Обложка В плену планеты Геката

В плену планеты Геката

Дарья Л.

0% прочитано
Стандартный
Дарья Л.

В плену планеты Геката

Глава 15. Истерика

Интерлюдия.

Центральный купол. Пару месяцев назад.

— Ты бездарный идиот! Какого ебанного хуя ты вообще ее туда послал! Гребанный придурок!

Николай «Рахманинов» стоит посреди кабинета, абсолютно равнодушно глядя на то, как его начальник обливается жирным потом. Физически ощущается, ощущается желтоватым, липким — даже на расстоянии пары метров. В кабинете Дарьи Медведевой пусто и тихо. Серо-желтый цвет монотонных стен, невысокий потолок Башни Управления. Жесткий стул со спинкой. Стол. Искусственный цветок, который она забрала из Хранилища. Окно. Ничего более. Пустая панель — рабочая, запущенная в режиме приветствия, не более, от личного глубоко отсеченная. Как у всех. Все как у всех.

— Какого хрена? Каковы твои объяснения?!

— Никаких объяснений.

— Вот именно! Никаких от тебя, блять, объяснений!

Все здание собралось, небось, послушать, как его отчитывают. На двенадцатом этаже высотки располагается кабинет культурного подразделения отдела связей со Внешним простором Управления. Кабинеты по кругу — почти пустые. И сотрудники — единицы переживших утреннее буйство начальства. И даром, что наказанные: лифт работает с перебоями, но идея собрать всех бюрократов в одно более-менее пригодное для существования здание, к сожалению, находит поддержку у департамента внутренней политики.

— На кой хер ты вообще отправил туда эту бабу? Зачем?!

— Она конкурс прошла!

Рахманинов почти на две головы выше своего начальника, но это навряд ли смущает самого старика. Даром, что старик. Тот, с шумом падая на старый стул Медведевой, наверняка отбил себе все кости.

— Какой конкурс, Коля?! Мы туда должны были отправить наше лицо, ум, честь и совесть!

— Она хороша. По всем показателям.

В этом Рахманинов убежден. Кличка прилипла к нему намертво, поэтому грубоватое «Коля» его тревожит что-то внутри.

— Ты ее за какие такие прелести выбирал?

— Ни за какие.

— Врешь мне, сука, трахал ее что ли?!

В ярости. Сверкает глазами. А что с ним поделать, если ему ой как попало за утрату картины? Ну если к отправке Медведевой на Девятую планету Рахманинов действительно руку приложил, то к операции на Тяньцюй-1 — даже в ту сторону не смотрел. Это все вопросы к руководителю отделом международного сотрудничества. Даром, что две параллельные структуры, кроме Департамента политики Управления. А это еще только структуры Управления. А еще есть такие же департаменты отдельно Земли… и Марса…

И как понять, кто теперь прав, а кто виноват?

— Где ты вообще ее нашел?!

— В Хранилище.

— В каком еще хранилище, блять?!

«В каком-каком?»

— Материальной истории.

Начальник на секунду прерывается. Надежда — чтобы задуматься и превратить это насилие над личностью. Но ему секунда нужна ровно для того, чтобы набрать воздуха в тощую грудь и рявкнуть:

— Ты что, послал в миссию абсолютно неподготовленного человека? Ты совсем тут охуел, Рахманинов!

«Спасибо, что не «Коля».»

Но расправляет плечи.

— У нее образование дипломатического училища и выслуга лет.

— Ты характеристику ее видел?

— Я сам ее составлял.

Дерзко. Начальство такого не любит, но Рахманинов знает эту работу лучше всех этих высокопоставленных картонных персонажей вместе взятых. Знает больше и… С этими бумажками, странными речами, переписками и обменами любезностями — Рахманинов эту работу любит непомерно, пусть и кается, что в злополучный день выписал себе исконно уральскую дикарку. С опытом работы в культурных проектах. Что ж…

Сжимая в кулаке острые металлические грани, он все равно стерпит. Но, вероятно, ему все же стоит перестать тешить себя надеждой сохранить должность.

***

Каравелла. Комната А. Ярвинена.

Планк.

— Я тебя умоляю, перестань стонать и скажи ей, чтобы она покинула мой сад… — бурчит Ярвинен, поднимая голову к динамику. У него снова в руках панель, но уже по делам совсем не деловым: ищет очередные украшения для Каллисто. Она самая привередливая. Только опалы и серебро. А серебро такое, что порой дороже платины стоит. Нужно заказать, чтобы украшения успели изготовить и привезти на Цереру, куда, видимо, мы все же направимся рано или поздно. Любит он эту стерву, но все же любой каприз исполняет. Лучше бы она себе новые киберимпланты попросила!

— У меня нет лапок, чтобы пройти в зону Ф, если ты забыл. И говорить с ней ты мне запретил.

— Тогда буди гарем и пусть бегут к ней! — на ехидство ответ ехидством, словно меня это пробить должно. Ну уж нет.

— Соскучился по тому, как тебя обнимают нежные женские ручки? — и Антеро кривится. В полутьме его комнаты, освещаемой только небольшой старой лампочкой на длинной ножке, он может позволить быть себе почти нагим, едва накинув на бедра черное полотенце. И эта нагота достойна того, чтобы три пары рук усиленно его любили — во всех проявлениях. Но только три рта освежуют его мозг за полчаса так, что более ничего не потребуется.

— Кстати, она готова обкорнать твои кусты. Смородины.

Антеро кипит, но не подает вида. Мне-то видно. Ему отчаянно не хочется возвращаться в сад, но и оставлять его на поруки третий день проводящей там время Дани совсем не хочет, пытаясь скрыться за последними делами перед тем, как мы войдем в режим радиомолчания уже перед прыжком на Гекату. Девок своих он запихивает в гибернацию со скоростью и радушием — на пару месяцев, но для них это время — как простой ночной сон. Они привыкли.

Кроме Урсы.

«Я не могу ее засунуть в гибернацию!» — истерика Пуанкаре была похлеще Ярвиненовской: — «Я не могу! Я не знаю, что с ней случится и смогу ли я ее вывести из гибернации!»

Антеро слишком любит Пуанкаре. А Пуанкаре слишком любит свои изыскания.

Приходится мириться с ней, живой, пробегающей с утра и на закате по холлу, но не более. Легкий перестук каблуков, запах земли и «запах солнца» — так, как его окрестил Антеро.

— Пусть забавляется. — Выглядит смирившимся. Покорным. Иногда у него есть в голове хорошие мысли. Пусть зачастую он все же их не придерживается. Это не касается деловых вещей — там стопор на бредовые идеи работает отлично, что известно каждому интересующемуся экономикой в Солнечной системе. А вот в личном отношении…

Лоренц постоянно намекает ему на то, чтобы он отложил дела и пошел сам в сад. Пуанкаре молчит, зная, что скорее брат поступит наперекор его словам. Однако, поехавшая крыша младшего Ярвинена кажется уже не эфемерной присказкой в разговорах, а чем-то реальным. Для человека одиночество оказалось самой большой… Как там было? «Препоной»?

— Ты уверен? — Пробить бы его. — Ну твои же любимые кусты смородины!

***

Марс.

С одной стороны, для Хельги переезд на Марс — это повышение уровня жизни. С другой — все те же клещи.

Управление нестабильно в своей статистике: преобладают женщины. Мужчины гибли в войнах. Сначала в первой — государств, потом во второй — миров. И это не считая мелких конфликтов. Так получилось практически случайно, но большая часть мужского населения Управления осталась на немногочисленном Марсе — космическом форпосте, наследии преимущественно Азиатских стран, ставших основными беженцами в первой Войне тысячелетие назад. Женская же часть осталась на Земле, в попытках «отстоять фертильность и благочестие родной планеты», а фактически поддерживала тыл, производя товары, оказывая услуги, тщетно пытаясь выволочь мир из экономической ямы, в которую каждая война загоняла больше и больше.

Но мотив был высок и аполитичен. А потому никто не думал вывозить женщин за пределы Земли просто ввиду отсутствия выгоды. Экономика стояла на рельсах благодаря Земле. За спинами воевавших, происходила торговля. Грязная, нечистая, как и Земля, превратившаяся из зеленого рая в предместье ада. Но единственная возможная в те годы. И торговля была единственной возможностью найти место в полыхающей вселенной.

Чем дальше была война, тем тяжелее становилось жить на Земле. Предки Хельги были инженерами, работали на частную корпорацию поколениями, но даже при невероятных познаниях технологий и техники, им все равно был заказан путь туда, «наверх», в Новый мир.

Деньги-деньги-деньги.

Война — это деньги.

Война — это разрушение.

Война — это крах и потери. А не созидание.

Первые побеги «наверх», в космос, после третьей мировой, были всеобщими, а потом предсказуемо стали предметом торга. И даже просев в своих средствах, первопоселенцы на Марсе неплохо устроились, организуя реальность совершенно новую. За счет Земли, разумеется.

Но этого все равно не хватило. Размножаться на станциях в невесомости, даже при наличии искусственной гравитации — будь то гравитации вращения или искусственной электромагнитной — все еще невозможно, но причины тому неизвестны. А значит, Марс и Земля являются главными производителями важнейшей продукции — людей. Поэтому, ввиду дисбаланса полов, браки с землянками для марсиан — основной маневр для поддержания ресурсов.

Как же бессмысленно быть рожденным только для выполнения одной функции, возложенной на тебя государством…

Но когда ее вызывают — по имени и фамилии, она реагирует замедленно.

Каждый разговор с матерью, оставшейся на Земле, начинается так же — с имени и фамилии. Старого имени. Новой фамилии.

Хельгу встречает высокая смуглая женщина — лаборант генетического корпуса корпорации «Генбио тек». Новые биологические технологии — еще один повод лететь на Марс. Кто-то летит добровольно, а кто-то, как Хельга — только по необходимости. И нужно, нужно гнать из головы мысль о том, что брак с Тагаром не стоит этих усилий.

Ее проводят в большой кабинет, где только голографическая панель, а у стены легко свечением обозначается капсула — отсутствует физически, но по требованию лаборанта выдвинется. А потом Хельге править скрипты по скрытым дверям…

— У вас хорошие анализы, Хельга, — и та осторожно наклоняет голову, ощущая себя подопытной. В очередной раз. — Мы бы рекомендовали вам сегодня провести искусственное зачатие.

— Нет.

У женщины едва заметно дергается веко. Это не первый отказ, но и не непреодолимый.

— Но это будет менее затратно и генетический материал…

— Нет. Я сама.

Лаборантка хмурится. Ей бы вести курсы биопропаганды, когда она вновь бросается в бой, пытаясь убедить Хельгу и желая оплодотворить ее прям здесь, сейчас и на месте. Но Хельга идет в отказ. Жесткий и бескомпромиссный настолько, что женщина удивленно хлопает длинными ресницами.

Если бы на Земле просто оплодотворили насильно, но на Марсе у нее еще есть хоть какое-то право голоса как у землянки, несущей важное — генетическое разнообразие. Значит, стоит этим пользоваться.

Во время Ожога на Марсе снесло большинство куполов, уничтожив почти треть населения, все так же преимущественно мужского, работавшего на поверхности. На Земле же эти последствия были длительными, но не более приятными. За пятьсот лет Управление потеряло почти треть мужского населения в двух мирах. А половина от оставшейся части перестала быть фертильной.

Поэтому прибытие Морриган на Марс — все то же выполнение плана, не более. Просто очередная галочка в списках Управления. Даже несмотря на чувства. Несмотря на Тагара.

— Это для блага вашей семьи.

«Я сама может знаю, что лучше, а?» — порывается из нее выскользнуть, но это будет хамство, а здесь его не любят. На крючок соответствующей службы в своем упрямстве — и все, будешь обитать на дне пищевой цепочки.

— Спасибо, я понимаю, но мне нужно обсудить это с мужем.

Лаборантка хмурится снова. Хельге что, не проводили лекцию по системе социального благополучия на Марсе?

— Не думаю, что ваш муж будет против. Дети в нашем обществе — великая ценность.

«Для кого? Для Управления же, не для семьи.»

— Я хочу воспитывать ребенка от человека, которого… люблю, — кротко, тихо проговаривает Хельга, делая смущенный вид. Звучит как самый страшный секрет, верно? Что-то глубокое, интимное.

— Понимаю. Но для этого придется проводить исследования вашего мужа. Это займет время, и мы можем упустить момент вашей фертильности.

«Ваш система не подразумевает косяков мужчин, поскольку их тут большинство. И поэтому вы готовы подселить мне черт пойми кого от черт пойми кого.»

— Но у меня же еще есть время?

— Да, в пределах пары часов, но для…

— Мы поработаем над этим. — Хельга поднимается со стула, хватая со спинки тонкую накидку темно-красного, марсианского цвета. — Спасибо, мой муж очень обрадуется этим новостям!

Лучезарно улыбаясь так, что аж скулы сводит, Хельга Морриган спешным шагом выскальзывает из медицинского центра. И почти бежит не оглядываясь, путаясь в рассуждениях о том, что Совет сейчас мог бы просто ее не выпустить из «Генбио тек».

«Как какое-то бездумное животное.»

«Словно я им свинья какая-нибудь.»

«А если это будет совсем не похожий на нас ребенок?»

«Да это вообще может быть не наш ребенок.»

Сумбур в голове прерывает проскользнувший прямо перед носом автомобиль.

— Сука! — в испуге выругивается Хельга. На дорогах обычно пусто, хоть они и выделены в планировке, но их используют местные медицинские центры и чрезвычайные службы. Но здесь виновата она сама — задумалась, выскочила на проезжую часть.

«Ты отказалась от процедуры?»

Сообщение рвет сердце не меньше, чем слова лаборантки. «Процедуры».

«Да. Жду тебя дома. Нам нужно будет сегодня поработать. Вместе.» — пусть будет так, если у нее нет другого способа.

«Буду вовремя.»

Опускаясь за рабочий стол дома, Хельга выдыхает. То, что роится в голове, она бы рассказала Дани и та, перебирая бумаги на работе, читая что-то дома, передвигаясь в транспорте или перед сном — услышала бы этот крик с другого конца Вселенной.

А теперь некому.

Спустя пять минут Хельга все же берет в руки передатчик, открывая старый личный канал. «Абонент не в сети». Иконка ее фотографии приобрела серый цвет.

«Привет.»

Мелкая приписка «не доставлено» под ее словами, выбивает последнюю почву под ногами. Переходя по гиперссылке с пояснениями, Морриган видит только «признана умершей N числа N месяца N года. Посмертная киберкопия в сети отсутствует в связи с отсутствием киберимплантов».

Да, это только Хельге с ее кибермозгом придется вечно валандаться на просторах Сети после смерти. Безмолвно, только слушая, но не производя уже больше ничего.

Но чат не закрыт.

«Привет, моя хорошая… я надеюсь, что у тебя там все хорошо…»

***

Каравелла. Зона Ф.

Тихо. Поют вдалеке птицы, но явно не здесь. Мой мир ограничен небольшим огородиком, домом с постройками. Сегодня.

Я перестану спрашивать.

Потом я найду реку. Настоящий поток воды, тихо шумящий неясным медленным спокойствием. Ее, неглубокую, я просила бы туда, домой. Она решила бы все проблемы Маман. Ее, имеющую выход где-то на… западе? Пусть это будет запад, хотя мое ориентирование по здешнему солнцу глубоко тщетно. Единственное место — песчаный выход из воды, уходящий резко вглубь, падая в темноту чужого дна. Но я все еще боюсь к ней приблизиться.

Я перестану думать.

Через день я найду в доме небольшой отрез ткани, на котором одноцветная вышивка. Незаконченная? Игла, в которую продета одна единственная нить. Тонкая ткань, чуть неровные строчки-швы-кресты. В доме сухо. Пахнет деревом — я убедилась, что это именно оно, обнюхав каждый угол дома. Он сложен из голых стволов огромных деревьев, больше моей ладони в диаметре. И пахнет так пряно, так… Спокойно? Широкий диван без спинки — лавка, как подскажет потом Ярвинен, — на которой лежит тяжелое одеяло, а на нем — матрас и подушки — отдельные, не вшитые, как в системах гибернации. Разноцветные, из кусочков разных ярких тканей. Сшитые отдельными четкими стежками.

Я перестану метаться.

Большая белая конструкция посреди. Наверно, там должен быть огонь? Я вспоминала долго, но устраивать огонь я не рискнула. Нет для этого приспособлений. Нет зажигалок, нет лазера и нет генератора плазмы, нет вакуумных поджигателей, а то, что я помню из курса истории больше похоже на дурацкий вымысел. В моих руках попытка превратится в пожар. Белое сооружение в светлом домике с одним большим окном, но не от пола и не до потолка. Белое сооружение, которое внушает ужас больше, чем река.

Я перестану надеяться?

Спустя два дня я в солнечном свете обойду дом изнутри, пытаясь понять, что в нем есть кроме паутины, висящей в углах плотными белыми лохмотьями. Я поняла, что это паутина только увидев обитателя — большого длиннолапого паука, который был удивлен мне не меньше, чем я ему.

И спустя два дня в гости нагрянет хозяин вышивки.

— Ты знаешь, что пауки умеют прыгать?

Я резко обернулась, надеясь, что мне чудится на фоне множества впечатлений и больной головы: понимать все то, что меня окружало было сложно. Я долго думала над тем, как устроена «печь» и что это такое. А тут еще паук, который смотрел на меня, наверно, пристальнее, чем я на него в попытке понять, что он может сделать и насколько он опасен…

— Нет. Я не знала. — Мой ответ был уставшим, но Ярвинен не обратил на это внимания, зависнув на пороге, опираясь сухими руками об верхнюю часть проема. Обнаженными. Какая дерзость.

Потом он коротко и четко рассказал мне, что это косяк. Дерево — это бревна. Как работает «печь». Кто такой паук. Это все было потом. А тогда я смотрела на него глазами, в которые словно бы насыпали пыли. То была, наверно, реальная пыль, осевшая в углах и поднятая моим внезапным вторжением в этот замерший и замороженный мир. Ярвинен, совпадая в намерении с местом, остался, оглядываясь по сторонам столь же растерянно, что и я взирала на этот новоявленный мир.

Я поняла это сегодня, когда пройдя сквозь тот же узкий отвратительный белый коридор, увидела у дверей на каменных плитках две емкости из металла. Заглянула внутрь. Чтобы поймать свое отражение и отшатнуться.

Я не знала, что вода отражает так много.

Медицинский блок — холодный и белый, как та самая кишка, через которую лежит путь в зону Ф. «Ф — ферма» — единственное, чем отмахнулся Ярвинен на мой единственный вопрос, оставляя меня у домика одну. Белый свет кажется блестящим. Высокая кушетка, задранная почти грудь Пуанкаре.

— У тебя аллергия. — Констатирует он, вглядываясь в мои руки и стараясь как можно меньше давить на кожу. Его нахальство кончается там, где наступает волна медицинской тревоги. Моей. На вопрос о зрении пару дней назад он, запыхавшись врываясь в мою комнату, только заверил меня, что «с такими пируэтами на Тяньцюй удивительно, что глаза вообще остались». А за этим, прерывая дыхание, последовала длинная суровая лекция про зрительные нервы и восстановление сетчатки… А еще, что иммунная система человека не признает глаза своими. Но сейчас-то я на него ими смотрю, пусть и мир кажется расплывчатым. По другой причине.

— Меня больше волнует что под ней, Пуанкаре.

У меня дрожит голос. Поверх — действительно аллергия — маленькие точки, разошедшиеся созвездиями по рукам. «Это от Солнца» — кивнет он: настоящее солнце или нет, но ультрафиолет для меня оказался слишком сильным, не отгороженный куполом. Но другое? Лицо в пятнах, ровных, но не блеклых, словно застывших под поверхностью кожи. Такое ощущение, что места выкрашены специально плотной гуашью, не акварелью, но и не маслом — сокрытые толстыми слоями кожи поверх, но иссиня-красные, они меня страшат. Как если бы внутренности рвались наружу. Вот почему не было зеркала. Вот почему нет ни одной отражающей поверхности. Вот почему полутьма. Вот что скрывают длинные рукава…

Задыхаюсь…

Но доктор легким жестом отводит панель от моей ладони в сторону. Небольшая полупрозрачная машинка, похожая на какое-то крупное насекомое, неспешно ползет по руке в поисках чего-то. Пуанкаре больше удивили мелкие красные точки, разбежавшиеся по моему телу, а остальное его… не пугает.

— Это аллергия. Теперь мы знаем. — Он не слышит меня, наблюдая за тем, как насекомое продолжает свое путешествие по моей руке, размазывая за собой какую-то жидкость. — Просто ты побывала на солнце вне купола, жительница Земли, что на мой взгляд довольно иронично, ведь…

— Пуанкаре…

Я злюсь.

За что?

…На весь мир, недоумевая за что все это свалилось на мою голову. На себя, на Пуанкаре, на Ярвинена, на Рахманинова… На все Управление и на весь белый свет.

— Пуанкаре… — И только тогда он поднимает голову, отрываясь от странного механизма и панели, выдающей какие-то данные с коротким писком. — Почему я так выгляжу?

Но голос рвется, словно натянутая нить — лопается. Лопается мое терпение и даже спокойные дни в зоне Ф не затрут надлома.

— Так, подожди! — Пуанкаре мечется по небольшому медицинскому помещению, пытаясь найти хоть что-то, чтобы меня успокоить. Машинка поднимает небольшие усики, словно смотрит на меня внимательно, и ее присутствие на руке все еще весомо, когда доктор все же находит какую-то тонкую ткань, промакивая мои бессильные слезы, как-то очень сильно текущие по коже. Перед глазами снова пелена — как и каждый раз после пробуждения. Все сломано. Поломано. И разбито…

— Урса, умоляю… Тихий голос рядом, но красная ткань жилета все еще на расстоянии вытянутой руки. А потом плотные руки обнимают, прижимая к себе и оборачивая как в кокон.

Мне тебя так не хватает, мам…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге