В плену Пророчества. Спаси меня, Артефактор!

ПРОЛОГ

Дворец эмира Сухейла. За месяц до происходящих событий…

Матушка ходила из стороны в сторону, нервно покусывая палец, что было ей несвойственно, пока я молча сидела на полу, нежно поглаживая свою львицу, вольготно растянувшуюся в солнечных лучах.

— Это просто немыслимо! — мама всплеснула руками, непривычно повысив голос. — И как ему могло в голову прийти?

— Матушка, но ведь это такая возможность! — продолжала увещевать я.

С того момента, как отец решил, что возьмёт меня с собой на дипломатическую миссию, родительница не могла найти себе места. Как же можно девочку брать с собой, отрывать от дома и показывать то, что ей знать не следует?

Однако жизнь в гареме — это клетка. Тюрьма, в которую тебя помещают лишь потому, что ты родился не мужчиной. Гадко и несправедливо! Матушка часто читала мне писания о справедливости Верховного Творца, однако где же эта справедливость? Где милосердие?

И сейчас, когда отец смилостивился над своей единственной дочерью…

— Возможность? — она вскинула брови и покачала головой. — Милая, чему я тебя всегда учила?

— Ценность женщины в её красоте и мудрости, матушка, — повторила давно заученную истину.

— Верно, моя милая девочка, — мама села рядом и ласково пригладила выбившиеся из моей причёски пряди. — Ты ведь шейха. В твоей власти укрепить трон отца и влияние братьев. Единственная дочь Великого Эмира должна интересоваться политикой, но лишь той, что касается дворца.

Я знала это. Знала, но ничего не могла с собой поделать. Когда отец возвращался из похода вместе с братьями, каждый из них мог рассказать сотни удивительных историй. Фарис так и вовсе рисовал множество картин, а Джамиль воспевал их подвиги в таких красивых стихах, что я словно попадала на поле боя вместе с ними.

Наверное, наш спор начался бы снова, однако его зарождение прервала служанка, торопливо вбежавшая в покои.

— Масура? — мама поднялась на ноги и встревоженно посмотрела на верную служанку, выкупленную на невольничьем рынке вместе с ней. — Что случилось?

— Она пришла, госпожа.

— Кто, мама? — я в непонимании переводила взгляд с одной женщины на другую.

— Провидица прибыла по вашему приказу и ожидает встречи.

— Зови, — ровным голосом приказала матушка.

Однако стоило служанке удалиться, как она нервно сжала платок, который не выпускала из рук вот уже два дня. С того самого момента, как повелитель сообщил ей о своём решении.

Спустя минуту дверь в покои открылась и внутрь зашла женщина. Нельзя было точно назвать её возраст, однако почему-то мне казалось, что провидица была гораздо старше, чем выглядела на самом деле. Из-за платка нельзя было разглядеть её лица, однако мне почему-то казалось, что вся тяжесть этого дара должна была отразиться в глазах.

Я узнала её по браслетам. К помощи Арифе прибегала сама ас-Сайида аль-Хурра — единственная супруга отца. Готова поспорить, именно Занна поспособствовала известности этой женщины в гареме. Многие говорили, будто у неё нет лица. Глупости, конечно… Но если молва о силе провидицы была правдива, то матушка вызвала её по крайне серьёзному поводу.

— Вы вызывали меня, госпожа, — женщина учтиво поклонилась моей матери, однако в её жестах не было привычного трепета или страха, присущего слугам. Арифе знала, что никто здесь не посмеет ей навредить.

— Да, вызывала, — матушка гордо вскинула голову и посмотрела на провидицу. — Мой сон…

— Ваш сон, госпожа, был всего лишь бессмысленной болтовнёй души. Он отразил лишь ваши тревоги, не более.

— Но…

— Но и страхи ваши неспроста, — женщина скинула платок, а я едва сдержалась, чтобы не отпрянуть в ужасе.

Каждое слово было правдой! Каждое демоново слово!

Её лицо было испещрено уродливыми шрамами, а глаза… Они не видели! Некогда тёмные глаза выцвели до молочно-серого, но по-прежнему смотрели прямо в душу. Казалось, поселившаяся в них белая пелена не могла скрыть ничего от своей обладательницы.

Страшно было представить, каково это — жить в вечной пустоте.

— Путь молодой госпожи действительно скрыт завесой. Не знаю, смогу ли успокоить вас.

Мой путь? Верховный Творец, дай мне сил выдержать последние дни в обществе этой невыносимой женщины!

0.1

Глубоко вдохнув, я едва сдержалась, чтобы не скрипнуть зубами. Матушка заботилась обо мне, как умела и разумела, однако с каждым днём её беспокойство душило меня всё сильнее.

Тем более, сейчас нас спасал небольшой фонтан посреди главной комнаты покоев, но если кто-нибудь услышит… повелитель будет в гневе. Мама, ведомая рассказами об ужасах дальних берегов, совершенно забыла о почтении к эмиру и его решениям. Никто не смеет оспаривать его волю или сомневаться в его прозорливости. Никто!

Если кто-то узнает, то наложницу могут наказать. И родительница пошла на такой риск. Ради чего?!

Матушка села на диван, находившийся на возвышении, а я устроилась у неё в ногах, нервно перебирая шерсть Самиры, которая не отходила от меня ни на шаг. Провидица уверенно подошла к низкому столику, словно не имела никаких лишений, и рассыпала песок из поясного мешочка по столешнице.

В тот же миг вернулась Масура с чашкой кофе и протянула напиток женщине.

— Не мне, — грубо отрезала она и указала на меня пальцем. — Ей.

У меня было множество вопросов, однако что-то внутри подсказывало, что сейчас лучше помолчать.

Пускай покои были залиты светом, потоком, льющимся из больших окон, мне казалось, что тени, прячущиеся по углам, только и ждали момента, когда смогут захватить пространство. Даже яркие мерцающие камни и блеск золота не могли разрушить предчувствие надвигающейся беды.

Многие желали узнать своё будущее, но не я. Дар прорицания опасен прежде всего для его обладателей. Моя мать — прямое тому свидетельство.

Чёрная горькая жидкость полилась в моё горло. Я хотела закончить с этим побыстрее, поэтому просто зажмурилась и старалась не морщиться, дабы не выказать неуважение по отношению к гостье. Пусть глаза её были слепы, но мне не хотелось, чтобы она узнала о подобном даже по слухам.

Провидица принялась ставить на песке точки. Медленно, вдумчиво, словно прислушивалась к чему-то, что известно одной лишь ей. После она соединила их в какие-то фигуры и, проведя ладонью над песком, нахмурилась.

— Что там? — не вытерпела матушка.

— Помолчи, — женщина раздражённо дёрнула уголком губ, совершенно забыв о почтении. — Здесь две дороги. Они расходятся, как вода, встречающая камень. Два пути. Один останавливается здесь…

Мама с воодушевлением посмотрела на песок и прижала ладонь к груди, надеясь услышать хорошие новости, однако её ждало лишь разочарование:

— Линия замкнута. Молодая госпожа станет птицей, запертой в клетку. Здесь её ждут несметные богатства, однако каждая улыбка будет стоить её глотка воздуха. Она увянет, как цветок в пустыне, так и не успев распуститься.

Я закусила губу и еле удержалась от кивка. Мне было понятно, о чём говорила Арифе, ведь именно это я и предчувствовала последние годы — удавку, сжимающуюся на моём горле.

Мама только и говорила, что о достойном муже, которого мне выберет отец. Лишь благодаря мне он получит наибольшее расположение повелителя и укрепит власть моих братьев. Каждый день мама твердила мне одно и то же, как будто я могла забыть…

Разве можно стереть из памяти истину, с которой родился?

Вещь. Красивая, дорогая, как браслет из драгоценных камней или корона. Их кладут на шёлковые подушки, относят к ювелирам и берегут, как зеницу ока. Они сверкают и радуют глаз, придавая статусности своим обладателям, но остаются вещами, которые можно продать или выкинуть. Или на что-то обменять… Именно этого и хотела моя матушка, искренне считая, что для женщины нет большего счастья.

— Но есть и второй, — провидица провела пальцами по песку и задержалась на получившихся фигурах дольше, чем на круге. — Он труден, — сказала она, нараспев растягивая слова, — очень труден. Ты утратишь часть себя, дожди чужой земли смоют твои надежды, нанесённые чужой кистью на холст твоей жизни, молодая госпожа. Здесь много боли… Но именно там тебя ждёт твоя судьба и величайший дар.

Не дожидаясь ответа, Арифе приблизилась ко мне слишком быстро для той, кто ничего не видит, и забрала чашку, не забыв перевернуть её на небольшое блюдце. Казалось, даже фонтан не мог заглушить стука моего сердца и шума крови в ушах.

Матушка рассказывала, что до потери дара прорицания она часто пыталась предсказать хотя бы что-то незначительное, но разные способы часто противоречили друг другу. И я не знала, чего мне хотелось больше — чтобы предсказание ошиблось или же, чтобы оно было верным.

— Всё так, — пробормотала провидица, заглянув в чашку. — Решать вам, шейха.

— Ей?! — мама подскочила со своего места, а голос её утратил благородные ноты, срываясь на панический визг. — Что ты несёшь?!

— Больше ничего не скажу, — холодно отрезала женщина и спустя пару секунд добавила: — При вас, госпожа.

— Что?

— Если помешаете, то безвременная гибель дочери будет на вашей совести.

Возможно, мне стоило успокоить матушку… Но я настолько опешила от сказанного, что просто молча наблюдала за тем, как Арифе убирает песок и что-то приговаривает себе под нос.

Нужно было остаться. Не идти за ней, не останавливать. Но разве можно оставаться в стороне, когда пророк умолчал о чём-то важном? Вопреки опасениям, я кинулась за ней к дверям, чтобы услышать то, что уготовано судьбой.

Возможно, пророческий дар моей матери угас не до конца или же сам Верховный Творец велел ей пригласить эту женщину сюда. Он видел, что его раба вот-вот совершит страшную ошибку и…

— Прошу, постойте! — нагнала госпожу Арифе уже в коридоре. — Молю, скажите, что там? Неужели всё ещё хуже?

— Это с какой стороны посмотреть, госпожа, — медленно проговорила она, закрывая лицо платком. — Вас ждёт великое будущее, и ваше сердце обретёт покой.

— Но?

— Но помните одно: чтобы обрести то, что вам предначертано, нужно потерять всё.

Сказав это, женщина развернулась и направилась к выходу. Она ясно дала понять, что больше я не дождусь от неё ни единого слова.

ГЛАВА 1: Пепелище

Судорожно вздохнув с ощущением, словно в горло затолкали мелко раскрошенное стекло, я содрогнулась всем телом и едва не взвыла от боли, врезавшейся в мою голову тысячью раскалённых игл.

Всё тело напоминало один сплошной вопящий и содрогающийся в агонии комок. Болело всё, и никак нельзя было определить, что сильнее.

На грани сознания уловила чей-то голос, пробивающийся как сквозь толщу воды, и едва смогла различить слова. Это было похоже на раздражающий гул.

— Мы сделали всё, что могли…

И вот она — вспышка. Яркая, словно само солнце. Лишь редкие фрагменты, и каждый был хуже предыдущего: крики, грохот, каменная крошка, сыплющаяся с потолка.

Но то бы не страх, нет. Лишь его отголоски.

Попытка открыть глаза не увенчалась успехом. Как будто что-то сдавило мне веки и затылок.

Спустя некоторое время рука всё же послушалась, и я нащупала повязку. Практически всё лицо было в бинтах, однако боли не было. Прикасаясь пальцами к этому месту, я вспомнила ещё кое-что страшное — пожар.

Огонь пожирал всё вокруг, и в какой-то момент всё же сумел добраться до меня. Последнее, что вдохнули мои лёгкие: дым от горящей мебели и портьер, а также от одежды и волос.

— Госпожа, — прозвучало на родном, пусть и ломаном языке. — Госпожа, вы нас слышите?

Вместо ответа из горла вырвалось хриплое карканье, и уже через секунду я почувствовала, как к губам поднесли что-то прохладное. Вода! Слава Верховному Творцу, я могла ощутить её снова.

С каждым глотком воспоминания становились всё ярче: королевский дворец Иларии, торжественный приём, хлопки, пожар и моя красавица, испугавшаяся этого хаоса.

— Самира, — единственное, что я смогла пролепетать.

Возле кровати раздалось громкое урчание, а на ногу легла тяжёлая львиная лапа. Если бы не лёгкое жжение от её прикосновения, то я бы почти поверила, что всё хорошо.

С очередной вспышкой воспоминаний противно заныла рука. Кажется, часть обрушившейся крыши раздробила мне все кости. Но ведь ничего страшного, верно? Целители помогут.

— Папа, — хрипло позвала отца.

Я знала, что он здесь. Чувствовала его запах, слышала его шаги. Великого эмира нельзя было спутать ни с кем другим.

Ощутив тёплую ладонь на макушке, короткий поцелуй в лоб, пусть и несколько колючий из-за отцовской бороды, я поняла, что всё будет хорошо. Мы оба спаслись и очень скоро вернёмся домой.

— Моя жизнь, — отец продолжал осыпать поцелуями мою голову, и лишь спустя несколько мгновений я поняла, что он плачет.

Слёзы попадали на открытые участки кожи, на волосы. Никогда прежде никому не доводилось видеть великого эмира таким. Возможно, лишь его супруга или фаворитка гарема могли удостоиться чести видеть повелителя без масок.

Страх пришёл новой волной. На этот раз она была более яростной, сбивающей с ног, удушающей. Папа никогда не плакал, никогда не показывал свою слабость…

— Всё будет хорошо, — постаралась успокоить его и подняла свободную руку, чтобы погладить отца по плечу, но он прижал меня к себе ещё крепче до того, как я успела дотронуться. — Что не так?

— Вы ничего не чувствуете, госпожа? — спросил другой незнакомый голос. — Совсем?

— А что я должна чувствовать?

— С прискорбием сообщаем, что вы… Мы старались спасти вашу руку, но огонь оказался сильнее.

1.1

Огонь оказался сильнее…

Дыхание участилось, тело било мелкая дрожь, а я по-прежнему не могла до конца осознать сказанное.

Огонь оказался сильнее… Старались спасти…

Все эти слова, произнесённые на чужом языке, повторялись в моей голове снова и снова, словно навязчивая мелодия. Я хотела стряхнуть её, вытравить, ещё не до конца осознав, что она впиталась в сознание гораздо глубже, чем можно представить.

Это не могло быть правдой. Просто злая шутка. Ошибка. Недопонимание. Возможно, я просто что-то забыла и не так поняла. Ведь такое может быть, правда?

Я же чувствовала её, она была на месте. Пальцы покалывало, стоило мне пошевелить ими. Неудивительно, если я пролежала в одном положении достаточно долго.

Сжав пальцы в кулак, я ощутила лёгкую судорогу и попыталась размять запястье, однако пальцы правая рука нащупала лишь пустоту.

— Нет… — у меня словно вышибли воздух из лёгких. Огромным молотом, хорошенько размахнувшись. — Нет. Нет. Нет…

Поднявшись выше, я всё-таки нащупала конечность, но с ужасом осознала, что под ладонью был лишь обрубок.

Я судорожно шарила ладонью по постели и одеялу, всё ещё не понимая, что происходит, а потом, когда реальность всё же обрушилась на меня, словно буря в пустыне, закричала:

— Что вы сделали?! Что вы со мной сделали?!

Вряд ли иларийские лекари могли понять меня, но сейчас это не значило ровным счётом ничего. Я металась из стороны в сторону, чувствуя, как меня держит несколько пар рук. Они давили мне на плечи, сдерживали ноги и сжимали с такой силой, что на коже точно должны были остаться синяки. Но телу было всё равно.

— Отпустите! — завопила, пытаясь сорвать повязку с лица. — Снимите её! Снимите её с меня!

Мне нужно было это увидеть. Жизненно необходимо.

— Амира, успокойся, — шептал отец дрожащим голосом. — Прошу тебя, дочка.

— Нет! — крикнула, совершенно не понимая, где он находится.

В прежние времена я бы не решилась повысить голос в присутствии повелителя. Я из раза в раз повторяла одни и те же слова, пока не почувствовала, как ткань убирают с моего лица. Воздух приятно охладил кожу, однако этого было недостаточно. Я открыла глаза и увидела… ничто.

Да, это было именно оно. Не чернота, не бездонная тьма. Словно густой чёрный дым заволок всё вокруг и через него пробивались странные вспышки. Я моргнула и тряхнула головой, сбрасывая наваждение, но оно не сходило. Нет, оно превратилось в нарастающий гул, что через кожу протягивал свои липкие холодные щупальца к самому сердцу.

Задыхаясь, я почувствовала, как мир качнулся. Словно я была на палубе корабля. Пространство вокруг стало огромным настолько, что невозможно было определить, где верх, а где низ. Земля, как и небеса, исчезли, оставив после себя лишь бесконечную пустоту.

Запахи больше не ощущались, голоса смолкли. Вернее, они остались, но доносились так глухо… Словно кто-то оградил меня ото всех стеной, скинул в яму, дна которой было не увидеть.

Всё, что мне оставалось, — лететь вниз.

— Я не вижу, — голос сорвался, стал хриплым, надломленным. — Я ничего не вижу.

Казалось, что болит всё: внутренности, кости, душа, которая раскололась на миллионы маленьких кусочков, и каждый из них стонал, выл, стоило их обладательнице понять, что произошло.

Очередное воспоминание пришло с головной болью, но оно же и расставило всё по своим местам:

— Самира! — я с ужасом смотрела, как моя любимица, испугавшись грохота, кинулась в противоположную от выхода сторону.

Все вельможи Иларии подчинились приказу своего короля и побежали, крича и рыдая. Дым уже заполонил половину дворца, в разбившихся окнах виднелись языки пламени.

И моя львица помчалась именно туда.

— Остановись!

Я побежала следом за ней, прежде чем успела подумать. Платок остался в руках отца, пытавшегося меня задержать. Стражи последовали за мной, но вскоре и их крики остались позади.

Стены рушились, с потолка сыпалась мелкая крошка, а недавно услышанные хлопки превратились в оглушающие взрывы. Королевский дворец Иларии был похож на лабиринт, но мне нужно было найти её.

— Самира! — позвала снова. — Иди ко мне, девочка.

Я услышала её, когда всё вокруг заволокло дымом. Однако в том месте были и жёлтые всполохи, что означало лишь одно: если не поторопиться, то мы окажемся отрезанными друг от друга пламенем.

Моя красавица выскочила на балкон и беспомощно смотрела вокруг, пока огонь полыхал повсюду. Нам было не выбраться, слишком высоко…

— Самира, — дрогнувшим голосом позвала львицу к себе, — иди ко мне, девочка. Ну же, свет моих глаз, не бойся.

Лишь теперь я поняла, что мы можем остаться здесь навсегда. Глаз на затылке и дара прорицания, способного их заменить, у меня не было, однако животное чутьё, присущее любому существу, способному дышать, подсказывало, что путь назад отрезан.

Но дворец большой. Даже сотрясаясь от ударов и криков, он способен послужить убежищем каждому, кто не смог выбраться из его стен.

Спустя несколько минут уговоров питомица так и не послушалась, поэтому мне пришлось идти следом за ней. Дым заполнял лёгкие, из которых рвался наружу глухой, режущий глотку кашель.

— Хорошо, сейчас что-нибудь придумаем.

Я не ходила в военные походы вместе с отцом и братьями. Лишь слушала их рассказы, но никак не думала, что сама окажусь в ситуации, где моя жизнь висит на волоске.

Меня учили спасаться от проклятий, заговоров и ядов, но не от огня и летящих на голову камней. Раньше мне казалось, что в этом нет необходимости, но теперь… Теперь придётся учиться самой.

— Так, милая, сиди здесь, сейчас я что-нибудь придумаю

Самира утробно зарычала, преграждая мне путь.

— Отойди. Если я открою вон то окно, мы обе выберемся, понятно?

Я не знала, кого молить за потрясающее везение, но ближайший карниз был достаточно близко. Проигнорировав предупреждение своей огромной кошки, всё же встала на балюстраду и, опираясь на стену, поставила правую ногу на край каменного выступа под окном. Однако стоило немного перенести вес, как ступня сорвалась вниз. Мне чудом удалось удержаться.

— Верховный Творец, защити… — процедила на выдохе, возвращаясь в прежнее положение.

Однако оставаться здесь было нельзя. Рёв пламени становился всё громче, а это значило, что времени совсем мало.

Собрав последние силы и всю свою храбрость, коей было немного, даже если поскрести по закоулкам моей души, я оттолкнулась. На мгновение сердце ухнуло вниз, сразу же, как тело перестало чувствовать опору. Но лишь на мгновение. Очень скоро я вцепилась в выступ и сдавленно зашипела, почувствовав, как ломаются ногти. Этого нельзя было увидеть, но отчего-то уверенность в том, что все пальцы будут в крови, крепла с каждой секундой. Но это было на границе сознания, потому что тело напряглось почти до судорог, спасая свою нерадивую хозяйку.

Ведомая инстинктами, я подтянулась и заскребла по стене ногами, чтобы взобраться на проклятый выступ.

Ну, давай же!

Когда мне всё же удалось встать на ноги и вжаться в угол окна, я позволила себе посмотреть вниз и увидела огромную пёструю толпу. Порывы ветра уносили дым прочь, открывая моему взору их испуганные лица. Да, было недостаточно высоко, чтобы их не заметить, однако недостаточно низко для прыжка. Люди по размеру больше напоминали кукол, а расстояние казалось до ужаса огромным.

Страх скорой смерти почти парализовал меня, но желание жить и ответственность за Самиру оказались сильнее. Приглядевшись, я рассмотрела металлический шпингалет.

Нужно было лишь разбить стекло.

— Думаю, король и королева простят мне это, — выдохнула, покрепче вцепившись руками в выступы и что было сил ударила каблуком по стеклу.

Тонкая гладь треснула, а со второго удара громким звоном осыпалась вниз. Мелкая крошка попала в туфли, царапая ногу, но боль всё не приходила. Казалось, что сейчас моё тело способно на всё. Именно поэтому я пролезла в проём разбитого сектора, игнорируя остатки битого стекла, продолжавшие торчать из рамы.

Кажется, я порезала спину и плечо, но эти царапины стали незначительными, стоило мне открыть окно.

— Самира! — крикнула, что было сил. — Ну же, прыгай!

И она бы прыгнула. Уверена, она бы прыгнула, если бы не то, что произошло после.

Плетение, вспыхнувшее быстрее, чем я успела его разглядеть, чёрным росчерком взметнувшееся по уцелевшей половине окна. Единственное, что можно было успеть, — отступление. Я смогла сделать лишь пару шагов от окна прежде, чем мир лопнул, оставив после себя лишь мрак.

1.2

Я так и не смогла понять, что именно произошло. Просто не успела.

Лишь теперь до меня дошёл весь ужас: кто-то обратился к чёрному артефактору. Кто-то близкий к отцу или королю Иларии. Он проник во дворец и устроил всё это.

Возможно, его уже нашли, но мне не было до этого никакого дела. Да и что мне от суда и извинений, если я больше никогда не смогу вернуться домой? Просто не посмею.

Невольно вспомнились мамины уговоры и слёзы, когда я садилась в экипаж, закрываясь от мира деревянными ставнями, и уезжала далеко за пределы дворцовых ворот. Я самонадеянно закатывала глаза, пускай и украдкой, и думала, что родительница излишне драматизирует. Да, до приёма я продолжала так думать.

Однако теперь я поняла и другое — в отличие от меня матушка не родилась во дворце, а прибыла туда качестве наложницы. Она, как никто другой, понимала, что всё в этом мире решают три вещи: деньги, власть и удача. Последняя была решающей. Сейчас беспокойство матери виделось таким правильным и обоснованным…

Да вот только что с того, если случившееся не могло присниться никому из нас даже в худшем кошмаре? Как я теперь покажусь ей на глаза?

Теперь дочь, прежде ценившаяся, как выгодное вложение, будет лишь обузой. Власть можно получить проще, ведь у пашей и визирей были свои дочери, которых можно было женить на сыновьях эмира. Уверена, будут ещё наложницы, способные родить отцу дочерей. Красивых, здоровых, способных усилить власть братьев, а не повиснуть на шее мужа позорным ярмом.

Какой от меня теперь прок? Красоты больше нет, ни один мужчина не захочет смотреть на безрукую жену. Уцелевшей рукой я дотронулась до лица и почувствовала шрам, проходящий через глаз. Даже если удастся скрыть обрубок под одеждой, лицо не спрячешь.

Впервые в жизни у меня не было даже слёз. Они словно оставались внутри, разливаясь реками, перекрывая дыхание и заполняя собой всё внутри. Каждый уголок.

Безысходность пришла тихо. Будь она человеком, никто бы даже не услышал, как она тихо приоткрыла дверь, прошла размеренной поступью вдоль комнаты, попутно закрывая окна и задёргивая шторы. Стало очень темно. Не так, как бывает ночью. Эта темнота ощущалась кожей, словно кто-то засунул меня в банку с чёрной густой жидкостью. Она была слишком вязкой, слишком густой и достаточно тёплой для того, чтобы медленно охватывать сознание, заливаясь внутрь через рот и нос.

Полностью игнорируя чужие слова и тихое шипение отца, я медленно опустилась на подушки и отвернулась к стене. Я не знала, есть ли она там на самом деле, но с той стороны не было голосов, никто не тянул оттуда свои руки, чтобы в очередной раз проверить, как шейха себя чувствует. В той стороне никого не было, и этого мне хватило для иллюзии успокоения.

Госпоже не пристало себя жалеть. Она должна встретить своё предназначение, высоко подняв голову. Но сейчас мне отчаянно хотелось, чтобы мама была здесь. Эгоистичное, позорное желание, недостойное дочери правящей династии Сухейла.

Я должна была желать ей счастья, которое заключалось в неведении, и всё же мечтала, чтобы она села рядом и погладила меня по голове, как в детстве. Я тогда разбила коленку, бегая по покоям вместе с братьями, и долго плакала. Потом был жар, принёсший за собой больное горло. И все эти разы мама качала меня на руках, напевая колыбельные своей родины. В те моменты казалось, что мир вокруг замер и никто не способен добраться до меня. Ведь мама снимет любую боль, она же сильная. Мама всё решит.

И даже сейчас, прекрасно осознавая, что никто не способен мне помочь, я хотела окунуться в эту сладкую иллюзию.

Верховный Творец, что же я наделала?!

— Глаза можно спасти, — услышала уверенный голос отца. — Наши лекари…

— Боюсь, вы не совсем понимаете, повелитель, — незнакомый мужчина говорил тихо, но твёрдо, как человек, полностью уверенный в своей правоте. — Лекари способны вернуть зрение тому, кто лишился его по воле времени или же несчастного случая, не связанного с магией. Однако даже при таких обстоятельствах это не всегда возможно. В случае госпожи мы бессильны, и ваши лекари тоже ничего не скажут.

— Ты знаешь, с кем говоришь?

— Вы можете сообщить о моих словах Его Величеству и потребовать мою голову. Однако правды это не изменит. Плетение, которое использовалось, могло убить вашу дочь. То, что она осталась жива — величайшее чудо, объяснение которому мне трудно найти.

Слушать всё это дальше сил не было.

— Повелитель, — я перевернулась на спину и спокойно продолжила на родном языке: — помните ли вы Арифе? Ту провидицу, что часто зовут во дворец?

Разумеется, папина супруга и наложницы считали, что эмир ничего не знает. Он действительно не догадывался, какие вопросы задаются за закрытыми дверьми гарема, но лишь потому, что не интересовался. Евнухи и слуги лишь докладывали, к кому приходила эта женщина.

— Знаю, Амира.

— Почему не нашлось лекаря, способного исцелить величайшую провидицу Сухейла, предсказания которой всегда сбывались? Разве не в наших интересах оставить её под крылом правящей династии?

Ответом мне была тишина. Наверное, это был один из немногих случаев, когда эмир, внушающий страх почти всем правителям, не нашёл слов. Отец отказывался от мысли, что мне уже ничем не помочь, однако стоило принять правду такой, как она есть.

— Повелитель! — я услышала голос стражника, чуть приглушённый. Скорее всего, мой земляк стоял за дверью. — Его Величество просит аудиенции. Говорит, что это срочно.

— Иди, — прошептала, почувствовав, как отцовская ладонь сильнее сжала моё плечо. — И пусть все уйдут. Я очень хочу спать.

Моя просьба была выполнена в считаные секунды. Помещение опустело, но легче не стало. Наоборот, пустота стала ощутимее. Лишь Самира наотрез отказалась слушаться кого-либо и устроилась у меня в ногах. Постель со скрипом прогнулась под весом огромной кошки.

Оно и к лучшему. Пожалуй, лишь моя красавица сейчас и была мне нужна. Она не станет произносить глупые и жестокие слова утешения, не будет кормить пустыми обещаниями и проявлять никому не нужную жалость.

Самира даст мне такое необходимое время для того, чтобы смириться со своей участью. Мечтая увидеть мир, я окажусь запертой в одной из дальних провинций, лишённая жизни, радости и будущего. И того же самого лишится моя мать, вынужденная отправиться в изгнание со мной.

Лёжа на больничной койке и размышляя о грядущих тёмных днях, я ощутила нечто странное. Это было похоже на предчувствие, назойливо заполоняющее мысли и заставляющее сердце биться чаще. Неясная тревога, как предвестник новой беды.

С большим трудом мне удалось отбросить эти мысли и, наконец, уснуть. Не стоит тратить время на такие глупости, ведь не существует на этом свете вещей, которые могут быть хуже того, что уже случилось.

ГЛАВА 2: Обуза

Неделю спустя…

— Правильно ли я понимаю, Эдмунд, — процедил мой отец, постукивая пальцами по подлокотнику, — что ты собираешься нанести мне прямое оскорбление?

— Юсуф, — пророкотал король Иларии. Из его уст папино имя прозвучало непривычно резко.

Мне было неизвестно, по какой причине правители решили говорить при мне. Отец не понимал, что выйти в люди для меня будет сродни публичному позору. Служанки помогли мне одеться, а платок я накинула свободной рукой, по памяти закрепив его так, чтобы он скрывал не только опалённые и коротко остриженные волосы, но и лицо.

Вот только сама ходить я уже не могла. Стоило сделать шаг, как всё внутри скручивало от страха. Мне всё время казалось, что впереди бездонная яма. Окружающие шумы сливались в какофонию звуков, полностью лишая меня понимания, где именно я нахожусь.

Запахи ощущались гораздо острее, и это, пожалуй, было единственной причиной, почему я согласилась отправиться в тронный зал. Ароматы трав, раньше не вызывавшие дискомфорта, теперь провоцировали страшные головные боли и тошноту. Несколько раз лекари подходили к моей постели, принося за собой шлейф запаха крови. Металл оседал в носу и на языке, лишь ухудшая и без того поганое состояние.

Здесь же пахло иначе: воском, чистотой и сыростью, но не подвальной, а уличной. Этот запах доносился из открытых окон вместе с шумом дождя и холодными порывами ветра. Если бы меня попросили выбрать запах для Иларии, то это был бы он — аромат промокших камней и земли. Наверное, ещё мха. Он был бы холодным и густым, как здешний воздух по утрам.

— Нет, — продолжил отец. — Этого не будет.

— Парень толковый, если верить одному из моих людей. Причём крайне.

— И что он сделал, чтобы доказать это?

— Избавил от родового проклятия того, кто в ближайшие пару лет должен был отправиться к праотцам в возрасте тридцати лет. С небольшим.

Родовое проклятие?

Страшная вещь. В Сухейле с таким столкнулись, когда ведьмы были особенно сильны. Все они прибыли к нам из других стран и так же быстро исчезли. Каждую нашли и казнили по приказу моего прадеда. Женщины, над магией которых не властно даже время.

Снять подобное может лишь та, кто наложила или же её потомки. Но какой-то…

— Значит, всё будет, как и раньше. Он едет с нами.

— Отказывается.

— Так заставь.

— Не могу, — почему-то мне казалось, что в этот момент король Эдмунд пожал плечами. — Упрямый. Ухватился за своё место, как собака за кость, и всё. Говорит либо оставлять его работать здесь, либо рубить голову.

В прежние времена отец, без сомнения, посоветовал бы королю рубить. Он и сам бы так поступил. Но сейчас его останавливало одно обстоятельство, и мне не нужно было знать деталей, чтобы это понять.

Однако кое-что меня всё же заинтересовало:

— О ком вы говорите, повелитель? — обратиться к королю я не осмелилась.

Пускай сейчас я видела лишь вспышки, возникающие из темноты, но хорошо помнила, какой себя почувствовала в присутствии правителя Иларии, когда ещё могла видеть: его взгляд сравним со львиным. Обманчивое спокойствие огромного хищника, и никто не может понять, в какой момент он решит напасть.

Поначалу он показался мне слишком мягким и праздным, но то было лишь на долю секунды. Напускная лёгкость в честь примирения Иларии и Сухейла могла обмануть многих, однако, остановившись у трона, он окинул всех присутствующих таким же взглядом, какой бывал и у отца, когда во дворец прибывали иностранные послы. Король был готов к атаке в любой момент.

Жаль, что у него не было своего пророка, чтобы предсказать нападение на дворец…

— В Иларии есть человек, способный помочь тебе, дочь моя. Но он отказывается отправиться с нами.

— Вот как…

Раздался грохот дверей и стук подошв по мраморному полу.

— Ваше Величество, артефактор прибыл по вашему приказу.

Стражник. Или какой-то служащий. Слишком чёткая и громкая речь. Таким голосом только приказы раздавать, не иначе.

— Пригласи, Томас.

Через некоторое время появился ещё один человек. Его шаги были твёрдыми, но при этом тихими. Незнакомец шёл спокойно, размеренно, словно это не его вызвали, а он решил заявиться сам.

— Ваше Величество, приветствую вас. Да продлят боги ваши славные дни, — его тихий голос с лёгкой хрипотцой был слышен совсем близко.

— Господин Шарп, — со стороны трона раздался лёгкий ритмичный звук, как если бы король начал постукивать пальцами по подлокотнику. — Я бы хотел продолжить наш недавний разговор.

— Я слушаю, Ваше Величество.

— Перед тобой эмир Сухейла и его дочь.

— Вижу.

— Посмотри внимательно на эту девочку, Келлер. Пэр Торн сказал, что ты гений, его протеже это подтвердила. Неужели ты даже не попытаешься?

Пускай мне приходилось напрягать разум, чтобы понимать каждое слово, сказанное королём, однако и интонации не прошли мимо моего слуха. И именно они заставили меня внутренне возмутиться.

Он собирался давить на жалость?! Разумеется, ведь как можно отказаться, глядя на несчастную калеку?

Я понимала, что от этого может зависеть моё будущее, но и сидеть побитой собачонкой не собиралась. Моя боль не должна была стать слабостью, которая будет видна всем и каждому.

Склонить голову перед судьбой — простой путь, но недостойный единственной дочери эмира.

Горделиво вскинув голову и распрямив плечи, я смотрела прямо перед собой, совершенно не понимая, куда именно смотрят мои пустые глаза.

Спустя мгновение я почувствовала нечто странное. И раньше чужой взгляд мог прожигать мне спину, но сейчас это ощущалось гораздо острее. Щека и плечо словно пылали ровно до тех пор, пока я не повернула голову в сторону источника.

— Похоже, зрение отчасти сохранилось, — отметил Келлер с долей иронии.

— Вы ошибаетесь, — ответила прежде, чем отец и король успели что-то сказать. — Просто вы слишком громко дышите.

Мужчина хмыкнул и обратился уже к королю:

— Чего вы хотите от меня, Ваше Величество? Я уже не раз говорил вам, что в Сухейл не отправлюсь. Прошу прощения у эмира, но риски не вернуться на родину из Сухейла крайне велики.

— Моего слова тебе недостаточно? — пришлось схватить отца за руку, чтобы он не вышел из себя.

— Это здесь ни при чём, — совершенно спокойно ответил иларийский гений. — Наши народы… слишком разные. К тому же по доброй воле я никогда не стал бы жить во дворце или как-либо соприкасаться с ним, даже в Иларии. Вы можете гарантировать, что никто не подставит меня? Не скажет, что я ненароком оскорбил одну из ваших женщин? А если и так, то будет ли суд? И поверят ли в мою невиновность?

Повелитель мог бы солгать, но не стал. Похоже, этот мужчина знал о нас достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы.

Эмир может вынести решение в пользу чужака, но лишь до тех пор, пока он не найдёт способ исцелить меня. А затем оскорблённый или обвинитель потребуют крови. Во дворец не попадают простолюдины, и приближённые повелителя так это не оставят. Даже если отец согласится переправить подданного Иларии обратно, визири и паши найдут способ достать артефактора по пути.

— В таком случае, что ты можешь предложить? — короля Эдмунда наверняка утомил этот вопрос, ведь после нападения на дворец у него и без того хватало дел. — Какой выход?

— Не лучше вашего. Шейха покидает Иларию и учится жить так, а мы с Сухейлом будем обмениваться письмами. Я скажу, что мне нужно, или проведу нужные проверки здесь, а затем…

— Нет, — жёстко отрезал отец. — Никто не должен знать. Во всяком случае, пока моя дочь не сможет себя защищать.

— В таком случае, госпоже придётся остаться здесь.

2.1

Все присутствующие резко замолчали.

Я не могла разглядеть их лица, и всё же была уверена, что маски мудрых правителей только что раскололись. Было слышно, как король Эдмуд замер, а отец задышал, словно дикий зверь, готовый вот-вот разорвать глупого зайца, осмелившегося поселиться в его владениях.

Мне же только и оставалось, что смотреть в пустоту и крепче держаться за отцовскую руку.

Это ведь просто немыслимо! И как только язык повернулся предположить такое? Пусть даже этот артефактор и гений, но разве он мог знать, сколько времени займут его попытки вернуть мне нормальную жизнь? Эмир не сможет отсутствовать так долго, так что об этом не следовало даже думать.

— Келлер, — кашлянул король, первым придя в себя, — мы не можем просить эмира и шейху остаться на столь…

— Об эмире я не говорил, — спокойно парировал этот нахал и обратился уже к моему отцу: — Повелитель, я предлагаю вашей дочери остаться в Иларии ровно до тех пор, пока мы не найдём решение.

— Щенок, — пророкотал отец на родном языке, — да как ты…

— Прошу всех успокоиться, — громогласно отрезал король.

А я впервые за все эти дни всерьёз задумалась о том, чтобы никогда больше не возвращаться в Сухейл. Артефактор не вернёт мне красоту, зрение, руку. У него просто не хватит на это сил, я точно знаю. И что в таком случае меня ждёт?

Это будет не просто затворничество, нет. Вечные шепотки за спиной, непрекращающийся позор, полное отстранение от мира. Всё это будет преследовать меня до конца жизни, ведь теперь я буду бесполезна в глазах каждого. Служанки надеялись, что я выйду замуж и заберу кого-то с собой, а потом, как полноправная хозяйка, найду им достойных мужей и дам хорошее приданое.

И как я это сделаю, если слепа? Никто из пашей и визирей не захочет видеть в своём доме такую жену, а если и согласится на брак, то выручит нечто несоизмеримое своей должности. И отец на это пойдёт. Даже сейчас он отчаянно пытался заставить Келлера вернуть мне прежнее состояние, ведь артефактор справился с каким-то проклятием. Эмир был готов был пойти на всё, лишь бы его единственная дочь не знала горя. Стоит какому-нибудь нечистому на руку чиновнику заметить это, как он с лёгкостью подберётся к трону.

Раньше я могла стать защитой для братьев, их опорой внутри государства. Теперь же всё могло обернуться противоположным образом. Этого нельзя было допустить.

И последнее — мама. Она просто не вынесет этого. Любви к отцу в ней больше не осталось, да и не было никогда, как мне начало казаться лет с тринадцати. Лишь то, что у неё есть дочь, которую нужно оберегать, удерживало наложницу эмира от безрассудных и откровенно опасных для жизни поступков.

Моя родительница и без того позволила себе проявить неслыханную дерзость: заявилась в покои повелителя и требовала изменить решение, дабы оставить меня подле себя. Лишь сейчас я понимала, насколько она была права. Уверена, отец тоже об этом думал. И что случится, если она увидит меня… такой?

Как бы мне ни хотелось снова почувствовать тепло её рук, я прекрасно осознавала, какому риску её подвергну: теперь уже мама не станет ограничивать себя. О, нет, зная её, она захочет отомстить отцу, заставить его испытать боль, какую способно испытывать лишь материнское сердце. Именно это спасло её в прошлый раз, но тогда гнев был направлен на другую наложницу.

Артефактор был прав, мне нужно остаться здесь.

— Это хорошее предложение, — прервала ссору, постаравшись вложить в голос всю оставшуюся сталь. — Если так будет лучше, то следует попробовать.

И снова эта тишина, прерываемая лишь музыкой дождя, барабанившего по окнам. Можно было смело предположить, что все трое были ошарашены. Раньше перекошенные от удивления мужские лица доставляли мне огромное удовольствие. Каждый, кто осмеливался строить козни против моей мамы, получал по заслугам. И каково же было их удивление, когда обыгрывала их далеко не женщина повелителя.

Будучи единственной дочерью, единственной госпожой, получившей свой титул по праву рождения, я понимала, что в моих руках сосредоточена власть, не ведомая никому до сих пор.

Похоже, пора с ней попрощаться, но и воспользоваться последними её дарами.

— Остаться и получить шанс лучше, чем ничего, верно? — пришлось смотреть прямо, чтобы не выглядеть глупо.

Кто серьёзно воспримет человека, растолковывающего тебе что-то в плечо?

— Амира…

— Это так, и вы это знаете, повелитель, — продолжила, игнорируя севший голос отца. — Даже если ничего не выйдет, я вернусь уже приспособленной к жизни в таком теле. За это время можно будет придумать что угодно.

— Но что я скажу Ясмин? — впервые имя моей матери произносилось с такой осторожностью. — Как ей объяснить, что её дитя больше не вернётся прежним?

— Я думала об этом. Лучше ничего ей не говорить.

— Вы полагаете, ваша мать не сумеет узнать правду? — спросил король Эдмунд, и в его интонациях была едва уловима беззлобная насмешка, которую мне доводилось слышать сотни и тысячи раз.

Ну, разумеется! Куда уж вчерашнему ребёнку понять такие вещи?

— Узнает, если неправдоподобно солгать, — спокойно парировала я. — Мне нужен лист бумаги и перо. Письмо, написанное моей рукой, подойдёт.

— Дочь моя, ты уверена?

— Мне тоже кажется, что это очень шаткий план.

Его Величество не знал, эмир не понимал. Вся моя власть исходила от горячо любившего меня отца, способного половину мира в порошок стереть, стоило мне только попросить. Все знали, что он не сможет устоять перед моей просьбой, особенно перед грядущим замужеством.

О, эмир точно мог пойти на любую просьбу своей сумасбродной дочери, осознавая, что совсем скоро она выпорхнет из своего гнезда.

Но говорить об этом в присутствии короля страны, с которой у нас была многовековая вражда, я не собиралась. По услышанным во время приёма можно было судить, что иларийцы считают нас варварами, у которых женщина сравнима с красивой мебелью. Мне хотелось, чтобы так думали и дальше. Это было недалеко от истины, но сейчас играло мне на руку: никто и не подумает давить на отца через балласт.

То ли дело сын…

— Я знаю свою мать лучше всех. Можете быть уверены.

— В таком случае, я готов работать во дворце, если так пожелает Ваше Величество, — Келлер уже готов был откланяться, до сих пор оставаясь лишь молчаливым свидетелем нашего обсуждения. — Или же я буду приносить госпоже результаты работы и тогда…

— Во дворце не получится, — со стороны трона послышался тяжёлый вздох. — Гостевое крыло дворца полностью уничтожено. Осталось несколько покоев, но запах гари там будет стоять ещё не один месяц.

Я нервно сглотнула, снова ощутив жгучую горечь на языке. Меньше всего мне хотелось оказаться там, где воспоминания станут ещё ярче. И без того огонь приходил ко мне каждую ночь под завесой дыма. Он подбирался медленно, долго. Из раза в раз он забирал у меня всё, кроме жизни, которая теперь из дара превратилась в самую страшную кару, какую только можно представить.

До сих пор я не научилась отличать грёзы и явь. Что же будет, когда я, лишённая зрения, буду чувствовать этот запах? Не помутится ли мой рассудок от грохота разрушающегося здания. А Самира? Как мне спать спокойно, зная, что она может убежать и попасть под обломки, упасть, разбиться?

Нет. Нет, это исключено!

— И как же тогда быть?

2.2

Мне уже начало казаться, что все планы пошли прахом, но отец спокойно заявил:

— Не думаю, что это проблема. Я готов выкупить особняк для дочери. Слуги тоже будут наши.

— И сколько?

— Сорок человек.

— Не нужно так много, — снова вмешалась в разговор.

Уверена, отец сейчас строго посмотрел на меня и недовольно поджал губы, потому что я снова его перебила и пошла наперекор. Но если мне придётся существовать в этом королевстве одной, то нужно учиться самостоятельно принимать решения.

Из Сухейла ни отец, ни мать не смогут отдавать распоряжения слугам, а также следить за всеми, кто будет рядом со мной. Значит, нужно оставить немногих, но самых верных. Самых зорких. Таких, которые не посмеют предать.

И важный момент: они должны быть верны именно мне.

— Нельзя оставлять Фидан и Назлы. Их нужно заставить молчать, а ещё лучше — выдать замуж, — продолжила я уже на родном языке. — Они расскажут всё матушке, а если останутся здесь, то будут докладывать ей о каждом моём шаге.

— Но кто будет управлять особняком?

— Рания. Её одной будет достаточно. В общей сложности мне нужно примерно двадцать пять человек. Может, чуть меньше.

Лекари сказали, что мне нужно оставаться под наблюдением в королевском лазарете ещё неделю, так что у меня будет время ещё раз подумать над списком, а заодно обсудить его с Ранией. Возможно, она попросит прислать кого-нибудь из дворца вместо тех, кто поехал с нами сейчас.

Удивительно, но сейчас, не видя ни отца, ни окружающей обстановки, я впервые в жизни спокойно размышляла о будущем. Сразу отпало огромное количество различных «если», создающих лишний шум в мыслях. Какие тут могут быть альтернативы, когда ты калека, неспособная самостоятельно о себе позаботиться? Если уж мне придётся остаться здесь, то нужно озаботиться всем, что может обеспечить мою безопасность.

— Я полагаю, вы приняли решение? — после затянувшегося молчания король решил поторопить нас.

Я вскинулась и посмотрела в сторону, с которой услышала голос. Увлёкшись мыслями о своём будущем, я совершенно забыла о том, что мы с отцом не одни, и у Его Величества есть дела поважнее. К тому же я проявила неуважение, начав говорить на непонятном для некоторых присутствующих языке — не думаю, что артефактор смог понять хотя бы одно сказанное мною слово.

Отец позвал служанку и велел мне отправляться в лечебное крыло. На этот раз я не стала перечить, и без того получив слишком многое. Но знал бы он, как мне не хотелось возвращаться к едкому запаху уксуса. Конечно, его пытались сгладить с помощью розовой воды, однако её аромат был слишком тонким, чтобы перебить всю тяжесть своего соседа. Каждый слишком глубокий вдох оставлял на языке металлический вяжущий привкус, от которого начинало сводить челюсти.

Несколько раз лекари пытались окуривать чем-то комнату, но я быстро пресекла это. Меньше всего мне хотелось знать, что рядом дымится какая-то штуковина.

И всё же мне снова пришлось окунуться в это, лишь надеясь на то, что это скоро закончится.

— Госпожа? — текучий голос моей главной служанки, лившийся сладкой патокой, немного отвлёк меня от горестных размышлений. — Вам нехорошо?

— Нет, Рания, — я вымученно улыбнулась. — Прошу, открой окно.

— Но лекари…

— Пусть говорят что хотят. Если я ещё немного подышу этим воздухом, то просто умру.

Как только девушка щёлкнула затвором, я облегчённо выдохнула и пошла в сторону кровати. Во всяком случае, я так думала. Однако не успела я сделать и шага, как влетела во что-то, ударившись бедром. Несколько предметов упали на пол с оглушительным лязгом. Звук ударил по ушам, словно мелкие, но тяжёлые молоточки, вызывая противную боль в висках. В попытке ухватиться за возникшее препятствие, я едва не рухнула следом.

Рания подоспела вовремя, перехватив моё не успевшее набраться сил тело, и запричитала:

— Во имя Верховного Творца, что вы делаете? Госпожа, разве можно?

Я не нашлась что ей ответить. В те минуты разговора с отцом и Его Величеством я искренне поверила в свою значимость. В моей дурной голове зародилась мысль, будто я что-то могу, будто отец считался с моим мнением потому, что я его дочь и… И ничего. Он просто пожалел меня, не лишая хоть какой-то радости.

Начавшая зарождаться лёгкость испарилась, словно её никогда и не было. Иссохла, так и не окрепнув.

Звон металла и руки служанки быстро вернули меня в реальность, где я была лишь обузой для всех. Несмотря на это, мне почти удалось сдержать рвущиеся наружу слёзы. Точнее, удавалось до тех пор, пока искалеченную руку не прострелило острой болью.

Резкий спазм выбил искры из глаз, и я непроизвольно вскрикнула, съёжившись на постели. Здоровая рука снова и снова хватала пустоту. Глупая голова не желала понимать, что там ничего болеть не может.

— Снова боли? — перепугалась Рания. — Я сейчас!

Уже через мгновение в нос ударил запах, который мог посоревноваться с уксусом. Он был усыпляющим и в то же время вызывающим резкого отторжения. Противный травянистый аромат смешивался с чем-то дымным. Чуть позже ощущалась некоторая тяжесть и нотки мускатного ореха. Я с трудом разжала зубы, мысленно готовясь к худшему.

В рот полилась горькая и жгучая жидкость, не вызывающая ничего, кроме желания выплюнуть эту дрянь и прополоскать рот водой с ароматическими маслами. Никто в жизни не стал бы их пить, но у нас не было людей, попробовавших это странное зелье.

Несмотря на это, микстура хорошо помогала: уже спустя несколько минут тело наливалось приятной тяжестью, а боль уходила плавно, но достаточно быстро. Место, ещё совсем недавно приносившее невообразимые муки, словно обволакивало тёплым шерстяным одеялом.

Это было похоже на погружение в тёплую воду, мысли становились непослушными, вязкими, медленными. Но это помогало не поддаваться панике и хоть немного облегчало состояние, которое будет преследовать меня до конца жизни.

— Рания, подготовь список слуг, от которых никто ничего не узнает.

— У вас все такие, госпожа.

— Включая матушку и повелителя, — на пол снова что-то упало, но на этот раз шум меня не беспокоил. Более того, нечто подобное было ожидаемо.

Мои слова звучали, как измена или попытка её совершить, это повергло служанку в ужас. Испугавшись, девушка сжимала пальцы и опускала руки так, чтобы спрятать их в длинных рукавах, я могла представить, как сейчас выглядит её лицо: губы превратились в тонкую нить, глаза расширены, чёрные брови чуть приподняты. Наверняка она побледнела.

Рания никогда не оспаривала мои приказы и выполняла их без промедления, но этот ступор я была готова ей простить. Впервые я просила её о чём-то, что способно подвергнуть её жизнь опасности. Отец согласен с тем, чтобы со мной остались те, кто не донесут матери, но явно не обрадуется своей неосведомлённости. Если он узнает, каких именно людей ищет Рания, то спросит именно с неё. Но отступать я не собиралась:

— Сделай всё тихо. Я остаюсь здесь, в Иларии, и вы останетесь со мной.

— Но почему вы хотите скрыть что-то от нашего повелителя?

— Если что-то пойдёт не так, то он не станет слушать.

Сегодня я слышала неозвученные угрозы, чувствовала, что отец готов броситься на каждого, кто говорит вещи, которые ему не по нраву. Дети — слабое место любого родителя. На примере своей матери я убедилась, что от страха за их будущее люди намеренно отбрасывают такую вещь, как благоразумие. Долгие века наши государства враждовали, а последнее столетие держались на грани войны.

Нельзя рисковать.

Матушка всегда говорила, что я должна думать о своих братьях и престоле Сухейла, помнить о народе и своём долге. Сейчас, когда боль и суетные мысли отступили, я отчётливо это понимала. Война заберёт множество жизней. Не сейчас, через годы, когда трон займёт один из моих братьев.

Завтра страх и отчаяние снова захватят мой разум, как происходило каждый день до этого, но сейчас нужно обезопасить Сухейл, Иларию и себя. В первую очередь себя.

ГЛАВА 3: Проблеск

Рания несколько раз на протяжении следующих дней уточняла всё, что могла. Она до самого конца не могла поверить, что поняла меня правильно, но всё же не спорила.

Отец прислушался к моей просьбе и отдал приказ прислать некоторых слуг из дворца. С девушками и евнухами всё было просто, каждый из них был взаимозаменяем и больше верен жительницам гарема, нежели пашам, столпившимся вокруг эмира. Со стражей было сложнее.

Несколько дней назад мне разрешили выходить из лазарета под присмотром доверенных слуг. Королева навестила меня и предложила прогуляться по зимнему саду в сопровождении Рании. Войдя в тёплое помещение, я впервые за долгое время ощутила знакомые ароматы. Её Величество заботливо собирала цветы и кустарники со всех концов света, и многие из них были мне знакомы. Жаль, что приятное впечатление было испорчено невольно подслушанным разговором: король Эдмунд предлагал отцу часть дворцовой охраны, но получил отказ. После случившегося у повелителя не было доверия к иларийским солдатам.

Я всё же надеялась на согласие. Служанки и евнух будут на моей стороне, а отцовская стража… Я была уверена, он оставит рядом со мной Мансура, и оказалась права.

Долгое время этот человек был хранителем отцовских покоев, а за доблесть во время сражений получил награду в виде военной должности — акид. Он полностью оправдал своё звание, когда под его руководством полк из тысячи солдат одолел противника, превосходившего его втрое. Мансур сделает всё, что прикажет отец, и возьмёт верных себе людей. Глупо предполагать, что они не станут вмешиваться.

Отбирая слуг по своему усмотрению, я забыла, что есть те, кого убрать не получится, как бы я ни старалась.

И сейчас, когда все дела были улажены, а особняк подготовлен к моему прибытию, я шла под руку с Ранией, совершенно не понимая, куда именно мы направляемся. В памяти был смутный образ главных дворцовых ворот, которые я сумела рассмотреть через ткань, закрывавшую окно в экипаже. Но воспоминание меркло перед холодом, пробирающим до самых костей. Даже тёплая одежда не спасала от пронизывающего северного ветра, завывавшего в каждом углу. Казалось, ледяные потоки воздуха били отовсюду, а затем отскакивали от стен и мостовых, чтобы нанести удар с новой силой.

Но нужно было идти дальше. Пускай отец уже покинул Иларию, но в моём новом, пускай и временном, доме меня ждала моя любимица. Единственное создание, способное вернуть меня домой хотя бы мысленно и не произносящее слов жалости.

— Госпожа, осторожнее, — Рания остановила меня, придерживая за плечо. — Я зайду первой и помогу вам подняться.

Я опустила голову и стиснула зубы, мысленно чертыхнувшись. Раньше я бы сказала, что за две недели можно свыкнуться со своим положением и морально подготовиться к любым ситуациям, но сейчас хотелось дать прежней себе оплеуху. К такому невозможно подготовиться. И смириться с этим тоже невозможно.

Каждое утро, просыпаясь, я питала надежду, что всё произошедшее — это просто дурной сон. Затем каждую минуту мне думалось, будто я вот-вот увижу проблеск реальности. Разум то и дело шутил надо мной, подбрасывая образы. Несколько раз я спрашивала у Рании, как выглядит лазарет, потому что мне казалось, что я начала видеть предметы, но нет. Пару дней назад мне удалось запомнить некоторые места. Даже удавалось самостоятельно дойти от двери до кровати или окна, огибая опасные места.

И вот сейчас я снова была, как беспомощное дитя.

— Госпожа, — над ухом раздался тихий мужской голос, напоминающий шелест песка над барханом. — Нам пора отправляться.

Мансур.

Мужчина взял меня за руку и помог подняться в экипаж, как делал это превеликое множество раз ещё в моём детстве, когда я ездила в охотничий домик с отцом. Но тогда я не замечала, насколько жёсткая у него ладонь. Даже грубая. Интересно, она всегда была такой?

Смешно вспоминать, но лет пять назад я была влюблена в этого мужчину. То была наивная влюблённость девочки, увидевшей героя. Наверное, это всё потому, что мне хотелось хоть в чём-то пойти наперекор матери, уже присматривавшей мне в мужья какого-нибудь чиновника. Наверное, я глупо выглядела со своими восхищёнными глазами, и всё же не могла искоренить мечты о том, что когда-нибудь Мансур ко мне прикоснётся не как к своей госпоже. Но затем моё сердце остыло, а сейчас мне и вовсе хотелось поскорее избавиться от тепла мужской руки.

Рания придерживала меня и говорила, когда нужно пригнуться, явно заметив мою торопливость. Однако девушка неверно истолковала моё поведение:

— Ваше сердце ещё болит, госпожа? — спросила она, как только дверь экипажа захлопнулась с громким хлопком. — Но кто знает, может, сейчас…

— Нет, — отрезала, прерывая дальнейшие фантазии, и прислушалась к поскрипыванию кареты и цокоту копыт. — Просто я не хотела, чтобы он оставался с нами.

— Господин всегда был сильнейшим и достойнейшим сыном рода Аль-Джаур. Кому же ещё доверить вас, если не ему?

Я лишь вздохнула, откинув голову назад. Можно было и не надеяться, что она поймёт.

Время в пути тянулось бесконечно долго. Дорога заняла около получаса, но мне эти несчастные минуты показались вечностью. Раньше я могла себя развлечь, глядя на то, что мелькает за окном.

Очередное напоминание о моей убогости. И от этого становилось ещё страшнее.

Стоило мне подумать, что жизнь с моим недугом возможна, как всё начиналось сначала. Новое место, первая дорога. И каждый раз я становилась балластом, тянущим вниз каждого, кто находится рядом.

По прибытии тягостные мысли оставили меня благодаря Рании. Она восхищённо вздохнула и шепнула мне на ухо:

— Повелитель выбрал очаровательное место.

Очаровательное. Это радовало.

Так моя служанка говорила, когда видела что-то далёкое от роскоши, но в то же время приятное. То, что вполне вероятно, станет дорого сердцу. Наши вкусы совпадали, так что я была рада услышанному.

— Это хорошо, — я искренне улыбнулась и дала понять, что готова идти дальше. К тому же, простой мы чуть дольше, то моментально превратились бы в ледяные статуи.

И только я поверила, что, наконец, обрела свой островок спокойствия в стране дождей и туманов, как услышала Мансура, растерявшего всю учтивость:

— Эй ты! Что забыл здесь?

Я насторожилась, прислушиваясь к каждому шороху, и с удивлением услышала человека, которого никак не ждала здесь встретить. Он говорил тихо, слов было не разобрать. Но странный, чуть надломленный тембр прочно засел в памяти.

— Госпожа, — Рания сжала моё запястье чуть крепче, — меня просят подойти.

— Иди. Только подведи меня к стене или перилам. Я устала.

Дело было не только в этом. Порывы ветра не ослабли, и мне казалось, что ещё немного, и стихия придавит меня к земле, как траву на полях.

Стоило бы зайти в дом, но меньше всего хотелось сидеть в четырёх стенах, в то время как артефактор что-то обсуждает с моей свитой. Если у этого мужчины что-то есть, то я должна узнать об этом сразу и именно от него.

Словно услышав мои мысли, он что-то сказал страже и направился ко мне. Я отчётливо слышала его шаги, разительно отличающиеся от тихой походки слуг и чеканного шага солдат.

— Ваше Высочество, — на этот раз Келлер говорил гораздо громче, практически перекрикивая ветер, — можем ли мы поговорить?

Похоже, придётся оттачивать свои знания иларийского языка, потому что эта речь была непохожа на ту, что я слышала от учителей, дипломатов и даже в тронном зале. Тогда все говорили плавно, размеренно, а сейчас речь была похожа на что-то быстрое, рваное. На долю секунды я засомневалась, правильно ли услышала просьбу.

— Ты что-то нашёл? — старалась, чтобы мой голос звучал ровно и отстранённо, как учила матушка.

— Не могу обещать. Но некоторые теории лучше проверить сейчас.

Сейчас… Да. Да. Да! Верховный творец не оставил меня!

— В таком случае, — Рания встала рядом, придав мне ещё больше уверенности, — следуйте за мной.

3.1

Усталость испарилась так быстро, будто её никогда и не было.

Артефактор не давал никаких гарантий и ничего не обещал, но даже призрачный шанс на исцеление внушал надежду. Это не сочувствие лекарей и их пустые слова в стенах палаты. Лишь один из них говорил со мной предельно честно, не опасаясь монаршего гнева.

Наверное, я бы снова забыла об осторожности, если бы нечто тёплое и большое не кинулось мне в ноги. Стоило мне запустить пальцы в жёсткую шерсть Самиры, как послышался низкий рокот. Другая кошка бы нежно замурлыкала, но эта даже такими звуками внушала страх всем, кто осмеливался приблизиться.

— Госпожа, — тихо шепнула Рания, — позвольте мне отвести вашу львицу в комнаты.

— Зачем?

— Боюсь, господин артефактор не сможет работать рядом с ней.

Я ухмыльнулась и поймала лёгкий укол разочарования. Этот человек так смел говорил с двумя правителями, а испугался большой кошки. Самира никогда не нападала на людей, даже не рычала. Лишь наблюдала издалека.

Правда, на королевском приёме она напугала сестру одного из вельмож, подойдя слишком близко. Видимо, та чем-то заинтересовала мою красавицу.

Я присела на корточки, почесала Самиру за ухом и прошептала:

— Иди, свет моих глаз. Я скоро приду.

Пускай мне было не дано увидеть, как она потянется и обиженно взглянет, но я слишком хорошо помнила все её реакции. Самире и без того не нравилось, что ей не разрешали разгуливать по дворцу, так ещё и увезли далеко от меня в совершенно незнакомое место. Да, львица и без того нервничала, так что сейчас явно должна была проявить недовольство.

— Рания, — обратилась к девушке на родном языке, — проводи нас с гостем в комнату, где мы сможем поговорить, и забери Самиру. Ты права, сейчас лучше не смущать его.

Возможно, это было до крайней степени глупо и бессмысленно, однако надежда на светлое будущее была как никогда близка к реальности, практически превратившись из бесплотного духа в нечто осязаемое.

Уже есть теории, и не одна!

Это шанс. Шанс на то, что одна из них всё-таки окажется верной.

Оставалось лишь уповать на то, что артефактор не заметил, как сильно меня трясло. Даже показалось, что я не села, а рухнула в подставленное служанкой кресло, едва держась на ногах.

Я знала, что где-то за пологом или у двери осталась одна из девушек, дабы не оставлять меня с мужчиной наедине. В любой другой ситуации, я бы в жизни не подошла к чужаку без ширмы или хотя бы какого-то ограждения. Но, когда теряешь себя, все эти правила кажутся сущей мелочью.

Было слышно, как артефактор что-то раскладывает. Шуршание бумаги и звон металла лишь подогревали моё нетерпение, которое мне было всё труднее сдерживать. Однако мой пыл резко остудил тон, с которым артефактор отдал приказ:

— Снимите платок и поднимите рукав.

Казалось бы, ничего необычного, но этот иларийский сноб произносил каждое слово так, будто ему претит здесь находиться и вообще его столь гениальная особа делает мне одолжение.

Ха! Словно не ему заплатят целое состояние, даже если все его попытки не увенчаются успехом. Просто немыслимо!

Можно было бы предположить, что преувеличиваю, но нет. Никто и никогда не позволял себе разговаривать со мной в подобном тоне. К тому же простой… простой… У этого человека не было даже титула, любое его действие и слово могло напрочь испортить мою репутацию, что непременно повлекло бы за собой последствия. Для него.

Либо артефактор не знал этого, либо не понимал. В обоих случаях это свидетельствовало либо о крайней степени наглости, либо о беспросветной глупости. А если король и повелитель одобрили его кандидатуру, то второй вариант можно было смело отметать.

— Платок я не сниму, — несмотря на гнев, всколыхнувшийся в груди, мне удалось сделать так, чтобы мой голос звучал тихо и спокойно, а каждая буква чужого грубого языка проговаривалась чётко. — Похоже, вы не понимаете…

— Нет, госпожа, — почему мне показалось, что прозвучала ирония? — Здесь не понимаете только вы. Мне нужно видеть ваше плечо, ключицу и шею. Желательно целиком, чтобы я мог сделать все нужные замеры. Любую другую женщину я бы попросил приспустить платье, а мужчину и вовсе снять рубашку.

Хорошо, что моё лицо было по-прежнему скрыто от чужих глаз, иначе бы этот наглец увидел краску, моментально выступившую на моих щеках и упомянутой шее.

У него есть запасная жизнь? Приспустить платье? Снять рубашку?!

Верховный Творец, да здесь же не просто опасность на каждом углу. Илария — страна разврата! Иначе как ещё объяснить ту непоколебимую уверенность, с которой артефактор произносил столь кощунственные речи?

О, мне следовало догадаться, когда я увидела разодетых дам на королевском приёме. Пышные юбки действительно скрывали ноги, как того требовали любые приличия, однако открытые руки, плечи… У многих груди разве что не вываливались из вырезов. Я старалась не обращать внимания, но видела, как неловко было стражникам, и сама невольно опускала глаза, когда кто-то подходил слишком близко.

Шумный, лишённый приличий народ населял Иларию, теперь я это знала точно.

— Вы… Вы… — голос дрогнул, и я не могла подобрать подходящих слов, дабы высказать полную степень своего возмущения. — Вы не лекарь! — выпалила громче, чем того требовал этикет.

Но клянусь всеми барханами Сухейла, на языке у меня вертелись далеко не самые приличные выражения, причём на всех семи языках, коими я свободно владела. Шейхе таких слов знать не положено, однако именно они во всех красках охарактеризовывали нахлынувшие на меня чувства.

— Если я правильно понял, лекари вам не помогли, — и снова этот ровный голос с явно различимой издёвкой.

Пускай ослепла я не так давно, но уже научилась отличать столь тонкие оттенки. Мне приходилось делать это и раньше, но теперь всё стало острее, чётче.

— Но это не значит, что…

— Это значит, что сейчас ваш лекарь — я.

3.2

Сжав зубы, чтобы не зарычать от злости и презрения к самой себе, я подала знак здоровой рукой, подзывая служанку. Сразу же после этого раздались тихие шелестящие шаги.

— Госпожа, — в льющейся, как ручеёк оазиса, речи я узнала Асию, — что прикажете?

О, она несомненно всё слышала и явно ждала, что я поступлю так же, как сделала бы ранее. Если бы нужно было соблюсти все приличия, то артефактор должен был отправиться за дверь в ту же секунду, а стража должна была запомнить его, как того, кого нельзя подпускать ко мне даже не пару метров.

Теперь же нерушимый постулат превратился в весы с двумя чашами. Обе были неподъёмными. На одной — моя честь и гордость, на другой — шанс на прежнюю жизнь.

Именно поэтому я сказала то, что вызвало у служанки удивлённый, полный огорчения и жалости вздох:

— Следи за всем, что делает господин, — пускай Келлер Шарп не понимал, что именно значили мои слова, менее унизительно не становилось. — Запомни: плечо, шея и ключицы для него открыты. Посмеет пройти дальше… Ты знаешь, что делать.

— Да, госпожа.

Убедившись в том, что Асия не позволит заносчивому артефактору творить со мной всё, что вздумается, и вовремя приведёт помощь, я гордо сняла платок. Делала это нарочито медленно, невзирая на трясущиеся от волнения пальцы. Затем отстегнула пуговицы на рукаве, висевшем безвольной тряпочкой на том, что осталось от моей руки.

Как только повязки сняли, я всеми силами старалась скрыть ненавистный обрубок — не без помощи Рании, разумеется — и теперь, когда его коснулся холодный воздух, я почувствовала себя практически голой.

— Так достаточно? — спросила на иларийском, нарушая тягостное молчание.

Мне хватало сообразительности, чтобы понять её причину. Укрытая тканями и расшитыми платками, я не выглядела, как изувеченная груда плоти, но теперь глазам служанки и артефактора, не видевшим меня столь открытой после пожара, предстала чудовищная картина: уродливый шрам, пересекающий глаз, остриженные наспех волосы, не успевшие отрасти опалённые брови и ресницы, оставшиеся несуразными клоками и обрубок, выглядевший не менее отвратительно, чем моё лицо.

За эти дни я не раз ощупывала себя. Мягко, едва касаясь кожи подушечками пальцев. Но этого было достаточно, чтобы почувствовать все швы, каждый след от ожога, каждый шрам или недостаток. Да, что-то со временем отрастёт, в этом сомневаться не приходилось, однако сейчас любой, кто видел моё лицо впервые, с ужасом отходил подальше.

Я слышала это по шагам, по голосам, по дыханию. Всё вокруг лишний раз напоминало мне о том, во что я превратилась. Возможно, именно поэтому Верховный Творец сжалился и лишил меня глаз, чтобы я сама не отпрянула, увидев своё отражение в зеркале.

Не успела я в очередной раз подумать о своей участи, как лёгкое прикосновение к плечу вышибло у меня из груди весь воздух. Мне казалось, что руки у артефактора холодные, как иларийские камни, из которых состоит его сухая, чёрствая душа, однако пальцы оказались тёплыми, почти горячими.

Желание подготовиться к грубости и неотёсанности дикаря из страны туманов и дождей оказалось напрасным. Шарп не стал хватать меня, давить на раны или ощупывать, как кобылу на базаре. Он прикасался осторожно, словно ждал, что я привыкну, но разве это возможно?

Сердце пустилось в галоп, и оставалось лишь умолять небеса о том, чтобы этот грохот был слышен одной лишь мне. Пальцами здоровой руки я сжала ткань юбки, чтобы подавить инстинктивное желание сбросить чужие ладони с мест, видеть и прикасаться к которым можно было лишь супругу.

Чужие пальцы медленно перемещались с шеи на ключицу, в то время как сухая ладонь артефактора по-прежнему находилась на моём плече. Несмотря на прохладу в комнате, кожа горела в тех местах, где до неё дотрагивался артефактор. Затем мужчина и вовсе наклонился слишком близко. Настолько, что я ощутила его размеренное дыхание.

Готова поклясться, что это было сравнимо с жаром полыхающего дворца, но только теперь очагом этого пламени была я сама.

Удушливое чувство стыда захватило меня настолько, что я, не выдержав, повернула голову в противоположную от артефактора сторону. Глупая голова всё ещё думала, что её обладательница может увидеть осуждение в чьих-то глазах.

После осознания того, что тело била мелкая дрожь и по всем видимым участкам поползла краснота, стало ещё хуже. Я, гордая дочь своего отца, шейха Сухейла, единственное дитя своей прекрасной матери, смущалась, как девчонка.

Хотела сохранить величие? Очень смешно. Вся горделивость рассыпалась песком, стоило чужаку оказаться ближе, чем позволяли любые нормы приличия.

— Расслабьте руку, госпожа, — тихо попросил он и аккуратно надавил пальцами на обрубок. — Я не смогу поставить кольцо, если вы всё время будете держать её так, словно готовы к удару.

Знал бы он, что я пыталась…

— Не могу, — выдохнула с горечью. — Я старалась, но не получается.

— И давно так?

— С того момента, как очнулась.

— Это невозможно, — Шарп ощупал мышцы более настойчиво. — Тогда бы вас мучили боли, сравнимые с пытками при допросах.

— А кто вам сказал, что их нет? — я повернулась к артефактору. Будто нутро подсказывало мне, где именно сейчас находится его лицо. — Каждый раз мне приходится заливать в себя микстуру, чтобы стало хоть немного легче.

Похоже, что ему не сообщили, насколько всё плохо. Мне сказали, что со временем должно стать лучше, надо только выполнять предписания. И я выполняла, превозмогая боль, сдерживая крики, плач и стоны, но казалось, что мучениям не будет конца.

Ситуация не улучшалась ни на долю.

— А если так? — Келлер нажал на какую-то точку, вызвав судорогу, прострелившую затылок.

Я взвизгнула, толком не успев осознать, что именно произошло. Однако в следующее же мгновение физические ощущения отступили перед чем-то другим.

У меня не получалось дать этому определение, потому что подобное случалось со мной впервые: нечто тёмное и плотное распирало грудь и голову, требуя выпустить его наружу. Глаза горели, виски ломило от нарастающего гула в ушах, и в какой-то момент он превратился в белую вспышку.

В эту же секунду я переместилась в другую комнату. Не в буквальном смысле. Казалось, что кто-то управляет мной, намеренно направляя мой взгляд туда, куда нужно. Понятия не имею как, но я осознавала, что нахожусь словно в другой реальности. Всё было каким-то… мутным, вибрирующим, пускай и вполне различимым.

Перед моими глазами предстал чей-то рабочий кабинет в свете луны. Этого места я никогда прежде не видела. Кругом были разбросаны бумаги, какие-то железки и книги, словно кто-то собирался в спешке и пытался найти что-то важное, совершенно не обращая внимания на творящийся вокруг беспорядок.

Едва я успела осмотреться, как картинка сменилась: мужская рука залезла в какой-то ящик. И тут же проснувшаяся сила показала мне окно, из которого, озираясь, выпрыгнул чей-то тёмный силуэт. Мне не удалось разглядеть лица, человеческая фигура промелькнула так быстро, будто незримая тень.

— Госпожа! — панический крик Асии вернул меня в реальность. — Госпожа, что с вами?! Нужно немедленно позвать ле…

— Нет, — произнесла одними губами и покачала головой. — У меня… У меня было…

Я слишком хорошо понимала, что произошло, но никак не могла этого произнести. Ведь случившееся просто невозможно! Слабый дар матери передался и мне, но его было недостаточно, чтобы узреть будущее даже на песке. Такие вещи под силу лишь сильнейшим пророкам, память о которых осталась лишь в легендах.

Это открытие настолько потрясло меня, что я не сразу заметила, в каком положении нахожусь. Похоже, от резкой боли я начала вырываться и рухнула на пол.

Крепкие мужские руки совершенно бесцеремонно перехватили меня за талию и усадили в кресло. Теперь у меня не было сил на злость и возмущение, поэтому артефактор удостоился кивка в качестве благодарности.

— Госпожа, это не должно было вызвать такой спазм, я…

— Это не ваша вина, — постаралась успокоить артефактора, впервые проявившего хоть какие-то эмоции помимо равнодушия и саркастичности, и, собравшись с мыслями, протараторила: — У меня было видение.

ГЛАВА 4: По другую сторону жизни

— Мы должны сообщить повелителю! — выпалила Рания.

Сейчас я как никогда жалела о том, что лишилась зрения, ведь теперь цокот небольших каблучков, снующих туда-сюда по комнате, раздражал сильнее прежнего, поскольку был слышен слишком отчётливо. Настолько отчётливо, что ещё немного, и я швырну что-нибудь в свою самую верную служанку.

Да, я слепая, но уверена — злость от разболевшейся головы вернёт мне хоть какую-то часть прежней меткости.

— Рания, — процедила сквозь зубы, — сядь сейчас же! Я не могу думать при таком шуме.

— А что тут думать? — возмутилась девушка, однако раздражающий звук всё же прекратился. — Вы не хуже меня знаете, как Сухейлу нужен столь сильный пророк.

Знаю.

— Об этом рано говорить, — я устало потёрла переносицу и поморщилась. — Возможно, это была простая случайность. Иногда у пророков случается кратковременный выброс, но это совершенно не значит, что так будет всегда. Как думаешь, что скажет повелитель, если мы сообщим ему такую новость, а потом окажется, что всё это просто недоразумение?

— Но так же нельзя, это против правил!

Нельзя, а что делать?

Если сила пророка пробудилась, то прежде всего нужно было научиться ей управлять. К тому же эти образы…

И мне нужно было остаться здесь во что бы то ни стало. Уходя, артефактор сказал, что у меня есть шанс, ведь всё несколько лучше, чем он предполагал изначально. Разумеется, речь шла о руке, с глазами мне может помочь лишь чудо.

— Ты будешь молчать, Рания. И Асия тоже. О произошедшем вчера не должен знать даже Мансур. Особенно он, это понятно? И пошли кого-нибудь с письмом артефактору, он должен забыть, что здесь видел.

Скорее всего, служанка поджала губы и отвела глаза, пристально глядя в окно. Раньше это её успокаивало и помогал взять чувства под контроль. И я не могла её за это винить.

Одно дело — не упоминать о сущих мелочах, и совершенно другое — скрыть ценную для государства информацию. Рано или поздно о моём даре прорицания станет известно, и тогда никто не сможет предсказать, как именно отреагирует повелитель.

Разумеется, нам всем было чего бояться. В гневе эмир страшен… Каждый в такой ситуации будет заботиться своей шкуре. И я собиралась заняться тем же самым, как бы ни дорожила своими служанками.

Ещё неизвестно, кто из моих братьев взойдёт на престол. Отец достаточно молод, и о передаче власти никто не заикается, дабы не навлечь на себя беду. Но это мужчины — советники, паши и армия — могут присматриваться постепенно. Женщины же ведут непрерывную борьбу. Матери, наложницы, все стараются выгрызть себе место под солнцем. Я же останусь при своём, как многие считают…

Но если трон займёт Ферхат, третий брат, то я стану при нём удобной обезьянкой, обязанной предсказывать всё правителю по первому требованию. Так и будет, если Рания всё же расскажет повелителю обо всём, что произошло здесь несколько часов назад.

Отец велит мне вернуться домой незамедлительно, и даже сбежать не получится. Можно будет забыть о руке, о возможности жить и оставаться собой хотя бы на долю. Крошечную, как песчинка, но всё же.

— Госпожа, меня казнят. Нас всех казнят.

— Нет, если я успею овладеть даром достаточно хорошо, — я барабанила пальцами по спинке дивана, вслушиваясь в шум дождя за окном. Казалось, этот поток воды с небес никогда не прекратится. — Мне нужно время.

— Сколько?

— Если бы я знала…

Нужно было дождаться вердикта Келлера Шарпа, и уже потом делать выводы.

Верховный Творец, да кого я обманываю?! Сижу здесь и размышляю так, словно имею какой-то вес. Смирим, Амира, ты теперь не больше, чем кусок бесполезного мяса, до отвала набитого костями.

Сердце не желало слушать доводы разума и продолжало неистово колотиться в районе горла при одном лишь упоминании о возможном чуде. Ещё никто ничего не обещал, а оно, глупое, верило, что светлое будущее уже не за горами.

— Хорошо, — тяжело выдохнула Рания. — Вы всегда защищали нас, госпожа. И мы, не задумываясь, положим свои жизни ради вашего счастья…

— Но?

— Но всё это будет бессмысленно, если вас не станет. Вы всегда были единственной и любимой дочерью нашего повелителя, однако даже это не спасёт вас, если он узнает, что вы предали его.

— Знаю. А сейчас нам пора ехать. Господин Шарп ждёт нас.

Девушка пробурчала себе под нос что-то об умении находить неприятности, что вызвало у меня лёгкую улыбку. В отличие от своей матери, я позволяла служанкам не соглашаться с моими решениями. Однако ровно до тех пор, пока их несогласие не начинало мешать мне или же действовать на нервы.

Именно поэтому я пресекла разговор во избежание ссоры. Она не была нужна ни мне, ни кому бы то ни было другому.

За вчерашний вечер девушки успели вызвать портниху и предоставить ей все необходимые мерки, но пока приходилось довольствоваться тем, что удалось приобрести в местных лавках.

Лёгкие ткани моих платьев не подходили для здешнего климата, но плащи, одеяла и огонь спасали нас всех. На выходе из особняка мне на плечи накинули нечто странное: не накидка и не плащ. Хотя я просто не знала, что подобные бывают.

Пушистый мех приятно щекотал щёки, стоило тяжёлому капюшону опуститься на мою голову. В этом плаще было тепло и уютно, словно кто-то закутал меня в меховое одеяло. Снаружи же была грубая, плотная и немного колючая ткань, которой я прежде не видела.

— Что это? — спросила у Рании, как только поняла, что не смогу определить материал.

— Это сукно, госпожа.

— Сукно?

— Туле жила в холодных краях, пока её не продали на невольничий рынок. Она сама достала эту ткань и мех, всю ночь шила, — торопливо проговорила девушка. — Поверьте, она знает, как укрыть вас от холода хотя бы сейчас.

Туле… А я и не знала, что она умеет шить. В её обязанности входила помощь одеждой, наполнение ванн и поддержание порядка в покоях. Не запомнить столь редкий бриллиант было сложно: многие считали её слишком бледной, кто-то даже называл прозрачной. Пожалуй, так оно и было, вот только для меня её светлые волосы и мраморная кожа выглядели, как что-то неземное. Словно Великий Творец оживил одну из красивейших скульптур в своём саду и отпустил в наш мир.

Не знаю, по какой причине её отдали на рынок, ведь многие мужчины были бы готовы побороться за руку хрупкой красавицы, лишь взглянув в её тёмно-серые, как Иларийское небо, глаза.

Отец и матушка выбрали для меня самых красивых девушек, ещё когда я была совсем малышкой, однако они и подумать не могли, что у многих скрываются такие таланты.

— Как вернёмся, приведи её ко мне.

— Госпожа, сукно грубое, но это единственное…

— Я не собираюсь её наказывать. Наоборот, стоит наградить. И освободи её на завтра от работ, пускай отдохнёт.

— Отдохнёт?

— Дома было много тех, кто способен вас заменить, сейчас же каждая из вас на вес золота. Я бы не хотела, чтобы тот, кто вынужденно взвалил на себя лишнюю работу, упал без чувств в самый неподходящий момент.

— Будет исполнено, госпожа.

— А теперь идём, — проверила, насколько крепко заколот платок, и посмотрела прямо перед собой, игнорируя усилившиеся вспышки. — Пора.

Стоило мне выйти из дома, как я была готова одарить Туле всем золотом мира. Зима становилась всё ближе, и воздух в Локарде становился холоднее с каждым днём. И на улице бушевал не дождь, а самый настоящий ливень. Ледяной, хлещущий во все стороны.

— Госпожа, осторожнее! — Рания изо всех сил старалась перекричать ветер и крепко вцепилась в мою руку. — Здесь скользко!

Медленно, но верно мы приближались к экипажу. Ржание лошадей и нетерпеливый цокот копыт отражали моё собственное нетерпение.

Я уже было приготовилась сесть в экипаж, как Мансур крепче сжал мою ладонь, потянул на себя в немой просьбе наклониться:

— Госпожа, возможно, у нас не получится попасть в дом. Артефактор упрям, как стадо мулов. В таком случае мы должны вернуть вас в особняк.

— Нет необходимости, Мансур, — я покачала головой и села в экипаж. Прежде чем закрыть дверцу, всё же добавила: — Господин Шарп знает, что делает. И в наших же интересах не нарушать его покой. Чем быстрее он закончит, тем быстрее мы все вернёмся в Сухейл.

— Речь о вашей безопасности, госпожа.

— Хочешь сказать, отец зря доверил тебе её? — спросила холодно. — Помнится мне, ты клятвенно заверил его, будто Келлер Шарп благонадёжен.

— Также я упомянул, что прошлое этого человека весьма туманно. На данный момент его репутация чиста, но лишь с недавних пор. До этого по законам Иларии он считался преступником.

— Преступником? — ахнула я.

Рания судорожно выдохнула вслед за мной.

Можно было бы предположить, что Мансур преувеличивает. Но он воин, а не наложница из гарема и пустые сплетни не разносит. Если уж выяснилось, что преступник…

— Думаю, мы сможем прийти к компромиссу.

— Только если Верховный Творец будет к нам милостив.

Дверь кареты захлопнулась с характерным щелчком, а я откинулась на спинку сиденья, размышляя об услышанном. В особенности меня удивляло не согласие отца, а тот факт, что артефактора рекомендовал сам король.

Что за преступление он мог совершить и, главное, что он сделал для того, чтобы снять с себя столь позорное клеймо?