже говорил, но не суть важно. Главное, что нежные щеки ее запылали от смущения, сделав во сто крат краше.

— Что ты там сказал, свинопас? — вполне дружелюбно поинтересовался Ваен, однако в голосе его все же прорезались строгие нотки.

— Я сказал, что в этой комнате необычайно прелестные цветы, — дерзко отвечал ему вайшья. — Но один из них особенно красив.

Произнося последнюю фразу, он не смог сдержать нотки прорывающейся страсти в голосе.

— Жаль, что небесные цветы не принадлежат смертным людям, — усмехнулся Ваен, поддразнивая друга.

«О, это мы еще посмотрим», — пронеслось в голове у Кдана, но он тут же начал думать о другом, ибо Добрый брат галантно подал руку Софире, а та не отстранилась! С ужасной мнительностью, присущей влюбленным людям, Кдан принялся исподтишка разглядывать соперника, и к своему невероятному огорчению он нашел, что после всех процедур Добрый брат выглядит вполне достойно. Пшеничного цвета волосы его ярко блестели, бледно-желтая кожа лица удачно оттенялась черными глазами, подведенными тушью; костлявая фигура в новых одеждах сделалась стройной и изящной. Он был весьма и весьма неплох; даже Софира с удовольствием кокетничала с ним.

За ними пришли и сопроводили в обеденный зал. Тут находилось много людей — или духов, они точно не знали. Однако одно можно было утверждать наверняка: каждый из присутствующих был ослепительно красив, но даже не внешней красотой, а каким-то необычайным внутренним сиянием, исходившим из глаз. Ни одного из этих великолепных созданий нельзя было заподозрить в прелюбодействе, лжи или коварстве, иными словами, во всем том, чем любят отличаться люди. Белые одежды невероятно им шли.

В центре роскошного зала располагался длинный стол, во главе сидела сама царица на троне из драгоценного дерева. Тигриные лапы, вырезанные из слоновой кости, поддерживали ножки трона. Возле нее стоял музыкант и играл на лютне. Когда паломники вошли, присутствующие поклонились им, словно те действительно были именитыми гостями. От смущения они покраснели: ведь это они должны кланяться каждому человеку, находившемуся здесь. Однако спустя некоторое время неловкость прошла. Все занимались своими делами: кто-то предпочел предаваться тихим беседам, другие танцевали, третьи угощались. Веселая и непринужденная обстановка передалась и ребятам: они поняли, что никто не смотрит на них, и принялись развлекаться.

Сперва они решили попробовать небесных угощений. На банановых листьях подавали фрукты, шарики из риса и пшеницы в сахарной глазури, ароматизированный творог с корицей, воздушную розовую халву и пряные супы. Все блюда в точности повторяли земные, однако, оказавшись во рту, они раскрывались тысячью разных вкусов. Паломники даже не представляли, что у обычного белого риса может иметься столько потрясающих вкусовых оттенков! В хрустальных кувшинах была налита нежнейшая сыворотка, которая утоляла и жажду, и голод одновременно.

Насытившись, многие гости принимались танцевать: тут были и мужчины, и женщины. Вместе они двигались под музыку, но в их движениях не крылось ничего плотского, напротив, люди представлялись бесполыми существами. В какой-то момент, наблюдая за танцем, Добрый брат грустно произнес, наклоняясь к Софире:

— Они так прекрасно двигаются. Жаль, что мне никогда не постичь эту науку.

Бровки Софиры выгнулись дугой.

— Вот как? И почему же?

Добрый брат наигранно вздохнул.

— Моя правая нога немного длиннее левой, я чуть хромаю из-за этого, но при ходьбе сей изъян не особенно виден. Во время танца я буду выглядеть уродом.

— Вовсе нет, ты совсем не урод, — успокоила его Софира.

Каждое ее слово разрезало сердце Кдана на тысячи маленьких витражей, коими славились местные стекла. Ревность застилала ему глаза, но он даже не мог вмешаться и прервать этот мучительный диалог! А ведь ему была прекрасно понятна уловка коварного брата. Он намеревался вызвать в сердце доброй девушки жалость и таким образом привлечь. Многие женщины любят жалеть страдающих мужчин. Методика соблазнения была стара как мир, но как же наивная Софира ничего не замечает!

— В детстве меня часто дразнили уродом, — еще горше вздохнул Добрый брат и опустил глаза так, что его длинные ресницы затенили скулы.

Потому что ты и есть урод!

— Не надо так про себя думать, — легко возразила Софира. — Хочешь, я научу тебя танцевать?

— Меня в детстве тоже дразнили, — поспешно вмешался Кдан, чувствуя себя при этом невероятно глупо. Кажется, Софира его раскусила, ибо весело улыбнулась и сказала:

— Вот как?

— Уродом, конечно, меня никогда не звали, но поверь, у меня тоже было тяжелое детство.

Может, поцелуешь меня в утешение?

Но Софира и Добрый брат уже поднялись и направились к небесным танцовщицам, которые извивались в немыслимых позах. Кдан зачарованно провожал их взглядом, чувствуя несравнимые душевные муки. Наверное, в этот момент он так терзался, что даже Ваен обратил на это внимание.

— Что-то ты больно бледен, свинопас. Или тебе пришлась не по вкусу местная еда?

Кдан уловил в этой фразе едва прикрытую издевку.

— Не боишься, что твоя ненаглядная поан срэй танцует сейчас с этим… братом? — кисло выдавил из себя Кдан, решив играть в открытую. Да и к чему притворство, когда Ваен и так понимал его с полуслова, как часто бывает между настоящими друзьями.

— А чего мне бояться? Думаю, он неплохой человек и весьма выгодная партия для моей Софиры. Я уже давно подыскиваю ей подходящего жениха.

— Он пытался меня убить!

— Тебе показалось, Кдан. Он исправился. Это же видно по его поведению.

— Он просто лживый шакал! Как ты не понимаешь этого?

— Ты слишком предвзят к нему. Прости меня, свинопас, но у тебя тоже был шанс. И я тебе на него намекал. Но в Асуралоке ты проявил себя как крайне ненадежный человек, неуравновешенный и неверный. Я вспомнил все до мельчайших деталей: ведь это я тогда ударил тебя по лицу, ибо ты пытался тайно совратить мою поан срэй. Хоть ты стал мне другом, и мне искренне хочется, чтобы твоя мать поправилась, прости, я не смогу тебе доверить самое дорогое, что у меня есть.

Кдан подавленно молчал, справедливые слова Ваена плетью били его по лицу. Ведь в сущности тот совершенно прав. С какой стати ему должна принадлежать Софира? Он уже не раз вел себя отвратительно. С чего же он тогда взял, что лучше Доброго брата?

— Молчишь, значит, понимаешь, что я прав, — примирительно сказал ему Ваен. — Не держи на меня зла за откровенность.

В этот самый момент к ним вернулись те, о ком они только что говорили. Софира раскраснелась от танца и была невероятно оживлена, а Добрый брат рассыпался в комплиментах и отвратительно лебезил перед ней.

Софира склонилась к Ваену и умоляюще сложила руки.

— Разреши мне потанцевать с ним тоже, — шелковым голосом попросила она его. Кдан мучительно вздрогнул и с надеждой посмотрел на кшатрия. Тот задумался на несколько секунд, а потом махнул рукой.

— Один танец, — строго сказал он.

Кдан поднимался, совершенно не чувствуя ног. Ему казалось, он парит в небе вместе с чудесным дворцом, который в эту счастливую для него минуту, сделался для него во сто крат притягательнее. Когда они подходили к танцующим апсарам, с купола посыпались пушистые белые шарики — то были цветки нежнейшего хлопка. Казалось, сами духи благоволят им и украшают таким образом их первый танец.

Кдан смущенно улыбнулся прекрасной напарнице. В танце они не соприкасались руками, излишние вольности не допускались, однако дерзкие глаза Кдана неприлично ласкали девушку взглядом, а от легких случайных касаний между ними словно разгорался огонь. Белые хлопья падали с небесных куполов, а они плавно двигались под звуки лютни, и, казалось, не было на свете ничего прекраснее этого танца. Но как же ему хотелось большего! Кдан буквально сгорал от страсти, созерцая перед собой прекрасное видение. Любовь к ней еще больше подогревалась ревностью, а это очень опасный и сомнительный напиток.

— Мы добились своего… Смогли, — шепнула ему Софира.

— Да, — мечтательно отозвался Кдан, любуясь ее счастливой улыбкой.

— Софира, ты была когда-нибудь влюблена?

Та дивно рассмеялась.

— А что это такое, вайшья? Объяснишь?

— Я бы показал тебе, но… Я всего лишь обычный скотовод, а ты прекрасная царица.

— И в царском саду бывает нужда в коровах.

— Я был бы лучшим скотоводом в твоем саду! — со страстной запальчивостью воскликнул он.

Софира с грустью улыбнулась. Разговоры не способны утолить любовь. Музыка закончилась, и они вернулись на свое место.

— Сейчас нам скажут кое-что очень важное, — заметил Ваен, недовольно косясь на парочку.

— А где Добрый брат?

— Уже скучаешь по нему, свинопас?

— Нет, просто не вижу его в зале.

— Он вышел и скоро придет.

Они не успели договорить, ибо царица поднялась на ноги и обвела ласковым взглядом всех присутствующих.

— Драгоценные! — певуче произнесла она. — Среди нас есть гости, которые пришли к нам из далеких миров. Полагаю, столь длительное и опасное путешествие было проделано неспроста. Я хочу прояснить кое-какие детали, но сначала скажите, зачем вы пришли?

Она обращалась к Кдану и Ваену.

— Мы хотели просить вас, прекрасная госпожа, о милости. Нам хорошо известно, что у вас есть некий напиток, дарующий бессмертие…

Царица благосклонно кивнула, разрешая продолжить.

— Нам очень нужна амрита. По разным причинам. Одна из них: предотвращение кровопролития в нашем родном городе — Аникоре.

— Война — это страшно, — грустно вымолвила царица и задумалась. Затем она сказала:

— Я могу поделиться с вами напитком. Однако дать его могу лишь достойнейшим. Если вы готовы участвовать в испытаниях, дабы заслужить этот титул, то вы получите желаемое.

— Готовы! — почти в один голос решительно отозвались Кдан с Ваеном.

— Что ж. Тогда вам надо знать, что за право называться достойнейшими вы будете бороться с другими участниками. Они тоже пришли из Аникора, как и вы.

Ребята удивленно переглянулись. Еще какие-то паломники смогли добраться сюда? Значит, они не единственные? Но как?

— Эти юноши представились паломниками с Северной стороны. Они также смогли преодолеть испытания Асуралоки и найти способ пробраться в мой дворец. Этот факт сам по себе достоин лучшей похвалы. Поприветствуйте же ваших соперников!

Когда царица произнесла эти слова, с противоположного конца стола поднялись трое юношей. Они в упор смотрели на Ваена и Кдана: это молчаливое созерцание длилось чуть дольше того, что позволяли приличия.

В голове у Кдана зашумело. Но почему их трое? Как такое может быть? Ведь третьим паломником с Северной стороны был как раз-таки Добрый брат?! По крайней мере тот постоянно убеждал их в этом.

— Ты думаешь о том же, что и я? — прошептал Ваен ему на ухо.

— Куда ты говоришь, Добрый брат ушел? Мне кажется, нам всем надо с ним хорошенько потолковать.

[1] Десерт, распространенный в Азии

Глава 24 Хочешь вспахать поле — изучи траву

Им дали свободное время и возможность беспрепятственно побродить по дворцу, чем они и воспользовались. Друзьям не терпелось разыскать Доброго брата и разъяснить с ним кое-какие моменты. Почему он нагло соврал? Почему сказал, что является третьим паломником с Северной стороны? Была ли эта ложь единственной, или все его истории пропитаны коварством и неправдой? Пока они бродили по дворцу, губы Кдана время от времени растягивались в торжествующую и несколько самодовольную улыбку: во-первых, он, как самый сметливый из их компании, сразу раскусил, что Добрый брат лжет. Во-вторых, он утер нос излишне правильному Ваену. Значит, неверный свинопас плох в качестве жениха, а кшатрий Добрый брат хорош? Что ж, теперь все убедились в обратном.

Изредка Кдан дерзко поглядывал на Софиру, он искал в лице подруги раскаяние и нежные чувства, но к своей огромной досаде, не находил ничего. Прекрасная нимфа была грустна и задумчива: неужели она так расстроилась из-за этого лживого мерзавца? И снова Кдан ощущал приливы тягучей ненависти ко всем вокруг.

Друзья неплохо изучили дворец: оказалось, здесь имеется пять этажей и совсем нет лестниц, а вместо них специальные пандусы. Люди ходили по дворцу тихо и незаметно, едва касаясь ногами пола. Создавалось впечатление, что они парят над поверхностью. Роскошные залы привлекали, но основная проблема так и осталась нерешенной: Добрый брат как в воду канул.

— Что он тебе сказал, перед тем, как уходил? — дотошно допытывался у Ваена Кдан. Тот неловко пожимал плечами.

— Да ничего особенного. Просто сказал: я сейчас приду. И все. Я даже не мог вообразить, что он исчезнет, как бесплотный дух.

— Мне это не нравится. Вдруг он задумал какую-то подлость?

— Не нагнетай, свинопас. Вряд ли злые деяния могут совершиться в этом благословенном месте.

— Я вовсе и не нагнетаю, — обидчиво поджал губы Кдан. — Просто если бы вы слушали меня с самого начала, мы бы никогда…

— Никогда — что? Признай, что именно Добрый брат помог нам выбраться из Асуралоки. Если бы не он, мы бы с отупевшими лицами ходили сейчас по городу, не узнавая друг друга. Хотя бы за это мы должны быть ему благодарны.

— Хорошо, как скажешь. Ты же у нас все знаешь наперед. Только я считаю, нам нужно еще поговорить с другими паломниками. Мы должны узнать, как они добрались во дворец Индры.

— А вот это уже светлая мысль. Согласен с тобой.

С этой идеей они вернулись в обеденный зал и стали внимательно присматриваться к паломникам. Те держались вместе и настороженно поглядывали по сторонам. Враги. Соперники. Надо их уничтожить. Но вместо этого Кдан приблизился к ним и сказал, сопровождая слова чарующей улыбкой:

— Мы очень рады встретить в небесном дворце Индры людей из Аникора.

Если бы здесь находился умелый переводчик, он бы переформулировал эту фразу следующим образом: «мы очень сожалеем о том, что вы не сдохли в храме и выбрались из Асуралоки». Но мудрых толкователей во дворце не наблюдалось, следовательно, слова Кдана прозвучали лишь в первоначальном варианте. Паломники смущенно улыбнулись в ответ. Очевидно, они совершенно не были готовы к тому, что соперники примут их столь благосклонно.

— Окун. Мы тоже рады, что кто-то еще спасся, — искренне ответил высокий юноша, тонкий, как бамбук. — Меня зовут Чанда. А со мной еще Фирун и Пич.

— Я Кдан. А это Ваен и Софира.

Все трое юношей, как один, удивленно уставились на прекрасную девушку.

— Но…. Как такое возможно? Ведь паломниками могут стать лишь мужчины?

— Так получилось, — уклончиво ответил Кдан, не желая вдаваться в подробности. У Чанды было честное благородное лицо, однако это вовсе не значило, что они теперь будут им все докладывать.

— Как вы нашли выход из Аникора? Вы пробрались через туннель в бассейне?

Чанда удивленно сдвинул красивые брови.

— Туннель? Нет, мы не видели ничего подобного. Я сам не знаю, как мы попали… Мы сперва заблудились в храме и все никак не могли найти главное святилище. Мне кажется, мы плутали несколько дней…

— Неделю! — мрачно добавил Пич, маленький коротышка, похожий на крепкий грецкий орех.

— Не знаю… Мы не считали время. Все переходы в храме казались нам совершенно одинаковыми, равно как и помещения. Мы действительно попали в самый настоящий лабиринт. Помню, как нас одолевали жесточайшие муки голода и жажды. У нас при себе не было еды. В какой-то момент нам сделалось так плохо, что мы уже не могли идти дальше. Мы остановились в крошечной библиотеке со свитками, и там нас сморил болезненный сон. А когда мы очнулись, то оказались на берегу океана.

— Да-да, на берегу!

Все это звучало крайне подозрительно. Кдан не знал, стоит ли доверять словам паломников. Как они могли попасть в мир Молочного океана не через туннель, если это единственный возможный путь? По их словам, они легли спать и проснулись уже здесь? Не слишком ли это просто звучит?

— А как вам удалось выбраться из Асуралоки? — обратилась к Чанде Софира. Благородное лицо юноши слегка зарделось, что тут же решительно не понравилось Кдану. Еще не хватало, мало ему было Доброго брата! Неприязнь к врагам усилилась десятикратно.

— Мы старались держаться вместе и помогать друг другу справиться с искушениями, — ответил, наконец, Чанда, глядя Софире прямо в глаза. — Если бы ни мои товарищи, я бы ни за что не выбрался.

— Что ж, вы молодцы, что преодолели испытания, — похвалила их Софира.

— Мы в храме встретили одного…. Странного человека, — сказал тогда Кдан. — Он назвался Добрым братом, однако, как я подозреваю, ни одно из его имен не отражает подлинной сущности. Он сказал, что является паломником с Северной стороны.

«Северяне» удивленно переглянулись.

— Нас всегда было трое. Как, впрочем, и всех остальных. Кстати, а что случилось с другими паломниками?

— Они не дошли и, скорее всего, остались в Асуралоке. Этот город — своеобразный капкан для паломников. Но если вернуться к нашей теме… Добрый брат тоже пришел с нами и сейчас находится во дворце. Нужно его найти, однако он пропал бесследно.

— Раз его нет, значит, и причин для беспокойства нет, — пожал плечами Чанда. — Как объявится — мы его обо всем расспросим.

— Да только… Боюсь, что он замышляет коварство, — буркнул Кдан. Впрочем, никто кроме него не был столь озабочен наличием «лишнего» паломника, ибо все были взволнованы перед предстоящим испытанием. Подумать только, совсем скоро они смогут заполучить амриту! Правда, лишь достойнейшие получат ее, что, конечно, весьма будоражило их юные и отважные сердца.

Паломникам дали время отдохнуть и прийти в себя: они даже немного поспали на белоснежных кроватях, в качестве колыбельной слушая мелодичную игру ветра и лютни. Проснувшись, полностью окрепшие и здоровые, они вышли из дворца, ибо испытание проводилось на свежем воздухе. Тут уже все готовилось к предстоящей церемонии: на площадке перед дворцом был сооружен алтарь для символических подношений. Каждый участник испытания должен был торжественно возложить на него какой-то предмет: например, гирлянды с цветами, бананы, очищенное масло, зерна злаков и мед в горшках. Все это сопровождалось приятной музыкой, барабанным боем и энергичным хлопаньем. Народу собралось очень много: паломники не знали, кто были эти гости — теводы, пожелавшие поддержать игроков, либо же обычные люди, которые, так же как и они, пришли во дворец. Впрочем, об этом паломники мало думали, ибо были сосредоточены на предстоящем испытании. Что они должны будут делать? И как их станет проверять прекрасная царица? Все это представлялось весьма загадочным и волнительным. Кстати, сама хозяйка, наряженная и величавая, стояла возле алтаря. Она была одета в расшитое драгоценностями платье со знаками царской власти, роскошная прическа ее также была украшена драгоценностями, перьями, булавками и цветами лотоса, а в руке она держала кисточку из шерсти хвоста яка.

Рядом с ней возвышались царский слон, колесница и белый бык с позолоченными рогами. Музыканты, танцоры, мудрецы и брахманы — все присутствующие с безмерным уважением и почитанием глядели на великолепную госпожу, которая застыла на одном месте, словно обратилась в камень. Когда к ней приходил очередной паломник и клал перед ней на алтарь подношение, она доброжелательно улыбалась, нарушая таким образом общую неподвижность своего облика. Кдан робко приблизился к ней со связкой бананов. Царица и ему улыбнулась, только юноша почувствовал нечто грустное в ее улыбке. Владычица небес скорбит? Но почему? Впрочем, то были его ничем не подтвержденные волнения.

Когда необходимая процедура завершилась, игрокам предложили собраться в центре поля, где горел большой костер, а все гости заняли свои места во дворце. Оказалось, что они будут наблюдать за соревнованием прямо с розовых балкончиков. Сверху игроков стали посыпать цветами, кусочками золота и обжаренным зерном. Громогласно играл оркестр, а музыканты самозабвенно дули в тростниковые рожки. Торжественная часть начиналась, настало время огласить правила. До сей поры участники не знали, какое испытание их ждет. Они сильно волновались.

Царица подошла к ним и коснулась каждого кисточкой из шерсти. Затем она сказала:

— О, храбрые паломники. Вы пришли в Дэвалоку с целью отыскать амриту. Да будет так. Ее смогут получить лишь достойнейшие. Сейчас будет испытание: вам надлежит пройти через огонь.

Игроки вздрогнули, ибо не совсем понимали, как это: пройти через огонь? Они же могут умереть! От гигантского костра, разведенного на площади, исходил жар, точно от исполинской печи, бронзовые тела их покрылись потом, а легкие наполнились дымом. Но царица не шутила.

— Когда окажетесь внутри, знайте — все не то, чем кажется. Вам надо собрать четыре истинных ключа, ибо цифра четыре — хорошее число, ведь и у Брахмы четыре лица. Каждый ключ поможет открыть новую дверь, что приведет к главному святилищу. Иногда вам будут попадаться комнаты-ловушки с ложными ключами: они либо не откроют правильную дверь, либо уведут вас по ложному пути. А еще по дороге вы сможете собирать дары, которые помогут вам в тех или иных испытаниях. Это каустубха, или рубин цвета лотоса, луна, конь, корова, апсара.

В каждом помещении есть клепсидра[1]: вам нужно найти ключ до того, как вытечет вся вода, в противном случае вы умрете. Так как у вас две команды по три человека, вы будете заходить с разных сторон. У каждой команды — свои испытания, но побеждает та, что доберется до главного святилища и заберет с алтаря кубок для амриты из перламутровых раковин. Как только один из вас дотронется до кубка, иллюзия закончится, и вы выйдете из испытания. Проигравшая команда останется в ловушке навсегда.

— А мы… Можем умереть по-настоящему? — с некоторым волнением в голосе спросил вдруг низкорослый Пич. — Или это все игра? Иллюзия?

Царица ласково улыбнулась и повторила:

— Все не то, чем кажется. Многое зависит от веры каждого. И не забывайте: победит только одна команда. Достойнейшие.

Этими обескураживающими словами она закончила свою речь, глаза ее заволоклись странной мечтательной дымкой, а затем она качнулась и неожиданно поклонилась в пол каждому паломнику.

— Прощайте, — сказала она. — И не забудьте про кубок. А еще я прошу соперников обняться перед тем, как вы окажетесь по разные стороны от святилища.

Юноши с крайним недоверием смотрели друг на друга. Потом Чанда отмер и стал подходить по очереди к «южанам». На нем был кожаный сампот с драгоценными камнями и легкая рубашка, обнажавшая бронзовый мускулистый торс. Чанда был самым красивым и сильным из команды соперников; от ревнивого взгляда Кдана не утаилось, как Софира внимательно на него смотрит и часто моргает ресницами. Неужели и с ней будут обниматься? Но Чанда, видимо, отличался благородством, ибо не тронул девушку, но поклонился ей в пол, а та смущенно зарделась. Кдан в раздражении прикрыл глаза. Теперь они не просто соперники в борьбе за амриту! Они сражаются за еще один несравненный дар — весьма ценный. Затем раздался торжественный звук тростникового рожка, что сигнализировало о начале испытания.

Паломники по очереди подходили к огню. Первыми шли отважные «северяне». Шагая почти в ногу, они без страха и робости приблизились к Агни и столь же бесстрашно шагнули в самое пекло. Перед тем как исчезнуть в языках пламени, Чанда обернулся и дерзко подмигнул Софире.

После них шли «южане». Кдан чувствовал, как сильно бьется в его груди сердце. Они должны победить в этой битве! А еще он понимал, что наступило время командной игры. Раньше он всегда пытался отделиться от товарищей и действовал во многом, повинуясь собственным желаниям и интересам. А сейчас он понял, что победить должны они втроем. Это удивляло и немного сбивало с толку. Кдан всегда был одиночкой, как же ему теперь действовать? Жар огня опалил ему ресницы, идти в пламя отчаянно не хотелось, он еще не готов к кремированию. Впрочем, Агни и не думал их поглощать навсегда: ступив в костер, они оказались совсем в другом месте. Оно невероятно удивило и даже потрясло паломников, ибо они снова стояли в знакомом Аникорском храме.

[1] Водяные часы

Глава 25 Ловушка одна, а входа два

Таинственный полумрак, невероятная влажность, тонкий запах благовоний и сырости, склизкий каменный пол, освежающая до мурашек прохлада, негасимые лампады, как огни добрых духов в ночи, гулкое эхо шагов и надсадное «кап, кап» где-то поблизости. Все это паломникам уже было известно. Трое друзей с удивлением оглядывались. Казалось, будто произошедшее в мире духов являлось сном, а вот сейчас они снова вернулись в действительность.

— Послушайте… Только мне одному кажется, что… Мы опять в Аникоре? — протянул Ваен, с суеверным ужасом оглядываясь.

Кстати, их головы снова были побриты налысо, как у брахмачарьев во время ученической ашрамы. Поразительно!

— Нет, не только тебе. Может, нам все произошедшее приснилось? — пролепетала Софира.

Но Кдан не согласился с друзьями.

— Чепуха. Это взаправду происходит. Посмотрите, тут есть кое-что, чего не было в Аникоре.

С этими словами он рукой указал на продолговатую нишу, в которой стояла клепсидра. Вода монотонно стекала из нижнего отверстия конуса и создавала этот раздражающий капающий звук.

— Может, часы и раньше тут находились, просто мы не обращали внимание.

— Не думаю, — возразил Кдан.

— Интересно в таком случае, сколько у нас времени? На сколько часов рассчитан ее объем?

— Не имею понятия. Думаю, не так много.

Выяснив сей важный факт, паломники принялись судорожно осматриваться. Они отчетливо помнили слова царицы о том, что если не успеют уложиться в отведенный срок, их ждет гибель.

Помещение, где они оказались, напоминало молельную комнату, закрытую с двух сторон каменными дверьми. По колоннам в центре зала струился зеленоватый мох, мощные основания их плотно обвивали грозные каменные наги.

При более детальном осмотре выяснилось, что, действительно, это место отличается от Аникора. Стены выглядели темнее, и на них расплывались зловещие пятна бархатисто-красного цвета, точно размазанная кровь. Свет ламп только подчеркивал мрачную торжественность этих пятен. Мелкие трещинки на камне напоминали ранки на коже человека. От нависшего потолка исходила тяжесть: казалось, еще немного и он обрушится на головы незадачливым паломникам, а пол по каким-то причинам был земляной, и только в некоторых местах виднелись каменные плиты.

— Как нам узнать, в какую сторону идти? — протянул Ваен, внимательно осматривая одну из каменных дверей. На ней была изображена выпуклая кобра с несколькими головами, а под ней читалась выдолбленная надпись: «митахара», что означало умеренный аппетит. — А на другой что?

— Тут написано «сатья», правдивость, — нехотя отозвался Кдан. Ему никогда не нравился сей моральный принцип; слишком уж часто приходилось его преступать. — Мне больше по душе твоя, но важно еще найти ключ, который подойдет к замку.

— Чувствуешь себя недостаточно честным, свинопас? — с добродушной улыбкой подтрунил над ним Ваен, но не расположенный шутить Кдан воспринял его слова слишком близко к сердцу и мрачно насупился.

Сосредоточиться на цели. Где же ключ?

— На стенах нет барельефов… Они кажутся… Идеально-ровными…— сказала Софира растерянно. И никаких ниш, куда можно было спрятать искомый предмет.

— У каждой вещи имеются изъяны: наверняка подсказка где-то есть, просто мы ее не видим… — ответил сестре Ваен, ощупывая руками гладкие плиты. Какое-то время, паломники неприкаянно бродили по комнате, пытаясь в идеально ровном, запечатанном со всех сторон каменными глыбами пространстве, отыскать нечто похожее на ключ, но тщетно. С каждой пролитой каплей воды в клепсидре это зловещее место все более приобретало черты захоронения. Только в роли покойников будут выступать они сами. И если в первые минуты все еще немного напоминало игру, далекую от реальности, то когда в клепсидре осталось воды ровно наполовину конуса — паломники действительно озаботились своим печальным положением. Что же делать, как выбраться?

Ваен нашел на полу обломок глиняного кувшина: он принялся постукивать им по стенам, и в одном месте ему показалось, будто звук немного отличается.

— Кажется… Я кое-что нашел! — радостно произнес он и принялся со всей силы надавливать на камень. Неожиданно тот поддался и услужливо отъехал назад, обнажая в стене небольшой черный туннель, похожий на глотку ракшасы.

— Наверное, ключ там, потому как в комнате его точно нет. Только я туда не пролезу, — прокряхтел Ваен, силясь протиснуть свою огромную тушу в отверстие. Его плечи были слишком широки, и как бы он ни старался сжаться, ему не удавалось продвинуться дальше головы.

— Я попробую! — смело отозвалась Софира.

— Нет, поан срэй, вдруг там опасно?

— Оставаться на одном месте еще страшнее, так что прости, я должна попробовать.

Не слушая возражений, Софира обошла брата и ловко протиснулась в туннель, который находился в два локтя над уровнем пола. Из черной глубины ей в лицо пахнули гнилостные зловония и холод, от которого сводило зубы. Софира поежилась, чувствуя, как по позвоночнику поползли мурашки.

— Что там? — где-то со спины прозвучал обеспокоенный голос Кдана. По крайней мере, ее утешала мысль, что он хоть немного волнуется за нее.

— Темно, ничего не видно… И запах какой-то… Странный, — последнее слово Софира выдавила с трудом, ибо говорить и дышать становилось весьма затруднительно. По мере продвижения мерцающий свет все более отступал, предоставляя место пугающему мраку, от которого можно было ждать любого подвоха. Софира ползла на четвереньках, обшаривая руками пол перед собой, чтобы не пропустить по дороге ключ. Сперва поверхность его была гладкой и влажной, затем стала шероховатой, а после вообще наощупь напомнила жидкую холодную глину. Очень жутко — узнавать предметы вокруг себя при помощи лишь осязания, и достаточно непривычно для того, кто привык пользоваться глазами. Туннель стал казаться бесконечным, стены и мрак тяжелыми плитами давили со всех сторон, жутко хотелось кашлять, а сердце стучало полным ударом: Софира буквально ощущала его нервные толчки в своей груди.

За спиной отважной девушки послышался ужасающий лязг, от которого похолодели внутренности.

— Что там? — отчаянно крикнула она вперед, даже не имея возможности развернуться и посмотреть, что произошло в комнате.

— Ничего особенного, но… Постарайся побыстрее найти ключ, поан срэй! — послышался ей в ответ подозрительно спокойный голос брата. Ваен всегда так разговаривал, когда случалось нечто серьезное. Брат никогда не показывал ей своего волнения, но голос его при этом делался несколько отстраненным. Как в тот день, когда они узнали о ее неизлечимой болезни.

«Целитель не сможет нам помочь» — тихо произнес он после очередного визита врача. Глаза его были неестественно сухими, а лицо бледнее муки. Бедный Ваен. Софира переживала за него больше, чем за себя.

Сжав губы, Софира поползла вперед быстрее, чувствуя, как земляные комочки застревают у нее под ногтями. Туннель немного заворачивал в сторону, и когда она преодолела поворот, то увидела, что узкий лаз заканчивается монолитной черной стеной. Перед ней на маленьком алтаре стояла негасимая лампада, освещая мурти[1], державшую в руке заветный бронзовый ключ. Надежда на спасение или?..

Лучше бы Софира оставалась в молельном павильоне с друзьями. Иногда менее страшно находиться в неведении, чем вот так неожиданно прозреть. Слабый стон сорвался с ее губ, и она замерла в ужасе, не в силах сдвинуться с места.

С низкого потолка свисали чьи-то розовато-черные прогнившие кишки, с которых на мурти капала густая кровь. Это своеобразное украшение самой смерти в некоторых местах было облеплено кишащими насекомыми. Да и весь алтарь и стены, находились в постоянном движении из-за самых разных их представителей. Вокруг лампады кружили кусачие летающие клопы, размером с человеческий палец, по стенам бегали жирные пауки, некоторые трещины были облеплены их белой паутиной, на полу копошились раздутые желтоватые личинки, по которым бесцеремонно ползали длинные многоножки с мохнатыми усами. И самое неприятное заключалось в том, что жутких местных обитателей никак нельзя было миновать. Ввиду низких потолков Софира могла перемещаться лишь на четвереньках, но если она подползет в таком положении к алтарю, то в этом случае голова ее и спина окажутся в опасной близости от потолка и свисающему кровавому ожерелью, по которому бегали мерзкие твари. Если же она будет перемещаться ползком, то ей придется буквально лечь на живой ковер из черных личинок.

— Быстрее! — послышалось где-то очень далеко. Это кричал Ваен.

Превозмогая отвращение, девушка решилась лечь на живот. Раздалось странное бульканье, точно она погрузилась в бассейн с водой. Тут же липкие острые лапки побежали по ее телу, рукам, лицу, голове. Ей пришлось какое-то время мучительно продвигаться к заветной цели, потом она не выдержала и закрыла глаза. Софира никогда не чувствовала себя сильной. В детстве при возникновении любой затруднительной ситуации она всегда предпочитала прятаться за могучими плечами старшего брата. Но теперь от быстроты ее действий зависела жизнь тех, кого она любила. Это делало сильнее.

Панический крик рвался из ее губ, но Софира подавила его усилием воли. Еще одно преодоление — и она быстро схватила с алтаря бронзовый ключ, чувствуя, как с неприятным звуком с него шлепнулось вниз какое-то большое насекомое. Есть. Назад она возвращалась куда быстрее, ибо старалась скрыться подальше от кровавого алтаря.

Выбравшись из туннеля, она принялась истерически стряхивать с себя насекомых, и в первую минуту даже не заметила, что произошло. Между тем молельный павильон значительно видоизменился. Кдан и Ваен сиротливо ютились около противоположной двери на единственном безопасном участке земли. А так все пространство вокруг вспучилось и ощетинилось смертоносным ковром из стальных зубьев. С отвратительным скрежетом они появлялись из-под земли, крошили колонны и поднимались на высоту человеческого роста.

Софира вскрикнула, ибо увидела побледневших друзей, в испуге сжавшихся перед каменной дверью. Той самой, которая отказывалась выпускать их на свободу.

— Нашла ключ? — дрожащим от волнения голосом поинтересовался Ваен.

— Да, только… Я не знаю, от какой он двери.

— Попробуй открыть ту, что ближе к тебе, а если не получится, кидай его нам.

Дрожащими руками Софира принялась вставлять ключ в скважину, за спиной ее подгонял ужасающий лязг появлявшихся лезвий.

— Быстрее!

Неуверенный поворот ключа. Грохот. Камень крошится в песок. Капелька пота стекает по ее лбу. Не получается…

— Дверь не открывается! — чуть не плача воскликнула она.

Возле ноги Кдана из-под земли вырос огромный клинок, алчно поблескивающий в свете негасимых лампад.

— Кдан! — отчаянно выкрикнула Софира, ибо испугалась, что того задело лезвие. Но вайшья все еще был жив, правда побледнел, точно мертвец. Девушка размахнулась и кинула ребятам ключ. Теперь все зависит от их скорости. А вдруг это обманка, которая не подойдет ни к одной из дверей? Что тогда? Софира отступила к темному туннелю, из которого она только что вылезла. Там по крайней мере, казалось более безопасно. Но нет, что-то щелкнуло, и спасительный проход закрылся монолитным блоком. Пути к отступлению закрыты. Под ногами что-то зашевелилось, земля вспучилась и Софира отпрыгнула в сторону, неловко ударившись головой о выступающий барельеф на колонне.

Снова отвратительный лязг, точно сомкнулись челюсти великана, после чего воцарилась противоестественная тишина. Неужели у них появился шанс, и царь подземного мира Яма не придет за ними?

— Спасены! — в изнеможении воскликнул Кдан, ибо вторая дверь, наконец, открылась, предоставляя путникам возможность пройти в новую ловушку.

Аккуратно проскользнув между острых лезвий, Софира присоединилась к друзьям. Когда они ступили в новое помещение, то тяжелая дверь позади с грохотом захлопнулась. Каменная клетка готова встречать пленников.

— Что это?! — с неприкрытым отвращением в голосе прошептала Софира, когда увидела во всех подробностях новый зал.

[1] Статуя или изображение определённой формы Бога, дэвы или святого

Глава 26 Чистое золото не боится огня

В целом он не так уж и отличался от предыдущего: здесь тоже был грунтовый пол и две двери. Однако наполнение его поистине ужасало: посреди помещения стоял большой бамбуковый стол с колченогими стульями, за которыми сидели три полуголые грязные старухи, сгорбившись над огромным блюдом. Седые волосы росли у них прямо из лица, губ, и гнилой соломой свешивались на стол, а ноги были неестественно вывернуты назад, словно их сломали. Громкое чавканье и хруст костей нарушали тишину этого противоестественного обеденного зала, а когда ошеломленные паломники увидели то, что подавалось здесь в качестве главного блюда, то замерли, не в силах дышать и говорить. На узорчатой тарелке терзали несчастную голову Пича. Старухи жадно рвали на ней кожу, кромсали ногтями, разбрызгивая во все стороны кровь и кусочки плоти. Косточки смачно хрустели у них на зубах, а седые волосы спереди были сплошь пропитаны кровью. Отвратный гнилостный запах этого кровавого обеда распространялся по всему залу, он проникал в ноздри, заставляя внутренности скручиваться в узел. Какая же трагедия постигла бедных «северян»? Что они сделали не так, где ошиблись? И главное — что случилось с остальными? Эти вопросы казались жуткими сами по себе, но Кдан к своему огромному удивлению почувствовал в сердце нечто, сродни мрачному удовлетворению. Соперники проиграли, значит, им уже не добраться до заветной амриты! Эти пакостные мысли даже ему показались столь мерзкими, что он со стоном схватился за живот, чувствуя, что сейчас его в буквальном смысле вывернет наизнанку.

— Пичаль пери…— ужасающим шепотом произнес Ваен и чисто инстинктивно выступил вперед, закрывая своим могучим телом сестру.

Между тем старухи заметили, что к ним пожаловали гости. Они оживленно затряслись, издавая странные гогочущие звуки. Из черных ртов у них вылетали комки плоти вместе со спутанными волосами, которые весьма мешали им пожирать пищу. У Пичаль пери не имелось глаз, однако у них было очень развитое обоняние. Они учуяли паломников, как только те имели несчастье войти. И бежать было некуда. Двери закрыты, ключа нет.

Бедняги сгрудились в жалкую кучку: прижимаясь друг к другу спинами, они находили в своем единстве и сплоченности некоторое успокоение.

Но старух троица жалких ребят никак не напугала: они поднялись со своего места и шаркающей походкой направились к ним. Вблизи чудовища выглядели еще более ужасными, жуткими, вонючими до такой степени, что хотелось умереть, лишь бы не чувствовать гнилостный смрад их тощих несуразных тел.

Несмотря на обманчивую хрупкость, они оказались на удивление сильными: пока две старухи без труда удерживали Ваена и Софиру, третья поволокла безвольного Кдана к столу, с которого вместо скатерти свисала слизь.

— Отпустите его! — взмолилась Софира, расширенными от ужаса глазами наблюдая за тем, как старуха заставила вайшью сесть на стул. Она видела, что красивое лицо Кдана морщится от отвращения, видела глубинный страх, плескавшийся в его темных глазах, заметила дрожь, которая охватила все его тело. Софира не могла спокойно наблюдать за муками друга. Она принялась яростно трепыхаться в руках жестокой старухи, но та лишь крепче обхватила ее и будто веревкой обмотала горло кровавыми волосами. Чего они хотят от них? Неужели их постигнет та же печальная участь, что и незадачливых соперников?

Старуха, удерживающая Кдана, одной рукой пододвинула тому блюдо и указала на него кривым пальцем. Вайшья в ужасе отпрянул: сидеть так близко и созерцать перед собой голову человека, с которым ты совсем недавно беседовал — не просто страшно. Это буквально лишало всякой здравой рассудительности.

Пичаль пери принялась тыкать ногтем в блюдо, словно желая, чтобы Кдан присоединился к трапезе. Но он не мог. Еще немного — и его стошнит прямо на тарелку.

— Клюююч, — прохрипел Кдан друзьям, но что они могли сделать? Полностью обездвиженные Пичаль пери, безоружные, они лишь с ужасом наблюдали продолжение кровавого пиршества. Какой там ключ?

Старуха грубо схватила Кдана за шею и попыталась приблизить его лицо к столу, но тот отчаянно сопротивлялся ей. Слезы застилали ему глаза, дышать было нечем, он жалобно захрипел, пытаясь вырваться, но мучительница привязала его своими волосами к стулу, чтобы он не мог пошевелиться. И в эту минуту безнадежного отчаяния Кдана вдруг озарила блестящая мысль. Из последних сил он выкрикнул отчаянно:

— Митахара! Умеренность в пище. Я не буду есть!

Эти загадочные слова подействовали поистине магически, ибо старухи окаменели. Вытянутые костлявые руки их так и остались висеть в воздухе, точно обратились в слюду. Софира и Ваен поспешили освободиться из их гнилостных объятий. Они подбежали к одуревшему от происходящего Кдану.

— Как ты, вайшья? — с беспокойством поинтересовался Ваен, помогая другу встать из-за стола.

— Нормально, — неестественно хриплым голосом пробормотал тот.

— Но как ты догадался? Как понял, что надо сказать «митахара»?

— Действовал наугад. Это слово выдолблено на двери в комнату. Подумал, может пиршество тварей и надпись как-то взаимосвязаны. Получается, что так.

— Они омерзительные, — выдохнула Софира, а затем с мрачной грустью посмотрела на мертвую голову Пича.

— Бедняги, — с искренней жалостью пробормотала она. Кдан в целом соглашался с ней, однако его немного покоробила мысль о том, что Софира, вероятно, переживает за судьбу красавца Чанды.

— Это иллюзия. Нам же сказали, что все останутся живы.

— Не совсем. Царица уточнила, что по вере нашей, да будет нам, — поправила его Софира. — Поэтому мы еще не знаем точно, все ли здесь взаправду или нет.

— Давайте лучше подумаем, как нам выйти отсюда? — вмешался Ваен, но у Кдана уже был заготовлен ответ.

— Когда тварь пыталась наклонить меня к блюду, я увидел под ним ключ.

— Вот как?

Они аккуратно отодвинули от себя сей печальный предмет: шишковатая голова Питча сделала круг по донышку, точно яблоко.

— Жаль, что мы не можем предать беднягу Агни, — с грустью вздохнул Ваен. — Плохая смерть…

Они старались не смотреть на голову.

Кдан оказался прав, но лишь наполовину: под блюдом паломники увидели два ключа… Опять выбирать!

— Мне это не нравится. Одна из дверей — ловушка. Нам нужно попробовать отыскать дары, вдруг они помогут нам в испытаниях? — предложил Ваен, с сомнением рассматривая на своих массивных ладонях бронзовые ключи.

— В комнате ничего нет.

— Зато есть кто-то. Пичаль пери. Давай посмотрим у них.

Кдана передернуло от отвращения, но он понимал, что Ваен прав и предлагает разумные вещи. Задерживая дыхание, ребята попытались обыскать старух, которые застыли, точно жуткое изваяние самой смерти. Морщинистые тела их были испещрены гноящимися язвами, а когда Ваен сунул руку одной из Пичаль пери в карман, то сразу резко отдернул, ибо там копошились живые личинки.

— Как это мерзко! — простонал он, обливаясь потом от страха и отвращения. — Но, клянусь сангхой, там есть еще кое-что...

Превозмогая себя, он снова полез в карман, и на сей раз достал переливающийся драгоценный камень — рубин, который поражал своей красотой независимо от того, что был покрыт слизью.

— Какой же ты молодец! — искренне вырывалось у Кдана. — Ты нашел один из даров!

Ваен зарделся от удовольствия. Юноша часто комплексовал из-за своей тугодумности, а теперь получается и от его мозгов был какой-то прок. Он любовался камнем, вертел его в руках, отдалял и приближал — словом, пребывал от него в восторге. Но нужно еще решить, как его использовать...

— Я понял! — воскликнул Кдан почти веселым тоном. — Смотри, на двери есть углубление... Как раз по форме подходит для нашего рубина. Давай поместим его туда.

Они быстро осуществили задуманное — камень заполнил отверстие как влитой. Тут же послышался лязг и грохот: открылась дверь, но не та, куда они поместили камень, а другая, поменьше, располагавшаяся на одной из стен. Они бы не заметили ее, если бы не рубин.

— Что на ней написано? — поинтересовался Кдан.

— «Дайя. Сострадание», — медленно прочитала Софира. — Не самое плохое послание для нас.

Согнувшись в три погибели, путники шагнули в таинственный мрак: они истово верили, что дар приведет их в правильное место. Какое-то время друзья шли в полной темноте, выставив вперед руки. Им отчаянно хотелось думать, что они не встретят снова голодных пичаль пери. А затем они оказались в чудесном и очень красивом зале: он выглядел поистине огромным! Миллиарды величавых колонн, лампад, арок — это самый большой молельный павильон, который им когда-либо попадался. Хотя очень скоро паломники убедились в том, что перед ними вовсе не павильон. Это было главное святилище, ибо возле алтаря в центре зала красовался заветный кубок из перламутровых ракушек. Сверху в куполе имелось отверстие, сквозь которое светила луна — желтоватый свет от нее падал аккурат на алтарь, красиво подсвечивая перламутровые грани кубка, отражаясь на стенах и преломляясь на тысячи маленьких огоньков.

— Но как так получилось, что мы смогли миновать другие залы? — воскликнул Ваен, шокированный блеском и величием этого нового помещения.

— У нас получилось, благодаря тебе. Это ведь ты нашел дар.

— Получить от тебя похвалу — все равно, что от нашей гуру... Так же приятно и удивительно, — добродушно рассмеялся Ваен и резко шагнул вперед.

— Ай! — эхом пронесся его мощный голос, ибо он со всего размаху ударился о стену.

— Что такое, бонг прох?

— Зеркала! Нам кажется, что помещение большое, а на самом деле, этот эффект создается за счет зеркал, — озадаченно ответил Ваен, потирая шишку на лбу.

Он оказался прав. И если присмотреться, то становилось видно — алтарей с кубком тоже бесчисленное множество. Как же отыскать среди них настоящий?

— Надо идти аккуратно, ощупывать все руками, чтобы не расшибиться...

На отдалении нервически капнуло. Шквальный поток ветра, завывая, проник в отверстие в куполе и прошелся по залу, сея в сердцах оробевших паломников панику.

— Клепсидра! У нас опять мало времени...

— Подождите, — остановил их Кдан. — Как бы нам быстрее понять, куда идти? Должен быть какой-то способ... Мы же не можем биться о все стены, будто слепые котята...

Вдруг где-то раздался пронзительный визг, от которого холодели внутренности. С противоположной стороны открылась дверь, и в зал забежал еще один человек. Отражаясь в многочисленных зеркалах, он предстал перед паломниками в тысяче обликов. Это был Чанда. До смерти перепуганный, в порванном сампоте, с кровавой раной на груди, прихрамывающий и в целом жалкий до такой степени, что сложно было его считать за соперника. Скорее, за обычного человека, которому немедленно требуется помощь.

— Кто здесь? — звонко и отчаянно крикнул он, а голос его, подхваченный услужливым эхом, истерически пронесся между колонн и затерялся где-то вдалеке. Затем он увидел в зеркалах лица игроков из другой команды и поднял руку, намереваясь что-то сказать. Но ему помешали. Из коридора, откуда он пришел, показались страшные очертания пичаль пери. Жуткие волосы их, напоминавшие ожившие щупальца, подметали полы, создавая неприятный шелест. Существа переговаривались между собой отрывистыми гортанными звуками, которые благодаря эху удесятерились и звучали во всех концах зала.

— Спасайтесь! — крикнул паломникам Чанда. — Твари убили моих друзей! Уходите!

Произнеся эти слова, он принялся отступать, не выдерживая натиска кровожадных существ.

— Задача усложнилась... — тихо пробормотал Кдан. — Мы должны найти кубок. Немедленно. Иначе умрем!

Теперь уже было не до рассуждения и поиска даров и ключей. Необходимо озаботиться собственным спасением. Но Кдан не переставал вглядываться в обманчивые зеркала, пытаясь понять: почему зеркала? В чем здесь смысл? Наверняка в этом крылась разгадка. Они стали осторожно продвигаться по залу, а с другой стороны к ним медленно шли пичаль пери, своим неуклюжим противоестественным шагом навыворот. Они отражались в зеркалах, и, казалось, целое полчище надвигается на них со всех сторон.

— Я вижу настоящий кубок! — вдруг воскликнула Софира и смело кинулась вперед. Как она так быстро нашла его? Недоумевая, Кдан бросился следом. И правда — путь был свободен от зеркал, а перед ними стоял на алтаре светящийся сосуд, столь желанный и долгожданный. Замирая от важности момента, Кдан хотел было в нетерпении коснуться кубка пальцами, но Софира неожиданно оттолкнула его.

— Ты чего?

— Подожди. Надо помочь Чанде.

— Какому еще Чанде? Он наш соперник, а здесь каждый за себя, забыла? — невероятно раздражаясь, выкрикнул вайшья.

— Эй, держи себя в руках, свинопас, — грубо осадил его Ваен.

— Нет, ну ты слышал? Она не хочет взять кубок! Может, еще дождемся пичаль пери и выпьем за их здоровье?

— Он умрет, если мы его здесь оставим! — отчаянно возразила Софира.

— А тебе-то какая разница? — грубо сказал Кдан, а голос его сделался холодным, точно воздух в подземной гробнице.

— Это тебе ни до кого дела нет, потому что ты злой! А я думаю о других! — со слезами в голосе выкрикнула ему Софира, а после еще и оттолкнула руками.

И снова в ушах Кдана пронесся проникновенный голос царя нагов Калии...

— Неправда! — запальчиво возразил он. — Просто мне хочется, чтобы хоть кто-то из нас спасся!

Вздорная, глупая девчонка, что она удумала! Они могут воспользоваться кубком прямо сейчас, да еще и победить в испытании!

Затем Кдан увидел Чанду: тот отчего-то не приближался к ним, а петлял между колонн, убегая от вездесущих пичаль пери. Неужели тоже играл в благородство? Давал им возможность спастись? От осознания того факта, что соперник оказался в сущности лучше его самого, Кдан почувствовал страшную досаду и злость.

«Дуралей», — подумал он про себя, а вслух крикнул:

— Иди к нам! Быстрее! — и, чтобы не терять времени, сам побежал к нему навстречу.

Вскоре они встретились возле одной из колонн: у «северянина» был испуганный и немного смущенный вид.

— Почему вы не стали спасаться? — спросил Чанда, глядя Кдану прямо в глаза.

Потому что вздорная девчонка оказалась такая же благочестивая, как и ты.

— Мы не захотели бросать тебя наедине с этими тварями! — лицемерно отозвался Кдан и увлек его за собой. Они обходили круглую колонну, как вдруг нос к носу столкнулись с уродливой старухой. Хотя вернее будет сказать, носа у нее не имелось. Только бездонный черный рот, поросший белыми спутанными волосами. Увидев своих жертв, она невероятно обрадовалась и алчно затряслась, намереваясь напасть. Но ей помешало зеркало. Она с размаху врезалась в него и на секунду замерла, пытаясь понять, куда двигаться дальше. Нельзя было терять ни минуты.

Ребята кинулись к своим друзьям, сторожившим кубок. А к ним уже со всех сторон, подобно водам озера, стекались злобные твари...

— Хватаемся за кубок. Вместе!

Друзья потянулись к заветному предмету, коснулись его и... Ничего не произошло! Пичаль пери словно почувствовали их неудачу и злобно захихикали, переговариваясь на своем жутком языке смерти. Твари подошли совсем близко: от их истлевших одежд веяло гнилостными запахами разложения. Можно было разглядеть клопов и личинок, копошившихся в их нечесаных волосах.

— Дайя! — отчетливо произнесла тогда Софира. И все изменилось. Ужасы подземелья растворились, как мираж. Они снова стояли в огне у прекрасного дворца Индры: уставшие, изумленные, в перепачканной одежде. Им рукоплескали так сильно, что дрожала земля, а небеса ликовали их возвращению.

Глава 27 Договаривайся с рекой, следуя ее изгибам

Царица, одетая так же, как и в момент начала испытаний, доброжелательно улыбалась победителям. В ее черных роскошных волосах весело поблескивали вплетенные жемчужины. Но паломники еще не понимали, где оказались. На лицах их отражался страх, а на Чанду вообще жалко было смотреть. Его состояние казалось весьма понятным: во время игр он трагически потерял всех своих товарищей, не уследил, не смог спасти. Лицо его кривила жалкая улыбка, а красивые карие глаза кровоточили болью.

— Утешься, они не погибли, — сказала ему хозяйка розового дворца. — Просто оказались в своем мире. — Не оплакивай их!

Чанда слабо кивнул. Это была радостная весть, счастливая, но он еще не забыл ужас потери.

— Может, у игроков имеются ко мне вопросы? — поинтересовалась царица.

— Почему в зале с кубком были зеркала? — нетерпеливо спросил Кдан.

Госпожа ласково улыбнулась ему.

— Это символ. Паломники должны были увидеть в зеркалах самих себя и поразмыслить над тем, чего не хватает в их сердцах.

Я точно знаю, чего мне недостает в данный момент…

— Еще вопрос?

Кдану хотелось услышать главное, и он, не в силах более затягивать мучительную пытку, нетерпеливо поинтересовался:

— Кто из нас победил?

— Ваша команда проявила редкое качество, почти забытое, и оттого драгоценное. Сострадание. Вы могли оставить соперника в храме, а сами вернулись бы ко мне. Это сделало бы вас проигравшими, ибо амриту получает лишь тот, у кого по-настоящему доброе сердце и светлые помыслы. Своим поступком вы доказали, что к какой бы цели вы ни стремились, всегда надо думать о близких. Я назову вас достойнейшими!

Счастливые паломники радостно переглянулись. Невозможно было описать их душевный подъем в эту торжественную минуту. Справились! Победили. Кдан с огромной признательностью посмотрел Софире в глаза: ведь именно благодаря ей удалось победить!

Музыканты заиграли, и веселая музыка поднялась до самих небес. Впрочем, они сами находились на небесах. С балконов дворца ликующие зрители кидали своим кумирам лепестки роз и цветки лотоса; они таким образом поздравляли их. Но вот когда первые признаки волнения улеглись, царица вновь заговорила, и голос ее стал тихим и проникновенным:

— Несмотря на то что вы все являетесь достойнейшими, существует один нюанс, о котором я хотела бы с вами потолковать.

Кдан почувствовал, как у него засосало под ложечкой от нехороших предчувствий… Он обратился в слух и так напрягся, что, казалось, даже сердце его на время перестало биться.

— Каждый из победителей будет награжден особыми небесными дарами, однако я не имею права вручить амриту всем троим, но лишь одному. Вам нужно будет решить, кто из вас ее получит. На размышление я даю время.

Подобная новость возымела эффект страшного камнепада: трое паломников, которые еще секунду назад светились от счастья и гордости, замерли в немом ужасе. Выбрать одного, но как это возможно? Каждый из них отчаянно нуждался в напитке. Впрочем, основной выбор все же стоял между Софирой и Кданом.

— Вам не обязательно отвечать сейчас. Я разрешаю подумать и посоветоваться друг с другом. Полагаю, вы очень устали и хотите передохнуть. Апсары уже приготовили ваши комнаты и помогут принять расслабляющую ванну с эссенциями. После отдыха вы огласите свое окончательное решение. Не сомневаюсь, что таким благочестивым людям не затруднит сделать выбор. Затем я проведу одного из вас в янтарную комнату, где он сможет набрать себе из кубка амриту.

С этими обескураживающими словами царица грациозно провела рукой в воздухе, и тут же в Дэвалоке сделалось темнее, словно она затушила в облаках небесную лампаду. Над головой засияли звезды, причем выглядели они куда ярче, нежели на земле. Луна огромным шаром лениво перекатывалась на небосклоне, точно укладываясь в постель поудобнее. Розовый дворец облачился в лунное сияние, как в царскую мантию, а звезды драгоценными камнями отражались на его поверхности.

— Но почему, почему только один из нас сможет ее получить? — отчаянно воскликнул Кдан, ибо мир рассыпался на его глазах.

—Таковы правила, и даже я не в силах их нарушать.

Правила. Как же он ненавидел это слово.

Паломники рассеянно переглядывались между собой, мысли их в настоящий момент были спутаны и разрознены. Пока они шли в свои комнаты Ваен неловко пробормотал:

— Мы проголосуем за победителя… Так будет честно.

— Так не будет честно! — возразила ему Софира. — Нас двое, а он один.

При этих ее справедливых словах плечи Кдана беззащитно вздрогнули, лицо напряглось, точеные скулы заострились. Софире показалось, что в лунном свете оно выглядит так, словно искусный мастер вырезал его из слоновой кости — таким бледным и неподвижным оно казалось. Софира почувствовала, как в сердце ее кольнула искренняя жалость. Прекрасный дворец разом померк в ее глазах, как и все небесное, ибо любимый человек страдал. Софира отчетливо это осознавала, хоть Кдан не сказал ни слова. Ни единой жалобы не сорвалось с тонких изящных губ, хоть темные глаза его кровоточили от невысказанного страдания.

Софира легонько коснулась его руки: он вздрогнул, словно испугавшись.

— Послушай… Мы еще все обсудим… — начала она, желая его успокоить, но он неожиданно грубо отозвался:

— Не трогай меня!

И они опять погрузились в тягостное молчание. Апсары весело щебетали и порхали возле них, точно красивые бабочки, но паломники не обращали на них внимания. Затем их развели по спальням, чтобы они хорошенько отдохнули после испытания. Перед тем, как разделиться Ваен тронул Кдана за плечо:

— После отдыха поговорим, — примирительно заявил он, желая отсрочить неприятную беседу. Вайшья неопределенно качнул головой и уныло побрел за апсарой, точно жертва, которая знает, что ее ведут на алтарь.

Софира и Ваен озабоченно переглянулись.

— Он сломается, если не получит амриту, — с дрожью в голосе произнесла Софира.

— Он — мужчина, — грубовато возразил брат. — И, надеюсь, примет наше решение с соответствующим мужеством. Ты же понимаешь, поан срэй, что именно ты должна получить напиток?

Софира с сомнением покачала головой.

— Я буду несчастлив, если ты решишь иначе! — с неожиданным рыданием в голосе произнес брат. — Я люблю тебя!

— Я тоже люблю тебя, бонг прох, — ласково ответила Софира и нежно коснулась пальцами его лица.

Затем начались приготовления ко сну: им помогли раздеться и привести себя в порядок. Ванна немного освежила Софиру, однако она все никак не могла собрать разрозненные мысли воедино. В голове царил хаос, а идеи так быстро сменяли друг друга, что, казалось, это дэвы нарочно взбалтывают их при помощи горы Меру. Она находилась в том состоянии духа, когда почти невозможно уснуть. Отважная девушка много думала о себе и о брате. О Кдане. Совместное путешествие принесло в ее жизнь оглушающую любовь: но как быть, если объект ее симпатий будет несчастлив? Софира была почти наверняка убеждена, что Кдан не вынесет поражения. И дело было не в мужестве или каких-то других внутренних качествах. Просто вайшья весь состоял из цели: убрать ее, и человек рассыпется в труху. Медленно Софира приподнялась с постели и опустила ноги: их тут же обожгло прохладой от мрамора. В груди горело, ибо она знала: несмотря на пребывание в небесном мире, она по-прежнему тяжело больна. И болезнь пожирает ее изнутри, подобно прожорливым личинкам. Если ей не достанется амрита, то она скоро умрет и, вероятно, навсегда останется в мире Молочного океана. Он, конечно, прекрасен, но вместе с тем обладал одним существенным изъяном: тут не будет Кдана.

А если взглянуть на ситуацию иначе? Она забирает амриту и исцеляется. У нее появляется возможность находиться с любимым человеком на земле. Только вот в этом случае останется ли сам Кдан, или вместо него появится что-то другое? Софира тяжело вздохнула: она решилась.

Поднявшись с кровати, девушка направилась в комнату, куда апсары завели Кдана. Она намеревалась обрадовать друга, сказать, что добровольно отказывается от посягательств на амриту. Да, конечно, в этом случае очень жаль брата... Но Софира надеялась, что тот сможет ее понять и простить.

В комнате вайшью царил таинственный полумрак, луна робко заглядывала в круглые окошки и отражалась на золотых стенах. Шелестящий ветер сочинял нежную колыбель для усталых паломников. Софира с грустью улыбнулась, представив, как Кдан отреагирует на ее слова, и как он обрадуется. В сущности, ничто на свете так не окрыляет, как жертва во имя любимого человека. Продолжая мечтательно улыбаться, она взглянула на роскошную кровать, где должен был мучиться бессонницей бедный Кдан. Но его там не оказалось!

Глава 28 Железо порождает ржавчину, а ржавчина съедает металл

Понимал ли Кдан свое душевное состояние? Мог ли дать себе точный и последовательный отчет в смене мыслей, которые сейчас спускались до самых глубоких и темных уголков его сущности? Ничего нельзя было с однозначностью утверждать, однако, когда царица произнесла приговор, он словно окаменел и полностью погрузился во тьму. Все оказалось напрасным: его ложь на каждом шагу, жалкие попытки помочь матери, надежды и мечтания, связанные с чудесным исцелением самого близкого для него человека. Он понял наверняка, что Софира и Ваен ни за что не поделятся с ним амритой, ведь напиток нужен был Софире в первую очередь. Они проголосуют за себя, а он останется в меньшинстве. Один, как и всегда.

Беспокойно ворочаясь на прекрасной постели, где лежали благоухающие цветы, Кдан чувствовал себя невыносимо несчастным. Что теперь? Он вернется на землю, опозорит свою семью, его объявят Неприкасаемым… А мать вскоре погибнет от коварной болезни. Стоило ли ему вообще продолжать жить при таких тяжелых обстоятельствах? Как примириться с ними? Думая обо всем этом, он глухо застонал, до крови кусая себе губы. Периодически в его темной душе молнией мелькали вспышки ненависти. К кому? Да ко всем на свете. К прекрасной Софире, что встала на его пути так внезапно. К простодушному Ваену, что пришел в Дэвалоку вместе с ней. К великолепной царице, что бессовестно обманула их, взрастив в сердце ложные надежды. Эта ненависть быстро гасла, и снова воцарялся беспросветный мрак. Нельзя было разобраться в своих мыслях, однако неожиданно Кдана посетила блестящая, безумная идея. У него ведь есть кубок! А что, если ему самому пробраться в зал под покровом ночи и набрать себе амриту? Затем он призовет летающего коня и попросит отнести его к тому острову, где они начинали свой путь. Звучит безумно и слабо выполнимо, но ведь это был шанс, которым нельзя пренебрегать. Кдан плохо размышлял в этот момент: он не задумывался над тем, захочет ли вообще конь его куда-то нести. Не думал он также о последствиях данного поступка для своих друзей. А что если их накажут вместо него? Что если Софире уже не достанется напитка? Сможет ли он вообще самовольно набрать его? И потом как? Под покровом темноты, прячась, никому ничего не сказав, как жалкий и презренный вор…. Аргументов против имелось бессчетное множество, но Кдан не желал принимать их. Он схватился за свою сумасшедшую идею, как утопающий за бамбуковую палку; лишь она светила во тьме его мрачной души.

Решив таким образом, он поднялся с постели, взял кубок и, крадучись, вышел из комнаты. Дворец был погружен в нерушимую тишину: апсары, дэвы, музыканты, гости, все, решительно все пребывали в каких-то других мирах. Высокие коридоры поражали своей оглушающей пустотой. Где прекрасная царица? Но Кдану, в сущности, было наплевать на ее местонахождение. Пригибаясь к полу своим худощавым телом, он бесшумно перемещался по залам, точно сам на время обратился в небесного духа. Янтарная комната? Он хорошо знал, где она находится. Пока они искали Доброго брата, то обошли весь дворец вдоль и поперек. Он бы смог отыскать дорогу с закрытыми глазами. Залы нанизывались друг на друга точно бусины на ожерелье царицы, но и их бессметному количеству когда-то должен наступить конец.

Кдан замедлился возле янтарной комнаты робея. Получится ли осуществить задуманное? Удастся ли выкрасть амриту из-под носа небесной госпожи? Он нарушал все возможные правила, когда-либо изобретенные в мире: причем не только земные, но и небесные. Ну и пусть. Главное — его цель. Наконец, Кдан решился и толкнул дверь. Она медленно отворилась, предоставив его взору великолепие янтарного зала. Не закрыта! Небесные жители слишком уж беспечны и наивны.

Основу интерьера составляли огромные янтарные панно, на которых в деталях изображались сцены пахтанья Молочного океана. История, которая стала реальностью. На одном дэвы и асуры взбивают океан, на другом появляются чудесные дары. Верхний ярус комнаты был украшен мозаикой и золоченым декором из дерева, повсюду стояли свечи в золотых канделябрах, а с потолка свисали серебряные нити, украшенные стеклянными шариками. Ветер шевелил их, создавая приятную мелодию. В центре комнаты возвышался раскидистый баньян из хрусталя, под которым была сооружена мраморная чаша. В ней плескалась заветная амрита, имевшая цвет звездного неба!

С неприкрытым восхищением и даже робостью приближался Кдан к столь желанной цели. Какая же красивая вода! Как чудесно играет свет на ее поверхности, она отражает всю Вселенную с небесными светилами. Сладкий тягучий нектар, посыпанный крошкой из звезд. Когда вайшья подошел к источнику, то ощутил тонкий сладкий аромат, что могут издавать цветы после дождя. Он вдохнул его полной грудью, и душа его озарилась радостью и нетерпением. Сейчас он возьмет совсем чуть-чуть для себя. Тут так много напитка, неужели добрая царица будет сильно на него злиться? Кдан представлял, как преподнесет маме этой прекрасной звездной воды. Как счастливо она засмеется, обнимет его, похвалит. Перестанет страдать от постоянных кровотечений. Разве эта благородная цель не оправдывает его маленький обман? Кдан рассудил, что оправдывает.

И вот он коснулся воды рукой — на ощупь точно небесная перина: теплая, мягкая, обволакивающая. Кдан не удержался и зачерпнул амриту в кубок: теперь в нем плескалось само небо.

Юноша любовался красотой, рассматривал, как играют на поверхности яркие звезды. Затем, глубоко вздохнув, плотно закрыл кубок, чтобы ненароком не растерять ценный напиток, а затем обвернул сосуд в кусок ткани на тот случай, если ему по дороге кто-нибудь встретится. Это было самое простое, но что теперь? Амрита в кубке, никто при этом не пострадал, но как выбраться из Дэвалоки?

Кдан решил бежать в золотой сад, чтобы там попробовать призвать летающего коня. Пока он несся точно на крыльях по бесконечным коридорам, ему ни разу не вспомнились его друзья. Он ничего не сказал им и, по сути, предал, но это совсем его не волновало. Успеть бы… Глаза ему застилал туман, он смутно видел происходящее вокруг и бежал так быстро, что вскоре начал задыхаться. Между тем дворец менялся на его глазах.

Забежав в сад, юноша резко остановился, пытаясь отдышаться. Ему казалось, что в голове его стучит гигантский молот, сердце бешено рвется из груди, кубок вдруг стал непомерной тяжестью. Только сейчас Кдан принялся оглядываться и с удивлением обнаружил, что сад вовсе не похож на самого себя. Где же прекрасные золотые баньяны, банановые пальмы и плоды из драгоценных камней? Где хрустальные водоемы, чистые водопады, посеребренная трава? Порой природа с помощью своих нехитрых приемов вмешивается в нашу жизнь, помогая натолкнуть на глубокие размышления. И насколько ранее сад Индры был очаровательно-прекрасен, ровно до такой же степени он стал теперь отвратительно-ужасен. В зловонных прудах плескалось что-то красное, деревья покрылись бурой ржавчиной, на кривых обрубках веток висели гнилые плоды, облепленные белыми личинками, от водопада разило гнилостными испражнениями, животные превратились в обглоданные скелеты, над которыми роем кружили жирные мухи, повсюду квакали ядовитые жабы, вместо сладких бананов на пальмах покачивались клыкастые черепа. Поднялся нешуточный ветер: он раскачивал жуткие плоды, которые, ударяясь друг от друга, создавали странный, гнетущий ритм, заставлявший сердце колотиться сильнее. Трава превратилась в окровавленные человеческие волосы, а земля под ними стала морщинистой желтой кожей. Молнии безжалостно прошивали небо, покрывшееся беспросветным гнилым налетом. Луна словно заплесневела, а звезды казались мерцающими глазами демонов. Что это такое? Иллюзия? Кдан с замершим от ужаса дыханием смотрел вокруг себя, в сердце своем переживая трагедию: прекрасный оазис жизни прямо на его глазах превратился в обитель смерти. Контраст создавался оглушительный, хотелось рыдать навзрыд, оплакивая разрушенный мир. А затем Кдан увидел человека, стоявшего под сенью кровавого баньяна. Задул хладный ветер, совершенно чуждый местному климату, заставляя гнилые ветви баньяна трястись над головой царицы, ибо то была именно она. Ее светлый образ казался здесь чужеродным: уродство природы еще более подчеркивало нравственную красоту ее безмятежного лица.

Сейчас она поможет мне!

Но тут же Кдан вспомнил о своей низости. Нечистая совесть столкнулась с чем-то более высоким в нравственном смысле — и он впервые за долгое время особенно остро ощутил стыд.

Царица медленно подходила к нему, и чем ближе Кдан мог ее видеть, тем отчетливее замечал происходившие в ее облике изменения. Так, неземная красота сменилась уродливостью. Если ранее она едва парила над землей, то теперь еле двигала огромной тушей, которая уже не вмещалась в царственные одежды. Из-под рваного платья за ней волочились длинные щупальца, покрытые слизью. На них налеплялась земля, гнилые листья, мошки и прочий мусор, отчего они многократно увеличивались в размерах. Смуглые руки ее приобрели болезненно-серый оттенок, вены стали походить на черные трещины в камне, жидкие волосы слиплись в одну сплошную вонючую массу, а лицо… Прекрасное лицо небесной хозяйки распухло, у нее появились тройные подбородки с бородавками, нос стал похож на клюку монаха-аскета, глаза представлялись двумя бездонными дырами. Когда она криво улыбнулась, обнажая гнилые зубы с застрявшими кусочками еды, Кдан затрепетал. Что за жуткий фантом: игры воображения?

— К-кто ты? — слабым голосом пролепетал он, не в силах сдвинуться с места.

— А ты? — вопросом на вопрос промурлыкало чудовище. — Расскажи, Кдан, что у тебя в руках?

И только сейчас юноша почувствовал, как ладони его горят от боли. Переведя испуганный взгляд на свои руки, он увидел, что ткань, в которую был обернут кубок, задымилась, а из-под нее полилось нечто ядовито-зеленое. Сердце отчаянно затрепыхалось: самый жуткий кошмар реализовывался на его глазах.

— Нет, нет! — простонал он, но не разжал рук. Ладони покрывались налившимися волдырями, от боли ему хотелось кричать, но амрита слишком ему дорога, чтобы он расстался с ней.

— Открой, — прошелестело ужасное существо, коварно улыбаясь. Кдан, сам не зная почему, подчинился ей и приоткрыл крышку. К своему огромному ужасу он увидел, что звездная амрита превратилась в нечто тягучее, зеленовато-вязкое. От сомнительной жидкости шел едкий дым, который забивался в ноздри.

Халахала. Яд. Побочный продукт пахтанья Молочного океана.

И вот тогда Кдан разжал руки, а кубок с ужасающим всплеском обрушился вниз, пропитывая морщинистую кожу земли своим гнилым раствором.

— Печально, да? — промурлыкало чудище. Кажется, женщина-осьминог издевалась над ним. Кдан обратил на нее свое искаженное страданием лицо, ему нужны были ответы.

— П-почему тут так все изменилось? — горестно прошептал он.

— Ничего не менялось, — спокойно возразило чудище. — Этот мир — всего лишь отражение твоего гнилого сердца. Ты получил то, к чему стремился.

Она говорила медленно, тягуче и вязко, словно и во рту ее вместо слюны выделялся яд.

— Я вовсе не к этому стремился! — в ужасе возразил Кдан.

Страшная женщина с интересом взглянула на юношу, словно удивляясь его несообразительности.

— Разве?

— Я всего лишь хотел помочь матери!

Она желчно рассмеялась, потрясая всеми подбородками. На ее глазах даже выступили слезы, и она утерла их одним из своих щупалец.

— Эта цель весьма благочестива сама по себе. Однако даже самые светлые устремления наших сердец могут оскверниться способами их достижения. Ты был порабощен своей целью — теперь же станешь моим рабом. Я — хозяйка амриты, стану теперь владычицей твоего тела.

Кдан не захотел дослушивать; он развернулся и кинулся прочь от страшного видения, искренне надеясь, что оно исчезнет, растворится, как иллюзия. Куда бежать, где искать спасения? Кдан устремился во дворец, ибо там находились его друзья. В трудную для себя минуту он вспомнил про их существование. Но не добежав до дворца, он замер и горестно воззрился на то, что раньше выглядело таким совершенным и прекрасным.

Розовый венец Кришны превратился в огромный череп, черные глазницы, сквозь которые хищно свистал ветер, служили ему окнами, вместо помпезных дверей и колонн гостей встречала зияющая клыкастая пасть, с которой свисала тягучая слюна. Кдан отвернулся от дворца: смотреть на него было еще тяжелее, чем на сад за его спиной, ибо он впервые за время путешествия задумался о судьбе товарищей.

— Где мои друзья? — хриплым голосом произнес он, набравшись мужества и обернувшись в сторону страшной женщины.

— Ты слишком поздно озаботился их судьбой, — мерзко хихикнуло чудовище. — Я буду открывать тебе истину. Понемногу, не все сразу. Каждый новый человеческий день принесет откровение. Но сперва я должна объяснить тебе правила. Ты ведь их не любишь, не так ли?

С этими словами она раскрыла свою зеленоватую ладонь и показала Кдану три блестящих золотых гвоздя. Они странно и чуждо смотрелись в обрамлении столь жутких рук, но вот гвозди оторвались от ладоней и начали подниматься в воздух. Золотые стержни кружили над удивленным Кданом, гипнотизируя его взгляд, а затем, подлетев к нему со спины, по очереди вонзились ему вдоль позвоночника. Один. И Кдан рухнул на колени, ослепленный нечеловеческой болью. Второй, чуть ниже. Тело его конвульсивно содрогнулось. Третий, ближе к пояснице. И тогда он отчетливо понял, что погиб.

Женщина-осьминог безразлично наблюдала за его мучениями, которые, впрочем, быстро прекратились. Боль ушла, но Кдан чувствовал теперь нечто чужеродное в своей спине, от чего ему хотелось поскорее избавиться.

— Я не люблю ошейники и кандалы, — с плотоядной улыбкой заявила она ему. — Это средство куда более эффективное и символичное. Ты не будешь их чувствовать, однако, когда ослушаешься приказа, то испытаешь боль, несравнимую с тем, что ты когда-либо ощущал и переживал. Мое слово для тебя закон, и вот первое правило.

— Я не собираюсь... Тебя слушаться, — прорычал Кдан, испытав приступ сильнейшей ненависти к врагу.

— Ко мне можно обращаться только тогда, когда я сама тебе разрешу, и это мое второе правило. Я теперь твоя госпожа.

Свои жестокие слова она подкрепила действием, и тело Кдана прошила боль такой силы, что он упал в ноги своей мучительницы, из носа потекла кровь. Ему почудилось, будто ему в спину вонзают острые мечи. Секунда, показавшаяся ему вечностью, прошла — и боль отхлынула, подобно водам океана. От облегчения он зарыдал, сотрясаясь всем телом.

— Приблизительно это ты будешь чувствовать, если нарушишь правило. Запомни, мой мальчик, у тебя есть две возможности оступиться. После первого нарушения в качестве наказания ты будешь испытывать боль сравнительно короткое время. После второго — воздействие будет дольше. Гораздо дольше. И, наконец, если ослушаешься в третий раз — то будешь мучиться вечно. Знаешь, что такое вечно страдать?

Кдан расширенными от ужаса глазами следил за мучительницей, до его сознания едва ли доходил смысл ее слов. Он лишь понял, что должен молчать, чтобы лишний раз не гневить ее. Но госпоже подобное поведение не понравилось.

— Я задала тебе вопрос, — угрожающе тихо произнесла она, и Кдан с ужасом почувствовал, как верхний гвоздь начинает предупреждающе накаляться.

— Я.… не знаю... — пролепетал он слабым голосом.

— Есть одна притча... О том, на чем стоит наш мир. А стоит он на гигантской черепахе. Эта черепаха стоит на другой поменьше. И так до бесконечности. Бесконечное число черепах. Вечная боль.

Кдан почувствовал, как от страха и отвращения его начинает мутить. Он лежал перед своей поработительницей в какой-то гнилой луже, и внутренности его вывернуло наизнанку. Госпожа с презрением наблюдала за его конвульсивными движениями.

— Ты не до конца понимаешь, почему оказался в подобной ситуации. Но я буду объяснять тебе. Скоро ты получишь первое откровение. А сейчас можешь задать мне любой вопрос.

Кдан замялся, не решаясь говорить. Она зловеще приподняла свои брови, похожие на жирных червяков.

— Ты.... Зло или добро?

Госпожа удивленно раскрыла глаза и вдруг весело засмеялась: звуки с бульканьем выходили из ее глотки, а жирное туловище колыхалось из стороны в сторону. Затем, успокоившись, она посмотрела в глаза Кдану и промурлыкала:

— Я то, к чему стремилось твое сердце.

Глава 29 Свинья погибает из-за мяса, человек — из-за поступков

Жизнь Кдана изменилась до неузнаваемости. У него появились новые привычки, страхи и обязанности. Его дни измерялись заданиями, которые бесконечно сменяли друг друга. Одни были просто трудные, другие же представлялись омерзительными. Казалось, все обитатели дворца пребывают в вечном страдании: здесь в самых глубоких, темных подвалах безжалостно пытали людей, а затем сжигали на костре, предавая Агни. Кдану нужно было отмывать от крови орудия пыток, вычищать пепел и удобрять им землю, покрытую жуткими волосами, участвовать в приготовлении особо мерзких и кровавых блюд, украшать дворец гирляндами из человеческой плоти, мариновать ядовитых жаб, от которых на ладонях пузырились волдыри, массировать щупальца обитателям дворца и в целом быть на побегушках у каждого, но более всего — у страшной женщины-осьминога, которая его поработила. Кдан боялся ее до дрожи, до судорог в ногах; всякий раз, когда его чуткое ухо улавливало характерный звук волочения тяжелых щупалец по полу, он мучительно вздрагивал и начинал нервно облизывать губы. Делал он это без особого осознания со своей стороны: он не мог видеть, что постепенно превращается в забитого, нервного и трусливого субъекта, в котором столь же мало человеческого, сколь во всех этих безобразных обитателях дворца. С ужасом ожидал он новое задание, ибо всякий раз боялся, что не сумеет с ним справиться, либо сделает не так, как требовалось. Госпожа с маниакальной настойчивостью проверяла выполнение задачи: если ей казалось, что допущена халатная небрежность, то она жестоко наказывала его — не при помощи гвоздей, нет. В ее арсенале пыток имелась куча средств, чтобы довести до отчаяния любого, даже самого смелого и непокорного. Ее голос всегда отличался спокойствием и размеренностью, она никогда не кричала. Но от ее тихих слов дрожала земля. В одни моменты Кдану хотелось броситься ей в ноги и молить о прощении за то, что он попытался украсть амриту. В иные — его одолевал страх такой силы, что он не мог решиться и на это. В ее присутствии все происходило, как в тумане, мысли путались, и он лишался здравой рассудительности от нечеловеческого животного страха. Зато в процессе выполнения заданий у него имелось время поразмыслить. Все чаще Кдан ловил себя на мысли о том, что постоянно возвращается в мечтах к друзьям, ближе которых ему была лишь мать. Совершенное лицо Софиры… Подумать только, раньше он задумывался единственно о его внешней прелести. Теперь же начинал припоминать, что оно было озарено высокой духовной силой — такой, о которой он не имел понятия. Ваен… Бесхитростный кшатрий по доброте душевной часто указывал ему на недостатки, но Кдан никогда его не слушал, в самолюбивой мнительности своей думая, что тот глумится над ним. Намеренно оградив себя стеной от других людей, он сломя голову бежал к цели, не брезгуя нечестными способами. Он был готов пойти на любые ухищрения, даже на убийство. Думая о том, какая пропасть на самом деле отделяет его от друзей, Кдан терзался еще сильнее. А что, если своим поступком он навлек на них беду? Что, если они тоже мучаются в подвалах ужасного дворца из черепов? Вдруг он каждый день оттирает кровь с ножей, которые пронзают их беззащитную плоть? Кдану хотелось умереть. Однако в этом странном мире даже такое естественное и неизбежное казалось невозможным. Вдобавок он сильно уставал. Ему почти не давали отдыха, гоняли по всем уголкам дворца, нагружали самой тяжелой работой, смеялись и всячески издевались над ним. Он ходил бесшумно, испуганно прислушиваясь к каждому шороху или стонам, которые раздавались здесь куда чаще трелей сладкоголосых птиц. Когда он видел перед собой обитателя дворца, то предпочитал прятаться в тени, ибо знал, что любая встреча грозит ему сложным испытанием. Лицо его побледнело и осунулось, руки постоянно были черными от копоти и в волдырях, и в целом он выглядел настолько жалко, что не узнавал своего отражения в зеркалах.

Послышался характерный звук перекатывания по земле круглых бревен и тяжелое дыхание с присвистом, ибо госпожа страдала одышкой. Кдан спиной прижался к заплесневелой стене дворца, чувствуя, как сердце в его груди трепыхается, подобно птице в неволе. Сейчас она позовет его, но пока он предпочитал скрывать свое присутствие. Оттянуть столь страшный момент начала мучений.

— Я знаю, что ты здесь. — Вязкий, тягучий голос из самого подземелья Ямы. Да и было ли у Ямы столь страшно, сколь в этом дворце? Кдан не знал. Бедняга сглотнул слюну и вышел на свет. Ядовито-зеленая луна освещала зловещую фигуру госпожи, подсвечивала таинственным ореолом ее длинные черные щупальца с присосками. Только взглянув на нее, Кдан ощутил, как по позвоночнику поползли предательские мурашки.

— Ты уже давно работаешь без перерыва, — мягко сказала она ему. Щупальце интимно приобняло его за плечи и легонько приласкало щеку. — Предлагаю тебе совместную трапезу.

Его тошнило от одной мысли об этом сомнительном времяпрепровождении, но он не высказал недовольства, а лишь слабо качнул головой. Госпожа удовлетворенно улыбнулась. Она ползла первая, он — за ней, чувствуя, будто его ведут на мучительную казнь. Время тянулось целую вечность, покуда они таким манером не добрались до трапезной.

Когда-то здесь за роскошным столом сидели счастливые паломники в ожидании амриты, пировали прекрасные дэвы, под падающим хлопком извивались в танце апсары. Теперь на длинном столе возвышалось облупленное блюдо из гнилых жаб, вместо стульев — колья, вместо веселых песен звучали заупокойные. Впрочем, сейчас тут никого не было. Госпожа захотела уединиться со своим преданным слугой.

Взмахнув рукой, она преобразила обеденный стол, заполнив его разными деликатесами. Раздался запах нормальной, хорошей еды, о которой Кдан и мечтать уже не смел. Значит, он неплохо справляется? И госпожа решила его вознаградить за труды? С неким подобием благодарности посмотрел он в ненавистное лицо с тремя подбородками.

— Присаживайся, — медовым голосом приказала она ему. Наконец-то появились нормальные удобные стулья, и Кдан с облегчением устроился в одном из них. Ноги его немного дрожали.

— Устал?

Что это, забота или очередное испытание? Кдан не знал, он лишь нахмурил брови, пытаясь предугадать ее дальнейшие действия. Всякий раз ему приходилось думать наперед. Щупальце, точно кнут резко хлестнуло его по щеке, опрокинув назад вместе со стулом. Кдан сильно ушибся спиной, но не издал ни звука, ибо боялся еще больше разгневать хозяйку. Нервным движением он облизнул губу, ибо госпожа до крови рассекла ему кожу. А затем надо было быстрее подниматься. Кдан вскочил как ужаленный и с испугом взглянул на хозяйку, но лицо той, как обычно, выглядело спокойным.

— Когда я задаю тебе вопросы, это значит, что мне хочется услышать ответ, — медленно, по слогам разъяснила она ему.

— Простите, — жалко пролепетал он. Хозяйка кивнула, принимая извинение. Затем она поставила перед собой ковшик с супом и открыла крышку. Пряные запахи затопили комнату. Кдан почувствовал, как во рту его собирается слюна. От ароматного пара защекотало в носу. Женщина-осьминог принялась медленно поглощать еду. Она подносила ложку к губам, нарочито замедляя ее. Затем размыкала губы, и вкусная жидкость исчезала в ее бездонной глотке. Но самое странное заключалось не в том, как она ела. А в том, что Кдана с каждой секундой все более охватывал голод. Он был поистине сумасшедшим. Сперва ему показалось, что он не ел день, затем два, потом этот промежуток увеличился. Ему чудилось, будто желудок уменьшается в размерах, стягивается, неприятно прилипает к позвоночнику. Кдан впервые в жизни узнал, каково это — страдать от мук голода. Несмотря на жестокие мучения, он не решался протянуть руку и взять со стола хоть что-нибудь, ибо на то не было соответствующего приказа. Затем все поменялась, ибо госпожа отставила в сторону суп и пододвинула кувшин с розовой водой и освежающим базиликом. Тотчас же Кдан ощутил, как губы его высыхают, склеиваются между собой, а жажда стала столь невыносимой, что он взмолился тихо:

— Позвольте мне… Выпить глоток воды.

Хозяйка удивленно приподняла брови, очевидно, не предполагая услышать от него подобную дерзость. Кдан испуганно сжался на своем стуле, ожидая нового удара, но боль не последовала. И тогда он вдруг отчетливо вспомнил кое-что. Поход по Аникорскому храму, когда он втайне от друзей поедал свои запасы, даже не подумав о том, чтобы с ними поделиться. Удивительное дело, но очень часто люди начинают задумываться о своем отвратительном поведении лишь в момент жесточайших испытаний. Так и Кдан смог сейчас в полной мере посмотреть на себя со стороны. Бледное лицо его порозовело от стыда, и он опустил глаза. Более он не решался просить еды, ибо понимал, что это урок.

Когда эта сомнительная односторонняя трапеза закончилась, госпожа нежно коснулась его лица — в том месте, где тяжелое щупальце жестоко распороло ему кожу.

— Насытился? — тягуче поинтересовалась она. Кдан вздрогнул и поднял на нее свои глаза.

— Сегодня ты узнал о себе кое-что очень важное. Надеюсь, ты это запомнишь, — ласково сказала она ему. — Уходи! Работай!

И Кдан на заплетающихся ногах кинулся прочь из комнаты, слыша за спиной противное бульканье смеха.

Сперва он ненавидел ее за то, что она его поработила. Теперь же она заставила его ненавидеть самого себя.

Юноша с головой погрузился в выполнение мелких задач. Работа, работа и так бесконечное количество часов. Ему хотелось упасть от усталости и забыться, но ничего не получалось. В этом странном мире он мог существовать без сна, еды и воды, но это отнюдь не означало то, что он ничего не желал. Ему по-прежнему хотелось всего, человеческая природа все еще была сильна в нем, но при этом он не терял сознание, не умирал. А просто продолжал делать то, что от него требовали. Очищая самые мрачные, склизкие и вонючие уголки дворца, ему казалось, что он таким образом вычищает свою черную душу, в которой уже не осталось ничего, кроме ненависти к самому себе.

Иногда во дворец приходили такие же, как и госпожа — чудовища с щупальцами. Эти жуткие существа чем-то напоминали нагов, только выглядели во сто крат омерзительнее. Их толстые неповоротливые туши медленно вползали по ступенькам, в жирных телах их перекатывалась и булькала слизь, кожа была зеленоватая, точно сгнившая.

Сегодня принимали около десяти женщин-осьминогов. Они расположились в главном парадном зале, где теперь вместо лампад стояли подсвечники из черепов, а полы застилали ковры из человеческих волос. По ним важно шествовали не прекрасные павлины, а облезлые стервятники, которые пожирали мозги, раскиданные специально для них по всему залу. Ужасающий смрад заставлял бежать подальше от этого сомнительного зала, однако Кдан должен был помогать принимать гостей. Подобно бесшумной тени он скользил по залу, искренне надеясь, что на него никто не обращает внимания. Он встречал гостей, подносил им в хрустальных бокалах кровь и легкие закуски в виде человеческих языков, помогал залезать в большую купальню, где бурлила зеленая слизь. Гости были оживлены: они щебетали о чем-то своем, а Кдан, хоть и пытался прислушиваться, не понимал ни слова. Юноша надеялся, что вскоре его позовут на другую работу, ибо обслуживать жутких чудовищ, от вида которых его бросало в дрожь, ему страшно не хотелось. Но его присутствие пока всех устраивало. Гости вкушали еду, предавались легкомысленным развлечениям, а затем принялись распариваться в местных купальнях. Их грузные тела медленно погружались в булькающую жижу, а щупальца плавали на поверхности. Одна гостья, похожая на кальмара, пристально следила за Кданом, вайшья ощущал ее ядовитый жгучий взгляд даже на расстоянии. Дурные предчувствия не обманули его, ибо она произнесла капризным голосом:

— Почему мальчик не принимает с нами ванну?

Подруги рядом забулькали от смеха. Кдан поежился. Ему страстно захотелось спрятаться, убежать, скрыться с их масленых глаз долой, но ему оставалось лишь стоять и ждать приговора своей госпожи.

— Зачем он тебе понадобился? — насмешливо отозвалась хозяйка.

— Больно уж хорош. Лицо краси-иивое и глазки такие грустные.

— Да? — госпожа с удивлением оглянулась на Кдана. — А мне казалось, он уродлив.

— Вот и хорошо, что он тебе не мил. Нас же он вполне устраивает. Подойди! — последнее слово относилось уже к Кдану. Юноша с надеждой покосился на хозяйку, но та загадочно помалкивала. Пришлось подчиниться. Осторожно ступая, он приблизился на два шага к купальне.

— Ты все еще далеко! — мерзко хихикнула женщина-кальмар. Кдан по пояс вошел в бассейн, чувствуя, как неприятная горячая жидкость обволакивает его тело. Паника охватила все его существо, ему страшно захотелось убежать, но он пугливо замер, таращась на своих мучительниц, как обезьяна на удава. Женщина покровительственно приобняла его щупальцем за плечи, и он содрогнулся от отвращения.

— Ну-ну, — нежно шепнула она ему. — Меня не надо бояться. Я умею быть ласковой. Почему у тебя этот отвратительный шрам? Он портит твое нежное лицо.

С этими словами она провела щупальцем по его губе и неожиданно резко приблизившись, страстно поцеловала в губы. Кдан ощутил, как его коснулось нечто отвратительно склизкое и холодное, точно губы его дотронулись до медузы. Во рту плотоядно зашевелился чужой язык, и ему померещилось будто это щупальце. Не помня себя, он отшатнулся, стараясь выбраться из мерзких объятий.

— Ему не нравится наш вид!

— Давайте будем такими, к каким он привык.

И произошло чудо: вместо уродливых полулюдей, на глазах у Кдана в бассейне материализовались дивные апсары. Они были даже красивее Кали из Асуралоки. Чудесные, обворожительные девушки, совершенно нагие, с бронзовыми телами, прикрытые лишь своими роскошными волосами. Юноша от удивления раскрыл глаза, а они весело рассмеялись его смущению.

— Интересно, у него уже есть опыт?

— Сейчас точно появится.

Светловолосая дева подплыла к замершему Кдану и страстно обвила его стан руками. Но ему не хотелось. Удивительное дело, во время плавания на плоту он легко соблазнился прелестями наги, а затем в Асуралоке готов был идти за Кали и выполнить любое ее желание. Но теперь ему не хотелось ничего. Порочные девушки, с животным интересом разглядывавшие его, казались ему такими же отвратительными, какими являлись похотливые женщины-осьминоги. В темном полумраке его мыслей ярким факелом маячил образ той, кого он уже не отваживался назвать «любимой», ибо не был ее достоин — Софиры. Разве может хоть одна из этих низменных тварей сравниться с душевной красотой его подруги? Самоотверженной, жертвенной, готовой на все, ради близких.

— Мальчик отворачивается от меня! — капризным тоном воскликнула прелестница. — Чем я ему не угодила?

— Пусть царица прикажет, тогда он не посмеет отказаться.

— Прикажи, пожалуйста, своему нерадивому рабу развлечь нас. Почему он отводит взор, точно ему не нравится наша красота?

Юноша с тоскливой мольбой покосился на хозяйку.

Пожалуйста, оставьте меня в покое…

Но госпожа сказала медленно и раздельно:

— Кдан, немедленно выполни желание наших гостей!

Девушки мерзко захихикали, ибо знали, что он теперь полностью в их власти.

В этот самый момент в темной душе Кдана родилось смутное противоречие: оно, подобно ростку, пробивалось сквозь страх, постоянные издевательства и ненависть к самому себе. Да, пусть он теперь не властен над своим телом, но развлекать этих мерзких тварей не намерен. Ему подумалось, что согласившись, он вновь предаст Софиру, а это пугало страшнее всяких мучений.

— Я не… хочу, — едва слышно пробормотал он.

Смех и разговоры сразу стихли. Все взгляды обратились на него.

Кдан вылез из бассейна, с отвращением отряхиваясь от липкой воды. Затем приблизился к госпоже и, набравшись мужества, сказал уже более твердым тоном:

— Я не буду этого делать.

И закрыл глаза, ибо понял, что его ждет нечто по-настоящему страшное. Ужасающий свист в воздухе, и голую грудь его обожгло щупальце. Брызнула кровь, но он сдавленно молчал, крепко сцепив зубы.

— Первое нарушение. Отправляйся в янтарную комнату, негодный раб. Тебя ждет наказание!

Кдан слабо кивнул, пытаясь оправиться от удара. Затем медленно побрел туда, куда его послала госпожа.

Глава 30 Сампот порван, не рви его дальше

Янтарная комната. Место, где все началось. И одновременно — где все закончилось. Именно здесь Кдан впервые увидел звездный напиток амриту, пожелал немедленно овладеть им, совершил кражу, но не это самое страшное. Он предал друзей ради цели, возложив их на алтарь собственного тщеславия и эгоизма. Сейчас Кдан отчетливо это понимал. Интересно, почему именно янтарная комната стала местом его наказания? Юноша не сомневался в символичности происходящего. Хозяйка ничего не делала просто так, во всем крылся смысл.

Таинственная комната почти не изменилась. Янтарь в некоторых местах потрескался и помутнел, но это не мешало ему оставаться чарующе прекрасным. И если все остальные залы дворца исказились до неузнаваемости, приобретая жуткие формы души Кдана, то желтые стены пугали не своей уродливостью, а, напротив, тем, что они оставались, как прежде. Кдан особенно остро ощутил, что где-то существует чудесный мир дэвов, куда ему уже никогда не удастся попасть. От осознания этой печальной мысли живот его скрутило спазмом, и Кдан скорчился, пытаясь его побороть. Затем он выпрямился и медленно приблизился к амрите — она плескалась рядом с ним, но при этом казалась бесконечно далекой и недостижимой. Звездное небо, которое ему не покорить. Неожиданно Кдан ощутил, как начинает предупреждающе гореть верхний гвоздь в спине: все тело его пронзила дрожь, которая обычно предшествует сильным потрясениям. Затем ему почудилось, словно кто-то втыкает ему в спину мечи, один за другим, уверенной рукой, с садисткой медлительностью. Ноги его безвольно подкосились, и юноша без сил рухнул возле живительного источника, а из горла его вырвался гортанный крик боли.

Он не знал, сколько времени прошло. Кдан вообще не был уверен, что в этом мире часы идут один за другим, как на земле. Но когда вдалеке стало различимо знакомое шуршание и тяжелое перекатывание, точно морские валы набегали друг на друга, он уже был готов на все что угодно, лишь бы мучения его прекратились.

Царица неторопливо вползла в комнату и уставилась на него осьминожьим, немигающим взглядом.

Кдан беспомощно распластался на мраморном полу, лоб горел, глаза лихорадочно блестели, а под головой виднелась лужица крови.

— Я слишком рано? Не дала тебе отдохнуть… — Ее реплики словно бамбуковым копьем укололи Кдана в мозг. Бедняга попытался взмолиться о пощаде, ответить что-то вразумительное, но из наждачного горла вырвался лишь слабый всхлип, такой же жалкий, как и он сам.

Госпожа недовольно покачала головой. Затем она окунула руку в источник с амритой, и небрежным движением побрызгала ему на лицо: Кдану сразу стало легче. Острое лезвие боли притупилось.

— Окун, — прошептал он; слезы благодарности и облегчения брызнули из его глаз. Хозяйка нахмурилась.

Опять ошибся…

Кдан сделал над собой неимоверное усилие: поднялся на ноги и почтительно склонил голову. Его шатало, как бамбуковый плот во время шторма.

— Вообще-то, я пришла с тобой поговорить, — промурлыкала госпожа медовым голосом. От этого предложения его замутило, но он не подал виду, а лишь покрепче сцепил зубы.

Госпожа оказалась в опасной близости: он чувствовал ее тяжелое липкое дыхание на своем лице.

— А как тебе Добрый брат, Кдан?

От неожиданности юноша вздрогнул. Он никак не мог предположить, чтобы госпожа захотела обсудить одного из паломников.

— Я... Не знаю.

— Ра-азве? — насмешливо протянула она. — Скажи мне правду, мой мальчик. Ложь ведь тоже наказуема.

Его мелко затрясло от страха. Более всего на свете ему не хотелось испытать нового наказания. Кдан призвал на помощь все оставшиеся силы, чтобы сосредоточиться. Он подумал про «лишнего» паломника. Вспомнил его лицемерное, пропитанное ложью лицо, черные ястребиные глаза, нос клюкой, это вызывающее отношение к Софире.

— Я ненавижу его! — запальчиво сказал он, подняв глаза. — Мерзавец пытался меня убить! Возможно, он и еще кого-то убил. Он обманывал нас все время. Считаю, что это недостойный, мерзкий и подлый человек.

Госпожа удивленно моргнула, куцые ресницы ее слипались от слизи на веках.

— Это очень странно.

Думая про соперника и таким образом распаляя себя, Кдан немного отвлекся и на секунду забыл про свою жалкую участь и пресмыкающийся страх перед хозяйкой. Поэтому он довольно дерзко спросил:

— Что именно странно?

— Ты обвиняешь его в том, что он чуть тебя не убил. Между тем ты, мой хороший, дважды убил своих друзей.

Дважды?!

Кдан непонимающе уставился на госпожу. Что она такое говорит?

— А ты думал, можно попасть в мир духов, будучи живым? Хочешь достоверно узнать, как вы тут оказались? Я покажу тебе.

С этими словами она приобняла его за плечи щупальцем и склонила над бассейном с амритой. Сначала на поверхности отражались лишь звезды, а потом Кдан увидел себя, Ваена и Софиру.

Они в Аникорском храме, стоят в главном святилище. Думают, как найти амриту. Затем решают совершить омовение. Кдан увидел в бассейне странное углубление и плывет туда. За ним Ваен, а потом Софира. В какой-то момент Кдан со всей силы бьет друга по лицу, и тот, неловко ударяясь о выступающий барельеф, теряет сознание. Своим тучным телом он блокирует проход. Кдану не хватает воздуха. Они тонут. Никакого туннеля нет. Это просто отверстие для обслуживания и очистки бассейна. Их мертвые тела всплывают на поверхность.

— Нет, нет! — шептал Кдан в ужасе. Его начало так сильно знобить, что зубы принялись громко стучать, повторяя нервные конвульсии его сердца. Он не желал на это смотреть и попытался было освободиться, но безжалостная госпожа сжала щупальцем его горло и снова насильно склонила над амритой.

— С-смотри дальше! — властно прошипела она ему на ухо.

Новая картина. Безымянный остров, затерянный в океане. Молоко кишит ядовитыми змеями. Кдан соблазняется прелестями наги и попадает в ловушку, подставляя таким образом друзей. На них надвигается злобный владыка Калия. Софира и Ваен плывут на бамбуковом плоту, силясь помочь Кдану, а он пытается выбраться из смертельного кольца наги. Одно движение хвоста, и плот расколот надвое. Ваен и Софира тонут, а Кдан задыхается в смертельных объятиях змеи.

Жуткий сон Кдана оказался правдой.

— Но почему? Почему они тогда все забыли, а только я запомнил?

— Потому, мой хороший. Они совершили доброе дело, им не обязательно было лишний раз знать о своей гибели. А для тебя все произошедшее могло послужить уроком. Ты должен был раскаяться в своем поведении, попросить прощение. А потом начать думать о друзьях также, как они о тебе. Но ты не задумался, оказавшись удивительно непроницательным.

Кдан горько рыдал, чувствуя, как в чашу с амритой гулко падают его слезы.

— Я не знал! Не понял!

— Не хотел понять. Говоришь, Добрый брат — убийца? — прошелестела госпожа, наконец, отпустив Кдана. Тот тяжелым мешком с рисом рухнул перед ней на колени, лицо его было залито слезами.

— Ты настолько одержим целью, что готов пойти на все, даже на убийство. Это твоя темная сущность.

— Я... не виноват! — жалко и как-то по-детски выкрикнул Кдан, пытаясь оправдаться. Но потом он увидел суровое лицо судьи, зависшее над ним, и понял, что отнекиваться бессмысленно, а главное — недостойно. Он должен признать свою вину до остатка, сказать о ней во всеуслышание, и только тогда придет раскаяние.

— Неужели я действительно... Убил их? — сквозь зубы простонал несчастный. Он вспоминал прекрасное лицо Софиры, простодушное — Ваена. Их добрые шутки, милые разговоры, эту поразительную готовность в любой момент вступиться друг за друга. Кдан отчетливо увидел, как Софира дарит ему драгоценный подарок — маленькую птичку колибри. Вспомнил, как они танцевали вместе в роскошном зале дворца Индры, а сверху на них падал белый воздушный хлопок. Счастливые моменты, которые не сотрет память. Но он тогда не знал, что на самом деле очень сильно любит друзей. Почему мы задумываемся о том, как нам дороги близкие люди только в момент, когда теряем их? Почему бы не озаботиться столь важным вопросом чуть пораньше? Кдан теперь ощущал себя не просто плохим. Если бы он признал свою темную сторону и постарался исправиться — у него еще мог быть шанс. Но он лицемерно прикрывал себя, считая достойнейшим из людей. По-настоящему мерзкий и подлый убийца. И то место, где он сейчас оказался, вполне отражает его сущность.

Женщина-осьминог с интересом наблюдала за его внутренними терзаниями. А когда воспаленный взгляд Кдана стал бессмысленным, она легонько толкнула его щупальцем в плечо.

— А теперь вернемся к моему вопросу. Так каким тебе кажется Добрый брат?

— Я.… хуже его, — с отчаянным рыданием вымолвил Кдан.

— Достойный вывод смиренного человека. Теперь я могу поведать тебе правду о нем. Добрый брат — это твой аватар. Темное воплощение твоей души. Я специально отправила его для того, чтобы ты посмотрел на себя со стороны, научился чему-то и сделал правильные выводы. Мне искренне не хотелось, чтобы ты оказался в месте, в котором находишься теперь. Во всех своих действиях Добрый брат копировал твое поведение: то есть был лживым, жадным, похотливым, лицемерным. В молельном зале он съел все свои запасы еды, не поделившись с остальными. Тебя, помнится, это очень рассердило, хотя ты сам некоторое время назад поступил так же. Добрый брат врал, чтобы не дать вам добраться до амриты, ибо сам страстно желал ее (как и ты). Он является точным слепком твоей души, и я надеялась, что ты догадаешься раньше. Но ты был слишком горд, считал себя лучше всех, не замечал своих недостатков. Я рассчитывала, что его рассказ о том, как он попал в мир духов, натолкнет тебя на мысль о том, что вы мертвы. Но ты и об этом не подумал. Ты оказался удивительно непроницательным, Кдан, ибо был ослеплен целью. Любая, даже самая светлая и благочестивая идея может оскверниться способами ее достижения. Теперь ты знаешь эту истину. В храме вы нашли Доброго брата на жертвенном алтаре. С одной стороны, я таким образом забрала его в мир духов, а с другой — посредством символа хотела показать тебе, что ты тоже должен принести себя в жертву ради своих друзей, как они это делают для тебя. Но ты этого не понял.

Госпожа прервалась, ибо глаза Кдана снова бессмысленно помутнели, он ушел в себя. Реальность оказывалась слишком жестокой, он не желал слушать. Ей пришлось еще раз побрызгать ему на лицо амритой, чтобы привести в чувство. С невыразимым страданием посмотрел юноша на свою мучительницу: что хуже, испытать невиданную физическую боль или узнать страшную правду о самом себе? А если придется испытать и то, и другое?

— Теперь слушай мой приказ. Ты дождешься в этой комнате Доброго брата. Однажды ты окончательно решил принять сторону зла — что ж, это твой выбор. А теперь повелеваю, примирись со своей темной стороной! Признай ее, оправдай. Скажи — «я был убийцей, но прощаю себя за это. Я не желаю меняться». Хочу, чтобы ты обнял брата и сказал, что любишь его, как самого себя.

С этими словами она оставила всхлипывающего Кдана сидеть на коленях возле источника с амритой. Когда она ушла, и злобный шелест ее щупалец перестал быть различимым, Кдан с силой ударил кулаком по стене, сбивая костяшки в кровь. Вайшья вложил в этот удар всю свою боль и отчаяние. Он убил друзей. Их больше нет, они мертвы. И его уже давно нет. Остался лишь пепел его черствой души. Все подсказки, намеки прошли мимо него, ибо он не замечал ничего вокруг.

Вдруг за спиной послышался загадочный шелест шагов. Обычных, человеческих шагов, а не щупалец. Кдан ощутил, как дыхание его остановилось. Резко встав на ноги и обернувшись, он увидел того, кого мечтал забыть. Аватар. Его темная сторона.

Добрый брат выглядел все так же, но только теперь Кдан начал подмечать, что выражения лиц у них очень похожи. Они как родные братья: тот же надменный самолюбивый взгляд, та же злобная ухмылка. Холодные темные глаза, в которых читается убийца. Что приказала ему госпожа — примириться с ним? Если он это не сделает, то опять будет страдать, причем гораздо более продолжительное время. Мысль о наказании буквально повергала его в панику. А ведь он даже умереть не может, ибо уже и так мертв! Ослушаться нельзя. Приказ. Правила.

— Вот мы и снова встретились, — елейным голосом проговорил Добрый брат. — Скучал без моего общества?

Кдан подавленно молчал. Да и странно было вести беседы с самим собой. Все-таки он еще не окончательно сошел с ума. Но поддержать разговор надо было, того желала госпожа, поэтому вайшья спросил:

— Зачем ты пытался меня убить?

Тот злобно оскалился:

— Все просто. Мое благополучие для меня первостепенно. Я всегда думаю лишь о себе. Мне хотелось заполучить Софиру, а ты встал на моем пути.

При упоминании имени любимой девушки, Кдан болезненно поморщился.

— Прости меня. Просто я такой, какой есть. Давай примиримся с тобой, и станем, наконец, одним целым. Я войду в тебя, заполню твое сердце, и мы будем едины, — с этими словами Добрый брат раскрыл руки для объятий и с ласковой улыбкой пошел на него.

Кдан с ужасом смотрел на аватара. Не человек, но часть его души. Глаза Доброго брата были закрыты темным налетом, словно он ослеп. Зрачки не читались, да и вообще от всего его облика исходил такой гибельный мрак, что на какую-то секунду Кдан впал в оцепенение. Еще немного — и тот обнимет его своими черными когтистыми лапами! Тат твам аси. Ни то, и ни это. Серое ничто.

— Я не такой! Не хочу быть таким! Уйди прочь от меня! — воскликнул он так громко, что эхо по всему дворцу разнесло его отчаянный крик. Как только Кдан это сделал, всепоглощающая боль заполнила его тело. Ведь он во второй раз нарушил приказ.

Глава 31 Не живи как лягушка и не умирай как змея

Ему удавалось терять сознание. Однако то были кратковременные передышки. Вероятно даже он умирал и снова перерождался. Бесконечное число раз. Почему все думают, что перерождение души — хорошо? Ведь в сущности, это означает порочный круг, бесконечная череда бессмысленных жизней, которая лишь отдаляет человека от Того, кто создал мир. Нужна мокша, освобождение. Так и Кдан, выныривая из бессознательного, кричал так громко и отчаянно, что надорвал себе связки. На этот раз он уже не ждал скорого избавления. Боль была такая оглушительная, что он не заметил, как госпожа вновь посетила янтарную комнату. За волосы она оттащила бившегося в судорогах Кдана к чаше с амритой и окунула его голову в исцеляющий напиток. В мыслях сразу посветлело, он смог унять дрожь.

— Прошу, — униженно заскулил Кдан и бросился перед ней на колени. — Просто убей меня! Хочу полное забвение!

— Ты и так мертв, куда же мертвее? — госпожа в наигранном удивлении приподняла брови-червяки.

— Это… выше моих сил.

— Я не даю испытаний, которые были бы тебе не по силам. Тем более, ты сам виноват. Зачем дважды ослушался моих приказов?

— Потому что я не захотел принять Доброго брата. Я не желаю быть с ним одним целым.

— А хочешь, я отпущу тебя, мой хороший? — Госпожа коварно улыбалась; звездное небо из чаши загадочно отражалось на ее зеленоватом лице.

Что это такое? Еще одна попытка унизить его? Полностью растоптать? Но от него и так уже ничего не осталось.

— Я не верю тебе… — пробормотал он тихо.

— Ты никому не веришь. Софира столько раз спасала твою жизнь, рискуя собственной, а ты засомневался в том, что она отдаст тебе амриту… Ты подумал, она присвоит ее себе. Между тем знаешь, что она сделала в ту ночь, когда ты бессовестно украл напиток из-под моего носа? Она шла сказать тебе, что уступает. Хотела предложить свою жизнь в обмен на выздоровление твоей матери. Она искренне любит тебя, хоть ты об этом и не догадываешься. Для тебя важнее всего поверхностное. Внешние признаки. Взгляды, слова, стоны, вздохи. Согласилась — отказала. Но Кдан, не все так просто в нашей жизни. Нужно смотреть вглубь сердца.

— Пожалуйста, — в отчаянии простонал он. — Не говори про нее.

— Предпочитаешь находиться в дремучем неведении? Но так и всю жизнь можно прохлопать, ничего не поняв. Что истинно и ценно. Что драгоценность, а что — гниль.

— Мне уже все равно. Я навеки в твоей власти. Поздно что-либо осознавать, тем более что знание мучает меня сильнее пыток.

— А как ты представлял себе ад, наивный Кдан? Думаешь, там людей бесконечно пытают, бьют и сжигают на костре? Нет, мой хороший. Люди страдают не от физической боли, а от осознания истины. И от того факта, что эта правда все время пребывала рядом с ними, на поверхности, но они ее предпочли отвергнуть. Страдай, мой милый. В этом заключается теперь твоя жизнь. Но я все же хочу кое-что тебе предложить.

Кдан слабо приподнял голову и с недоверием взглянул в красные мерцающие глаза мучительницы. Что она могла предложить ему, кроме боли?

Хозяйка ласково потрепала его щупальцем, словно желая утешить.

— Я хочу отпустить тебя. Вижу, что ты уже кое-что понял и даже начал раскаиваться. Это первый путь к исправлению. Почему бы мне не даровать тебе еще один шанс? Последний? Ты покинешь мой дворец и окажешься в мире людей. Там ты попробуешь начать все сначала. Как тебе такой вариант?

Она походила на купца, который на все лады расхваливает свой товар. Кдан подавленно молчал: он не знал, верить ему или нет.

— Разумеется, я не отпущу тебя за просто так. Выполнение приказа никто не отменял. Но это будет последнее повеление с моей стороны. А потом — долгожданная свобода. Но если не выполнишь приказ, то ты навеки мой, а янтарная комната станет твоим последним прибежищем. Ты будешь страдать от золотых гвоздей вечно. Умирать, возрождаться и снова страдать.

Кдан нервно облизнул губы. Его опять затошнило от страха. Что же это за приказ? Наверняка что-то невыполнимое…

— Ничего сложного. Тем более, ты это однажды уже делал. Приведи ко мне Софиру. Представь, что ты снова идешь к цели. На земле твоего возращения ждет мама, неужели ты подведешь ее? А Софира… Она доверяет тебе, хоть, как я считаю, совершенно напрасно. Надень ей на шею амулет.

С этими словами женщина-осьминог протянула Кдану красивое золотое ожерелье с кулоном в виде драгоценного рубина. Один из даров Молочного океана.

— Там внутри — халахала. Яд. Пусть она выпьет и станет моей. А ты освободишься.

— Зачем тебе это?

— Хочу убедиться в твоем послушании. И в том, что уроки не прошли даром. Сейчас ты окажешься в небесном дворце Индры — он предстанет в том виде, в каком был в первый день вашего прибытия. Ты увидишься с друзьями. И попрощаешься с ними навсегда. Кдан, у тебя на выполнение задания есть одна человеческая ночь. Ты вернешься в момент, когда задумал украсть амриту. Софира сейчас как раз идет к тебе в комнату. Тебе надо сделать ее своей. Затем подарить кулон и заставить выпить яд. Все очень просто и даже не лишено приятных моментов, ведь об этом ты все время мечтал, когда похотливо косился на ее прелестное тело. Тебе не понравились мои гостьи с щупальцами, так, может, она придется тебе больше по душе.

Госпожа сунула растерянному Кдану в руки отравленное ожерелье. Тут же страшный мир рассыпался в черный песок. Вместо облупленного черепа стоял розовый дворец Индры, такой же славный и манящий, но Кдан не видел его снаружи, а только изнутри.

Он очнулся в янтарной комнате, только уже немного видоизмененной. Тело его, впервые за долгое время, окунулось в блаженную негу — никакой боли он не ощущал. Ему стало так радостно, что он захотел кричать от счастья. А что, если мир людей-осьминогов ему только приснился? И он на самом деле не крал никакую амриту? Все мираж, иллюзия. Невероятно воодушевившись от этой ободряющей мысли, он отвел руку назад и провел ладонью по спине вдоль позвоночника. Пальцы укололись о шероховатость, и Кдан, мучительно вздрогнув, убрал руку. Нет. Не свободен.

Юноша почти физически ощутил нависшие над его головой грозовые тучи, несшие в себе разрушительные молнии. В его мыслях все было беспорядочно и неопределенно: смятение в душе, а на лице — полное бесстрастие. За время, проведенное с госпожой, он научился подавлять эмоции, ибо каждый несанкционированный жест карался с особенной жестокостью. Он пытался вдумываться в положение вещей и всякий раз находил его чудовищным. Мысли убегали от него подобно морским волнам, и он яростно схватился за виски, чтобы остановить их. С какой стороны ни взглянуть на сложившуюся ситуацию, она представлялась ужасной. Подставить Софиру, а самому спастись? Да, ранее он частенько предпочитал идти по этому пути, однако раз испытав на себе последствия своих необдуманных решений, он не мог допустить, чтобы другой страдал так же. Его бедная Софира в мрачной янтарной комнате в окружении похотливых женщин-осьминогов? Эта сцена сама по себе заставляла его покрываться потом. С другой стороны… Он истратил все свои попытки неповиновением. Если сейчас откажется подчиниться приказу, уже нельзя будет спастись. Его ждало вечное страдание, причем такое, от которого шевелились волосы на голове. Госпожа приобретет над ним полную власть, а янтарная комната сделается его постоянным склепом. И это не выход. Кдан знал, что не справится. Он слишком слаб и жалок.

Но тогда есть ли еще какой-то путь? Что, если снова попробовать схитрить? Но нет, глупые мечты. Кдан с грустью покосился на прекрасную мраморную чашу со звездной амритой. Сердце затрепыхалось в груди, а вокруг золотых гвоздей начала предупреждающе нагреваться кожа. Каким же самонадеянным и наивным он был! Вздумал, что может украсть самое ценное из-под носа могущественной Царицы, владычицы небесного мира! Кдан ощутил прилив страшной ненависти к самому себе.

Расстроенный и подавленный, вайшья направился в свою спальную комнату, где распространялся сладкий аромат благовоний. От этого запаха, хоть и приятного, его тошнило. Его теперь постоянно тошнит.

А когда зашел внутрь, то увидел перед собой прекрасный силуэт.

То Софира замерла возле его белоснежной постели. Глаза ее полны невыразимой грусти, но как же привлекало ее лицо! Озаренное светом праведности, оно, наверное, контрастировало с его собственным — лживым и порочным. На ней был полотняный кусок материи с вытканными серебряными лилиями. Узко стянутый у бедер пояс, расшитый жемчугом, еще более выделял хрупкую талию. Длинные руки были обвиты цветами, подчеркивающими их гибкость и грациозность. Темные волосы были уложены в сложную прическу, золотой обруч венчал прелестную горделивую голову. Софира сложила руки, точно в молитве. Но вот она почувствовала жадный обжигающий взгляд Кдана и вздрогнула обернувшись.

— Ты здесь? — удивленно прошептала она, словно не ожидала его увидеть.

Вайшья нерешительно качнул головой, пытаясь справиться с собой.

— Я так рада, что могу поговорить! — воскликнула она и подойдя ближе, нежно взяла за руки.

— Твои ладони холоднее камня, — задумчиво произнесла она.

Потому что я и есть камень, Софира. И сейчас собираюсь тебя уничтожить.

— Почему ты не спишь?

Кдан криво улыбнулся наивности вопроса. Впрочем, и сама Софира задала его просто так, чтобы хоть как-то разбавить густое молчание, воцарившееся между ними.

— Прости меня, я говорю вздор. Конечно же, ты не можешь сомкнуть глаз. Знаю, как сильно ты переживаешь. Амриту получит один из нас. Ваен, конечно, считает, что я должна получить напиток. Но я решила иначе. Кдан, мне очень хочется, чтобы твоя мать жила. Понимаю, ты будешь несчастлив, если она умрет. Я люблю тебя и не перенесу твоего несчастья. Я пришла сказать: амрита принадлежит тебе. Ты ее достоин. А я всего лишь твоя рабыня. Прости, что оттолкнула тебя в Асуралоке. На самом деле, ты можешь делать со мной все, что хочешь.

Сказав эти заманчивые, полные невероятной прелести слова, девушка поднялась на цыпочках и дотронулась своими шелковыми губами до его губ. Приятное тепло поползло по телу, и как это отличалось от первого поцелуя в Асуралоке! Кдан буквально воспарил на небеса, хоть он и так здесь сейчас находился. Желанная мечта. Сама идет к нему в сети.

Софира нежно ласкала его тело своими невесомыми пальчиками, точно играла на небесной лютне, а он продолжал нелепо стоять, подобно каменному изваянию: ненавидя себя, оцепенев от близости, совершенно ошеломленный доверчивостью и смелостью девушки. Эти противоречивые чувства мгновенно воспламенили его кровь, и он, почти физически ощутив боль желания, слабо застонал ей в губы.

— Не надо, уйди! — хрипло прорычал он, резко оттолкнув подругу от себя. Софира обидчиво моргнула. Он сам отказывается от столь желанной и невинной апсары. Она с невыразимой болью посмотрела ему в лицо.

— Ты совсем не любишь меня, Кдан?

Юноша угрюмо молчал. Что ответить? Сказать, что любит, и тут же принести ее в жертву ужасной царице-осьминогу? Сказать, что ненавидит, ведь именно из-за глупых чувств к ней, перед ним стоит сейчас столь ужасный выбор. Но все это не то, не то!

— У меня есть для тебя подарок, — кристально-холодным голосом отчеканил он. — Очень красивый.

С этими словами он достал из кармана золотое ожерелье; ему казалось, будто он держит за хвост ядовитую кобру.

— Смотри, нравится ли тебе оно? — голосом асура-искусителя поинтересовался он, показывая ей, как красиво лунный свет играет на поверхности рубина.

— Это ожерелье славно подойдет под твой обруч.

— Откуда у тебя оно? — удивленно пролепетала она.

— Приобрел в Асуралоке. Помнишь, мы все что-то там покупали. Среди них были всякие безделушки и вот это. Я уже давно хотел подарить тебе украшение, но все не решался.

— Оно поистине прекрасно! — с глубокой признательностью воскликнула Софира. — Я так рада, что у тебя есть для меня подарок.

Кдан поежился. Ему было противно от самого себя. Скорей бы закончить. Чтобы потом всю свою земную жизнь раскаиваться в мерзком поступке. Но ему же надо выбраться отсюда…

«Я думаю лишь о себе» — вспомнились циничные слова Доброго брата. Но ведь Кдан отказался соединиться с ним, почему же ведет себя, как он?

Любимая застенчиво перебирала ожерелье своими тонкими пальчиками, но вдруг он резко выхватил его и, подойдя к балкону, выкинул подальше. Ядовито-опасное украшение со свистом рассекло воздух и в последний раз загадочно блеснуло в лунном свете. Глаз кобры будто весело подмигнул ему на прощание.

Вот и все.

Гвозди в спине стали медленно накаляться. Кдан в ужасе ощутил, как мышцы его сводит привычной судорогой. Он стремительно подошел к Софире и с чувством бесконечной любви обнял руками ее лицо.

— Поцелуй меня, — тихо попросил он. — В последний раз.

Та, недоумевая, подчинилась. Поцелуй со вкусом халахалы.

Софира медленно растворилась в розовой дымке, а Кдан по-прежнему стоял в пресловутом янтарном зале и обнимал воздух перед собой. По лицу его невольно текли слезы, но совершенно неожиданно, он понял, что не чувствует более тошнотворного страха перед своей ненавистной госпожой. Он трижды нарушил ее приказы, не побоявшись вечных страданий. Ему удалось стать сильнее ее. Кдан гордо расправил плечи: и пусть от гвоздей в спине исходила неприятная вибрация, он не чувствовал себя более жалким, забитым, загнанным существом с черствой душой. Он знал, что смог стать человеком. Эта мысль придавала ему сил, и когда он встретился глазами со своей мучительницей, то впервые за все время не отвел взгляда. Кдан чувствовал отчаянную решимость, ибо наверняка знал, что погибнет. Но ему не хотелось умирать падалью.

— Опять ослушался, Кдан? — почти весело булькнула женщина-осьминог. И угрожающе подняла щупальца. Но он не дрогнул, не отступил, а продолжил стоять на ногах, глядя в упор на врага. И в эту самую минуту жестокого противостояния, жуткая женщина принялась видоизменяться.

Длинные толстые щупальца ее сморщились до такой степени, что вскоре и вовсе исчезли, грязные пакли липких волос превратились в роскошную черную гриву, толстые складки на животе подтянулись, лицо разгладилось и приобрело смуглый оттенок. Вокруг глаз веером раскинулись длинные ресницы, которые больше не слипались из-за белой слизи. Впрочем, не только госпожа менялась. Заплесневелая луна исчезла, кровавые волосы обратились чудным изумрудным ковром. Все вокруг преобразилось одномоментно. Кдан удивленно смотрел по сторонам, а сердце его замирало от радости. Падение до самых низких глубин ужасно само по себе, но тем разительнее потом контраст, когда душа высвобождается из своих мрачных оков.

— Я горжусь тобой, Кдан, — ласково произнесла царица, подойдя к нему. Пальцы ее невесомо провели по его щеке, и как разительно это отличалось от прикосновения липких щупалец!

— Благодарю за урок, моя госпожа, — тихо пробормотал он, впрочем, губы его все же исказила дерзкая ухмылка.

— Некоторые думают, что беды приходят нам в качестве наказания. Но это ложно. Они приносят нам возможность стать лучше. Прости меня, Кдан, ибо мне пришлось обойтись с тобой жестоко.

— Я бы не услышал вас, будь вы более ласковой. — Улыбнулся он.

— Ты, наверное, хочешь знать, что теперь? Вернетесь ли вы в свой мир?

— Да, я бы хотел это знать, — скромно отозвался он.

— Я дам каждому из вас по глотку амриты, и вы вернетесь на землю. Вместе.

Кдан почувствовал ошеломляющую радость. Ему очень хотелось вернуться. Как здорово, что они все будут жить.

Он скоро увидит маму!

— Поговори с друзьями. Думается, тебе о многом стоит с ними потолковать. А потом я расскажу тебе еще кое-что важное, — улыбнулась госпожа, и снова Кдану почудилась в этой неземной улыбке грусть. Точно вселенская скорбь смотрела на него глазами царицы. Но почему? Ведь все складывалось так прекрасно.

Задумавшись о произошедшем, Кдан брел по саду, где на все лады заливались сладкоголосые птицы. Возле хрустального водопада, который то замирал, то продолжал бурлить, сидели Ваен с Софирой.

Вайшья нерешительно приблизился к ним. Его охватило вдруг страшное смущение и стыд, ибо он задумал сделать то, чего не мог осуществить во время всего их длительного путешествия. Хотя, на первый взгляд, это казалось самым простым.

Ваен и Софира тяжелым взглядом смотрели на него. Настало время принятия сложного решения: кто из них будет обладать ценной амритой. Ваен выглядел виновато, ибо был уверен, что напиток получит сестра. Софира же, напротив, смотрела вызывающе, ибо отчетливо знала, что решит вопрос в пользу любимого. Кдан должен был их немедленно обрадовать.

— Я… Сейчас говорил с царицей, — запнувшись, пробормотал он. — Она даст амриту всем нам.

— Ты шутишь? — ахнула Софира, но Ваен перебил ее:

— Наш занудный свинопас никогда не шутит. Но неужели это правда? Почему она так решила?

Кдан резко вдохнул воздух в легкие: признаваться в своих ошибках порою сложнее, нежели чувствовать боль от золотых гвоздей.

— На самом деле я вовсе не тот, кем вы меня считаете, — горько вымолвил Кдан. Он начал рассказывать о своем пребывании в искаженном мире Индры и об уроках, которые ему преподнесла царица. В конце своей речи он сильно покраснел и добавил тихо:

— Словом… Я хотел извиниться. Вы много раз выручали меня из беды. По сути только благодаря вашим стараниям нам удалось попасть в Дэвалоку. Ты, Ваен, вытащил меня на берег, когда я чуть не утонул. Софира спасла меня от гнева Калии и от участи вечно пребывать в Асуралоке. Именно Софира проявила милосердие, и наша команда смогла победить в испытании и получить амриту в качестве награды. Моей заслуги нет ни в чем, и если посмотреть на мое поведение от начала и до конца, то оно лишь отдаляло нас от цели. В храме я втайне съел все свои запасы, чтобы не поделиться с вами. Мне хотелось, чтобы вы померли от голода. В туннеле я толкнул Ваена, желая убить и избавиться таким образом от соперников. В Асуралоке мне захотелось причинить Софире боль, заставить ревновать. Наконец, ночью я пожелал украсть амриту у вас из-под носа, чтобы она вам не досталась. Я подозревал вас в неискренности, считал своими врагами. Но теперь понял: дороже вас у меня никого нет. Вас и… мамы, — Кдан неловко сбился, замолчал, а голос его напоследок нервически дрогнул.

Друзья ошарашенно смотрели на него. Очевидно, они не ожидали столь откровенного и пугающего признания. Повисшее молчание неприятно кольнуло в сердце, и Кдан взмолился отчаянно:

— Ну не молчите, скажите хоть что-нибудь!

Софира смотрела на него все теми же глазами, полными любви и прощения. Но массивное лицо Ваена выглядело суровым и непривычно серьезным.

— Так ты нас… убил? — уточнил он, а голос звучал его сухо и непреклонно.

Кдан покаянно склонил голову. Его снова охватила легкая дрожь, ибо нет ничего страшнее, нежели осуждение со стороны близкого человека.

— Прекрати, бонг прох, разве не видишь, чего ему стоило это признание? — отчаянно воскликнула Софира, ломая руки. Но Ваен был неумолим.

— Молчи, женщина, ты потеряла ум от любви. Да, он признался нам теперь. Но сколько зла сотворил! Мы всегда относились к нему с открытым сердцем, как к доброму другу или брату. А он лишь вредил за нашими спинами! И если ранее я думал, что он не подходит тебе, поан срэй, то теперь я вижу, отчетливо вижу — нам нужно держаться от него подальше! А когда вернемся в наш город, я первым буду ходатайствовать за его изгнание.

— Нет, нет! — в отчаянии шептала Софира, глотая слезы. Она видела, что Кдан сильно вздрагивал от каждого нового слова, произнесенного ее братом. — Не слушай его, он не со зла!

Но Кдан все понял. И, в целом, был согласен с Ваеном. На его месте, возможно, он решил бы так же. Его победа над самим собой омрачилась непрощением друзей. Это еще одно его наказание.

— Прости меня, кшатрий, — еще раз неловко извинился он, и развернувшись, зашагал в сторону дворца. Плечи его дрожали от грусти.

Глава 32 Есть время прилива и есть время отлива

— Почему ты ходишь по саду один? — ласково поинтересовалась царица у своего бывшего раба.

Кдан действительно как неприкаянный бродил среди золотого великолепия небесного сада, на сердце его было тоскливо и одиноко.

— Мне… Очень хочется вернуться домой, — безжизненным голосом отозвался он.

— Ты рассказал друзьям о произошедшем?

Кдан угрюмо молчал.

Они меня не простили.

— Когда вы отдадите нам амриту? — вместо ответа поинтересовался вайшья.

— Ты не совсем понял меня, Кдан. Я не собиралась отдавать вам амриту. Я просто хотела предложить каждому из вас выпить по глотку, чтобы вы смогли вернуться в ваш мир. Ведь сейчас вы мертвы.

Кдан почувствовал, как сердце его забилось сильнее, а в висках тревожно застучало.

— Но… Вы не дадите мне немного напитка с собой?

— А зачем?

— Моя мама больна. Она страдает кровотечением уже давно. Вы это прекрасно знаете.

Царица с грустью вздохнула и рукой грациозно поправила на себе ткань платья.

— Настало время для еще одного важного разговора. Надеюсь, ты воспримешь его стойко, как подобает мужчине.

Вайшья в страхе отступил от Царицы на шаг. Он сердцем почувствовал дурное. Но уйти нельзя!

— Амрита является напитком бессмертия, как ты знаешь. Однако людям она не нужна.

— Но почему?

— Наличие в земном мире смерти — это возможность для человека подумать о духовном. Если люди будут жить на земле вечно, они нравственно деградируют и забудут о том, что их цель — соединиться с вечным источником жизни и любви. Здесь, в Дэвалоке. Смерть — это своеобразный инструмент. Только пред ее мрачным челом люди начинают задумываться о своих дурных поступках, только смерть порой помогает ценить время, проведенное с близкими. Только она отсеивает жемчужины от грязи. Если амрита попадет в мир людей, то станет лишь причиной еще большего числа конфликтов и войн. Амрита не нужна людям, Кдан. И она не нужна твоей матери.

Кдан упрямо взглянул в совершенное лицо небесной госпожи. Оно было прекрасное и печальное одновременно.

— Нет, нужна! — сухо возразил он. — Нужна! — крикнул он громче, уже не сдерживаясь. — Вы обещали ее нам! Мы прошли испытания! Я стонал от боли в ваших ногах и выполнял все требования! Мы ее заслужили!

— Ты не услышал меня, мой мальчик. Я сказала, твоей матери амрита уже не нужна. Она умерла.

Сад видоизменился опять, только на сей раз в одной лишь фантазии Кдана. Прежние яркие краски померкли для него, стали тусклыми, жизнь остановилась, все кончено. Шатаясь, как лодка во время шторма, он кинулся прочь от той, что всего за несколько дней разрушила всю его жизнь. Отбежав на достаточное расстояние от нее, он со стоном рухнул на колени возле хрустального источника и глухо закричал в пустоту, как раненый зверь. Боль его маленького сердца расширилась до размера Вселенной.

Этот отчаянный крик стал различим в каждом уголке небесного царства. В мире радости, оказывается, тоже есть место для неподдельной скорби.

Небесная царица внимательно следила за хрупкой фигурой юноши, по лицу ее стекала слеза. Она в полной мере разделяла его скорбь.

— Почему вы не обрадуете его, госпожа? — поинтересовался один из дэвов.

— Утешение придет, когда отхлынет скорбь. Он ослеп от горя, — ответила царица с грустью.

Кдан не знал об этом разговоре. Он ничего не слышал и не видел. Он дошел до того состояния, когда скорбь застывает, и в душе образуется сгусток отчаяния. Перед его воспаленным взором проносились картинки из прошлого. А ведь он даже не успел с ней попрощаться!

Он вспоминал, как вместе они ходили в горы пасти коз. Мама с корзинкой на голове, и он бежит рядом, счастливый оттого, что сама небесная апсара по красоте меркнет рядом с его матерью. Она любила взбираться на самые отвесные, опасные скалы и стоять там, раскинув руки, точно птица. Ей в эти минуты принадлежал весь мир, и она казалась непобедимой. Ничто не могло сломить ее стойкий дух! Кдан вспоминал, что мама всегда была справедливой. В детских забавах она никогда не поддавалась ему и не называла победителем, если выигрывал мальчишка из соседнего дома. Она никогда не бросала друзей и ни разу не отказывала в помощи. А еще мама умела держать слово. Ее обещания были крепче железа, и на нее всегда можно было положиться. Имелись ли у нее недостатки? Как и у всех людей, разумеется, да. Но при этом Кдан был отчетливо убежден, его мама — образец. Любви, отваги, стойкости и самопожертвования. Она создала для него волшебный мир, полный тепла, уюта и веры в чудо. Мир, где небесные теводы танцуют вместе с людьми, приключения оживают на каждом жизненном повороте, а реальность тесно переплетается с фантазиями. Мама научила его действовать, мечтать, и, что самое главное — воплощать эти мечты в жизнь. Не сдаваться. Не жаловаться, не оплакивать свою судьбу, не жалеть себя. Стиснув зубы идти наверх, пусть даже придется покорить самую высокую гору в мире. Она была его истинным другом и проводником, факелом в ночи и устремлением его сердца. Если бы он умел петь, то сочинил бы ей гимн, полный признательности и любви, а если бы умел писать, то посвятил бы ей длинный трактат, полный чарующих метафор.

Но теперь, вспоминая ее, в мыслях пульсировало лишь одно слово: «была». И оно каплями слез стекало с его щек в хрустальный родник.

Кдан не знал, сколько времени прошло. Ему казалось, он снова лежит в янтарной комнате с гвоздями в спине, и муки его длятся вечно. Если царица задалась своей целью окончательно уничтожить его, то ей это отлично удалось. Подумав только о небесной госпоже, Кдан почувствовал на своей спине легкое касание. Опять пришла пожалеть его? Сказать, что «таковы правила и ничего поделать нельзя»? Но он не нуждался ни в чьей жалости, пусть даже сам Индра спустился бы к нему в утешение. Кдан грубо мотнул плечом, не желая оборачиваться.

— Ухо-ооди! — рявкнул он, тщетно стараясь унять дрожь в голосе.

— Сердце колибри, — шепнул кто-то ему на ухо. Сколь удивителен человеческий язык! Одна простая фраза способна погрузить в недра беспросветного отчаяния, в то время как иная — возвысить до небес.

И Кдан обернулся, потрясенный.

Она стояла на золоченой траве в ореоле солнечного света, точно небесное создание, но между тем, выглядела как и прежде. Разодетая в шелка, такие яркие, что порхавшие бабочки терялись на ее фоне. На черных блестящих локонах играл свет, на коралловых губах сияла лукавая улыбка, карие глаза смотрели с невыразимой любовью. А еще в них читалась добрая усмешка, словно говорившая Кдану:

«И ты сомневался в нашей встрече?»

Мама всегда подтрунивала над ним, когда он унывал.

Как описать свидание с тем, кого уже не надеешься увидеть? Да и уместны ли будут любые описания, которые все равно не отразят настоящих чувств. Сын страстно обнимал ноги матери, умывая их слезами. Но на сей раз то были слезы радости без границ.

Глава 33 Два тигра не могут ужиться в одной пещере

— Какой был твой самый большой страх, когда ты жила на земле? — спрашивал у мамы счастливый Кдан. Ему казалось, что она не боится ничего на свете. Но ведь так не бывает, правда?

Мама лукаво улыбнулась и погладила Кдана по взъерошенным волосам.

— Нет, ну скажи! Ты ведь чего-то боялась?

На прекрасное смуглое лицо ее легла тень.

— Я боялась, что ты не примешь мой уход, Кдан. Будешь горевать.

Юноша удивленно распахнул глаза.

— Так значит я…. Был твоим главным страхом?

Мама весело рассмеялась. — Пожалуй, что так. Я очень люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив. На земле. Это мое самое заветное желание.

— Обещаю! Я буду счастливым! — пылко отвечал ей сын.

Чего бы мне это не стоило.

Впрочем, а что его там ждало? Кдан не знал. Будущее представлялось столь же туманным и неопределенным, сколь оно виделось в мрачных чертогах женщины-осьминога. Если Кдан вернется без амриты — а дело обстояло именно так, — его с позором изгонят из Аникора. И что тогда? Чужестранцам никогда особенно не рады. А если его снова приговорят к смертной казни? Победителей не судят, а проигравшие проигрывают во всем. Но тем не менее он хотел вернуться. Он чувствовал, что еще должен сделать на земле кое-что очень важное, его жизненный путь не окончен, ну а более всего ему хотелось быть вместе с Софирой.

— Ничего не бойся, Кдан. Не печалься обо мне. У меня все хорошо и я счастлива, — ласково сказала ему мама, увидев, что лицо сына сделалось угрюмым и замкнутым. — И никогда не сдавайся.

О да, он отчетливо помнил эту формулу.

— С такой мамой, как ты, сдаться вряд ли получится, — весело хмыкнул Кдан.

Они еще долго разговаривали — порой и вечности недостаточно, чтобы насладиться общением с по-настоящему близким человеком. Но потом пришел черед прощаться. Паломников из Аникора ждало возвращение домой.

Царица позвала их во дворец, подарила новые монашеские одеяния, хрустевшие в руках от чистоты и свежести; ведь старые остались в Асуралоке. Играла чарующая музыка — отрывок из какого-то знакомого локхаона[1], прекрасные дэвы исполняли для гостей свой последний танец, а царица награждала каждого паломника дарами.

Ваену она подарила тростниковую корзину справедливости, Софире — драгоценный камень верности. Кдан был удостоен встречи с матерью, а Чанда получил чашу утешения. Таковыми являлись небесные дары, и паломники приняли их с радостью. А затем царица преподнесла каждому из них чашу с амритой.

Интересно — какая она на вкус, вечность? Кдан зачарованно смотрел на звезды, мерцающие в чаше, и видел счастливое лицо своей мамы. А затем розовый дворец в последний раз полыхнул зыбким маревом и исчез, краски на мгновение померкли, и сквозь пелену небесных, воздушных и почти эфемерных ощущений, стали пробиваться иные: реалистичные, земные.

В Аникоре уже начался сезон дождей. С неба лилась вода с такой силой и мощью, что казалась черной. Обычно сухая и потрескавшаяся земля сделалась мокрой и чавкающей, повсюду зеленели папоротники, джунгли посвежели, воспрянули, приобрели особенно глубокий изумрудный цвет. По склонам обильно стекала грязь, словно все пороки людей смывались с холмов дождем.

Кдан, Ваен и Софира оказались возле своей гурукулы. Чанды с ними не было — видимо, он попал в какое-то другое место. Шафранные одеяния тут же намокли и прилипли к телу. Удивительное дело, у них у всех сохранились волосы на голове. Они уже слабо походили на брахмачарьев во время ученической ашрамы.

Звуки и запахи вечерних джунглей так ошеломили людей, которые совсем недавно пребывали в мире духов, что они замерли, пытаясь освоиться. Из ядовито-зеленых дремучих зарослей послышался львиный рык: паломники пугливо поежились.

— Надо расходиться, — сказал Ваен задумчиво. — Пока нас не съели.

— Куда мы пойдем? — спросил его Кдан. В мире духов столько всего происходило, что ему как-то не удавалось потолковать с друзьями об их дальнейших планах. Ваен угрюмо покосился на вайшью.

— Мы сперва побываем дома. У нас родители живут в Аникоре. А затем я доложу Совету брахманов о том, что мы вернулись. И расскажу о тебе.

— И что же ты расскажешь?

— Что ты убийца и обманщик.

Услышав эти слова, Софира вновь принялась плакать, но Ваен был непреклонен, как гора Меру.

— Ваен, я… — пролепетал Кдан, однако кшатрий грубо прервал его.

— Решение не изменю. Считаю своим долгом рассказать всем о тебе. Таким, как ты — не место в нашем обществе. Но ради нашей старой дружбы я дам тебе шанс — ты можешь уйти сам. У тебя есть около недели. Но потом, клянусь сангхой, у тебя уже не будет отсрочки.

— А как же Софира? Она тоже обманом поступила в гурукулу! Ей грозит наказание!

— О, об этом не переживай. Я оставлю ее дома перед тем, как пойду на Совет. Паломник по имени Софир умер в Аникорском храме. Остался только я и ты.

— Не забывай, что Чанда тоже…

— Послушай, свинопас. Не делай вид, что тебя действительно волнует наша судьба. Ты сам признался, что думаешь только о себе!

— Так было раньше! Но не теперь! — отчаянно возразил Кдан. Что сделать, чтобы переубедить Ваена? Как примириться с ним? А, может, его друг прав, и ему действительно нельзя доверять?

Удар грома потряс небо над их головами, выжимая из черных туч остатки влаги. Над тростниковыми хижинами мелькнула молния. Казалось, сами духи гневаются их ссоре.

— Прости, вайшья. Путешествие закончилось, и наши пути расходятся.

— Позволь хотя бы попрощаться с Софирой!

Обычно добродушное лицо Ваена исказилось неподдельной злобой.

— Я сказал — проваливай! Иначе я разукрашу твою смазливую физиономию так, что тебя в родной деревне не узнают. Пошел прочь!

Кдан бросил на Софиру прощальный взгляд — несчастная девушка рыдала, обхватив голову руками. И тогда Кдан, не желая никого больше мучить, побрел в джунгли. «Прощаться надо быстро», — говорила ему мама. «А встречаться так, как будто не виделись целую вечность.»

Куда теперь идти? Неужели Ваен сдержит слово? Возвращаться в свою деревню? Да, наверное, пока это самое правильное, что он мог сделать. Но сначала ему хотелось повидать кое-кого. Ноги понесли своего обладателя к небольшой бамбуковой хижине на сваях: умытой дождем, аккуратной, строгой — под стать своей владелице. С покатой крыши волнами ниспадали длинные вьющиеся растения, точно волосы небесных апсар. За решетчатым окошком уютно горела лампада — наверное, старая гуру не спала, а, как обычно, читала молитвы.

Кдан хотел было постучать в дверь, как вдруг откуда-то раздалось хриплое предостерегающее рычание. Неужели дикий зверь поблизости? Но вот рассерженные звуки сменились на ласковые повизгивания, а в зеленой листве рыжим пламенем мелькнула знакомая морда. Дхоль!

Верный друг, который никогда не предаст и не обвинит. И примет его таким, какой он есть. Не помня себя от радости, Кдан бросился на колени перед волком и зарылся лицом в пушистый рыжий мех, который тут же намок — от дождя и его радостных слез.

— Дхоль, хороший! Как славно, что ты здесь.

Волк любовно повизгивал, мурлыча звериную песню, и вытирал ему щеки своим длинным шершавым языком. Очарованный встречей с добрым другом, Кдан не заметил, как дверь приоткрылась, а из просвета выглянула старая брахмана.

— Мой мальчик! — потрясенно воскликнула она. Кдан глубоко поклонился ей и сложил руки в приветственный сампэах.

— Не пугайтесь, гуру Самнанг, это я.

— Кдан! Я думала, ты погиб!

Губы юноши тронула невеселая улыбка.

— Да. И даже несколько раз. Но это не помешало мне вернуться.

— Проходи, проходи скорее!

Гуру заботливо усадила бывшего ученика за аккуратный стол из ротанга в форме песочных часов и принялась хлопотать возле очага.

— Ты, верно, голодный?

Когда она произнесла эти слова, Кдан и правда почувствовал зверский голод. Казалось, будто он ни разу нормально не ел за время своего длительного путешествия в мир духов. За считаные секунды на глазах уставшего гостя стали появляться вкуснейшие блюда: рис с жареным кунжутом и кокосовой стружкой, нежнейший амок — чашечка из банановых листьев, с запеченным в кокосовом молоке рыбным филе, острый ном бан чок — тертая рисовая лапша, покрытая соусом карри. И еще много всего. От такого изобилия у Кдана начало двоиться в глазах. С чувством глубокой признательности юноша приступил к еде. А когда он полностью насытился, а веки его стали слипаться от усталости, старая гуру села рядом с ним и попросила:

— Расскажи мне все, мой мальчик. Где ты был, и что с тобой произошло.

И Кдан рассказал.

Все началось с момента, как его приговорили к смертной казни… Хотя нет. Еще раньше: сначала было сердце колибри...

Кдан максимально правдиво постарался изложить свою историю, а старая гуру с предельным вниманием слушала его рассказ и покачивалась из стороны в сторону, как во время ритуала. Он уже договаривал последние слова, когда почувствовал, что не в силах превозмочь усталость. Глаза его закрылись сами собой.

— Отдохни, мой дорогой, — по-птичьи проворковала гуру Самнанг, нежно касаясь рукой его скулы. — С завтрашнего дня ты поймешь, как важно говорить правду своему учителю…

[1] Театральная постановка

Глава 34 Сбрить волосы и притвориться монахом

В голове царил хаос, мысли странно липли друг к другу, точно не желая расставаться, перед глазами стояла белая пелена. Кдан вынырнул из объятий небытия и в первый момент даже не понял, где находится. Он лежал на жидкой циновке в гостиной перед горящим очагом: бедное, но чистое убранство хижины напомнило ему аскетичное жилище госпожи Самнанг. Только что это? Руки его были прикованы кандалами к железному крюку на стене, а его шею точно змея обивала ворсяная веревка. Кдан резко дернулся, цепь лениво отозвалась на его жалкие потуги освободиться. Сразу вспомнились часы его мучительного пребывания у небесной госпожи. Что происходит? И тогда он увидел свою гуру: она сидела на низкой кушетке, поджав ноги, и наигранно улыбалась. Полные морщинистые щеки ее походили на рисовые пирожки.

Жар от огня неприятно горячил кожу, и Кдан неловко отполз от очага, чувствуя одновременно смущение, страх, робость.

— Ч-что это значит? — с легкой запинкой спросил он.

— Предлагаю сперва почитать Веды, — строго заявила гуру. — Повторяй за мной текст, чтобы ничего не забыть.

— Я спросил вас, что происходит? — с легкой паникой в голосе прервал ее Кдан. Раньше он бы ни за что не решился противоречить гуру, однако ситуация была слишком уж странной и непривычной.

Брахмана не слышала ученика, морщинистые губы ее шептали что-то невразумительное.

Ему вдруг стало по-настоящему страшно. Странность и нелепость ситуации, в которой он оказался, эта веревка на шее, словно он преступник или раб… Женщина, сидевшая напротив, вроде знакомая, но в то же время совершенно чужая и непонятная. Только сейчас Кдан подметил, что черные глаза гуру блестят каким-то сумасшедшим блеском. Что ей от него надо?

Закончив молитву, старая брахмана с недовольством посмотрела на пленника.

— Ты не повторял за мной слова… Почему ты такой нерадивый ученик, Кдан?

— Отпустите меня! — взмолился он, изнемогая от страха и неопределенности.

Брахмана с притворной жалостью покачала головой.

— Ты брахмачарья, Кдан. И не уйдешь, пока я не научу тебя важным вещам.

Кдан нервно облизнул губы.

В этот день с ним почти не разговаривали: брахмана принесла ему железную миску с водой и липкий рис на банановых листьях — жалкие остатки вчерашнего пиршества. При этом она часто выходила из дома, оставляя пленника пребывать в жутком неведении. Один на один со своими глубинными страхами. И если в Дэвалоке все трудности воспринимались, как нечто поправимое, то здесь, в мире людей, надежда на избавление меркла с каждой секундой. Когда учитель оставляла его одного, Кдан пытался освободиться. Он дергал руками так сильно, что в конечном счете до крови стер себе кожу на запястьях, но все тщетно. Ему нужен был ключ. В иные моменты он совсем отчаивался и начинал кричать, срывая себе голос. Кдан надеялся, что случайный прохожий услышит его. Впрочем, он обманывал самого себя: какой прохожий может быть в дремучих джунглях? Аскетичная постройка госпожи Самнанг была возведена на отдалении от деревни и гурукулы: учитель всегда любила одиночество.

Когда Кдан уставал сидеть, то поднимался на ноги: он мог сделать несколько шагов в сторону до того, как веревка неприятно натягивалась на его шее. Хоть какая-то возможность размяться. Вечером гуру вернулась домой: кряхтя и переваливаясь на своих коротких ногах. Она тут же принялась за готовку, не замечая беспросветного отчаяния, плескавшегося в глазах пленника. Закончив все приготовления и сытно поужинав, она лениво кинула Кдану лепешку чапати, а затем вынесла на улицу остатки еды для Дхоля.

Вернувшись, брахмана, наконец, обратила внимание на мрачного пленника и на тот факт, что он не притронулся к лепешке.

— Почему ты не ешь? И почему у тебя синяки на запястьях?

Кдан не отвечал на эти вопросы: ему было страшно.

— Негодный мальчишка, — проворчала гуру Самнанг. — Но я научу тебя истинному послушанию. Ты станешь идеальным учеником. И начнем прямо сейчас. Как думаешь, каким образом в гурукуле узнали о твоей лжи? О том, что ты принадлежишь к сословию вайшьев, а не кшатриев?

Кдан угрюмо покачал головой. Отвечать вслух ему не хотелось.

— Все очень просто, мой мальчик. Это я донесла на тебя.

Кдан мучительно вздрогнул. Он так доверял словам гуру, так любил ее наставления, уважал ее! Неуместное признание госпожи Самнанг точно плетью ударило его по лицу.

Брахмана понимающе улыбнулась, обнажая в корявой ухмылке десна.

— Это тяжело, да. Знать, когда тебя обманывает тот, кому ты искренне доверял. Я очень верила тебе, Кдан. А потом выяснила, что ты лжец. И знаешь, как? Признаться, ты вел себя исключительно: ни в чем нельзя было заподозрить подвох. Ты продумал все до мельчайших деталей: фамилию, семью, происхождение, род деятельности… Научился копировать поведение кшатриев, а внешность твоя играла на тебя, ибо ты больше похож на воина, нежели скотовода. Я влюбилась в твои послушные, покорные глазки, так внимательно следившие за каждым моим жестом. На праздник Гуру Пуджа ты преподнес мне чудный дар, который, впрочем, выдал тебя с головой. Франжипани. Очень символично и красиво, мой мальчик, только ты забыл подумать о том, что возле Аникора этих растений крайне мало. Конечно, ты купил его у местных торговцев на рынке, однако, почему именно это? Человеку, прожившему всю жизнь в столице, вряд ли пришла бы в голову идея подобного подарка. Меня тогда это очень взволновало. И я решила провести собственные изыскания. Что же я выяснила? Лучший ученик, оказывается, сбежал из своей деревни, выдал себя за другого человека, обменялся с ним документами и поступил в гурукулу для кшатриев. Ты ел наравне со всеми, хоть это строжайше запрещено между людьми из разных сословий. Твои невинные губы шептали молитвы, а между тем твой лживый язык обманывал меня! Нас всех. Я не смогла такое простить и рассказала обо всем другим брахманам. Тебя приговорили к смертной казни, и я никак не могла предположить, что ты выживешь. Однако, что случилось, то случилось: как знать, может, в этом крылась воля богов? Я приказала принести тебя к себе в хижину, ухаживала за тобой и внушила, что ты должен попросить на панчаяте сделать тебя кшатрием. Тогда ты продолжил бы обучение у меня и навсегда отучился бы лгать. Но ты рассудил по-другому. Снова обманул меня, подставил. И я поклялась, что, даже если ты вдруг выживешь (что, разумеется, было совершенно исключено), я найду способ наказать тебя.

Старая брахмана прервалась и закашлялась, а Кдан, расширив от удивления глаза, смотрел на нее. Так вот, кто его предал? Любимый учитель…

— Я желала, чтобы ты находился все время при мне. Но ты вновь предпочел ускользнуть — и главное, куда?! В Аникорский храм! Я никогда не верила в существование амриты. Другие брахманы оказались более верующими, нежели я. Мне с самого начала было известно, что вас там ждет неминуемая гибель. А смерть для меня — конец, хоть наша вера и подразумевает обратное.

— Но вы же брахмана! Вы появились из уст Пуруши и должны вещать волю богов! Вы ближе всех людей находитесь к небу, так почему же тогда не ве… — запальчиво начал Кдан, но старуха живо перебила его:

— Наивная простота. Язык – прекрасное изобретение человечества. Можно назваться одним словом, а являться при этом совсем другим. Забавные люди: они разочаровываются в религии, когда оступается священник. Но разве священник не человек? Не все ли люди хоть раз в жизни да оступаются? Разве редко происходит так, что мы прикрываемся светлыми идеями, облекаемся в одежды праведности, но лишь для того, чтобы добиться собственных целей, порой весьма эгоистичных? Разве не часто государство, провозглашая одни постулаты, в действительности исполняет совсем противоположные? Иногда целые войны ведутся за власть и территорию, а потом те, кто их затеял, прикрываются благочестивыми религиозными идеями. И люди разочаровываются в вере. Глупцы. Светлые идеи вовсе не страдают от пороков людей. Истину невозможно запятнать. Нужно на все смотреть глубже.

— Почему вы не верите моим словам о том, что мир духов существует? Я сам был там и вернулся!

Старуха иронично хмыкнула, залюбовавшись оживлением своего красивого пленника.

— Я уже сказала, что у тебя лживый язычок, мой хороший. Как я могу тебе верить? Да и вообще, твоя история мне видится бредом душевнобольного. Ты просто болен, Кдан. Никакой амриты нет, и Молочный океан тебе приснился.

— Если бы вы верили по-настоящему, то никогда бы не посадили живого человека на цепь, — с тихой скорбью отозвался Кдан. — Человеческая жизнь была бы для вас священной.

Грусть затопила все его существо. На его глазах произошло падение любимого кумира.

— Возможно. Но история не терпит слова «если». Ты упоминал, что еще кто-то с тобой спасся? Я сделаю все, чтобы умертвить их. Они не должны рассказать свою историю. Никто не узнает про тебя, мой любимый ученик.

Кдан ощутил, как от ужаса волосы зашевелились у него на голове.

Невольно он навлек на друзей страшную беду! Софира… Неужели она выпила амриту лишь для того, чтобы здесь на земле умереть от злых козней сумасшедшей старухи? Забыв о цепях, он вскочил на ноги и остервенело рванулся вперед: тяжелые наручники царапнули кожу, веревка на шее слегка придушила его, и он, тяжело дыша, замер в одном положении.

Гуру Самнанг несильно толкнула его в грудь бамбуковым посохом, и Кдан упал перед ней на колени. В красивых глазах его горела мольба.

— Прошу вас, не причиняйте им зло. Они ничего не расскажут обо мне, клянусь. Тем более что мы расстались поссорившись, — униженно проскулил он, забыв про все на свете. Брахмана с интересом посмотрела на его страдающее лицо, капельку пота, стекающую по виску, и произнесла бархатным тоном:

— Вообще-то, мне следовало бы убить тебя тоже. Я же не могу тебя держать на цепи вечно. Но пока я не в силах умертвить столь прекрасное создание. Ты — моя слабость, Кдан. Возможно, со временем ты надоешь мне, и я решусь сделать с тобой то, что должно. Но не теперь. Я жестока, лжива и порочна, но все же не способна растоптать цветок, который вырос в моем саду. Пусть даже это обыкновенный сорняк. Нечистый.

И она ушла, оставив бывшего ученика сидеть, погруженным в беспросветное отчаяние.

Ночью Кдан не мог заснуть. Он ворочался на циновке, на весь дом громыхая цепями. Ему было душно и жарко, пот струился по его лбу, ему казалось, что он заболевает. Но, собрав волю в кулак, он приказывал хвори отступить, ибо понимал, что именно от его действий, правильных и неправильных, зависит теперь жизнь друзей. Юноша беспрестанно видел перед собой прекрасный образ Софиры, а потом ему чудилось, что огонь обугливает ее нежное тело, превращая в пепел. И он стонал от отчаяния, не зная, что предпринять. Бедняга мучался так всю ночь, а на следующее утро ему пришло в голову некое сумасбродное решение. Кдан вздумал перехитрить старуху, воспользоваться ее слабостью по отношению к нему. Он уже не в первый раз обманывает других: только теперь от его удачной лжи зависела жизнь дорогих ему людей. Несколько часов кряду он, превозмогая ужасную боль, уродовал запястья на своих руках. Тяжелые кандалы помогали ему в этой сложной работе. Когда с рассветом гуру Самнанг поднялась для совершения утренних омовений, то к своему огромному ужасу увидела, что вокруг циновки с ее любимцем разбрызгана кровь.

— Как ты смог так навредить себе, мой мальчик? — с неприкрытым ужасом воскликнула она, внимательно осматривая его поврежденные руки.

— Кандалы причиняют мне страшную боль, — жалобно отозвался Кдан, постаравшись придать своему голосу надрывные нотки.

— Но зачем ты это сделал?

— Меня мучила лихорадка, и мне хотелось пить, но вы забыли оставить мне воды. Я пытался высвободиться, но сделал только хуже.

Гуру Самнанг нахмурилась. Брахмана отчетливо помнила, что оставляла своему подопечному рис на банановых листьях и воду в глиняной кружке. Она не могла знать, что Кдан попросил Дхоля унести ее. Одна из команд, которой он еще давно обучил своего способного волка.

— Ты мог бы крикнуть и попросить меня! — наконец, растерянно пролепетала она.

— Мне не хотелось нарушать ваш сон, — предельно вежливым и проникновенным голосом отозвался Кдан. И тут же поморщился от боли и прикусил губу. Хоть бы это подействовало!

— Хорошо, я ненадолго сниму их и перевяжу твои руки, — решилась брахмана. Жалость к отроку восторжествовала в ее сердце. Она аккуратно сняла цепи с его пострадавших рук и промыла раны чистой водой. Кдан с отвращением чувствовал ласковые, почти интимные касания морщинистых пальцев, но лицо его хранило безмятежное выражение. Теперь его удерживала лишь веревка. Пока старуха ходила за сандаловой мазью, он постарался ослабевшими пальцами распутать узлы на шее. Ему это почти удалось!

Брахмана очень долго искала лекарственные мази. Чтоб Молочный океан поглотил несносного мальчишку! С самого начала с ним приключались одни беды. Затем она подумала о том, как добьется от него беспрекословного послушания, заставит наизусть цитировать Веды, и губы ее раздвинулись в сладкой улыбке. Неожиданно она услышала за своей спиной предупреждающее рычание, что такое?

Красный волк медленной поступью подходил к ней, морда его искривилась в яростном оскале.

— Что такое, Дхоль, малыш? — испуганно пролепетала старуха, невольно сделав шаг назад. Но волк шел на нее, словно позабыв о том, что в последние дни именно она о нем заботилась.

Глава 35 Беден не тот, у кого нет ни гроша в кармане, а тот, у кого нет мечты

Кдан в спешке петлял по городским улицам Аникора: он искал жилище семьи Ваена и Софиры. Еще в гурукуле кшатрий частенько хвастался удачным месторасположением своего дома — возле одного из центральных храмов столицы.

Роскошный многоэтажный особняк выглядел точно дворец Индры в миниатюре. Взглянув только на его причудливые стены с барельефами, резные балкончики и дивный сад с сахарными пальмами, яркими орхидеями, пахучим жасмином и небольшим прудиком с розовыми лотосами, Кдан почувствовал, как сердце его неприятно сжимается. О чем он, собственно, мечтал? Простой деревенский выскочка, разве сможет он когда-нибудь соединиться с девушкой из высшей касты, когда в их мире люди так ответственно подходили к браку… Составление гороскопов, тщательная проверка родословной жениха, кастовая принадлежность… Что он мог предложить Софире?

Пока Кдан путешествовал с друзьями по миру духов, то в сердце его начала брезжить слабая надежда. Ему мечталось, как он героически добывает амриту, спасает маму, его объявляют кшатрием, и он во всеуслышание делает предложение Софире. То были яркие, красочные фантазии, которым, судя по всему, не суждено было воплотиться в жизнь.

Страшно робея, Кдан замер возле искомого дома. Особняк своим роскошным видом словно пытался его пристыдить, сломить, обескуражить. «Куда осмелился прийти, бедняк? Здесь тебе не рады» — ворчали его высокие белые стены и раскидистые пальмы у входа. Но Кдан обязан был увидеться с Софирой. В последний раз. Ваен не лишит его этой малости.

Поэтому вайшья, мучаясь от нестерпимой духоты, влажности и ран на руках, бродил возле дома, скрываясь в тени деревьев, как презренный шакал, подкарауливавший добычу. Кдан истово надеялся, что в какой-то момент увидит Софиру, хотя бы мельком. Он прождал целый день: голова начала кружиться от слабости, ибо он ничего не ел. Солнце в последний раз красным пламенем обожгло небо, перед тем, как окончательно скрыться. Опять откуда-то из-за гор набежали черные тучи, несшие в себе молнии и гром. На балкон роскошного особняка вышла прелестная девушка, облаченная в шелка. Кдан сощурил глаза.

Хоть бы это была ты….

Софира!

Кдан тихо позвал ее, надеясь, что его не прогонят. Нежный взгляд Софиры с удивлением пробежался по улице и остановился на нем. Она беззвучно вскрикнула, и тут же скрылась с глаз. Прекрасная небесная бабочка, такая же эфемерная и неуловимая. Кдан еще какое-то время разочарованно смотрел на опустевший балкон — в сердце его царила такая же мрачная пустота. Что ж, хотя бы он увидел любимую напоследок. Вайшья постоял еще немного, а затем решительно развернулся, намереваясь навсегда вычеркнуть из своей жизни родной образ, как вдруг почувствовал нежное прикосновение к плечу.

Круто обернувшись, Кдан увидел перед собой прекрасную Софиру. В тончайшей ткани, с остроконечной диадемой, на ногах звенящие браслеты, а на груди гирлянда из цветов. Длинные лоснящиеся волосы убраны в высокую прическу, в которую вплетены шелковые нити с цветками магнолии.

— Отойдем, — соблазнительно шепнула она ему и увлекла за собой. Кдан беспрекословно подчинился своей небесной апсаре: стоило бы ей только приказать, он бы сделал все что угодно. Она завела друга в закрытый со всех сторон домами садик, где под раскидистым баньяном стояла небольшая скамья из тика.

Влюбленные спрятались за священным деревом: своим мощным стволом оно скрывало их от чужих взглядов. И тогда Софира страстно обвила стан Кдана руками и поцеловала, обжигая своими чувственными шелковым губами. Мускулистое поджарое тело его напряглось, кровь воспламенилась, словно Агни поджег ее. Поддаваясь соблазну, они снова пили горькую халахалу, ибо наверняка знали, что не могут быть вместе. Затем вайшья нашел в себе силы оторваться от нее, и сказал, прерывающимся от страсти голосом:

— Я… Послушай, я пришел попрощаться.

— Я люблю тебя, Кдан, — нежно и доверчиво отозвалась Софира.

Он тоже любил — больше жизни, но разве чувства жалкого вайшьи значили хоть что-то в мире, где существуют свои непреложные правила?

— Как там Ваен? Донес на меня? — мрачно поинтересовался Кдан. Софира погрустнела, точно яркое солнце накрыли колпаком.

— Не знаю. Он три дня назад ушел повидаться с брахманами, но так и не вернулся.

Сердце Кдана тревожно забилось.

— Но ты не волнуйся. Уходи из города скорее, пока тебя не поймали. Уверена, в своей деревне ты будешь в безопасности.

— Я… Переживаю за Ваена. Почему его так долго нет?

Софира пожала плечами.

— Да, я тоже. Но за тебя я волнуюсь еще больше. Пожалуйста, Кдан, пообещай, что сегодня же уйдешь к себе домой. И… что у тебя с руками?

Последнюю фразу Софира произнесла в ужасе. Изящные смуглые запястья Кдана окольцовывали уродливые черные синяки, в некоторых местах кожа была стерта до крови.

Кдан не хотел рассказывать Софире про учителя. Не теперь. Он еще сам до конца не осознал произошедшее. Но все же, что случилось с Ваеном? Надо было немедленно отыскать его.

— Послушай, Софира, — через силу проговорил Кдан. — Я тоже тебя люблю. Прости, что понял это слишком поздно. Мне будет легче, если я буду знать, что ты постараешься стать счастливой. Пообещай мне.

Большие газельи глаза ее широко распахнулись.

— Счастливой… Без тебя?

— Ты сама все знаешь.

Кдан порылся в карманах и протянул подруге браслеты чура из слоновой кости.

— Я не решился отдать их в Асуралоке. Но теперь хочу, чтобы у тебя оставалось что-нибудь от меня на память… — Голос юноши предательски дрогнул. — Тебе… Нравятся они?

Софира кивнула, едва сдерживая слезы.

И Кдан в последний раз сорвал с ее губ нежный поцелуй — снова как вор, который пытается взять то, что не принадлежит ему по праву. Но стыда за свои смелые действия он не ощутил.

— Прощай, — быстро шепнул он ей и ушел, не оглядываясь. Тревожно буркнул гром. Опять ждать дождей.

***

Сильный ливень превратил день в ночь. Ваен брел в гурукулу, чувствуя, как по лицу и голове его со всей силы хлещут дождевые плети. На сердце было сумрачно, а в голове все путалось. Надо потолковать с учителями, рассказать свою необыкновенную историю, спросить мудрого совета, а затем уже думать, что делать дальше. Сперва Ваен наведался к господину Фируну, ибо домик гуру Самнанг находился слишком далеко. Жалобно поскребшись в дверь, он дождался, когда учитель откроет. Его буквально трясло от холода.

Учитель медлил; видимо он заканчивал ритуал. Не очень-то хорошо отвлекать его в такое важное время… Ваен тоскливо покосился на дверь, которая, к счастью, через минуту не замедлила открыться.

— Ваен! — испуганно воскликнул гуру и даже как-то странно дернулся в сторону. Казалось, будто он увидел на пороге дома кровожадную пичаль пери вместо своего послушного брахмачарьи.

Ваен склонил голову в глубокий сампэах.

— Это я, гуру Фирун.

— Но ты же несколько дней назад ушел в паломничество в Аникорский храм!

Ваен остолбенел. Несколько дней назад? Неужели прошло так мало времени? Пока они были в мире духов, казалось, будто целая вечность пронеслась у них перед глазами.

— Позвольте мне… Войти и рассказать свою историю, — жалобно попросил Ваен. Мокрые одежды неприятно облепили его тело, бедняге было жутко холодно. Гуру Фирун нехотя посторонился, пропуская ученика внутрь. Ваен обратил внимание на тот факт, что учитель держится на расстоянии от него, словно боится дотронуться. Почему? В комнате хозяин указал гостю на дальнюю циновку на полу, а сам сел на невысокую кушетку в другом углу комнаты. Ваен нашел такое положение дел несколько странным, ведь рассказывая свою историю ему придется повышать голос, чтобы учитель услышал его, но противиться не стал.

— Говори, — сухо сказал гуру Фирун.

Ваен подчинился и во всех деталях пересказал свое путешествие. Учитель сидел с полузакрытыми глазами: он напоминал кобру, загипнотизированную заклинателем змей. Он еще какое-то время продолжал молчать, даже когда стало очевидно, что Ваен закончил свою историю. Затем вымолвил:

— Еще кому-то удалось выбраться из Аникорского храма?

Ваен нахмурил брови.

— Я не видел, что стало с другими паломниками. После того, как я выпил амриту во дворце Индры, я оказался в джунглях неподалеку от аникора.

Вопреки своим угрозам немедленно донести на Кдана, Ваен так и не решился предать друга. Он умолчал не только из-за отчаянных просьб поан срэй, хотя и они сыграли немалую роль. Просто Ваен еще раз все обдумал, взвесил и решил, что Кдан вполне мог исправиться. Еще кшатрий размышлял о том, что в сердце его все равно тлеют дружеские огоньки, которых не погасить страшным признанием, пусть даже друг его стал бы последним злодеем.

— У тебя получилось принести амриту?

Ваен с грустью покачал головой.

— Царица небесного дворца решила, что напиток бессмертия не нужен людям.

Гуру Фирун кивнул, принимая подобный ответ. Затем он вымолвил дребезжащим голосом:

— Сегодня ты сможешь остаться здесь. Завтра тебя поведут в город.

— Зачем?

— Участь твоя решится на суде Брахмы, — строгим и чужим голосом ответил учитель. — До утра я запрещаю тебе выходить из этой комнаты. Для сна можешь воспользоваться циновкой, на который ты сидишь.

С этими обескураживающими словами господин Фирун оставил недоумевающего Ваена одного. Слишком уж холодно принял учитель своего брахмачарью; с другой стороны, господин Фирун никогда особенно не показывал своих привязанностей. Строгий и беспристрастный. Ваен тяжело вздохнул, но повеления учителя ослушаться он не мог.

Почему тот упомянул суд Брахмы? Разве он какой-то преступник? Ваен не волновался за свою судьбу: ему удалось, может, одному из немногих людей побывать в прекрасном мире духов и, главное, вернуться потом на землю. Разве это само по себе не является высоким достижением? Видимо, учитель хочет, чтобы он во всеуслышание рассказал о своем путешествии. Пусть он не принес амриту, но зато побывал там, откуда не возвращаются. С этими мыслями кшатрий беспокойно ворочался на циновке, мучаясь от страшного холода. Ему стоило попросить сухую одежду, но он так и не решился. К утру у него началась лихорадка, предвестник тяжелой болезни.

Глава 36 Ухватил змею, держи за голову, иначе познаешь ее зуб

Публичный суд пришлось перенести из-за болезни Ваена. Весь Аникор бурлил, как кипящий на огне рис, и немудрено — собирались наказать паломника, который каким-то образом сбежал из храма, отрекся от своей священной миссии и солгал учителю.

Днем, когда на улицах города сделалось особенно душно и влажно, привезли пленника. Обнаженное тело его было посыпано серым пеплом, на голову ему водрузили олеандровый венок, ладони намазали красным сандалом. С него сняли шнур — ведь презренный лжец уже был недостоин быть брахмачарьей. Лицо юноши выглядело совсем изможденным — лихорадочно горевшие глаза в обрамлении черных синяков, неестественные красные пятна на щеках, несвойственная бледность кожи, — все эти тревожные признаки говорили о том, что он серьезно болен. Вокруг юного преступника роем кружили мухи. На площади уже собрались зеваки, из окон домов знати выглядывали женщины и проливали горькие слезы, ибо догадывались, что участь паломника незавидна. Били в барабаны, что перемежалось с горестными причитаниями, вздохами и перешептываниями. Давно уже в столице не видели такого переполоха. Во-первых, впервые за все время паломничества в храмовый лабиринт, оттуда вернулся человек. Живой. Во-вторых, он явно солгал. В противном случае он бы принес амриту, как доказательство своей непорочности. Но боги не стали награждать паломника, значит, совесть его нечиста.

Никто не мог разуметь одну важную вещь: зачем Ваен сбежал из храма? Как он это сделал? Почему обманул? Эти вопросы сами по себе казались святотатственными; их задавали вполголоса и тут же полоскали рот, чтобы очистить его. Многие смотрели на незадачливого паломника с ужасом, иные с неприязнью, кто-то с жалостью. И лишь одни глаза кровоточили болью.

Измученного Ваена привели на главную площадь, где уже собрался народ, среди которых были по представителю от каждого племени и три толкователя дхармы. Один из них являлся главным судьей, второй был кшатрием, а последний представлял касту писарей.

Перед тем как выслушать загадочную историю паломника, его заставили помолиться, после чего под оглушительный бой барабана поднесли ему раскаленный докрасна мелех плуга. Судьи хотели, чтобы паломник дотронулся до него языком: если ожога не последует, значит он будет говорить правду. Однако когда палачи вознамерились произвести пытку, Ваену стало дурно; он упал в обморок. Пришлось потратить время на то, чтобы привести пленника в порядок.

Ваен же видел происходящее весьма смутно. Голову его раздирала ужасная барабанная дробь — казалось, то воюют между собой гигантские ракшасы. Он сильно потел, горло пересохло, мысли путались, и лишь одна вставала в его сознании с предельной ясностью: он жестоко раскаивался, что не успел примириться с лучшим другом. Сейчас Ваен уже отчетливо понимал, что ему не поверят. Увы, ему не повезло вернуться из мира духов без амриты, причем вернуться очень быстро, без других паломников и вообще без каких-либо доказательств, что сделало его в глазах палачей виновным. Сможет ли он отстоять свою правоту? Ваен теперь сильно в этом сомневался.

В эту тяжелую и скорбную для себя минуту Ваен жестоко раскаивался, что не принял извинения Кдана. Свинопас или вайшья, как он его называл с легкой насмешкой, занимал сейчас все его мысли. И Софира. Что будет с его сестрой? Ах, если бы они не поссорились с Кданом, все могло пойти совсем иначе. Опять раздражающие звуки барабана. Вся толпа сливалась в его глазах в один пестрый ковер, лучше бы его уже побыстрее предали Агни! Ваен до боли сжал губы, стараясь не заплакать. Во время мучительной поездки в столицу он несколько раз забывался. И вот теперь, на площади, потерял сознание при виде раскаленного плуга. Его привели в чувство довольно быстро и опять заставили говорить. Ваен вяло подчинился. У него заплетался язык, и рассказ его, верно, со стороны походил на бред сумасшедшего. Толпа слушала молча и враждебно: осудят ли они его?

— Имеются ли еще свидетели по делу? — сухим и отрывистым голосом поинтересовался главный судья. Он был таким ссохшимся и дряхлым, что в фантазии больного Ваена представлялось, будто это не человек, но сморщенная обезьяна в человеческом воплощении. А может это сам Хануман?[1] Нос у него провалился, вместо рта зияла черная щель, изрыгавшая какие-то слова, морщинистая кожа напоминала старый пергамент.

Свинцово-тяжелое молчание сгустилось над головами людей. Свидетелей нет. Доказательств нет. Он — единственный выживший паломник. Ему не поверили.

— Есть! — Послышался до боли знакомый голос. Родной. Ваен в удивлении приподнял голову. На секунду ему показалось, будто ему все снится. Он уже столько раз умирал, может, и теперь пребывает в мире духов? Сошедший с небес Индра изумил бы его не более, нежели неожиданное появление того, с кем он уже мысленно попрощался.

В центр площади стремительно вышел Кдан и встал рядом с Ваеном, не боясь коснуться того, кого посчитали нечистым. Красивое лицо вайшьи пылало благородной идеей, весь его горделивый облик сочетал в себе нечто царственное и героическое: толпа, затаив дыхание, наблюдала за ним.

— Свинопас, — прошептал Ваен бледными губами. — Зачем пришел…

Кдан не ответил другу; мужественное лицо его было сосредоточенным.

— Выслушаем свидетеля, — предложил судья, недобро косясь на пришедшего. Тот спокойно кивнул.

— Этот человек говорит правду. Мы действительно были паломниками в Аникорском храме, умерли, попали в мир духов и воскресли, — тихо, но проникновенно начал Кдан.

— А не тот ли это преступник и лжец, кого судили за переход из одной касты в другую? — заволновалась толпа. Но Кдан ничего не слышал. Он излагал свою историю так красиво и ярко, как еще никогда ранее. Юноша сам превратился в историю, стал точным ее воплощением. Люди восторженно наблюдали за ним, слушали приводимые доводы, кивали, соглашались. Но красивых слов было недостаточно, чтобы убедить неумолимых судей.

— Имеются ли у вас доказательства? — сухо спросил главный судья, которому была неведома жалость. Он воплощал в себе закон: строгий и беспристрастный.

Ко всеобщему удивлению и волнению Кдан кивнул.

— Да, у меня есть доказательства, — тихо ответил он. Как фокусник, он достал откуда-то тростниковую корзину — вполне обычную на вид.

— Этот дар Ваену преподнесла царица Дэвалоки. Корзина справедливости.

Брахманы с ужасом переглянулись, а простые люди издевательски засмеялись. Слова нового свидетеля звучали еще более абсурдно, нежели сумбурная речь обвиняемого.

— Если бы ты, о свидетель, принес нам лекарство, благодаря которому седые волосы превращаются в черные, мы бы приняли такое доказательство. Но что может твоя корзина?

Кдан передернул плечами. В карих глазах его светилась дерзость.

— Лекарство, о котором вы говорите, есть средство высокомерия, лжи и силы. Чернота волос — это лицемерие, а белизна их — это сияние[2]. А моя корзина есть мерило справедливости.

С этими словами юноша достал из корзины драгоценный камень, который царица преподнесла Софире. Красный рубин Каустубха. Один из даров Молочного океана. Солнечные лучи отразились на сверкающих гранях камня и на мгновение ослепили всех присутствующих. Люди в экзальтации упали на колени, сраженные красотой и величием дара. Каждый из них сразу понял, что камень священный. Брахманы в испуге переглядывались. Неужели они допустили ошибку и чуть не осудили на смерть невиновных? Неужели паломники и правда совершили такой удивительный путь? Но что это значило? Правомочно ли было назвать паломников Южного племени победителями? Но они все равно не выполнили условие, ибо не принесли амриту. А значит, войны и братоубийства продолжат свое существование…

— Брахмачарьи Кдан и Ваен. Вы объявляетесь невиновными. И да простит великий Брахма наши заблуждения, — покаянно пробормотал главный судья. — Единственные паломники, которые смогли вернуться. Вас должно наградить самой высокой мерой. Чего бы вы хотели?

— Чтобы война между племенами прекратилась, — твердо заявил Кдан. — Нам нет более нужды проливать кровь. От бессмысленности войн, лжи, корысти истончается вера людей в лучший мир. А от ее ослабления где-то на горе Меру каждый день разрушаются храмы.

Во время этой пламенной речи представители других племен смущенно переглядывались. Затем один из них тихо произнес:

— Отрок говорит правду. Пусть паломники не принесли амриту, но все же вернулись из мира духов с дарами. Я согласен подчиниться Южному племени и прекратить вражду. Сам Творец против нее.

— И мы согласны! — нестройным хором произнесли остальные.

— Да будет так! Скоро мы объявим праздник мира.

При этих словах послышались яростные рукоплескания. Городская площадь утонула в счастье простых людей.

— А чего желает брахмачарья Ваен?

Кшатрий поднял голову. Покуда длился весь этот мучительный судебный процесс, он пребывал практически в бессознательном состоянии. Единственное, что его сейчас беспокоило: прощение друга.

— Я бы хотел, чтобы Кдана оставили в сословии кшатрия и дали доучиться в гурукуле. А еще…— Ваен развернулся к другу и посмотрел тому в глаза. На щеках у него блестели слезы.

— Прости меня, свинопас.

Сказав это, он тяжелым мешком рухнул на землю.

Несколько раз Ваен приходил в себя: его мучила жесточайшая лихорадка. Пару раз он выходил из небытия и с удивлением отмечал скромную обстановку вокруг.

Где он? Снова в мире духов? Возле него иногда крутилось странное рыжее животное: не то собака, не то волк. Кшатрий в горячке звал Софиру, просил прощения у нее и у Кдана, затем снова забывался. Наконец, ему немного полегчало.

Он открыл глаза и обнаружил себя на циновке возле очага. В чугунной кастрюле кипел рис, распространяя вокруг аппетитные ароматы. Затем Ваен увидел очертания знакомой фигуры.

— Кдан! Клянусь сангхой, это ты! Но где мы?

Вайшья склонился над больным и с готовностью протянул ему лоскут ткани, обмоченной в спирте.

— Не узнаешь родную гурукулу? Рад, что тебе полегчало.

— Скажи, суд, обвинения…Это все мне приснилось?

Кдан покачал головой.

— Нет.

— Но почему ты пришел за мной? Так сильно рисковать! И потом, как узнал, что меня будут судить?

Кдан покраснел и смущенно опустил глаза.

— Прости меня, Ваен, — покаянно произнес он. — Перед тем как уйти в свою деревню… Я решил сперва наведаться к Софире. Хотел с ней попрощаться… Она сказала мне, что ты не вернулся домой. И тогда я заподозрил неладное.

— Ты… Спас мне жизнь, свинопас, — с каким-то детским удивлением в голосе пробормотал Ваен.

Кдан смущенно улыбнулся.

— Ты тоже много раз выручал меня. Я не смог уйти, зная, что с тобой приключилась беда.

Ваен приподнялся на жестком ложе. Лицо его выражало глубочайшую признательность, которую он все никак не мог облечь в слова. Неловкий и тяжеловесный, ему сложно было красиво излагать свои мысли, однако его красноречивый взгляд говорил сам за себя. В нем крылись проблески истинной любви — дружеской, когда один готов пожертвовать собой ради другого.

— Я столько наговорил тебе в тот день, — с откровенным раскаянием сказал он. — Прости меня. Я ведь знаю, с самого начала знал, что ты хороший человек.

Они с грустью помолчали. Затем Ваен спросил:

— Кстати, а где гуру Самнанг?

Кдан поежился, вспомнив мучительные дни, проведенные на цепи. А затем без утайки рассказал все как было.

— Не могу поверить… Наша гуру…Так это она предала тебя! А что сейчас с ней?

— Умерла. Испугалась рычащего Дхоля и упала замертво.

— Дхоль это…

— Мой волк. Без него я бы вряд ли выбрался.

— О ее смерти уже узнали?

Кдан с грустью кивнул.

Ваен потрясенно молчал. Как тяжко осознавать, что твой любимый учитель, человек, которого ты бесконечно уважал, в сущности, не такой уж и благочестивый, а его мудрые наставления лишь красивые слова…

— А Софира…

— Не волнуйся за нее. Она больше не сможет продолжить обучение в нашей гурукуле, но это не помешает ей ждать твоего возвращения…

— Но все же… Так рисковать из-за меня! Тем более, я сказал, что донесу на тебя! — опять с удивлением вырвалось у Ваена. Кдан тихо рассмеялся.

— Да, кшатрий, видно твои глазки свели меня с ума, — пошутил он.

В этот день они мало говорили, а когда уже ложились спать, Ваен приблизился к другу и сказал ему откровенно:

— Мне уже гораздо лучше.

— Я рад!

— И еще, Кдан. Хоть бы для этого мне пришлось столкнуть со своего места гору Меру, я сделаю все возможное, чтобы ты был с моей сестрой. Я знаю, ты ее достоин. В сущности, ты единственный, кому я смог бы доверить свою маленькую поан срэй.

Сказав это, Ваен почтительно склонил перед другом голову, точно колос зрелого риса. Он увидел, как в полумраке бамбуковой хижины, губы счастливого Кдана раздвигаются в радостной, полной глубокой признательности улыбке.

Война прекратилась.

Сестра исцелилась от тяжкой болезни.

Лучшего друга оставят в сословии кшатриев.

Они продолжат обучение, как раньше.

Что еще могло их сделать счастливее? Разве нужна им теперь амрита?

[1] Обезьяноподобное божество, сын бога ветра Ваю и апсары Пунджисталы. Один из главных героев «Рамаяны»

[2] Суфийская притча

Послесловие

Дорогие читатели!

Я очень благодарна за то, что вы нашли время и прочитали мою книгу до конца. Роман «В поисках амриты» основан на известном индийском мифе о пахтании Молочного океана. Эта фэнтезийная книга показывает камбоджийскую культуру в период кхмерского царства в моей вольной авторской интерпретации. В этих заметках мне хотелось бы рассказать о том, откуда я взяла идею книги и какие интересные места меня на нее вдохновили. Я решила преподнести информацию в виде нескольких любопытных фактов.

Факт 1.

Идея книги пришла мне в голову во время моей поездки в Камбоджу. Я давно о ней мечтала, ибо хотела посетить одно из рукотворных чудес мира — великий храм Ангкор-Ват, потрясающее творение древних кхмеров. Гуляя по обросшим лианами развалинам — еще сохранившим былое величие, но в то же время показывающим, что все человеческие творения, увы, недолговечны, разглядывая сохранившиеся барельефы, на которых дэвы и асуры объединяются, дабы добыть важнейший артефакт — напиток бессмертия, мне в голову приходили разрозненные картинки. Древний замшелый храм восстает на моих глазах в прежнем великолепии. Он олицетворяет истовое желание людей хоть немного приблизиться к небесному, вечному. Отсюда и стремление моих героев добыть напиток бессмертия. Сцена декораций для моей книги пришла почти сразу же: герои должны были путешествовать по древнему Ангкор-Вату. Последующие сцены пришли уже после, когда я хорошенько осмыслила свою поездку.

Факт 2

Название глав в книге — это оригинальные камбоджийские пословицы, переведенные на русский язык. Мне показалась любопытной идея, чтобы каждая глава несла в себе некий урок: для героев, читателя и, наконец, для самого писателя. Мудрость древнего народа оживает с каждой главой моей книги.

Факт 3

В романе есть слово-пасхалка, написанное на кхмерском языке. Его перевод есть в сноске, но, думается, смысл слова и так понятен. Кхмерский алфавит является самым длинным, он состоит из 74 букв. На кхмерском языке текст пишется без пробелов. Меня, как лингвиста, очаровал этот колоритный и весьма сложный язык, это прекрасное добавление звука «ы» в слова, что делает звучание немного похожим на подвывание. В романе я иногда использую кхмерские слова, например, «окун» — спасибо, или «поан срэй» — младшая сестра.

Факт 4

Великолепный дворец Индры, куда стремились герои моей книги, по описаниям похож на реально существующую постройку, которая находится в Индии. Это «Хава-Махал», или «Дворец ветров». Гарем из розового песчаника в виде венца Кришны знаменит своим неповторимым музыкальным звучанием: ветер, проходя сквозь многочисленные окошки, гуляет по помещению, создавая свою необычайную мелодию. Впервые я узнала об этом дворце в парке Этномир от экскурсовода. Как только я услышала его прекрасную историю, то поняла — этот дворец обязательно должен появиться в моем романе.

Факт 5

Начиная глубже изучать древнюю культуру, понимаешь, как много в ней мудрости, символизма и поэтичности. В своей книге я постаралась раскрыть и другие интересные индийские и камбоджийские мифы, вплести мифических персонажей в повествование. Я изучила работы Мирчи Элиаде по истории веры и религиозных идей. Труды этого ученого весьма помогли мне в понимании сложных индийских верований. Хотя я хотела бы предупредить читателя, что мое понимание и интерпретация, конечно же, во многом отличаются от чистого индуизма.

Факт 6

В своей книге во время описания внутреннего убранства Ангкор-Вата я упоминаю некие «негасимые лампады». Это очень интересное явление, ибо секрет горения подобных лампад до сих пор не разгадан. Многие авторы древности описывали это загадочное явление. Плутарх в своих сочинениях упоминал лампу над входом в храм Юпитера-Амона, которая горела несколько столетий. Средневековый богослов и философ Святой Августин видел чудесную лампу в египетском храме богини Изиды и убедился, что она горит сама по себе и ни ветер, ни вода не могут её погасить. Хоть существование вечных лампад не доказано с достоверностью, однако мне захотелось рассказать в своей книге об этом загадочном феномене.

Факт 7

В первой главе, описывая мысли брахманы Самнанг, я пишу: «Госпожу Самнанг сложно было удивить: даже тот факт, что озеро Тонлесап дважды в год меняет направление течения, не приводил ее в священный трепет». Этот интересный факт я узнала в Камбодже. Дело в том, что Тонлесап — это единственное озеро на планете, которое действительно дважды в год меняет направление течения. Это самый большой водоём Индокитайского полуострова. Большую часть года озеро имеет сравнительно небольшую площадь (2 500–3 000 км²) и небольшую глубину (1–2 м). Во время сезона дождей направление течения одноименной реки меняется — её воды текут в озеро, в результате чего его площадь в августе и сентябре достигает 16 000 км², а глубина — 9 м, и озеро затопляет окрестные поля и леса. Кстати, в Камбодже существует любопытный праздник «Бон Ом Тук», его отмечают в ноябре. Этот популярный и любимый камбоджийцами праздник посвящён окончанию сезона муссонов и развороту течения реки Тонлесап. Бон Ом Тук устраивают, чтобы поблагодарить реку, поскольку она обеспечивает водой регионы с плодородной землей и рыбаков большим количеством рыбы.

Факт 8

Почему госпожа Илак или Кали захотела сердце Кдана? Здесь, признаюсь, есть маленькая отсылка к фильму «Индиана Джонс и храм судьбы». Там тоже приносили людей в жертву этой богине, вырывая у них из груди сердца. На самом деле Кали — символ созидающей силы, ее очень почитают в индуизме. У нее действительно синяя кожа, алый язык, а на груди она носит человеческие черепа, что символизирует непрерывность воплощений. В Непале сохранился храм, где Кали до сих пор приносят кровавые жертвоприношения в виде петухов и козлят.

Факт 9

В последней главе Кдан говорит словами из суфийской притчи «Индийские дары», которую я нашла в интернете. Вот дословно ее содержание:

Путешественник привез из Индии три дара и представил их халифу. Краска, которая превращает седые волосы в черные и не смывается. Лекарство, которое помогает бесконечно есть без боли в животе. И состав, возбуждающий страсть. Получив дары, халиф ответил:

— Я думал, что ты умнее и сметливее, чем есть. Та краска, о которой ты сказал, есть средство высокомерия, лжи и силы. Чернота волос — это тирания, а белизна их — это сияние. О, сколь глуп человек, стремящийся к тому, чтобы укрыть свет пустым невежеством. А лекарство, о котором ты упомянул, то я не из тех, кто много ест и наслаждается этим. Когда предаёшься чревоугодию, то всё время будет тянуть в одно место. И поневоле будешь лицезреть то, что не хочешь видеть, слышать то, что противно слуху, вдыхать запах того, что не подлежит осязанию. Что может быть хуже этого?! Мудрецы говорили: «Если есть симптомы болезни в теле и если думают, что лечение в еде и питье, то глуп человек, который таким образом отдаёт себя в распоряжение болезни вместо того, чтобы лечить её». И тот состав, который ты восхвалял и который усиливает страсть к соединению с женщиной, — это снадобье далеко от законов ума, ибо разумно ли халифу перед какой-то девкой стоять на коленях и расточать ей слова лести?

Факт 10

Красного волка Кдана зовут Дхоль. В переводе с хинди это означает «дерзкий, бесстрашный». Еще их называют «дьяволами джунглей» и «собаками Кали». Подобные животные упоминаются во «Второй книге джунглей» Киплинга. У них очень развит голосовой аппарат, из-за чего их окрестили «поющими волками». Сейчас эти удивительные животные занесены в Красную книгу.

Я от души благодарю своих драгоценных читателей, искренне надеюсь, что эта история вам понравилась! Если вам захочется и дальше знакомиться с моим творчеством, то я призываю обратить внимание на приключенческий цикл «Естествознатель», который подойдет как подросткам, так и взрослым. Также у меня есть книга-одиночка в жанре стимпанк «Ариадна из чугуна и стали». Мои работы разные, однако их объединяет одно: философия. Во всех своих книгах я стараюсь продвигать идеи добра, взаимопомощи, искренней дружбы, любви и самопожертвования.

Надеюсь, мы еще встретимся с вами, дорогой читатель, на страницах моих произведений! С искренней любовью, ваш автор.