В плену несбыточной мечты

Глава 1. Каир. Чужие воспоминания

«О, господин над смертью, сильный волей, Ахетмаа́тра, сын Владыки Обеих Земель, Верховный жрец богини Хатхор, приди в этот мир. Твои слуги ждут тебя, чтобы жить дальше. Да наполнится тело твое силой, и вернешься ты в мир живых как полный жизни и власти над неживым, да исполнишь все предначертанное тебе богом Анубисом. Ибо смерть не есть умирание, а шаг к новой жизни!»

Ахетмаатра грустно усмехнулся, вспомнив строки своего заклинания на крышке саркофага. У него получилось сбежать от преследования вконец сошедшего с ума от ненависти единокровного брата Рамсеса, и сейчас, устроившись на теплом песке у кромки мутной нильской воды, египтянин смотрел на солнце, медленно заползавшее за пирамиды.

— Тридцать два века… Я и представить себе не мог, что так долго ждал пробуждения, — вздохнул молодой человек, обнял колени и предался размышлениям вслух. — Никогда не было так страшно… Полсотни лет — еще куда ни шло — я все равно остался бы на родине, но тысячелетия… Как жить с людьми, о которых ничего не знаю? Хотя, нет, — его разочарование сменилось надеждой, — тот забавный чужак, разбудивший меня и занявший мое место в гробу, кажется, неплохо ориентировался в новом мире. Он видел Тиа, если заметил наше сходство и произнес это имя. Значит, я смогу ее найти.

Сев поудобнее, египтянин закрыл глаза. Он извлекал из своей памяти воспоминания русоволосого светлокожего незнакомца, которого называли странным именем — Санька, выискивая все, что связано с Тиа — своей сестрой. Однако, прошлое Саньки уже представляло собой невероятно длинный лист папируса, разорванный на мелкие клочья: время затирало чужие воспоминания — трех недель хватило, чтобы целую картину жизни превратить в обрывки. Несмотря на это, молодой человек отчаянно изучал каждый фрагмент в поисках зацепок.

— Не откопаешь такую же гробницу, как у Тутанхамона, можешь домой не приезжать! — пригрозил Саньке отец и рассмеялся: — Шучу, конечно же!

— Откопаю! И еще какую! Все обзавидуются! — на полном серьезе ответил тот.

— Ах, ты мой археолог… — улыбнулась мать, также провожавшая сына. — Не в побрякушках и мумиях счастье. Возвращайся поскорее.

— Я вернусь, ты только не переживай! Всего-то пару месяцев на раскопках буду под присмотром доцента! Что со мной может там случиться? Только сумасшедшие археологические находки!

Ахетмаатра, не сдержавшись, звонко рассмеялся. С трудом выговаривая каждое слово, он произнес с иронией на языке Саньки:

— Я, и правда, его сумасшедшая археологическая находка! Пусть этот парень побудет на моем месте, народ поразвлекает! Он же сам хотел стать… экс-по-на-том! Такие мечты должны сбываться, хоть иногда. Разберусь со своими делами, верну Тиа, а потом воскрешу и его. Поизображает мумию царского сына несколько месяцев, и хватит чести…

Санька, еще мальчишка лет одиннадцати, стоял посреди египетского зала какого-то музея, всецело погруженный в мелодичный рассказ экскурсовода. Он жадно смотрел на погребальную маску, мысленно примерял ее на себя, представлял, как его, обернутого в ткань, кладут в дорогой саркофаг, отделанный золотом, несут в гробницу, а через тысячи лет находят и как ценный артефакт выставляют на видном месте в стеклянной витрине.

— Думаю, титул са-несу его устроит? Все лучше, чем жрец, пусть и Верховный, или царский советник. Правда, золота снаружи маловато… Но под бинтами изысканных и очень дорогих украшений предостаточно. Я же тогда не знал, что встречу именно его, — заказал бы резной гроб из дерева асе и золотую маску в придачу, — египтянин с издевкой оценил новый кусочек чужого прошлого.

— Знаешь, — Санька подошел к парню, убиравшему загранпаспорт в карман, — а круто ты развлекал меня страшилками пока летели.

— Жалко, что тебя со мной на новгородских раскопках не было, — ответил тот. — Девчонки мои рассказы на диктофон записывали. Вот там, реально, было круто. Домой вернемся — скину.

— Окей. А я бы не отказался познакомиться с такой ожившей мумией. Прикольно!

— Типун тебе на язык! И сплюнь три раза через левое плечо! — буркнул компаньон Саньки. — Надеюсь, в том захолустье, где будем торчать два месяца, не будет архидревних могил, гробниц и прочих пристанищ мертвецов.

— Да, ладно тебе. Я же просто так сказал…

— Здесь Египет. Здесь еще живы древние заклятия. Помнишь, что случилось с теми, кто открыл гробницу Тутанхамона?

Санька испуганно сглотнул, а второй продолжил зловещим голосом:

—Будь поосторожнее со словами, надписями и людьми.Понял?

— Угу…

— И как тебе знакомство с ожившей мумией? — комментируя воспоминание, Ахетмаатра вытянул руку, любуясь светло-бронзовой кожей точеной кисти, когда-то украшенной золотыми кольцами и браслетами. — Мне вот понравилась встреча с тобой. Я не прогадал. Думаю, ты тоже. А где же Тиа? — он стал ворошить чужие воспоминания в поисках нужного события. — Нет. Это давно было: их первая встреча в уже знакомом египетском зале. Ах, вот оно, последнее…

Санька стоял на крыльце каирского музея, дожидаясь остальных археологов. Он в нетерпении переминался с ноги на ногу, предвкушая новую встречу с запавшей в душу незнакомкой. Оказавшись внутри, парень быстро изучил планы двух этажей и незаметно улизнул от компании в зал с мумиями.

— Я так соскучился… — произнес Санька, не отрывая взгляда от иссохшего лица. — Жалко, что нас разделяют тысячелетия. А, представь, мы бы жили в одно время, и, неважно, тогда или сейчас, были бы счастливы… Я бы жизнь отдал, лишь бы находиться рядом с тобой… в мире живых или здесь, за стеклом витрины.

Египтянин вскочил, сжал кулаки. Ревность комом засела в горле, не давая сделать вдох. Это его Тиа — его сестра, его возлюбленная, его единственная. Никто не смеет мечтать о ней! И этот безродный чужак — тем более! Дочь Владыки обеих Земель и ааритской принцессы — не пара простолюдину!

— Наша разлука так затянулась, — молодой человек взял верх над спонтанными эмоциями, со слезами на глазах снова опустился на песок, — в этом времени я точно спасу тебя. Видел, что делают лекари. Они помогут, ведь я знаю из чего приготовить противоядие. Завтра приду в музей, моя единственная Тиа, и заберу тебя. Меня уже никто не остановит. Завтра. И мы будем вместе… Навсегда. И я исполню все свои обещания.

Чтобы скоротать ночь, возбужденный радостью Ахетмаатра погрузился в еще свежие мысли своей последней жертвы — без умолку болтавшего иностранца, рубашка которого была сейчас на плечах древнего египтянина и чей бумажник лежал в кармане его брюк. Парень совершенно не жалел о содеянном: мужчина первый полез со своим глупым «поцелуем в щечку». Сам виноват! Много ли нужно тому, кто обладает даром «пить» человеческую жизнь вместе с воспоминаниями и обращать тела в прах несколькими словами? Вскоре египтянин раздраженно фыркнул, замотал головой, словно стряхивая пыль с волос.

— Какая мерзость, — брезгливо воскликнул принц, — какой только гадости мне не попадалось в человеческой памяти, но это так омерзительно. Теперь я понимаю, чего хотел он. Таких выродков лишь погребать заживо, а души бросать на съедение Ам-Мут! Как будет хорошо, если его прошлое быстро сотрется, — но потом помрачнел, тяжело вздохнул, — только вот… другой язык может мне пригодиться в поисках музея. Город слишком большой… Чужой…

Мерцающие на ночном небе звезды поблекли под ярким светом полумесяца. От воды потянуло прохладой. Принц из листьев тростника сотворил стайку юрких стрекоз, которым поручил охранять свой покой от назойливых москитов. Закутавшись в рубашку, египтянин подложил руку под голову, закрыл глаза. Он еще никогда не чувствовал себя таким свободным: здесь не было ни деспотичного отца, ни озлобленного брата и его наемных убийц, ни страха за жизнь, свою и сестры, ни строгих храмовых правил, которые претили ему…

Утренние лучи согревали теплом задрожавшее от холода тело жреца. Пережив за годы в должности управляющего храмом Хатхор сотни покушений от наемников Рамсеса, Ахетмаатра спал очень чутко. Не открывая глаз, он прислушался к непривычной тишине, которую заполнили звуки учащающегося биения сердец. Чьи-то пальцы едва ощутимо заскользили по бедру принца в поисках кармана. «Местные воришки», — промелькнуло в голове жреца, и он внезапным рывком опрокинул на песок незнакомца, сжал его запястья, навалился всем телом. Молодой человек посмотрел на незваного гостя, оказавшегося худым подростком, одетым в поношенную рубаху. Рядом в оцепенении стояли еще трое таких же напуганных мальчишек. Они переглядывались в попытке прийти к единогласному решению: спасаться самим или спасать друга. Вор что-то залепетал на незнакомом жрецу диалекте, лишь по интонации и мокрым от слез ресницам Ахетмаатра понял, что тот молит о пощаде. Принц невольно улыбнулся.

— Хочешь легко отделаться? Твоя свобода в обмен на пару глотков твоей жизни, — предложил древний египтянин на первом пришедшем на ум языке и склонился над очередной жертвой так низко, что почти коснулся своим носом его лица. Короткий глубокий вдох, поглощающий жизнь из хрупкого тельца, и незнакомые слова обрели смысл. — Еще раз попадешься мне — пощады не будет… — добавил сын фараона, отпуская мальчишескую руку, нащупал бумажник в боковом кармане, вытащил из него несколько купюр, вложил их в ладонь обессилевшего воришки. — Иди и хорошо поешь.

Ахетмаатра поднялся, жестом показал стоявшим рядом, чтобы забрали своего подельника.

— Глупо убивать без причины, — произнес он, оставшись снова один. — Хватит смертей на мою жизнь. Больше не будет трупов. Пока что… не будет.

Принц подошел к кромке воды, стряхнул с рубашки и брюк песок, посмотрел на свое отражение, грустно усмехнулся: длинные, спутавшиеся волосы, заросшие темной щетиной впалые щеки. Так отвратительно он выглядел лишь однажды — когда попрощался с любимой Тиа. Сестра разозлилась бы, глядя на то, как он запустил себя. Ахетмаатра попытался немного исправить ситуацию: расчесал пальцами, как гребнем, прядь за прядью, заплел их в тонкие косички, умылся теплой водой, но избавиться от растительности на лице не смог — под рукой не было ничего такого, что могло стать бритвой, а бриться листьями тростника… это удел бедняков, а не жрецов и, тем более, принцев. Убедившись, что выглядит вполне прилично, он отправился на поиски музея в разросшейся новой столице Египта.

Сыну фараона Каир показался ужасно грязным, шумным и бесконечным городом. Его раздражали торговцы, наперебой расхваливавшие товар, бестолковые туристы, ходившие толпой за гидом с флажком на палке, узкие, заваленные мусором, улочки с висевшими на балконах узорчатыми циновками, ссорившиеся и неистово спорившие мужчины и женщины, бегающие и без умолку кричащие дети, забитые грохочущим транспортом дороги…

С трудом объясняясь с попадавшимися по пути людьми, к вечеру он добрался до музея. Такое общение его утомило, ибо, зачастую, они не понимали того, что ищет незнакомец, и указывали дорогу в неверном направлении. Одного вдоха чужой жизни оказалось мало, чтобы постичь всю полноту разговорной речи многонационального Каира.

«Наконец-то…» — подумал египтянин, подходя к небольшому зданию, выкрашенному в красный цвет, который выгорел на солнце до темно-розового. Он вошел в прохладный вестибюль, остановился у застекленной стойки. Так делал и Санька, когда был здесь.

— Кванто коста? Бильетто… — еле выговорил принц на языке последнего убитого им мужчины.

— Итальяно? — спросила женщина, почти высунувшись в окошечко.

— Си…

— Лире итальяне о еуро? — снова поинтересовалась она.

Растерявшись, Ахетмаатра молча вынул купюры и положил их в лоток для денег. Кассир без спешки отсчитала нужную сумму, остальное вернула посетителю вместе с билетом и пожелала хорошего вечера дежурной фразой уже на английском.

Молодой человек, не торопясь, бродил по музею, с не типичным для него любопытством разглядывал экспонаты. «Как же долго я спал, — размышлял принц, остановившись у витрины с деревянными статуэтками, — что они потрескались и готовы рассыпаться в прах… А ведь мы почти ровесники… Приятно думать, что время оказалось не властным надо мной».

Все меньше оставалось помещений, в которых еще не был египтянин. Его охватывало волнение, что Тиа здесь нет, что он ошибся, или сестру увезли в другой музей, и теперь придется искать ее по городам большой страны.

Изрядно уставший Ахетмаатра вошел в последний зал, где в полумраке, в одинаковых стеклянных витринах покоились останки его соплеменников, жадно вглядывался в каждое лицо в поисках знакомых черт. Он резко остановился, пытаясь сохранить самообладание.

— Вот мы и снова встретились… отец, — почти беззвучно произнес принц, не отводя взгляда от иссохшего тела, подписанного на табличке как «Мумия фараона Рамсеса III, XVIII династия». — Я же сказал, что не вернусь обратно во дворец. За все годы я ни разу не пожалел, что пошел против твоей воли, что сбежал, не став игрушкой в уготовленной тобой политической игре. Видишь, до чего довела тебя власть, если один из твоих любимых сыновей устроил заговор. Еще раз. Меня ты никогда не любил. И знай, это не я оборвал твою жизнь!

Молодой человек демонстративно отвернулся. Отвращение сменилось жалостью. Не для того он шел сюда, чтобы ворошить прошлое, тосковать по родственникам и сожалеть о безрассудных решениях. Гордо подняв голову, Ахетмаатра продолжил свой путь, всматриваясь в иссохшие лица.

— Наконец-то! Моя Тиа... — с тоской прошептал он, в знак почтения опускаясь на колени около витрины с мумией сестры. — Я так соскучился. Потерпи немного, дай все подготовить к твоему возвращению.

Юноша поднялся, на губах засияла улыбка.

— И ты, мой чужеземный спаситель, получил то, о чем мечтал с самого детства, — добавил египтянин, взглянув на не распеленатую учеными мумию Саньки в своем разукрашенном гробу. — Как тебе быть мною? Нравится? Я исполнил все твои фантазии?

— Дорогой гость, музей закрывается! — выкрикнула на ломаном английском пожилая смотрительница, подошла вплотную к посетителю, чье странное поведение привлекло ее внимание. — Она есть самая красивая здесь, больше месяца прошло, как один турист так же глазами изучать ее.

— А где крышка? — молодой человек пристально посмотрел на женщину.

— Крышка саркофага? — переспросила она. — Ее так и привезти сюда из Европы полвека назад, без крышки. Никто не знает, где она есть... Даже очень умные археологи.

— Нет! — Ахетмаатра задрожал, ощущая, как страх сковывает льдом тело.

— Добро пожаловать завтра, — голос смотрительницы стал настойчивее, — музей закрывается.

— Что я наделал?! Зачем спрятал тебя так далеко от себя? Почему не защитил, как должен был? Прости, — зашептал юноша на родном языке и, вежливо подгоняемый уставшей женщиной, пошел прочь. — Моя Тиа...

Уже на выходе из зала жрец ощутил пристальный взгляд, направленный на себя, слегка повернул голову. Шагах в десяти из-за спины парня выглядывала девушка, по меркам Ахетмаатры не такая уж и красивая. Но то, как она смотрела на него, изучающе, с любопытством, тронуло сына Рамсеса. «Почему бы с ней не пройтись по аллее у музея, поговорить?» — подумал он и тут же одернул себя: зачем ему знакомиться с другой, ведь есть та, которой останется верен до последнего вздоха — своей Тиа. Он смущенно улыбнулся и, не останавливаясь, покинул зал.

Ахет покинул музей. Внутри беспощадно грызло отчаяние. Столько усилий, ставших бессмысленными теперь. Лишь закрыв крышку ее гроба и прочитав начертанное на ней заклинание, он способен вернуть Тиа в этот мир. Ахетмаатра мог бы переложить мумию в свой целый гроб, который стоял рядом, и исполнить обряд, но выведенное среди росписи и уже стертое заклинание предназначалось только для него, а на крышке для любимой сестры он, начертал тогда совсем другое, более сильное и сложное — на воскрешение, и защищавшее все это время от действия яда. Эти несколько строк оживили бы мумию Тиа, а потом принц вдохнул бы в нее жизнь, которую хранил в себе все тридцать два века и сразу напоил бы противоядием.

— Так не должно быть! — в отчаянии произнес жрец, присев на постамент статуи Рамсеса Великого. Смириться с такой участью было равносильно смерти, которой он противостоял три с лишним тысячелетия. Египтянин задумался: — Гроб можно сделать заново, повторить на нем каждый иероглиф. Только освоюсь в городе, чтобы не пойти против местных законов и не нажить новых врагов. Надо успокоиться. Спешка и безумие — мне не лучшие друзья. Тиа поймет. Она сама захотела так. Она подождет еще немного.

Просидев там около получаса, Ахетмаатра поднялся, сделал несколько шагов по выложенной плиткой дорожке, небрежно махнул рукой. В ту же секунду с розовых кустов, обрамляющих клумбы, стали опадать белые лепестки и, не коснувшись земли, превращались в бабочек. Насекомые под восторженные возгласы уходящих посетителей, шурша крыльями, воспарили над музеем в знак его любви к сестре.

— Я скучаю, моя Тиа, — сказал он прощание. — Я вернусь за тобой!

Жрец быстрым шагом покинул площадь Тахрир, бабочки снова стали лепестками, безжизненно посыпавшимися на дорожки и клумбы перед музеем Огюста Мариэта.

Предавшись размышлениям, молодой человек бесцельно бродил по лабиринтам узких улочек и внезапно остановился, почувствовав дурманящий запах еды, исходивший от небольшой закусочной. Голод, который он не замечал за недели скитаний, теперь давал знать о себе болью в животе и легким головокружением. Подойдя к прилавку, принц указал рукой на несколько понравившихся блюд, расплатился, сел за столик. Ел медленно, наслаждаясь такими диковинными для него вкусами.

Молча отодвинув стул, напротив сел толстяк с огромной тарелкой пахлавы и попытался завязать разговор с соседом по столику. Но Ахетмаатра так ничего и не понял из бессвязной речи на чужом языке, только внутри проснулось чувство отвращения, переходящее в ненависть. Он беззвучно пошевелил губами и жестом показал мужчине на пол. Тот перевел взгляд со странного туриста с длинными волосами и темно-янтарными глазами под ноги и застыл с куском во рту: там, свернувшись кольцами, раздувала капюшон черная кобра. Она покачивала головой, словно гипнотизировала жертву. Улыбнувшись, принц встал и направился к выходу. Мужчина, не шевелясь, посмотрел на уходившего неразговорчивого парня и снова осторожно заглянул под стол, но вместо шипящего чудовища на полу лежал уже шелковый женский шарф. До жреца донеслась громкая перебранка между посетителями.

— Ах! Где мои вещи?! — воскликнула девушка за соседним столом, обнаружив пропажу. — Украли! Помогите!

— Никто не крал! Смотрите за ними получше! — проворчал толстяк.

Но все далее происходившее в закусочной уже не волновало древнего египтянина — он шел по затихающим улицам к укромному месту на берегу Нила, где провел ночь. Сев на сухой песок недалеко от кромки воды, молодой человек скинул сандалии, обхватил руками колени, положил на них голову. В таком спокойном месте он хотел обдумать планы на ближайшее будущее, но мысли хаотично роились в голове, не давая принять верное решение. Принц откинулся назад, вытянул ноги, начавшие затекать от непривычной позы. Теплые речные волны коснулись израненных неудобной обувью босых ступней, словно нежные руки сестры.

— Нет! — стоном вырвалось из его груди и, словно охваченный безумием, Ахетмаатра схватил валявшийся на берегу камень, встал на колени и начал судорожно выписывать иероглифы заклинания на влажном песке. Стирал, добавлял новые, снова стирал. Узор из символов расходился с тем, что он помнил: левый столбец оказывался короче двух других. Измученный собственным бессилием, он закрыл лицо руками и зарыдал: — Почему я не могу вспомнить заклинание, почему?.. Всего три знака! Где их потерял, и что они означали?! Я не знаю. Почему не заставил себя смотреть, когда писал?! Почему еще раз не перечитал заклинание, когда приходил в гробницу? Какой же я глупец! Прости, моя Тиа, прости... Прости, что придется ждать! Как я могу позволить чужеземцу быть рядом с тобой? Пусть он хотел этого, мечтал о тебе, но на его месте должен быть я! Ведь ты моя и только моя…

Вечерний сумрак опускался на Каир. Солнечный диск на несколько минут зацепился за вершину большой пирамиды и, не удержавшись на камнях, продолжил свое неизменное движение к горизонту. Стихали звонкие голоса жителей пригорода столицы. Принц, всхлипнув, взглянул на величественные рукотворные горы, о которых знал только из рассказов своих учителей. И тут его озарило: еще мальчишкой он прочитал в поучении Рахотепа «Если забыл, зачем шел, вернись на то место, где начал путь, и вспомнишь забытое». Египтянин для защиты от москитов и мошек сотворил юрких стрекоз, лег поудобнее на песке, закрыл глаза.

— Нет у меня такой власти, чтобы повернуть время вспять, — произнес он вслух, разговаривая сам с собой. — Изменить уже произошедшее я не смогу, вернуться в него тоже, но, если проживу в мыслях тот день еще раз, может, вспомню, что написал на белой полосе утерянной крышки.

Положив руки под голову, молодой человек стал перебирать воспоминания. Однако, прошлое Саньки, итальянца, местного воришки, его телохранителей и жриц Хатхор мелькало несвязными картинками, не давая ему сосредоточиться на конкретном событии.

«Если нет прямого пути — надо идти там, где можно пройти», — подумал принц, вздохнул, предчувствуя тяжелую ночь, закрыл глаза и начал долгое путешествие по своему прошлому.

Глава 2. Уасет. Свидание с Анубисом

Ахетмаатра никак не мог решить, что взять за отправную точку своего мысленного странствия: уход из дома или очередное покушение, жертвой которого стала его сестра? Но все это показалось таким несущественным по сравнению с ранним утром, когда он получил божественный дар, давший силы пережить тяжелые времена и даже противостоять самой смерти.

Молчаливый, послушный, всегда беспрекословно выполнявший волю отца, шестилетний принц впервые нарушил его запреты. Поддавшись мальчишескому любопытству, покинул в предрассветной тишине царский дворец вслед за тихим голосом, звавшим его в неизвестность. Подобный ветру шепот вел са-несу по пустынным улочкам к заброшенному храму. Ахетмаатра, никогда ранее не выходивший за ограду, без страха шел среди одноэтажных домиков к западной окраине столицы. Даже мрачные стены божественного дома не испугали его, ибо их озаряли первые лучи восходящего солнца. А, может, это так действовал на него таинственный голос?

Принц навалился всем телом на потрескавшиеся кедровые ворота, пролез в образовавшуюся щель, оказался на просторном дворе, засыпанном песком и сухими листьями пальм. У ног Ахетмаатры неожиданно появился солнечный «зайчик» и заскользил в сторону «жилища» бога, запрещенного его отцом. Блик застыл на резных дверях, указывая путь. Распахнув створки, мальчик шел вслед за солнечным светом. Но тот исчез также внезапно, как и появился, а вместо него помещение озарили вспыхнувшие ярким пламенем светильники-чаши. Алый свет играл на черной, покрытой лаком, коже статуи Анубиса. Ахетмаатра застыл: глаза распахнулись от удивления, слегка приоткрылся рот. Ему показалось, что фигура божества начала раздваиваться. Принц со всей силы зажмурился на мгновение. Зрение не обманывало его: Анубисов, действительно, было двое, и один невесомо двигался к нему.

— Не бойся, — уже знакомый голос прозвучал над мальчиком. — Твой отец расчетливый и жестокий человек. Он уже готов положить твою жизнь на алтарь государства и принести в жертву своей безграничной власти. Если воспротивишься его воле — будешь жестоко сломлен им. Но за то, что он презрел мой дом, я дам тебе силы противостоять уготовленной судьбе. Буду незаметно присматривать за тобой. Если хочешь, можешь отказаться и уйти, принять свое будущее таким, каким оно будет. Я не обижусь.

— Нет, — прошептал Ахетмаатра. — Богам виднее, как говорит моя сестра. Пользоваться или нет — выбирать ведь мне?

— Да. А ты мне нравишься. Примешь мой дар?

— Приму, о, Взвешивающий души на весах Истины!

Анубис невесомо коснулся пальцами лба, носа и губ са-несу.

— Придет время — узнаешь силу божественного подарка, — произнес бог, довольно оскалился и растворился в черной копоти светильников.

Пламя задрожало и потухло, погружая алтарную комнату во мрак. Только сейчас мальчика объял страх: боязнь темноты, гнева отца и всесильного божества слились воедино. Он бросился из храма вон, бежал по пустым улочкам, с трудом вспоминая дорогу. Уже у дворца он прислушался, не ходит ли кто. Но поистине царское спокойствие «огромного дома» нарушало лишь шуршание сандалий ночных стражей. Шестилетний сын Владыки, дрожа от страха и прижимаясь к стенам, как нечестивый преступник, самыми дальними коридорами пробирался к комнате своей сестры в поисках успокоения.

— Тиа! — он проник в покои, забрался на кровать и прижался к ней, натягивая на себя льняное покрывало.

— Ахет… Кто тебя так напугал? — она нежно обняла брата.

— Я был в храме Анубиса.

— Ты же знаешь, что туда запрещено всем ходить, особенно детям, — укорила девочка.

— Знаю... Но он звал меня, показывал дорогу. Когда я вошел, вдруг вспыхнул огонь... А потом... Анубис вышел из своей статуи. Я так удивился, что забыл преклонить перед ним колени. Еще он коснулся пальцами моего лба, носа, губ и исчез. Зачем? А я от страха забыл, что он говорил.

— Боги не просто приходят к людям. Или дар, или проклятие — так говорят взрослые, — задумчиво изрекла Тиа и поцеловала его в пухлую щечку. — Большая звезда летела по небу на восходе. Я видела, пока все спали. Говорят, что будет зло тому, кто на это посмотрит… Много бед ждет... Но я не верю.

— Пожалуйста, не говори отцу, где я был...

— Никому! Клянусь Амоном. Это только наша тайна: твоя и моя.

Маленький Ахет заснул от усталости на кровати сестры, окутанный ее теплом и заботой.

Прошло два года. Они больше не вспоминали о произошедшем тем утром, только мальчик стал замечать странные вещи, о которых ни с кем не обмолвился ни словом. Его фантазии становились реальностью: веревка превращалась в живого безобидного ужа, плетеный пояс — в аспида, бусины — в блестящих жуков, летавших по комнате, лепестки цветов — в разноцветных бабочек. Он просто шептал заклинание, которое само по себе возникало в его голове. Раньше Ахет стремился играть со старшими братьями, которые, издеваясь, отталкивали его, как не доросшего до их компании. Теперь же са-несу сам искал уединения, чтобы наблюдать, как неживое становится живым. Братья не сразу заметили, что за ними больше никто не ходит по пятам, не просит принять в игру или научить на «охоте» стрелять из лука. Старший, Пентаур, прокрался поздним вечером через двор к окну братской комнаты и увидел, как в тусклом свете лампы на стенах сидели сотни бабочек и стрекоз, а на кровати сворачивались кольцами змеи. Сам же Ахетмаатра расположился в углу и что-то увлеченно рисовал на клочке папируса. Утром Пентаур нажаловался отцу, расписав увиденное в самых ярких красках.

— Это ложь! Мне было скучно. Я просто играл с веревками и своими поясами. А бабочек сделал из лепестков. Получилось очень красиво! В свете лампы все, что угодно, может ожить, — высказался в свою защиту Ахет.

— Я это видел! — воскликнул Пентаур, уязвленный неожиданным отпором.

— И я должен считать лжецом старшего, кого зову репатом — своим наследником, и верить младшему? — надменно изрек царь и без сожаления дал несколько пощечин восьмилетнему мальчику. — Подобные забавы для простолюдинов, а не для моего сына!

— За что? — невольно сорвалось с губ са-несу. — Я не заслужил такого…

Пентаур тихо рассмеялся, когда Владыка Рамсес взял в руки свою трость. Он знал, что ждет того, кто воспротивится царской воле. Сбив младшего сына с ног, правитель хорошо прошелся тростью по его спине, не обращая внимания на слезы и крики. Так Ахет впервые испытал на себе гнев царствующего отца.

Мальчик тайком пробрался в комнату сестры.

— Ахет! — сат-несу испуганно посмотрела на брата, стиравшего слезы с разбитого до крови лица. — Кто сделал такое? Старшие?

— Нет, отец… — всхлипнул мальчик.

— Чем ты прогневил его, — Тиа осторожно взяла брата за руку и потянула за собой в глубь комнаты. — Дай, осмотрю твои ссадины.

Са-несу пробормотал что-то невнятное, не желая расстраивать сестру. Она же, усадив Ахета на кровать, стала осматривать багровые полосы на его спине и плечах, оставленных тростью отца, оттерла мокрым платком засохшие капли крови с разбитых губ. Все это время мальчик старался не подавать вида насколько ему больно, но, увидев слезы на глазах Тиа, разрыдался, обвив руками ее шею и уткнувшись лицом в плечо.

— Я пойду к отцу и попрошу поселить тебя рядом, чтобы присматривать за тобой, — решительно произнесла дочь Владыки.

— Нет! — вцепился в нее Ахет. — Он сделает и с тобой то же самое. Он сам сказал, что будет беспощаден к любому, кто пойдет против его воли. Я не хочу потерять тебя! У меня есть только ты, моя сестра!

Мальчик встал и быстро покинул покои Тиа, чтобы не разгневать отца еще больше.

Синяки заживали, но больше в комнате са-несу не появлялись животные. Только редкими вечерами в плохую погоду, когда никто не заглянул бы в окно, он доставал из короба с одеждой несколько высохших розовых лепестков и превращал их в бабочек. Они сидели на его волосах, напоминая цветки дикого шиповника. Ахету было страшно — страшно не только за себя, но и за сестру, которая могла в любой момент встать на его защиту, не думая о последствиях. Поэтому при каждом удобном случае он заглядывал к ней, говорил, что все хорошо, угощал сладостями или фруктами.

— Моя Тиа… — девятилетний принц робко приоткрыл дверь комнаты сестры и замер. Девочка горько плакала, сидя у окна. — Что случилось, моя милая Тиа? — Ахет опустился на колени у ног сат-несу.

— Они назвали тебя безумным, мерзким выродком... Что ты опять натворил, упрямец?

— Ничего. Кто это сказал?

— Старшие... Случайно услышала. Особенно Рамсес смеялся над тобой... Но ведь это не так! Я вижу! За что они тебя так ненавидят?

— Пусть говорят, что хотят… Забудь! Лучше посмотри! — он прошептал несколько слов и сделал красивый жест рукой.

Красный плетеный пояс, лежавший на коробе с одеждой, вдруг зашевелился, превращаясь в ядовитого аспида. Тиа вскрикнула.

— Тише! Не бойся, — успокоил Ахет и взял змею в руки. — Она не кусается.

Девочка прикоснулась к чешуйчатой коже, улыбнулась.

— А теперь... — он отпустил аспида.

Змея заползла к Тиа на колени, обернулась вокруг талии и снова стала поясом. Восхищенная сат-несу нежно поцеловала брата в уголок губ.

— Как ты это делаешь? Ты где-то нашел и тайком читаешь папирусы с древней магией? — ее темно-янтарные глаза, еще полные слез, хитро заблестели.

— Нет. Заклинания сами приходят в голову, мне нужно всего лишь их прошептать. Не бойся меня. И никто больше не посмеет обидеть мою прекрасную госпожу! Их ночью закусают комары и мухи!

— Нет, — нахмурилась младшая дочь Владыки. — Не смей так делать, что бы ни случилось. Иначе перестану с тобой разговаривать… На целый год!

— Как прикажет милая Тиа, — са-несу таинственно улыбнулся в ответ, прищурил глаза. — Я не причиню зла обидчикам. Но за такое я больше не буду внешне походить на них.

— И как? — удивилась девочка. — Отец тебя не поймет…

— Я хочу, чтобы на моей голове росли нормальные волосы, как у тебя, а не только одна прядь, как у них.

Тиа рассмеялась, провела пальцами по локону юности брата, украшенного нитями лазуритовых бусин.

— Достанется опять от отца за твою выходку, — покачала она головой.

— Подумаешь, изобьет тростью, накричит, надает пощечин. Не убьет же. Но, все равно, будет по-моему. Потому что я так хочу!

Вернувшись в свою комнату, Ахет срезал бронзовым кинжалом локон юности, за что и поплатился на следующее утро, попавшись на глаза Владыке Рамсесу. И снова Тиа со слезами на глазах стирала кровь с разбитого лица упрямого брата, ужасалась синякам на спине, а он плакал, прижавшись к ее плечу.

Раннее утро, когда солнце не обжигающее, как в полдень, когда можно не прятаться в тени колонн или своей комнате, когда еще тихо, ибо проснулись только слуги, не появляющиеся в этой части дворца. Раннее утро, которое так любил десятилетний Ахетмаатра. Он лежал на животе на теплом каменном берегу небольшого пруда во внутреннем дворе. Аккуратно отламывая лепестки у сорванного цветка лотоса, он бросал их в воду, и в мгновение ока там появлялись небольшие бело-розовые рыбки. Обломав половину цветка, са-несу опустил руки в воду, касаясь розовых плавников и белых спинок.

— Посмотрите, кто тут у нас разлегся? — рассмеялся Рамсес.

— Постели нет? — поддержал его старший из всех братьев — репат Пентаур.

Ахетмаатра промолчал. Связываться с вконец обнаглевшими юношами ему не хотелось. Пентаур пинком попытался сбросить мальчика в воду, но тот увернулся, вскочил на ноги, попятился назад, пряча руки за спиной и обрывая цветущие соцветья с высокой травы.

— Смотрите-ка, — рассмеялся Хасехемуи, поднял цветок лотоса. — Он на цветочке гадает! Любит — не любит… — и стал бросать в пруд лепестки. — Не посмотрит! Ха, его Тиа на него не посмотрит!

— На тебя! Ты же гадал… — прошептал сын Владыки и разжал ладони.

— Ну и болото здесь! — взвизгнул Рамсес, отмахиваясь от внезапно появившегося кусачего роя.

— Пусть его и едят, если ему так нравится! — Пентаур швырнул в мальчика оставшуюся часть цветка.

Братья развернулись и, звонко смеясь, убежали со двора. Ахет грустно вздохнул, лег обратно на камни. Плавающие на поверхности водоема лепестки снова стали рыбками. Он улыбался, любуясь своими творениями, выдумывал им красивые имена, а они кружились вокруг его кистей, опущенных в воду.

Вечером са-несу не ушел спать в свою комнату, а пробрался к сестре.

— Если кто войдет, а здесь ты? — забеспокоилась девочка. — Тебя накажут. Снова.

— Я спрячусь, — брат переложил вещи из одного одежного короба в другой. — Вот так! — запрыгнул внутрь и закрыл крышку.

Внезапно дверь открылась, вошла служанка-кормилица, осмотрелась.

— Ахетмаатра здесь? — приказным тоном спросила она.

— Был, принес финики и убежал, — спокойно ответила Тиа.

— Ложись спать, госпожа!

Служанка удалилась. Только когда ее шаги стихли, Ахет выглянул из своего убежища, облегченно вздохнул.

— Врать не хорошо, моя принцесса! — с улыбкой он подначил сестру.

— Не хочу снова любоваться синяками на твоей коже. Только зажили после отцовского наказания, — вздохнула она, расстелила для брата на циновке покрывало и свернула несколько платьев в валик под голову.

— Я буду охранять твой сон.

Мальчик лег у ее кровати, закутался в зимнее одеяло. Всю ночь сильный ветер шелестел листьями, подвывал в колоннах во внутреннем дворе. Он настолько сладко и спокойно спал, что не слышал ни бури, ни ворвавшихся в комнату слуг и охраны. Испуганная сат-несу прижалась к стене, когда вошел Владыка обеих земель. Слуги пали ниц, охранники преклонили колени. Ахет улыбнулся, потянулся, открыл глаза, и первое, что увидел — нависшего над собой недовольного отца. Мальчик поднялся, склонился в приветствующем поклоне.

— Разве это твоя комната? — разгневанно, но гордо произнес Господин Черной и Красной земли.

— Нет... — тихо ответил его сын.

— Что ты делал здесь ночью?

— Охранял сон сестры.

— Оно и видно, — неприлично громко рассмеялся Владыка Рамсес. — Я запретил приходить тебе к ней. Что я вижу? Моя воля не исполняется! На колени!

Ахет вздрогнул, но остался стоять неподвижно. Сильная пощечина обожгла детскую щеку. Вторая разбила нижнюю губу. По подбородку потекла тонкая струйка крови. Мальчик все так же стоял неподвижно и упрямым взглядом смотрел на отца. Такое неподчинение вывело правителя из себя: перехватив трость в руке, он стал наносить удар за ударом по спине сына. Ахетмаатра молча терпел боль, только сжимал кулаки, да по щекам текли невольные слезы. Тиа не должна видеть его слабым, склонившимся перед страхом наказания. Царь опустил руку, но лишь для того, чтобы переложить трость и снова наотмашь ударить непокорного ребенка. Тот пошатнулся, но продолжил стоять. Мужчина оперся на трость. И тут взгляд Ахета упал на отцовский кулак, перепачканный в его крови. Са-несу потерял равновесие, и под улыбку отца, упав на колени, растянулся без сознания на полу.

Непокорный мальчишка очнулся в комнате на своей постели. Пожилая женщина осторожно стирала кровь с его лица. Но стоило ребенку увидеть испачканный лоскут в ее руках, как он снова лишился чувств.

Тиа не приходила, и Ахет был этому рад: такие синяки не для ее глаз. Мальчик больше недели не покидал своей комнаты, только служанка приносила еду и воду.

— Поднимайся! — резкий окрик разбудил Ахета. В двери стоял его учитель — писец Хабасеф. — Владыка хочет видеть тебя!

Са-несу тяжело поднялся, оделся в более парадное одеяние, беспрекословно последовал за пожилым мужчиной.

— Скажи мне, упрямец, — изрек правитель с упреком, как только увидел сына на пороге покоев, — сколько я своих тростей должен обломать о твою спину, чтобы ты научился слушаться меня?

Ахет промолчал.

— Дай ему, — обратился Рамсес к учителю, протянул глиняную табличку, — пусть читает.

Тот с поклоном принял документ и передал ученику. Мальчик взглянул на клинопись, которую изучал под руководством наставника последние два года. Он ненавидел эти повернутые в разные стороны колышки, ибо запомнить их значение в разных сочетаниях было настоящей пыткой. Немного помедлив, Ахет стал переводить:

— Владыка Двух рек, царь царей, царь Баб-Илима принял твое предложение, о, сын Солнца, Владыка Черной и Красной земли. Когда выбранная мною дочь достигнет возраста замужества, я жду избранного тобою сына в моей столице. Да скрепит их союз мир между нами и нашими государствами.

— Неплохо, — произнес Владыка. — А теперь прочитай на языке документа.

— Я плохо говорю на нем… Мое чтение не достойно ушей правителя.

Правитель рассмеялся, поманил жестом учителя к себе и тихо сказал:

— Найди ему того, кто научит говорить свободно. Через пять лет его ждет новая жизнь в Баб-Илиме. Мой сын должен покорить Владыку Двух рек своими манерами и знанием языка. Не жалей своей трости, если будет нерадиво учиться.

— Воля твоя, мой повелитель.

Мужчина склонился в земном поклоне, потом взял за руку ученика и вывел из царских покоев. Из слов отца Ахет понял лишь одно: ему придется насильно учить то, что не вызывало никакого интереса.

Прошло несколько дней. Про мальчика не вспоминал ни отец, ни учитель. Ахет не покидал комнаты: идти к Тиа было опасно, а гулять по дворцу — встретить старших братьев и снова подвергнуться их насмешкам.

Ночь была необыкновенно темной и прохладной. Сын Владыки задул светильник, закутался в одеяло, но глаз сомкнуть не смог. За окном что-то зашуршало, что-то еле слышно стукнулось об пол уже внутри комнаты. Ахет замер. Глаза еще не привыкли к темноте. Слух уловил еле слышное движение у постели.

— Защищай меня! — приказал он поясу, лежавшему на коробе.

Плетеная лента из полос льна и бусин ожила, переползла на постель, оттуда на пол. Ахетмаатра не видел, но отчетливо слышал звуки борьбы своего защитника с чем-то посторонним. Мальчик лег на бок и спокойно заснул под надежной охраной пояса.

Вошедшая утром в комнату служанка истошно завопила, призывая на помощь. В комнату вбежала вооруженная охрана из коридоров, выставили вперед мечи и копья. Женщина бросилась к сыну правителя, стала его трясти. Тот открыл глаза и с недоумением посмотрел на собравшихся. Служанка радостно вздохнула и лишилась чувств. Ахет осмотрелся и прижался к изголовью: на полу лежало больше дюжины мертвых змей, а на одеяле в его ногах, свернувшись, покоился льняной защитник, потрепанный зубами и чешуей.

Царь, взбешенный случившимся, устроил допрос всем обитателям дворца. Ответ Ахета был один: он спал и ничего не слышал. Ловцы змей, осмотрев останки, пришли к выводу, что среди них есть ядовитые, и всех умертвили раньше, чем они оказались в комнате ребенка, — задушили полосами ткани. Владыка Рамсес успокоился, счел это чьей-то хулиганской выходкой, однако, охрана детской части дворца была сурово наказана и сослана на строительные работы.

Глава 3. Уасет. Упрямый бунтарь

Месяц спустя, ранним утром са-несу снова лежал на каменном берегу пруда и превращал лепестки лотоса в рыбок. Он давал им имена на аккади — языке, на котором его заставляли целыми днями читать и писать, и попутно наслаждался тишиной.

— Ахетмаатра, — холодно позвал его знакомый голос.

Мальчик вздрогнул. Он не ожидал визита учителя настолько рано. Сын Владыки поднялся, отряхивая и расправляя одежду. Хабасеф был не один: за ним шел бедно одетый мужчина средних лет с черными волосами и густой бородой по грудь. Ахет вежливо поклонился учителю и незнакомцу.

— Об тебя можно обломать все трости, что есть во дворце, — сурово произнес писец, — но ты не заговоришь нормально на чужом языке. Это твой раб. Теперь ты его хозяин. Он из Баб-Илима. Жить будет рядом с твоей комнатой. Ты с ним переселяешься в другие покои. Нашего языка он не знает, говори с ним на его, а он будет говорить с тобой.

Хабасеф развернулся и быстрым шагом удалился. Са-несу неподвижно стоял, изучая первого в жизни личного раба.

— Кто ты? — после длительной паузы неуверенно произнес мальчик.

— Эшайя, врач.

— Почему ты здесь?

— Не смог вылечить дочь начальника городской охраны. Меня не казнили, а продали, деньги отдали тому человеку. Ты Ахетмаатра? Мой господин?

— Да. Называй меня Ахет. Что я могу говорить тебе, кроме имени? Здесь никто, кроме Хабасефа, не говорит на аккади.

— Аккадиту, — осторожно поправил его Эшайя. — Так называют этот язык в Баб-Илиме. Зови меня абду.

Ахет понял значение этого слова, но так унизительно обращаться к умудренному жизненным опытом мужчине, к врачу, он не мог.

— Могу я говорить тебе аби?

— Нет. У тебя есть свой аби. Он любит тебя, заботится о тебе.

— Он ненавидит меня, — вздохнул Ахет. — Если бы любил, то не поднимал на меня руку. Он любит моих старших братьев. А вот и они.

Во внутренний двор с криками вбежали юноши, окружили мальчика и аккадца.

— Почему не гадаешь на цветочке? — рассмеялся Хасехемуи. — А это что за оборванец?

— Мой учитель аккади, — Ахет предпочел ответить лишь на второй вопрос.

— Какой ученик, такой и учитель, — воскликнул Пентаур, исподтишка толкнул младшего брата.

— А мне отец подарил острый меч из-за моря и колесницу с двойкой коней, — вставил свое последнее слово Рамсес. — А тебе вшивого учителя!

Под звонкий хохот братья побежали дальше, обрывая макушки у тростника и бросая соцветья в Ахета.

— Пойдем, аби, — са-несу взял слугу за руку, — поищем наши новые покои.

Ахетмаатра начал изучать аккади заново. Все, чему он научился у Хабасефа за два года, подходило только для письма, но было неверным для разговорного языка. Брат почти не заглядывал к Тиа, что ее радовало, хотя она очень скучала по озорному блеску в темно-янтарных глазах и обезоруживающей улыбке и всегда говорила об этом во время их редких встреч.

Эшайя проводил весь день от рассвета до заката со своим хозяином. Такой способ обучения давал великолепные плоды: через год сын Владыки не только читал глиняные таблички, переводил, но и достаточно свободно общался с приглашаемыми во дворец гостями из Баб-Илима. Аккадец присутствовал на каждом уроке Ахета и просил переводить ему то, что говорят египетские учителя. Первое время те противились, но приказ Хабасефа оставить все, как есть, успокоил их. Писец часто хвастался перед царем успехами Ахетмаатры. Рамсес улыбался, одаривал Хабасефа драгоценностями, а из сына выбивал тростью упрямство и своеволие по поводу и без повода.

Эшайя тайком учил мальчика врачеванию: как отличить одну болезнь от другой, чем излечить больного. Много времени уделял ядам и противоядиям. Ахет увлеченно схватывал все на лету и даже высказался вслух, как он избавится от старших братьев. Врач, как только услышал такое, немедленно пресек подобные фантазии:

— Только трус будет травить врага в доме его. Смелый же победит в честном бою, не отводя взгляда своего.

— Я буду смелым, аби! Как учишь этому ты!

Хабасеф снова позвал ученика к Владыке.

— Читай и переводи, — приказал Рамсес, указывая на стопу табличек.

Ахет сел на пол, скрестил ноги. Он легко прочел на аккади и перевел царскую переписку.

— Очень хорошо, — отец равнодушно похвалил сына. — Скажи, Хабасеф, какие есть правила при дворе в Баб-Илиме, каких нет у нас?

— Господин, если захочет, может без проступка наказать своего раба, — на ходу выдумал писец.

— Позови сюда аккадца.

Эшайя вошел в царские покои, пал ниц.

— Ты слышал, Ахетмаатра? Возьми мою трость и двадцать раз ударь ей его, — Владыка указал на чужеземца.

— Нет, — твердо ответил са-несу. — Учитель лжет. Таких правил нет в Баб-Илиме. Там такое считается поступком недостойным. Особенно, человека царского рода.

Рамсес поднялся, подошел к сыну и внезапно со всей силы дал пощечину. Мальчик потерял равновесие и упал рядом с Эшайей на пол. Трость засвистела в воздухе. Ахет сжался, приготовившись к боли, но удара не почувствовал: раб закрыл собой господина. Удар тростью уже по бронзовому диску, и в покои вбежала охрана.

— Убрать, — царь взглядом указал на раба.

Вооруженные мужчины насильно подняли с пола аккадца и, несмотря на его сопротивление, выволокли из царских покоев во внутренний двор.

— Накажи его, как подобает, за оскорбление, — Рамсес протянул трость Хабасефу. — Можешь сломать ее об его спину, но, чтобы ни одного шрама не было! Иначе пощады тебе не будет. А ты… — царь посмотрел на мальчика. — Попроси прощения у учителя, опустись перед ним на колени. Этим ты прекратишь свое наказание.

Ахетмаатра встал, гордо поднял голову. Отец усмехнулся: он ждал такой выходки от сына. Хабасеф бил несильно, аккуратно, но очень долго, заставляя упрямца упасть на колени. Не выдержав такого неповиновения, учитель со всей силы ударил ученика по плечу. Трость сломалась, поцарапала отлетевшим концом щеку Хабасефа. Всего нескольких капель крови, заскользивших по гладко выбритой коже и попавших в поле зрения мальчика, оказалось достаточно, чтобы Ахет потерял сознание.

Один из охранников принес царского сына в комнату, положил на постель. Эшайя бросился к лишившемуся чувств господину, упал на колени подле кровати, прижал его к себе, разрыдался. Ахетмаатра вздрогнул, судорожно глубоко вдохнул, открыл глаза. В тот же момент аккадец с грохотом повалился на пол. Перед глазами са-несу замелькали непонятные картинки, и он снова отключился.

Ахет очнулся. На табурете у стола сидел врач. Он растирал камнем в мисочке масло со снадобьями.

— Лежи спокойно, — сказал Эшайя. — Потерпи. Боль скоро утихнет.

— Аби… Прости меня…

— Это я должен просить прощения, что не защитил, позволил такое сделать с тобой.

— Я… Я потерял сознание не из-за боли. Из-за крови…

— Крови? — врач еще раз осмотрел багровые полосы на спине мальчика.

— Не своей, — успокоил Ахет. — Учитель поранился обломком трости. Мне всегда плохо, когда смотрю на кровь.

Мужчина облегченно вздохнул: он читал, что такое бывает, но во врачебной практике никогда не встречал.

— Скажи, аби, у тебя на родине остались сын и дочь? И пятеро внуков?

Эшайя насторожился. Аккадец не говорил о семье, никогда и никому.

— Откуда узнал?

— Просто знаю… Та девочка была неизлечимо больна. Ты лишь облегчил ее страдания и продлил жизнь на несколько дней. Хотя… Он знал, что дочь умрет. Ты понравился его жене. Лучшего способа избавиться от тебя он не нашел.

— Это правда. Правда, спрятанная ото всех.

— В моей голове столько маленьких картинок из твоего прошлого… Как это получилось?

— У меня нет ответа. Но я боюсь тебя.

— Ты мой аби, а я молчаливее царской усыпальницы, — улыбнулся сын Владыки.

Мужчина, едва касаясь, стал наносить смесь на синяки. Тиа сделала бы это намного нежнее. Тиа! Как он мог так надолго забыть о ней?!

— Моя Тиа… — вздохнул египтянин, разрешая слезе заскользить по щеке и исчезнуть в темной бороде. — Моя единственная, моя любимая Тиа. Кто я сейчас без нее?

Тяжело вздохнув, он «перелистнул» сразу несколько страниц воспоминаний, чтобы быстрее добраться до дня, когда сделал ту злосчастную надпись.

В день их двенадцатилетия Ахет решил сделать необычный подарок сестре. Он с восхода солнца бродил по внутреннему двору, выбирал самые крупные и красивые лепестки цветов, отрывал и складывал в передник. Собрав их в ладонях, он осторожно пробрался в комнату Тиа.

— С днем рождения, моя госпожа! — прошептал на аккади са-несу, смущенно улыбнулся.

— Я не поняла тебя…

— Прости, — он произнес уже на родном языке, — с днем рождения! Я слишком много провожу времени с аби, а сюда не захожу. Я так соскучился!

— Ахет! Тебе опять попадет! И что ты прячешь? — она с любопытством выглядывала из-за спины брата не сводя глаз с сомкнутых кистей.

— Вот... — он вытянул руки вперед и раскрыл ладони. — Это для тебя!

Он сделал едва заметное движение губами и сдул лепестки, которые мгновенно превратились в огромных разноцветных бабочек, залетавших по комнате. Потеряв дар речи от восхищения, Тиа касалась пальцами крыльев насекомых, садившихся на ее платье.

Дверь распахнулась. Ахет вздрогнул. На пол, кружась, западали безжизненные лепестки.

— Что ты здесь делаешь? — Хабасеф строго посмотрел на Ахета. — Я ищу тебя по всем коридорам. Мне пожаловаться Владыке?

— Прошу! Не надо! — вмешалась Тиа. — Он уже уходит, — и посмотрела на брата. — Иди! Мой Ахет!

— Не скучай… Захочешь бабочку — сдуй лепесток с ладони, — произнес мальчик и добавил для отвода глаз: — Он закружится, как настоящая бабочка.

Сын Владыки нехотя покинул ее комнату. Он знал, что Тиа соберет в шкатулку упавшие на пол лепестки, поставит ее у изголовья кровати и, когда будет грустно, превратит один из них в бабочку, вспоминая о нем.

Хабасеф не пожаловался царю напрямую, но намекнул, что нужно усилить охрану женской половины дворца. Страже запретили впускать Ахетмаатру. Несколько раз наткнувшись на посты в коридорах, са-несу попробовал пробраться по стене внутреннего двора, но был пойман бдительными охранниками и препровожден к отцу. Рамсес без выяснения причин собственноручно устроил показательную расправу над сыном, чтобы отвадить Ахета от визитов к сестре, да и у других отбить охоту нарушать дворцовые правила. Даже Пентауру, презиравшего единокровного брата, стало жалко того. Лишь Хасехемуи незаметно посмеивался над жертвой царской деспотии. Отец понимал, что обломанная о спину Ахета трость мало вразумит упрямца, поэтому приказал запереть непослушного мальчишку в одном из пустых помещений дворцового хранилища на два дня без еды и воды.

Страж занес глиняный широкий кувшин с крышкой в помещение, поставил у входа, второй воин затолкал еле сопротивляющегося младшего сына Владыки внутрь, захлопнул дверь. Ахета окружил мрак, душный, тяжелый. Выставив руки, он дошел до стены, опустился на пол. Каждое движение, каждый вздох причиняли страдания. Он не заплакал, просто по щекам невольно потекли слезы. Предательские слезы, которые он ненавидел. Вынув из уха серьгу с бирюзовым камнем, мальчик превратил ее в светлячка. Тусклый голубоватый свет немного развеял темноту, притупил боль и страх. Второе украшение тоже стало светлячком. Зажимы на косичках расползлись по полу большими жуками, грозно стрекочущими крыльями. Ахет наблюдал за ними, касался пальцами их блестящих спинок и прозрачных крыльев. Но стоило ему погрузиться в сон, как насекомые снова стали украшениями. «Сейчас я не один, не сижу в темноте, не бьюсь об дверь и не прошу пощады, — такие мысли согревали его душу и успокаивали тело. — Я благодарен тебе за такой дар, о Взвешивающий души на весах Истины». Увлекшись наблюдением за насекомыми, са-несу уже не испытывал ни боли, ни страха, ни одиночества, чего добивался его отец, только от жажды и голода сильно кружилась голова.

Два дня пролетели незаметно. Заслышав шаги за дверью, сын Владыки собрал все украшения за пояс, прижался к стене, сделал испуганное, измученное лицо. Ахет зажмурился, когда вошел стражник с лампой в руке. Тот, молча, поднял его за руку, вывел наружу и ушел прочь. Са-несу вернулся в свои покои, где его дожидался врач, все это время не находивший себе места.

— Аби! — Ахетмаатра прижался к аккадцу.

— Мой мальчик, — измученный напряжением, разрыдался тот. — Разве можно не давать брату встречаться с сестрой?

— Нет. Но я найду способ видеться с ней.

— Не надо. Он снова будет бить тебя и запирать одного.

— Когда я вырасту, не расстанусь с Тиа! Я женюсь на ней и только на ней! Ни отец, ни царь, ни Амон-Ра, никто от горизонта до горизонта никогда больше не разлучит нас!

Эшайя в ответ пожал плечами. Для него египетский обычай родственных браков в благородных семьях казался противоречащим человеческой природе и лишенным смысла.

— Попей, поешь. Понемножку, — врач протянул чашку с водой и кусочек свежеиспеченного финикового хлеба.

Са-несу слабо улыбнулся, медленно съел все и уснул под тихое пение аккадца.

Через несколько дней Ахет придумал, как видеться с Тиа, не нарушая отцовской воли: стрекозы, сотворенные из листьев тростника, доставляли ей записки и сладости. По привычке мальчик выдавливал на зеленых листочках треугольной палочкой аккадские буквы, а Тиа, не знавшая языка, в ответ рисовала на лоскутках подводкой для глаз разных букашек и цветы.

Младший сын Владыки был очень осторожен. Ахетмаатра знал: Хабасеф, как и Пентаур, догадывается, что он и сестра общаются друг с другом, но поймать с поличным или выследить посредника доносчикам так и не удалось, а с пустыми обвинениями идти к Господину над их дыханием у обоих не хватало смелости. Такая маленькая победа над отцом неплохо вдохновляла упрямца на неповиновение отцовским запретам, коих с каждым месяцем становилось все больше и больше.

— Почему братьям можно выходить в город, а мне нельзя, даже с тобой? — возмутился Ахет, закончив чтение таблички о путешествии отважного торговца к истокам великих рек.

— Я не знаю, — растерянно сказал Эшайя. — Твой отец чего-то боится, поэтому не отпускает.

— Боится, что я убегу? Но куда я без Тиа?

— Никуда, — грустно ответил молодой человек самому себе. — Я всегда следовал за ней, как за путеводной звездой, за солнцем, что скользило по небу от горизонта до горизонта. Она была моим светом в сумраке жизни и останется им навсегда.

— Никуда, — эхом повторил аккадец. — Чем ты хочешь еще заняться?

— Расскажи про самые опасные яды.

— Поклянись мне жизнью сестры, что никогда не приготовишь такое зелье и никому не поднесешь его!

— Клянусь, — гордо ответил Ахет. — И расскажи мне о противоядиях к ним.

— Вот это другое дело. Бери дощечку и пиши, потом все сотри, чтобы никто не знал.

— Да, аби!

Эшайя сел поудобнее на полу, погладил окладистую завитую бороду, задумался и, дождавшись, когда Ахет сядет рядом, начал рассказ:

— Я поведаю тебе о «поцелуе Иштар» — яде, который убивает медленно и незаметно. Невозможно сказать, когда отравили и как. Человек угасает тихо, словно засыпает под колыбельную богини. Неделю, иногда дольше. Убийцу никто не заподозрит, а смерть спишут на естественную. Приготовление сложное, не каждый грамотно его сделает. Нарушишь пропорции, и яд выдаст себя язвочками в уголках губ, агонией и страданиями жертвы. Не ошибешься — никто не догадается об истинной причине смерти.

— А излечить?

— Можно. Но яд убьет раньше, чем поймешь, что отравили, и приготовишь противоядие. В Баб-Илиме сделать это проще, но здесь… Никто не успеет помочь. Обычно готовят сразу пару: убийца подмешивает яд в кувшин с вином, наливает жертве и себе, а потом пьет лекарство.

— Страшное зелье. А как его приготовить?

— Записывай и запоминай…

Ахет старательно выдавливал палочкой клинышки на воске, вслушиваясь в каждое слово и каждую цифру.

— Прочитай еще несколько раз, представь, как растираешь травы и камни, как отмеряешь их вес, как растворяешь порошок, — произнес шепотом Эшайя и властно добавил: — А теперь сотри каждый знак! И никому не говори о том, что знаешь!

— Как жаль, что я поклялся не использовать его рецепты… Если бы не клятва Эшайе, с таким удовольствием напоил бы старшего брата до того, как он отравил Тиа. Ведь это был он. Больше некому мне было желать зла.

Ахетмаатра поднялся с песка, подошел к кромке воды. На мутных водах подергивалось отражение неполной луны. Молодой человек с грустью смотрел на звезды над вершинами пирамид, на серебристые облака и молча тосковал по сестре, чью жизненную силу он бережно хранил в себе все тридцать веков одиночества.

Глава 4. Уасет. Побег к одиночеству

Три года пролетели незаметно. Постоянно общаясь с Эшайей на аккади, Ахет стал забывать родной язык. Его часто ставили в тупик вопросы кормилицы или стражей, на которые он растерянно отвечал «не понимаю». Даже царь упрекнул Хабасефа в слишком старательном исполнении своей воли, на что тот раболепно расцеловал сандалии Владыки и был щедро вознагражден.

Пятнадцатилетний са-несу заказал для себя одежду, какую носят аристократы в Баб-Илиме, стал завивать и укладывать волосы на аккадский манер, только закалывал их шпильками по бокам, чтобы не лезли в глаза. Он стал замечать необыкновенный интерес юных служанок к собственной персоне: отличавшийся более светлыми волосами и кожей, большими глазами цвета темного янтаря, утонченный, немного хрупкий на вид Ахет разрушал привычные стандарты мальчишеской красоты. По утрам до занятий сын Владыки прогуливался с аби по берегу дворцового пруда, беседовал с ним на всевозможные темы, начиная с погоды и заканчивая взглядом на внутридворцовые правила. Ахетмаатра пытался говорить о политике, но аккадец не хотел поддерживать такой разговор, ссылаясь на неведение. Подросток тоже понимал, что знает о мире за стенами дворца очень мало, особенно, о делах отца или джети.

В один из таких дней внутренний двор после завтрака посетил Владыка Рамсес в сопровождении телохранителей и Хабасефа.

— Почему у нас чужеземцы ходят без присмотра? — рыкнул царь на охрану.

Те в ужасе переглянулись: ведь никто еще не переступал порог дворца ни с царского входа, ни с гостевого. Незнакомцы повернулись на шум. И только тогда писец узнал в одном из них младшего из детей господина.

— Мой Владыка! — тихо произнес Хабасеф, чтобы его слышал только царь. —Это твой сын Ахетмаатра и аккадский раб.

— Уже вижу… — нахмурился Рамсес. — Позови его.

Писец подбежал к подростку, прикрикнул на него и вернулся назад. Ахетмаатра подошел к отцу, приветственно поклонился.

— Говори, — приказал Владыка.

— Приветствую тебя, Владыка обеих земель, — не меняя языка, торжественно изрек са-несу. — Да не померкнет твое солнце во тьме времен.

Рамсес в недоумении посмотрел на сына: он издевается над правителем, который плохо понимает разговорный язык Баб-Илима? Ситуацию попытался исправить Хабасеф:

— Мой господин! Младший из сыновей поприветствовал тебя и пожелал долгих лет жизни.

Немного подумав, царь пристально посмотрел на мальчика с волосами ниже лопаток, слегка выгоревшими на солнце и завитыми в аккуратные локоны, в длинной расшитой рубахе, поверх которой в несколько слоев была обернута бело-бордовая ткань с кистями, и, замахнувшись, сильно ударил того по лицу.

— Со мной говори на моем языке! — отчеканил правитель, быстрым шагом пошел по тропинке к другому краю двора. За ним последовала и свита.

— Убил бы его… — с ненавистью прошептал Ахет на аккади, подошел к пруду, зачерпнул ладонью прохладной воды и плеснул на горящую от пощечины кожу.

Эшайя отер лицо подростка своей накидкой, стараясь не размазать густую подводку на веках.

— Прости его… И выброси такое из головы, — сказал врач на ухо господину. — Зло не приносит добрых плодов, запомни это.

В ответ мальчик только вздохнул и невпопад спросил:

— Как бы меня звали в Баб-Илиме?

— Переведи части имени на аккади.

— Бесконечный истинный свет.

Мужчина подумал, погладил длинную бороду.

— Кукунунньо.

Ахет хихикнул, за что получил легкий подзатыльник.

— Я учу тебя пять лет, а ты имя свое не можешь перевести на аккадиту, — в шутку рассердился Эшайя. — Солнце уже высоко. Пора принимать пищу и приступать к урокам.

— Кукунунньо? Это не аккади! — удивился Ахетмаатра, сел, скрестив ноги, с непонимающим выражением лица уставился на песок. — Откуда такие воспоминания? Кутуньо… Ми аморе грасия! Бамбини!

Перед его глазами появился образ девушки, почти обнаженной, сбрасывающей последнюю одежду на пол и опускающейся на колени. Она протянула руки к нему, провела кончиками пальцев по груди вниз и… Принц вздрогнул, презрительно фыркнул, стал стряхивать с рубашки и брюк ее прикосновения.

— Как я устал от воспоминаний этого нечестивца! — застонал египтянин. — Зачем искушать меня тем, чего не было и не могло быть? Когда же я забуду эту мерзость?

В сопровождении аккадца мальчик проследовал по дворцовым коридорам на задний двор, где его уже ждал возничий на колеснице, запряженной двойкой.

— Я их боюсь… — взглянув на лошадей, испуганно зашептал Эшайе Ахетмаатра.

— В первый раз всегда страшно, — абду обнял своего господина. — Не показывай им страха своего, будь господином им, и они станут послушными руке твоей. Так говорят мудрецы. А я схожу к Хабасефу за табличками. Надеюсь, что их прибавилось в царской библиотеке.

Аккадец покинул двор. Подросток неуверенно подошел к возничему, который тут же пал ниц. Лошади, устав от ожидания, переминались с ноги на ногу, громко фыркали. Са-несу осторожно прикоснулся к влажной горячей спине животного.

— Они послушные, господин, — раболепно произнес юноша, управляющий колесницей. — Поднимайся вот сюда, держись за поручень.

Первая поездка произвела на принца сильное впечатление: под чутким руководством юного, но опытного наставника, Ахет сделал несколько кругов по двору. Лошади с шага перешли на рысь, но такая езда показалась подростку непривычно быстрой.

Спрыгнув с колесницы, сын Владыки хотел побежать в свои покои, но быстро передумал и с гордо поднятой головой по-царски спокойно прошествовал в свою часть дворца.

— Аби! Я вернулся! — радостно позвал он, заглядывая в свою комнату, потом в комнату Эшайи. — Аби! Аби? Где ты?

Ахетмаатра в поисках выбежал на залитый солнцем внутренний двор.

— Аби! Отзовись! — са-несу продолжил свои поиски, и внезапно его звонкий голос сдавленно пискнул: — Аби?

На перекинутом через деревянную балку красно-белом полотне висело бездыханное тело аккадца.

— Эшайя! — в ужасе закричал подросток, бросился к своему рабу, вцепился в его остывающие ладони. — Эшайя! Стража! Помогите!

Выбежавшая из коридоров охрана замерла при виде повесившегося врача и рыдающего у его ног сына господина. Аккадца сняли, положили на песок. Стража не стала трогать Ахета — он настолько сильно обнял аби, что разжать его руки, не сломав их, было невозможно. Мальчик рыдал, причитал над телом на полузабытом родном языке. И даже приход Владыки Рамсеса не изменил его позы.

— Ахетмаатра! Ты плачешь по рабу сильнее, чем плакал бы по своей матери! — прикрикнул на него отец.

— Ненавижу тебя, — уткнувшись в грудь Эшайи, сквозь слезы прошептал са-несу.

— Уведите его! — приказал царь страже. Те попытались поднять Ахета, но безуспешно.

— Позволь мне, господин, — тяжело дыша после бега, сказал Хабасеф и преклонил колени.

Владыка кивнул. Писец встал, подошел к охраннику, вытащил из-за его пояса кхопеш. Взмах меча, и на горле мертвого раба появилась глубокая рана, а окровавленное лезвие Хабасеф сунул под нос непокорного мальчишки. Са-несу вздрогнул и беззвучно повалился на тело аккадца.

— Унесите моего сына в его покои… — последнее, что услышал Ахетмаатра перед тем, как потерять сознание.

Мальчик очнулся на своей кровати. Один. Он свернулся калачиком, заплакал. Одиночество опустошало наполненное любовью сердце, рвало на части. Мир рухнул со смертью Эшайи. Ахет не прикоснулся ни к еде, ни к воде. Он хотел умереть вместе со своим аби. Са-несу не знал, как поступили с телом его раба — единственного близкого ему человека. Возможно, зарыли на кладбище без достойного погребения… От таких мыслей Ахет снова разрыдался, укутываясь в одеяло.

Утро сменило темную ночь. Мальчик повернулся на постели, почувствовал что-то твердое под собой. Пошарив рукой под тонким матрасом, он достал дощечку со слоем воска для упражнений в клинописи. В полустертых знаках он разобрал фразу:

«Там, где ветер гнет деревья,

Там, где птицы не поют,

Лишь могильное молчанье

Странникам дает приют…

Лишь шумят над ними травы,

Слезы лишь роняет дождь,

От судьбы, что под богами,

Никуда ты не уйдешь…»

— Что за бред? Опять чужие воспоминания? Санька? Его язык. Когда же эти чужаки перестанут лезть в мое прошлое? — воскликнул египтянин, обхватил голову руками. — Я же совсем другое там писал! А что я писал? «Прячь свои помыслы и чувства от людей, но открывай их перед богами твоими. И боги будут благосклонны к тебе, и дадут защиту свою до конца дней твоих…» Да! Это!

Ахетмаатра вскочил, бросился в комнату Эшайи, стал перекладывать высохшие таблички, начертанные своей рукой. Вот и пластина со строками, что он написал под диктовку. А следующая…

«Ты хороший ученик, если читаешь это. Беги из дворца, бери сестру и беги! Я не говорил тебе, что слишком болен, я буду обузой в пути. Старику не угнаться за молодыми. Прости за то, что я сделал с собой! Не теряй времени, пока люди не оправились от случившегося и не стали снова бдительными. Беги далеко. Они едут за тобой. Караван покинул Баб-Илим. В двух следующих табличках твоя судьба. Измени ее! Ты хозяин себе, и больше никто!» Ахет пробежался взглядом по клинописи на других пластинах. Это его обещал отец в мужья царской дочери из Баб-Илима, это за ним идет караван под сильной охраной и дарами для Владыки Рамсеса. Это его буквально продал отец, как раба, ради дружбы с царем Двух рек. Подросток разрыдался, выбежал во внутренний двор. Оторвал лист у тростника, сделал стрекозу. На лепестке написал «Бери вещи. Я приду за тобой ночью!» и отправил посланницу к сестре. Насекомое вернулось с посланной запиской. Ахет забеспокоился, ведь прежде послания всегда доходили до адресата.

— Найди ее! — приказал сын Владыки.

Стрекоза долго летала, но, когда вернулась, замотала головой. Она не нашла Тиа во дворце. Где его сестра? Неужели он опоздал, и случилось несчастье?

Ахет бросился в свои покои, нашел шерстяной плащ, сложил в него сандалии, украшения, кинжал, египетскую одежду. Сам же остался в ассирийской. Расчесал и уложил волосы, подвел глаза, украсил запястья браслетами.

«Он ведь знает, где Тиа! Знает!» —шептал он, как заклинание, чтобы унять дрожь, пока шел к царским покоям.

— Я хочу видеть отца, — холодным тоном на египетском са-несу озвучил цель своего визита личной охране Господина над дыханием своим.

Те, помедлили, однако, отошли от дверей, впуская незваного гостя.

— Где Тиа, моя сестра? — нарушая все правила этикета, произнес Ахет, мысленно сжимая горло своему страху.

— В своих покоях. Где она еще может быть? — безразлично ответил Владыка Рамсес, бросил свиток на стоявший подле стол. — Ты видишь, я занят!

— Ложь! Ее нет во дворце! Где Тиа?

— Хорошо, — отец сменил позу в кресле на более раскрепощенную, взял в руки прислоненную к подлокотнику трость. — Я выслал ее. Подальше от тебя.

— Что она сделала? Она моя сестра!

— Наивный мальчишка, — рассмеялся царь. — Дело не в ней, а в тебе. Мои соглядатаи донесли, что караван из Баб-Илима завтра прибудет в Уасет… За тобой! Твоему отъезду теперь никто не помешает. И это очень хорошо.

Внутри Ахета все сжалось: Эшайя был прав! Нужно бежать и найти сестру, а потом снова бежать, как можно дальше от дома.

— Вернись в покои и займись своим внешним видом! — приказал Рамсес. — Не позорь меня перед гостями! Хабасеф проследит за этим.

— Я не твой раб, чтобы меня продавать! — сорвалось с губ Ахета.

Лицо Владыки скривилось. Он вскочил, замахнулся тростью, желая наказать строптивца, но подросток увернулся от удара, в знак протеста опрокинул столик у стены и выскочил за дверь.

— Поймать! — полный гнева крик прокатился по покоям.

Стражник, подобно злобному и верному псу, вцепился в одежду пробегавшего мимо беглеца. Мальчик ловко освободился от бело-красного покрывала, набросил свободный конец на второго охранника, приказал ткани держать их. Мужчины с каждым движением запутывались все больше; Ахет же, заглянув в комнату за вещами, уже бежал по коридорам дворца к заднему двору. Только он миновал кухню и собирался повернуть за угол, как кто-то схватил его сзади за рубаху и потащил к хранилищу. Са-несу развернулся, замахнулся свертком, но опустил руку: перед ним стояла пожилая женщина в одежде кухонной служанки.

— Что тебе нужно? — спросил он на привычном языке — аккади.

— Не понимаю… — ответила незнакомка.

Ахет повторил вопрос уже на египетском, немного исковеркав слова. Служанка приблизилась вплотную, зашептала:

— Я многое хочу сказать тебе. Пойдем, пока нас не увидели. Тебя ищет стража…

Она взяла Ахета за руку, потянула за собой в глубь строения. Оказавшись в одном из помещений овощехранилища, женщина с помощью двух камней зажгла фитиль масляной лампы, спрятанной среди корзин.

— Слушай и молчи, — она еще раз выглянула за дверь. — Твою сестру Владыка отдал в храм Хатхор и хорошо заплатил Шепсит, чтобы Тиа никогда не покинула его стен. Ты молод, знаешь чужой язык. Отдай все, что у тебя есть Верховной жрице, забери сестру и беги из города… Из страны. Он будет искать тебя. Его гнев будет страшен…

— Я благодарен тебе, — сын Владыки вложил в ладонь женщины браслет со своего запястья, сделал несколько шагов к выходу.

— А о матери не хочешь услышать?

Подросток замер, потом резко развернулся, вопрошающе посмотрел на служанку.

— Скажи о ней, что знаешь!

— Она приехала издалека, из-за гор на севере, из Аарита. Такая юная. Похожа на тебя и Тиа. Глаза цвета темного янтаря, кожа светлее, а волосы, как металл боевых кхопешей. Она не говорила по-нашему, сторонилась всех, как и не любила своего мужа. Ей было так тяжело противостоять вашему отцу. Видел шрам на его левом плече? Это она оставила на память кинжалом за то, что ударил ее за неповиновение. Через год родились вы — двойняшки. Дочь она назвала Тиаридат, а сына — Аахешерим. А саму ее звали Дагмаридат, только Владыка обращался к ней Мерит. Я была ее служанкой и вашей кормилицей.

— Где мама?

— Умерла. Вы еще не умели ходить. Я нашла ее мертвой в постели, а рядом плакали ты и сестра. Он дал тебе имя Ахетмаатра, а ей — Тиа. Где погребли твою мать — не знаю.

— Ее убил отец? — голос принца задрожал.

— Тоже не знаю. Это ведомо лишь Осирису. Все, что знала я, ты услышал. У тебя ее характер, поэтому Владыка так беспощаден к тебе. Такой же непокорный, как она. У тебя есть другая одежда?

— Да.

— Переоденься, сними украшения. Они ищут юношу в аккадской рубахе.

Ахетмаатра развязал плащ, достал короткое жатое белое опоясание. Он недовольно посмотрел на женщину.

— Не стыдись. Я столько видела тебя маленьким без опоясания…

Подросток вздохнул, отвернулся и быстро переоделся. Служанка сняла со своей головы плат, повязала его на юношу, спрятав длинные волосы, забрала чужеземную одежду.

— Теперь ты сможешь добраться до храма неузнанным. Торопись. Береги себя и сестру… Выйдешь, иди налево вдоль стены, там будет ход для слуг. Делай, что и они.

Ахет поклонился ей и, прихватив оставшиеся пожитки, выскользнул из хранилища. У дверей уже толпилась стража, досматривая каждого выходившего. Бросив вещи в старую корзину, валявшуюся у стены, са-несу поднял ее на плечо и твердым шагом направился к выходу. Между слугами и стражами возникла ссора. Воспользовавшись этим, беглец проскочил мимо охраны незамеченным.

Он неуверенно шел по улице, вглядываясь в лица людей и дома. Где находится храм Хатхор он не представлял, а интересоваться у прохожих или торговцев —боялся выдать себя. Уставший, страдающий от голода, он не выдержал и спросил у мимо проходившей хорошо одетой женщины об искомом месте. Она рассмеялась, указала на высокие стены и тяжелую дверь в полусотне шагов. Ахетмаатра собрался духом, подошел ко входу, постучался.

Молодой человек вздохнул. По щеке заскользила слеза от воспоминаний о своем аккадском аби, ставшего ближе родного отца. Где-то там, в Баб-Илиме, остались дети и внука Эшайи, которые так и не узнали о судьбе проданного в рабство своего отца и деда.

— Почему мне так грустно? — тихо сказал Ахет, накручивая на палец выбившуюся из косы прядь. — Ведь после этого началась другая жизнь. С Тиа. И я был счастлив, — потом встал на колени воздел руки к небу, прошептал: — Да обретет вечную жизнь на бескрайних полях Иару душа благочестивого Эшайи. Да не будет он ни в чем нуждаться! — и коснулся лбом песка.

Глава 5. Уасет. Храмовый садовник

На стук никто не ответил. Подросток терпеливо подождал и снова постучался. Когда надоело переминаться с ноги на ногу, он поднажал плечом, приоткрыл резную створку из дорогого дерева асе, сделал несколько шагов в первый гостевой двор.

— Я пришел с разговором к Шепсит… — обратился он к первой повстречавшейся девушке. — Проводи меня…

Та тихо вскрикнула от неожиданности, услышав чужое наречие, бросилась прочь. Ахет не двинулся с места, пока ей на смену не пришла пожилая женщина.

— Я пришел к твоей госпоже, — подобрав нужные слова уже на родном языке, подросток снова озвучил цель своего визита.

Та оглядела, ощупала незнакомца с головы до ног, отобрала сверток и только тогда позвала жестом вслед за собой в покои Верховной жрицы.

— Сын Рамсеса в моем храме! — гневно воскликнула Шепсит, исподлобья посмотрела на незваного гостя. — Слух о твоем побеге дошел даже до моих ушей. Ты решил оскорбить богиню своим приходом? Твоя семья падает ниц пред Амоном-Ра, а это храм Хатхор! Что тебе надо?

— Здесь моя сестра по воле отца. Я пришел, чтобы забрать ее… — решительно произнес Ахет.

— Забрать? — рассмеялась женщина. — Я не ослышалась? Как такое тебе в голову пришло? Пришедшие служить богине никогда не покинут стен храма. Так было, есть и будет!

— Тогда… остаться с ней!

— Я наслышана о наглости Рамсеса, его старших сыновей, но твоя затмевает их, как солнечный свет жалкую лампу землепашца! Вон!

— Прошу тебя! — мальчик со слезами на глазах пал ниц, коснулся пальцами ее сандалий.

— Убирайся в свой дворец, щенок! А она останется здесь! — воскликнула жрица, замахнулась на него пустым кувшином. — Вон!

Ахет поднялся. Его взгляд невольно остановился на шее Шепсит, которую украшала поверх воротника тяжелая пектораль с изображением богини. В то же мгновение губы са-несу непроизвольно прошептали заклинание, и цепь, словно змея, стала обхватывать кольцами горло женщины, перекрывая дыхание. Жрица тяжело упала на колени, ловя ртом воздух, изо всех сил пыталась разорвать прочные звенья, но только раздирала ногтями кожу.

— Пощади… — задыхаясь, прохрипела она.

Подросток щелкнул пальцами и звенья осыпались на пол золотой пылью. Шепсит отшвырнула в сторону пектораль, с ужасом посмотрела на сына Владыки. Тот обреченно вздохнул и прошептал:

— Если она не может уйти, то я хочу остаться. С ней. Здесь. Я… люблю Тиа… больше своей жизни. Защити нас, прошу, — по его щекам заскользили слезы. — За стенами храма меня ждет суровая кара за противление царской воле. Я не раб, чтобы он менял мою свободу на свои желания.

— Бунт во дворце? — женщина, опираясь на табурет, встала, убрала с мокрого лица принца выбившиеся пряди, заправила их под платок. – Такая смелость достойна награды! Ты будешь единственным мужчиной, живущим в храме. Хатхор понравится такое подношение. Но! Ты под страхом смерти не должен приближаться к алтарю, будешь носить длинную одежду, хранить чистоту, как жрицы, и забудешь о своем происхождении. Взамен я разрешу делить тебе с сестрой одну комнату на двоих. И не забывай, что, кто работает, тот и ест.

Засветившийся от счастья Ахетмаатра в благоговении упал на колени, поцеловал ее руку в знак благодарности.

— Иди, ищи свою Тиа, — Шепсит тяжело села на табурет. — Жрицы сейчас в саду перед святилищем. Она может быть там.

Окрыленный счастьем, подросток выбежал из покоев госпожи, спустился по ступенькам в огромный двор. Его взору открылась широкая мощеная дорожка, идущая вдоль колонн и засаженная по бокам благоухающими кустами и цветами.

— Тиа! — громко крикнул са-несу, завидев на другом конце знакомый силуэт в тени.

— Ахет?! — она, путаясь в длинном платье, побежала навстречу брату. — Мой Ахет!

Он бросился к сестре, пугая жриц, заключил в крепкие объятья, смеясь, закружил. И тут же бутоны цветов взорвались тысячами лепестков, которые мгновенно превратились в огромных бабочек. Вся аллея заполнилась насекомыми, шуршащими яркими крыльями и порхающими над двойняшками.

— Мы вместе! Навсегда! — прошептал принц, обнимая сестру. — Я больше не оставлю тебя одну, никогда…

— Тебе нельзя быть здесь… Отец против…

— Он нам больше не указ. Верховная жрица разрешила остаться с тобой. Стану служить в храме, выполнять ее приказы. А потом могу стать жрецом, если захочу. Будем вместе совершать подношения…

— Сумасшедший! — Тиа еще сильнее прижалась к брату и прошептала сквозь слезы. — По храмовым правилам только женщины могут быть жрицами Хатхор, не мужчины… А ты не женщина, мой Ахет!

— Твой… И в каждом правиле есть исключения! — рассмеялся сын Владыки и уткнулся лицом в плечо сестры.

Ахетмаатра расплылся в довольной улыбке, вспомнив счастливый кусочек своего прошлого. В тот момент он был готов терпеть все, что угодно, ради жизни под одной крышей с сестрой. Их долгой разлуке пришел конец.

Тиа в праздничной одежде преклонила колени у входа в святилище перед Верховной жрицей, которая, воздев к небу руки, обратилась к могущественной Хатхор с молитвами и просьбой принять в сонм служительниц еще одну. Ахет стоял поодаль, не смея нарушать запреты. Сын правителя взглянул на заросшие вьюнами колонны, и среди зелени появились желтые пятна распускающихся цветов. Жрицы от неожиданности опустились на колени, а Шепсит торжественно произнесла:

— Ее благословила сама Хатхор! — и повязала девушке желто-красный пояс — отличительный знак жриц богини.

Ахет дождался окончания церемонии, взял за руку сестру и под звон систров проводил до комнаты.

— Так же нельзя, — укорила его Тиа, стоило им только остаться наедине. — Это ведь сделал ты?

— Было очень красиво… — попытался оправдаться Ахетмаатра. — Все равно никто не понял этого.

— Но больше так не поступай! — она обняла брата. — Не гневи богиню, давшую нам кров и пищу!

— Твои слова для меня — закон!

Первую неделю Ахет без дела слонялся по двору и доступным комнатам храма. В одной набедренной повязке ему было стыдно ходить среди женщин, поэтому он попросил у сестры одно из ее длинных платьев с жатыми рукавами, поверх него обернул бедра опоясанием. Попавшись на глаза Верховной жрицы в таком виде, подросток невероятно рассмешил ее.

— Нет, мой мальчик, — отдышавшись, с улыбкой произнесла она. — Хоть тебе и идет такая одежда, но ты, все-таки, мужчина. И следует одеваться, как подобает мужчине.

— Можно мне носить аккадские наряды?

— Я тебя не понимаю: сбежать, чтобы не ехать в Баб-Илим, и одеваться, как житель Баб-Илима, да еще и в храме в Уасете?

— С Тиа я бы уехал хоть в Куш, хоть в Аарит. А без нее — никуда!

— Будешь носить то, что я прикажу. И не смей перечить, иначе выставлю за ворота. Одного!

— Как прикажет Верховная жрица, — подросток опустился на колени, покорно склонил голову.

— Отдохнул, и хватит. Иди и полей цветы. Мерисет покажет, как это делать.

Пожилая женщина, встретившая Ахета в первый раз на входе в храм, принесла два ведра и миску, позвала его за собой. Набрав воды из колодца, она осторожно полила кусты шиповника.

— Понял?

— Да.

— Делай аккуратно, иначе накажу, — Мерисет дала последние наставления, удалилась в сторону кухни.

Подросток оглядел огромный сад, вздохнул, направился с пустыми ведрами к колодцу. Да захода солнца он ходил по извилистым дорожкам, бережно выливая миской воду под цветы. Измученный непривычной работой, Ахет присел немного отдохнуть у одной из колонн на краю двора и незаметно для себя уснул.

Мальчик очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Подумала, что ты сбежал, раз не пришел на утреннюю молитву и подношение богине, — опираясь на трость, усмехнулась Верховная жрица и стала сразу же серьезной: — Серьезный проступок для того, кто живет в храме.

Ахетмаатра инстинктивно прижался к прохладным камням в ожидании суровой расправы. Искавшая брата Тиа подбежала к нему, закрыла собой, испуганно посмотрела на Шепсит.

— Я не твой отец, чтобы избивать тебя, — тихо произнесла женщина. — Ведь он часто поднимал на тебя руку? Я накажу иначе: опустись на колени у ступеней святилища и стой, пока тень от колонны не коснется дверей. Этого достаточно. Вставай и иди.

Не желая гневить госпожу, Ахет быстро поднялся, протянул руку сестре. Он обошел сад по краю, преклонил колени недалеко от входа, чтобы не мешать жрицам. Тиа не пожелала оставить брата одного, заняла место рядом, незаметно сжала пальцами его ладонь.

— Здесь я не оставлю тебя одного, — с улыбкой прошептала она. — Никто больше не обидит моего Ахета.

— И мою Тиа! Я твоя крепостная стена до последнего вздоха.

— Ты до ночи собираешься бездельничать? — сделала замечание проходившая мимо Мерисет. — Тень давно на двери. Мотыга уже ждет. А ты, — обратилась она уже к девушке, — отведи брата на кухню и накорми. Голодный мужчина — не работник.

Тиа послушно выполнила наказ старшей жрицы и удивилась, когда увидела, что Ахету положили не только запеченные овощи, но и мясо. Опережая ненужные вопросы, кухарка заботливо объяснила:

— Твой брат трудится телом, ему надо хорошо есть, лучше, чем нам. И в его миске всегда будет большой кусок птицы или рыбы. Чем лучше он будет работать, тем сытнее буду кормить его.

Ахетмаатра облизнулся, вспомнив вкусно приготовленные блюда, сытный хлеб. Сейчас он не отказался бы от праздничного храмового обеда или ужина. Но, увы, рядом была лишь река и тростник.

«Потерплю до конца воспоминаний, — подумал он. — А то придется начинать путешествие сначала».

Прополка оказалась менее трудоемкой, чем полив. Однако, к вечеру, закончив работу, подросток умудрился весь перепачкаться в земле. Он нашел Мерисет и спросил, где можно омыть свое тело.

— Подожди, — ответила она и ушла.

Жрица вернулась со свертком, проводила Ахета к купальне. Она выложила на гранитный блок несколько каменных вазочек, гребень, большой кусок ткани и мужскую одежду.

— Сам справишься или помощь нужна?

— Помощь, — мальчик покраснел до ушей.

— Кто заботился о тебе дома?

— Последние годы у меня был раб… — произнес он и тут же себя поправил: — Нет, мой учитель, аби.

— Натаскай воды из колодца в соседней комнате и раздевайся.

Ахет все беспрекословно исполнил, сел на камень. Зачерпывая воду глубокой миской, Мерисет намочила его волосы, намазала их густым травяным отваром, тщательно промыла каждую прядь. Мальчик встал, и женщина, поливая, смыла с пыль с кожи. Тело моментально отреагировало на прикосновение теплых рук и прохладной воды. Ахет смущенно потупил взор, склонил голову, пряча заалевшие щеки под мокрыми прядями.

— Какой ты еще ребенок, — вздохнула Мерисет, — а он женить тебя задумал. Что бы ты на брачном ложе делал? Неужели мать не заступилась?

— Она умерла. Я не помню ее. Может, сам отец приказал убить за непокорный характер.

— Раз так, то я беру тебя и твою сестру под свою опеку. Слушай меня внимательно, делай то, что говорю, а что не понимаешь – спрашивай. Зла тебе я не желаю, но за проступки буду наказывать.

— Я все понял, моя госпожа.

Мерисет отерла его тканью, умастила душистым маслом, с особой осторожностью касалась покрасневших от солнца рук и лица, расчесала волосы, заплела их в косы.

— Будешь работать с мотыгой — оборачивай ладони тканью. Меньше мозолей набьешь. Утром дам лоскуты — разорвешь их сам на полосы. Теперь одевайся и иди спать.

Ахет покинул купальню, довольный своим опрятным видом. Тиа уже спала, когда он переступил порог их комнаты и лег на соседнюю кровать. Рядом с ней он больше не проспит утреннюю молитву.

Шли месяцы. Подросток перестал чувствовать усталость от работы в саду, теперь она доставляла ему удовольствие. Мерисет научила его выращивать и пересаживать цветы, обрезать кусты и еще молодые пальмы. Попытки оживить ведра, миску или мотыгу оказались безуспешными, зато бабочек в саду всегда было невероятно много. Слава о красоте храмового сада у святилища Хатхор долетела до царского дворца, и это известие не прошло мимо Владыки Рамсеса.

В один из прохладных дней у кедровых ворот появился сам царь в сопровождении многочисленных сановников и вооруженной охраны. Все жрицы пали ниц при появлении высокопоставленных гостей. Ахет также опустился на колени, почти касаясь лбом дорожки.

— Прекрасная Шепсит! — Рамсес подошел к низко склонившейся Верховной жрице. — Говорят, что в этих стенах садовник творит чудеса. Хотел воочию увидеть твой сад и его тоже.

— Я немедленно позову, — ответила женщина и направилась в сторону святилища. Оттуда она вернулась уже в сопровождении Ахета, который сразу же пал ниц при виде Господина над их дыханием.

— Это и есть он?

— Да.

— Встань и подойди ко мне!

Ахетмаатра поднялся, подошел ближе. За полтора года отец немного постарел, тяжелее опирался на трость, но оставался таким же властным. Рамсес пригляделся к работнику: высокий, загорелый, в короткой набедренной повязке, не скрывающее красивое тело, созданное каждодневным физическим трудом, с непомерно длинными волосами, заплетенными в косы и стянутыми лоскутом на затылке. Владыка не узнал в семнадцатилетнем юноше своего беглеца.

— Как тебя зовут? — поинтересовался Владыка, опускаясь в принесенное носильщиками кресло.

— Аахешерим, — без колебаний ответил садовник.

— Мужчина в женском храме. Ты же не только ухаживаешь за цветами, но и за жрицами? — открыто намекнул Рамсес на разгульную жизнь, которую тот мог вести в храме.

— Жрицы храма неприкосновенны для меня, как и я для жриц, — холодно отрезал Ахет, чем вызвал смех высокопоставленной особы.

— Хочешь стать царским садовником?

— Нет. Мне нравится здесь ухаживать за садом.

— Ты знаешь, что мне нельзя отказывать?

Ахет, не желая продолжать разговор, который не привел бы ни к чему хорошему, молча пал ниц.

— Накажи его за дерзость, Шепсит! — глухо произнес Владыка, поднялся с кресла. — Хорошо накажи! — и пошел к воротам, сопровождаемый раболепной свитой.

Юноша встал с колен, сердце бешено стучало в груди. Он закрыл ладонями лицо, чтобы спрятать от женщин слезы, покатившиеся по щекам.

— Завтра ты станешь жрецом Хатхор, — решительно сказала Шепсит. — Иначе я не смогу защитить тебя. Очисти свое тело водой в купальне, а душу — непрестанными молитвами. И будь готов принять свою судьбу!

Ахетмаатра сбрил редкую растительность со щек, не без помощи Мерисет привел свое тело в достойный для посвящения вид. Утром под звон систров он принес клятву верности Хатхор. Единственный мужчина, кто за столетие был допущен внутрь святилища как жрец, а не скульптор или строитель.

— Поблагодари богиню ночью. Станцуй для нее, — прошептала ему на ухо Верховная жрица. — Порадуй своим телом, а оно очень красивое!

— Но я не умею. Меня учили чужеземному языку, а не танцу.

— Твои руки и ноги сами будут двигаться под неслышную музыку в ночной тиши. Как стемнеет, я жду тебя у святилища, чтобы впустить внутрь.

Юноша кивнул, соглашаясь на странное, но не противоречащее храмовому уставу, действо.

Ночь опустилась на Уасет. Ахет неслышно подошел к святилищу, где с масляным светильником в руках его ждала Верховная жрица. Она распахнула двери, вошла, зажгла огонь в чашах, сняла украшения с юноши, сбросила с его плеч широкие бретели, от чего свободное платье поползло вниз и упало к ногам. Шепсит поклонилась статуе Хатхор и покинула святилище. Ахет остался наедине с каменным воплощением богини. Блики огня начинали странный танец на блестящем от масла теле под неслышную мелодию, юноша тоже поддался ее чарам. Он приветственно опустился на колени, поднялся, закружился перед статуей, распустил волосы. Двигаясь с кошачьей грациозностью, жрец касался пальцами кожи, на которой поблескивали капли пота, выступившие от напряжения и жары.

— Ты лучший дар за все годы! — услышал он за своей спиной и резко обернулся. Перед ним стояла Хатхор. Живая. Осязаемая. — Не бойся! Лишь я могу наслаждаться тобой, и никто больше. Ты мой и больше ничей!

— Никогда я такого не делал! Никогда не танцевал в святилище! Не ублажал собой богиню! — воскликнул Ахетмаатра, схватил камень, которым он писал иероглифы на песке, со злостью швырнул его в тихую мутную воду. — Больше никаких человеческих жизней, никаких чужих воспоминаний! Я больше так не могу!

Тяжело дыша от волнения, молодой человек быстрым шагом покинул свое убежище на берегу, направился в город в поисках еще не закрывшегося кафе. Ему почему-то очень сильно захотелось выпить нечто под названием «латте» и съесть «панини». Что это такое, Ахетмаатра не знал, но понимал, что вкусно. Он захотел отвлечься от путешествия по прошлому, отдохнуть от событий чужих жизней и с новыми силами попытаться вспомнить надпись на крышке гроба Тиа.

Глава 6. Уасет. Чужое неудавшееся покушение

Египтянин встречал рассвет в простеньком круглосуточном кафе на окраине Каира. Он был единственным посетителем, поэтому в тишине смаковал диковинный на вкус кофе, не мешая дремать развалившемуся на стуле официанту. Ощущение какой-то недосказанности последнего видения не давало ему покоя. Ахет облокотился на стол, оперся подбородком на ладони, прижал пальцы к щекам, закрыл глаза. Забыв про реальность, стал искать воспоминания о появлении богини Хатхор в прошлом своей свиты, Саньки, безымянного туриста и даже воришки. Но ничего похожего не нашлось, хотя, виденное им казалось невероятно правдивым. А, может?.. Ахетмаатра сделал глубокий вдох. Может, сама Хатхор напоминает так о его жреческом статусе, выбранной им неприступности для смертных женщин и принадлежности лишь ей? Даже через три тысячи лет вне храмовых стен он продолжал оставаться ее Верховным жрецом.

— А кто мешает мне вести уединенный образ жизни вместе с Тиа? — закончив ранний завтрак, он тихо озвучил мысли. — Даже без святилища и алтаря могу возносить молитвы и оставаться преданным своим богам. Мир пусть живет своей жизнью, а мы — своей.

Кафе наполнялось людьми, заглянувшими на завтрак. Ахет, желавший одиночества, расплатился и ушел прочь. Он бесцельно бродил по оживающим улочкам пригорода столицы. Каир ничем не отличался от Уасета ранним утром: был таким же шумным, торопливым и прохладным. Ахет вглядывался в лица торговцев, раскладывающих товары на самодельных прилавках, подростков, суетящихся подле них, женщин, закутанных с головы до ног согласно их вере. Чужой мир с чужими обычаями и языком. Незаметно для себя молодой человек вышел к смотровой площадке на плато. В паре сотен шагов возвышался огромный лев с человеческой головой. Похожих меньшего размера Ахетмаатра видел возле храма Амона-Ра, куда по праздникам приходила большая царская семья. Только в этом уродливом колоссе не было того величия, к которому привык египтянин. Еще немного постояв на площадке и погрустив об ушедших временах расцвета, молодой человек решил вернуться на берег и с заходом солнца снова предаться чужим воспоминаниям.

Обязанность вечернего подношения богине два раза в неделю легла на плечи новоиспеченного жреца. Закончивший садовые работы и очистивший свое тело от пота и пыли, после заката он шел с масляной лампой в святилище, где, оставаясь лишь в короткой набедренной повязке, украшал постамент статуи. Бережно срезанные цветы с разными по высоте стеблями ставились в вазы, образуя высокий веер. Шепсит поначалу не одобрила подобного внимания к Хатхор, но, увидев в своих покоя такой букет, сначала отругала садовника за визит без разрешения и только потом согласилась.

Тиа ревностно присматривала за братом: расчесывала и заплетала, стирала одежду, будила по утрам, старалась сопровождать его везде, и, когда он занимался поливом или прополкой, девушка сидела неподалеку в тени колонн и вышивала. Подобное совсем не раздражало Ахета — он даже был рад такому присмотру сестры и ее непрестанной заботе.

Еще четыре месяца пролетели незаметно. Наступила зима. Короткую набедренную повязку Ахет заменил льняной рубахой по колено и жатым опоясанием, однако, предпочел по-прежнему ходить босиком. Все дорожки были им тщательно выметены, раскрошившие плитки усердно отполированы твердым камнем. Он был безмерно счастлив, что свободен в своих действиях и общении в пределах высоких стен, лишь изредка Мерисет журила за излишнюю мечтательность.

Ахетмаатра работал в саду, когда в храм неожиданно ворвалась царская стража в сопровождении дознавателя — себа и судебного писца — сера. Жрицы с криками разбежались по комнатам, но юноша не прекратил работу: лишь безразлично посмотрел в их сторону и продолжил окучивать кусты белого шиповника. Незваные гости бесцеремонно прошли к покоям Верховной жрицы и вернулись уже с ней во внутренний двор. Шепсит громко доказывала им что-то, отчаянно жестикулировала, за что была награждена себом сильными пощечинами. Женщина прижала ладони к лицу, остужая горевшую от ударов кожу. Воины подошли к садовнику, заломили руки за спину, подвели к начальнику.

— Это он? Сын Владыки Обеих Земель? — дознаватель осмотрел юношу с головы до ног.

Шепсит помолчала, стерла слезы со щек, холодно произнесла:

— Это жрец Великой Хатхор и смотритель сада. Он украшает святилище цветами и делает то, что женщинам не под силу.

— Лжешь! — себ наградил ее еще одним ударом и обратился к стражам: — Видел ли кто из вас его во дворце два года назад?

— Да, — брезгливо отозвался один из них, — младший сын господина, сбежал из дома. Из-за него на моей спине шрамы…

— Ты тот, — обратился дознаватель уже к юноше, — кого зовут Ахетмаатра? Думал, буду искать тебя по углам и подвалам, а тебе хватает дерзости стоять посреди цветов, не выказывая уважения ко мне. Ты подозреваешься в покушении на священную жизнь Владыки Обеих Земель.

Шепсит с ужасом в глазах посмотрела на себа, потом на царского сына.

— Зачем мне это делать? — попытался оправдаться Ахет. — Я не покидаю стен храма, мне нет дела до отца и жизни во дворце. Я здесь навсегда.

— Он предупреждал, что его сын упрям. А для таких, как ты, есть у меня одно средство. Как мне пообещали, даже самые неразговорчивые начинают говорить. А раз он жрец… Тащите его к святилищу! Ее тоже!

Стражи поволокли обоих по мощеной дорожке на другой конец сада. Ахетмаатра стал вырываться, но боль от еще сильнее заломленных за спину рук заставила подчиниться чужой воле.

— Не смей осквернять дом богини! — воскликнула Шепсит у входа в святилище. — Святотатцев поразит ее гнев!

— Замолчи, женщина! Я пришел сюда не святотатствовать, а допрашивать. Писец, разворачивай свитки и готовься писать!

Себ вплотную подошел к юноше, взял пальцами за подбородок, наклоняя голову того вперед, заглянул в темно-янтарные глаза и прошептал:

— Сознайся в своих дурных замыслах, пока я не начал допрос. Поверь, так будет лучше для тебя и проще для меня.

Ахет мотнул головой, освобождаясь от цепких пальцев дознавателя, гордо произнес:

— Я невиновен ни в одном из твоих обвинений, которые ты мне предъявишь. Ведь покушение не единственное?..

Удар со всей силы по щеке оборвал защитную речь.

— Раздеть наглеца! — прошипел униженный дознаватель. — Сер, пиши! Себ Себекхетеп начал допрос царского сына Ахетмаатра, подозреваемого в покушении.

Воины разрывали льняную одежду на сопротивляющемся юноше в клочья, полностью обнажая. Ахет ждал, что Шепсит хотя бы отведет взгляд в сторону, но женщина невольно залюбовалась красотой мальчишеского тела, напряженными мышцами под загорелой кожей и большими от страха глазами. Она просто стояла, смотрела и тяжело дышала. Себ усмехнулся и приказал уложить упрямца лицом вниз на верхней ступени, сам же спустился ниже, взял очищенный пальмовый прут из рук стражника.

— Посмотрим, на сколько тебя хватит… — дознаватель вынул из сумочки на поясе флакончик, смочил жидкостью половину тонкой палки. — Это посоветовал мне один торговец из Баб-Илима для очень молчаливых допрашиваемых. Очень действенное. Ты первый, кто испытает его на себе.

Ахетмаатре хватило одного слова «Баб-Илим», чтобы уже по-настоящему испугаться и еще раз попытаться освободиться, но только он немного дернулся в сторону — руки и ноги с силой прижали к ступеньке коленом четверо воинов. Ученику Эшайи, немного знакомому с ядами, оставалось только гадать, что было в том сосуде и какие страдания ему придется вынести.

— Сер, пиши! Подозреваемый молчит. Десять ударов палкой от Себекхетепа.

Себ размахнулся и со свистом опустил прут на спину юноши. Боль от удара сменилась нестерпимым жжением. Ахет тяжело задышал, стараясь отвлечься молитвой, но это мало помогло. Немного подождав, мужчина нанес второй удар. Десятый выбил сдавленный крик из груди юноши. Спина горела, будто ее жгли раскаленным железом, перекрывала боль в пальцах, инстинктивно разодранных о грубый известняк. Себ опустился на ступеньку рядом с головой Ахетмаатры, вцепившись в волосы, развернул к себе его мокрое от пота и слез лицо.

— Ты проник во дворец и попытался отравить Господина над нашим дыханием?

— Нет, — прохрипел юноша. — Моя госпожа — Хатхор, а не твой Владыка. Мне нет дела до него и его дома.

— Я тебя услышал. Сер, пиши! Подозреваемый оскорбил себа. Пятнадцать ударов палкой от Себекхетепа.

— Пощадите его! — взмолилась Шепсит. — Он не покидал стен храма с того дня, как пришел сюда! И никогда их не покинет, ибо поклялся служить Хатхор до последнего вздоха. Идите в царский дом и ищите там!

— И там тоже буду искать, — огрызнулся дознаватель, встал на пару ступеней ниже, снова смочил прут и продолжил с паузами бить по еще нетронутой коже.

Ахет больше не различал ударов — они сливались воедино с жжением и дурманили сознание. Он уже не кричал, лишь громко хрипел. Рывок вверх и прохладная вода на лице привели его в чувство.

— Повторяю еще раз: ты хотел убить Владыку?

— Нет… — едва зашевелил губами юноша.

— Я приду через неделю повторить допрос. Спрячешься или сбежишь — все женщины в храме умрут, где стояли. Все до одной!

Себекхетеп жестом приказал отпустить допрашиваемого. Тот повалился на пол перед вратами святилища. Как только себ и его свита покинули сад, Шепсит убежала и вернулась с чашкой воды и большим отрезом ткани. Напоив и обернув жреца, она проводила его в свои покои.

Ахет лежал на достаточно мягкой постели, обнимая подушку. Сколько времени провел без сознания он не знал. Шепсит села рядом, убрала выбившиеся из кос пряди, прошептала:

— Они завтра придут за тобой. Они убьют тебя. Беги.

— Я останусь во имя Хатхор и Тиа. Если суждено умереть — я встречу смерть достойно, как и положено жрецу…

— И са-несу, — женщина закончила его фразу. — Ты прекрасен! Подари эту ночь мне, как мужчина! Ведь больше никто не прикоснется к твоему телу, кроме бальзамировщиков.

— Если ты так хочешь, — томно прошептал он, умело ответил на страстный поцелуй.

— Пойдем в дом богини! Такое здесь должно стать даром для Хатхор!

Под покровом ночи пара пробралась через сад в святилище. Шепсит зажгла масляные лампы, развязала плетеный шнур, удерживавший опоясание на талии садовника. Ткань упала к его стопам. Ахет тоже не остался в долгу: снял оплечье со жрицы, потянул с плеч широкие бретели. Он ласкал ее шею, спускаясь все ниже, встал на колени, увлекая за собой свободное белое платье. Женщина повалила его на пол к ногам богини, с упоением поцеловала в горячие губы, ее рука медленно заскользила по животу вниз…

— Какая мерзость! — Ахетмаатра вскочил с песка, тяжело дыша, испуганно огляделся по сторонам. — Такого не было! Никогда! Я не посмел бы! Проклятый иностранец! Извращенец! Почему его воспоминания мешают мне спокойно прожить мое прошлое, оскверняя отвратительной похотью?

Принц несколько раз прошелся по берегу туда-обратно, успокаивая разгоряченное нечестивыми фантазиями тело и собираясь с мыслями.

— Что же было на самом деле? — Ахетмаатра стал озвучивать мысли вслух, чтобы снова не поддаться искушению чужих воспоминаний. — Я очнулся в своей комнате, рядом была Тиа. Она заботилась обо мне, плакала, с ужасом встречала рассвет и молилась у святилища до заката вместе с Шепсит и Мерисет. Мы со страхом ждали визита дознавателя, но он больше не появился. Кто-то сообщил Верховной жрице, что Пентаур со своей матерью сознались в заговоре. С меня сняли обвинения, оставили в покое. Значит, отец узнал меня в тот день, раз в храме появились себ с царской охраной. Каким я был самоуверенным глупцом… А что же после этого?

Молодой человек снова лег на песок, закрыл глаза. В мысли пытались пролезть полуголые девицы, неприлично двигающиеся и позволяющие трогать себя таким же полураздетым парням. Внезапно появилась женщина, похожая на Хатхор, с палкой в руке, быстро разогнала непрошеных «гостей», улыбнулась Ахету и получила смущенную улыбку ответ.

— Благодарю тебя, моя госпожа, — произнес успокоившийся жрец, — что оберегаешь и заботишься обо мне.

— А про меня ты уже и забыл? — легким ветерком невесомый шепот коснулся уха Ахетмаатры.

— Мой господин, могущественный Анубис! — воскликнул молодой человек вздрогнул, тут же, сменив позу, встал на колени. — Прими мою благодарность!

Принц коснулся лбом песка.

— И помни, чьими стараниями ты жив до сих пор, как и твоя сестра… — шепот растворился в шуршании тростника.

Как Ахетмаатра мог сейчас позабыть о своем истинном покровителе? В качестве искупления подобной оплошности жрец вознес долгие усердные молитвы обоим богам и только потом снова лег на песок, подложил ладони под голову.

— Визит Хабасефа, — прошептал принц и закрыл глаза.

Тиа сидела в тени раскидистой пальмы, плела из нитей и бусин пояс, рядом Ахет сажал маленькие кустики драгоценного смолистого ибера, привезенные по заказу Верховной жрицы из дальних земель. Владыка Хатасу положил начало разведению редких деревьев, сын же Владыки Рамсеса с радостью продолжил это начинание. Вокруг кружились стайки бабочек из лепестков и стрекоз из листьев, создававших прохладный ветерок крыльями и отгонявших москитов, залетавших во двор после полноводного разлива реки.

Писец Хабасеф внезапно появился рядом с ними, изрядно напугав сестру.

— Какой позор, — гневно произнес он, презрительно взглянул на детей ааритской принцессы, — копаться в земле, как простолюдин! Был бы я вашим отцом…

— Ты не наш отец! — осадил обидчика Ахет, выпрямился, оказавшись на голову выше бывшего учителя, сжал в ладони короткую мотыгу. — Иди, куда шел! Тронешь или донесешь отцу… — юноша недвусмысленно потряс орудием земледельцев перед носом писца.

— Я буду нем… — пролепетал Хабасеф и попятился назад по дорожке к покоям Шепсит.

— Не надо было так, — укорила Тиа.

— А как? — возразил Ахет. — Пасть на колени, молить о молчании и жить в страхе? Нет! Больше не хочу!

— Гордость красит человека, а не гордыня, — вздохнула Тиа, встала, направилась в комнату.

Ахетмаатра грустно проводил ее взглядом, но остался при своем мнении.

Вечером сестра не обмолвилась с ним ни словом, утром тоже, лишь растолкала на молитву с восходом солнца. От проницательного взгляда Мерисет не скрылась размолвка между Тиа и Ахетом, но вмешиваться она не стала. Лишь на третий день, не увидев подопечную рядом с братом, старшая жрица обратилась к юноше:

— Упрямый глупый мальчишка! Мало тебя бил Себекхетеп, хочешь, чтобы об твою спину обломал палку и Хабасеф? Или мне пойти к госпоже, попросить, чтобы выгнала тебя отсюда, пока не навлек на нас гнев своего отца? Враги наживаются легко, только побеждаются потом большой ценой. Смотри, чтобы твои поступки не обернулись против тебя самого. И попроси прощение у сестры! Иначе твоя спина попробует уже моей палки!

Ахетмаатра не нашел слов, чтобы возразить, только вздохнул и поклонился по пояс.

— Так-то лучше, — завершила свои наставления Мерисет. — А теперь найди Тиа! Иди!

Юноша нашел сестру возле кухни, где она с другими жрицами перемалывала зерно для хлеба. Он взял ее за руку, помог встать, отвел за угол подальше от чужих ушей и глаз, опустился перед ней на колени:

— Прости меня, — негромко произнес Ахетмаатра, одарил взглядом, полным раскаяния. — Я не должен вести себя так с теми, кто служит отцу. От его гнева не защитят даже стены храма.

— Я прощаю тебя, — вкрадчиво прошептала Тиа, коснулась губами его лба. — И больше не сержусь.

В ответ юноша поцеловал край ее платья.

— Если бы я только знал в тот день, что месть — это еда, что подают остывшей, и враг может долго выжидать, действовать через другого, если бы я владел своей силой, как сейчас, Хабасеф не покинул бы сада. Его прах остался бы среди благовонных кустов ибера, и моя Тиа была жива, а не ждала воскрешения в гробу. Я не оказался бы в чужом мире, не смотрел бы на руины величественных храмов, не бродил бы по своему прошлому в поисках забытых строк. Прости меня, моя Тиа, за глупую гордыню, — Ахетмаатра перевернулся на живот, уткнулся лицом в руки и в голос разрыдался.

Глава 7. Уасет. Его желаний горький мед

— Если бы слезы могли поворачивать время вспять или исправлять ошибки прошлого, — с отчаянием в голосе прошептал молодой человек, — я бы плакал, стоя на коленях недели и даже месяцы. Почему я не обладаю такой силой? Почему?

Он встал, подошел к воде, зачерпнул ладонью воды, омыл щипавшее от слез лицо. Ночная прохлада остужала горевшие щеки. Ахетмаатра постоял немного, создал из тростникового соцветия маленьких светлячков, которые разлетелись в стороны с его ладони и расселись на листьях подобно далеким звездам.

— Тиа нравились светлячки, особенно, темными ночами, когда дул ветер Сета из пустыни. Они для тебя, моя сестра.

— Тиа! Ты не поверишь, что я видел сегодня в городе, — жрец сел на постель рядом с девушкой, протянул браслет из бирюзы. Он, улизнув утром от бдительной Мерисет, вдоволь нагулялся по Фивам в обличии жрицы Хатхор, оставаясь никем не узнанным. — Там на одной из улочек целовались юноша и девушка, в одежде, похожей на далекую чужеземную, но не из Баб-Илима. Целовались совсем не так, как мы это делаем. Они выглядели такими чудны́ми.

Сат-несу рассмеялась, потом нахмурилась, как только поняла, что брат без спросу надел ее платье и украшения и сейчас сидит в них около нее.

— И тебе не стыдно подглядывать, особенно, за подобным? — сестра прервала свой послеполуденный отдых, поднялась и стала расплетать косы брата. — И верни мои вещи на место!

Ахетмаатра ловко выдернул пряди из пальцев сестры, вскочил, сбросил длинную жатую накидку, развязал пояс, потянул с плеч бретели. Платье проскользило по телу и упало белым облаком к его ногам.

— Что ты творишь?! — возмутилась она. — Немедленно оденься!

Он присел на краешек кровати, скромно улыбнулся, спрятав под растрепавшимися волосами залитые румянцем гладко выбритые щеки.

— Мне уже восемнадцать, — рассмеялся Ахет. — А, давай, попробуем так же поцеловаться?

— Какой же ты неугомонный… — Тиа провела пальцам по его бронзовому от загара лицу. — Тебя даже гнев Хатхор не пугает…

— Нет! – юноша повалил сестру на постель, жадно впился в ее губы. Она ответила не с меньшей страстью. Ахет с трудом разорвал сладкий поцелуй, непроизвольно сделал глубокий вдох. Мощная волна силы и удовольствия прошла по его телу, перед глазами запорхали сотни бабочек, сотворенных в день рождения. Девушка испуганно посмотрела на брата и потеряла сознание.

— Тиа? Что с тобой? — жрец вскочил, налил воды в чашу, отер влажной ладонью ее лицо, потряс за плечи. — Скажи что-нибудь!

Она, тяжело дыша, открыла глаза. Ахет облегченно выдохнул.

— Больше так не делай… — простонала она. — Ты словно пил из меня жизнь, как воду из чашки. Это так страшно!

Юноша не находил слов для ответа. Он молча надел короткую рубаху, закрепил длинное опоясание широкой красной лентой, расчесал волосы и заплел их в две косы. Подождав немного и убедившись, что сестра чувствует себя лучше, Ахетмаатра обулся и покинул их комнату.

Он выбрался за пределы храма тайным путем, каким ходил утром. Погруженный в раздумья, молодой человек брел вниз по течению реки до окраины столицы. Жрец не замечал пристальных взглядов мужчин и женщин: одни завидовали его молодости и красоте, другие вожделенно мечтали о таком спутнике жизни. Через пару часов он забрел в поселок бедняков, зарабатывавших на жизнь лепкой кирпичей из соломы, глины и речного ила. Как стайка маленьких птичек, его окружили худенькие ребятишки, внимательно разглядывали непрошеного гостя в красивой одежде и что-то кричали. Ахетмаатра вздрогнул, в замешательстве оглянулся по сторонам. Он не ожидал, что окажется в таком захолустье. Прежний мир для него испарился, как полуденный дождь в пустыне. Все, что он видел во дворце, в храме, в самом Уасете, было иллюзией жизни, где правили деньги и власть. А реальная — вот она: ветхие лачуги, голодающие дети, уставшие от непосильного труда мужчины и женщины, больные старики… Юноша жестом подозвал одного из мальчишек, спросил, где можно купить еды. Тот сначала пожал плечами, потом задумался и показал на дорогу, которая привела жреца в соседнюю деревню. В первой же пекарне в обмен на серебряный браслет он взял две корзины с хлебом, нанял носильщика и вернулся в поселок. Он стучался в каждую дверь и раздавал еду людям, которые от удивления не могли произнести даже слов благодарности.

Осталась последняя лепешка в корзине и последний ветхий дом, одиноко стоявший вдали. Ахет отпустил носильщика, постучался, но никто не вышел. Тогда жрец самовольно зашел внутрь и увидел на тростниковой лежанке разбитого параличом еле живого старика, вокруг которого кружились мухи. На глаза юноши навернулись слезы, и, наполнив миску водой, он прочитал над ней заклинание на излечение и попытался напоить хозяина лачуги. Тот с трудом сделал глоток. Ахет ждал чуда, но старику не стало лучше — он только что-то прохрипел, закатывая глаза.

— Ты хочешь, чтобы я прекратил твои страдания? — спросил юноша, опустился рядом на колени.

— Да…

Но у жреца не было оружия, задушить поясом или руками не хватало смелости. Тогда он приблизился к лицу несчастного, закрыл глаза и сделал глубокий долгий вдох. И вновь тело вздрогнуло от удовольствия, подобного тому, что он испытал несколько часов назад. Юноша еще раз вдохнул, наслаждаясь пьянящим чувством впитываемой жизни. Отстранился, открыл глаза — перед ним лежал иссохший труп старика. В голове Ахета замелькали картинки тяжелой жизни мужчины: он пережил жену и своих детей, внуки бросили его, перебравшись в Уасет, соседи относились с презрением к тому, кто очень давно попался на краже хлеба для своей семьи и провел год на добыче камня…

Юноша, осознав сотворенное, непроизвольно зажал ладонью свой рот, чтобы невольным вскриком не привлечь внимание жителей поселка… Тоже самое могло быть и с Тиа, сделай он еще один вдох! Молодой человек зарыдал от осознания дара, который он получил от Анубиса: вдыхать жизнь в неживое и отнимать ее у живых. Сестра была права, что боги просто так не приходят к людям, не зовут в свои храмы по ночам и не делают подарки. Бабочки из лепестков, змеи из веревок, светлячки из семян — это все было детской забавой по сравнению с той силой, которую сейчас ощущал внутри себя. Юноша с грустью взглянул на избавленного от страданий старика: бросить его без достойного погребения было бы кощунством и настоящим преступлением для египтянина. Разорвав кусок ткани, жрец зашептал слова, что пришли в голову, и полосы, увеличиваясь в длине, обмотали мертвое тело. Он разбил миску — черепки превратились в семь амулетов, нашедших свое место среди пелен; взял уголь и начертал на ткани молитвы странствия души и отрицания злых дел. Ахетмаатра вышел из дома, осмотрелся, чтобы не было невольных свидетелей, скрестил руки на груди. Под шепот заклинаний жилище рассыпалось, образовав вокруг мумии могильный холм.

Ахет бежал из поселка берегом реки по тропинкам через заросли тростника. Ему было страшно и стыдно за свой поступок. К закату он вернулся обратно в храм. Попавшись на глаза Мерисет, выслушал долгую нотацию по поводу лени в рабочий день и принял наказание в виде мытья полов и стен в купальне. Уставший, он вернулся в комнату, бесцеремонно лег рядом с уже спавшей сестрой, уткнулся в ее плечо и глухо произнес:

— Сегодня я убил человека и похоронил его…

Тиа открыла глаза, с опаской прижала брата к себе.

— Он сделал тебе плохое?

— Нет. Он хотел умереть, ибо был настолько болен и одинок.

— Только богам дано право дарить жизнь и отнимать ее, — еле слышно произнесла девушка.

— Я не должен был так поступать, ибо я не бог…

— Нет, Ахет, ты избран Анубисом. Это твой дар и проклятие, твое предназначение. Ты умеешь любить и сострадать. Ты сможешь разумно распорядиться своими способностями. Я верю в тебя.

— Но я же…

— Не вини себя в его смерти, — попыталась успокоить сестра, — ты избавил его от мучений, позаботился о его теле. Я знаю… Убийством было бы твое равнодушие и самооправдание в бессилии. Ты поступил мудро, но больше не покидай стен храма. Я боюсь за тебя.

— Мне нужен твой совет, — для полного душевного успокоения юноша сменил тему разговора. — Я не знаю, насколько могу верить словам одного человека…

— Что вызывает сомнение в их истинности?

— Когда я бежал из дворца, одна из служанок рассказала о нас с тобой и нашей матери. Она была принцессой из далекой страны и умерла, когда мы были совсем маленькими. А еще она оставила шрам на плече отца.

— Я слышала об этом, — задумчиво произнесла Тиа, — кажется, от кормилицы. Очень давно. Думала, тебе тоже рассказали…

— А ты знаешь имя, которым мама назвала тебя?

— Тиа.

— Это только часть имени. Настоящее же Тиаридад, а мое — Аахешерим. Отец изменил их, чтобы мы не знали о наших предках и далеких родственниках. Меня он хотел женить на царской дочери из Баб-Илима в знак мира между царствами. Тебя сослал сюда. Представляешь, нашим дедом может быть царь страны, которая называется Аарит. Поэтому я сегодня и ушел в город, чтобы расспросить торговцев о таком государстве. Узнал только, что оно находится на севере за горами, а добираться туда почти год по торговым путям. Я хочу туда… Ты со мной?

— Ах, Ахет, Ахет… — вздохнула девушка. — Мы здесь родились. Уасет — наш дом. К тому же, один из богов этого народа избрал тебя и наделил даром. Ты должен остаться здесь. Это твоя судьба. Если Анубис одобрит далекое путешествие, он укажет путь. Ты можешь пойти против воли людей, но не против богов. Не наживай таких врагов. Останемся в храме и посвятим наши жизни служению Хатхор?

Юноша кивнул. Она права: зачем менять спокойную, счастливую жизнь на опасное странствие, которое может не принести результата. Где была Тиа, был и его дом, и его счастье. Он поддался мимолетному порыву чувств, мальчишескому зову странствий и чуть не разрушил хрупкий мир, за который столько боролся.

— Зря не ушел тогда, — с сожалением произнес Ахетмаатра. — Ему нужен был я, а не она. С ней ничего бы не случилось. Я бы нашел дедушку. Мы послали бы воинов за Тиа и потом жили все вместе. Интересно, а эта страна сейчас есть? Я бы побывал там. Нет, мы вдвоем. Ведь туда добираться в этом мире не полгода и не год?

В его закрытых глазах блеснула искорка надежды, сменившись хитрым мальчишеским огоньком жажды странствий. Скоро он покажет любимой Тиа весь свет: царства, столицы, музеи и лучшие гостевые дворы. У них будет все, что они потеряли в прошлом…

Прошло еще два года жизни в стенах храма. Сад стал предметом гордости Шепсит, а многие Верховные жрецы пытались всеми правдами и неправдами переманить талантливого садовника, но получали отказ и от жрицы, и от Ахета.

Внезапно умер Владыка Рамсес. Слухи о его насильственной смерти поползли по Уасету подобно ядовитым змеям.

Тем же вечером Шепсит покинула свои покои в поисках садовника. Ахет срезал увядшие цветы, окруженный бабочками из опавших лепестков.

— Скажи мне, сын правителя, — без лишних слов Верховная жрица перешла сразу к волновавшему ее вопросу, — за смертью своего отца стоишь ты или кто-то другой?

— Другой, моя госпожа! — уверенно, без тени сомнения ответил жрец. — Ты же знаешь, что я…

— Молчи и иди за мной!

Тот беспрекословно повиновался.

В покоях жрицы уже знакомый Ахету себ Себекхетеп вальяжно устроился в кресле, окруженный личной охраной покойного Владыки.

— Я опять пришел к тебе, непокорный Ахетмаатра, — с усмешкой произнес дознаватель. — В прошлый раз ты оказался невиновным. Посмотрим, что сейчас ты скажешь. Речь пойдет уже не о покушении, а об убийстве.

— Я не причастен к этому, — гордо сказал садовник. — Ищи во дворце. Там же любят плести заговоры.

— Молчать!

Сильные пощечины обожгли лицо Ахета — начальник охраны счел подобные слова оскорблением царской семьи.

— Не сметь без моего приказа! — рявкнул себ. Воин покорно вернулся на свое место.

— Как убили моего отца? — юноша провел ладонью по щеке, на которой горел отпечаток сильной мужской руки, по разбитым губам, взглянул на окровавленные пальцы и без чувств мешком повалился на пол.

Ахетмаатра очнулся от холодной воды, текшей по его голове и телу. Он сидел в кресле Шепсит, притянутый к спинке веревкой.

— Как убили моего отца? — еще раз спросил храмовый садовник.

— Перерезали горло, — со злостью ответил себ, — когда он возносил молитву Амону-Ра в личном святилище. Никто из охраны не видел, чтобы кто-то входил или выходил оттуда, кроме жреца. Он нашел Владыку уже мертвым. Он схвачен и допрошен мною.

— Я не убивал...

— Уже понял. Но я должен провести допрос и записать показания. И чтобы никто не усомнился в этом, — Себекхетеп встал, отобрал палку для наказаний у воина, отдал приказ: — Раздеть. Уложить на скамью.

Охрана легко справилась с еще не пришедшем в себя юношей.

— Пощадите, — взмолилась Шепсит.

— Молчи, женщина! Или хочешь, чтобы с ним так же поступили, как с одним из его старших братьев, а с тобой — как с матерью того?

Женщина опустилась на колени, склонила голову.

— Сер, пиши! Себ Себекхетеп допрашивал са-несу Ахетмаатра о причастности к убийству отца. От руки себа он получил пятьдесят ударов палкой. Он сказал, что не покидал стен храма Прекрасной Хатхор и не приходил в большой дом Владыки уже пять лет. В заговоре с членами семьи и чиновниками не подозревается. Допрошенные с ним женщины Шепсит и Мерисет подтвердили его слова. Допрошенный признан невиновным.

Себ развернулся и с размаху опустил палку на спину Ахета. Тот сжался, хрипло выдохнул. Юноша за годы в жизни в храме отвык от постоянных побоев, и сейчас ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы не показать Верховной жрице своих страданий.

— Я бы наказал его получше, — с сожалением сказал начальник охраны, презрительно взглянув на спину жреца, украшенную лишь покрасневшими полосами. — На всю жизнь оставил бы шрамы.

— Ты жесток, Падимену, — улыбнулся себ. — Этот мальчик уже наказал себя, переступив порог храма и став жрецом. Жить среди женщин и не сметь наслаждаться ими — пытка пострашнее ударов палки. Он еще юн, поймет это позже…

Воин рассмеялся, его поддержали остальные.

Закончив с Ахетом, сер повернулся к Верховной жрице и с надменным видом произнес:

— Сер, пиши! Допрашивается Шепсит, Верховная жрица храма Прекрасной Хатхор в Уасете. От руки себа получила двадцать ударов палкой. В заговоре с живущими во дворце не подозревается. В шестой день месяца мехир храм не покидала.

Женщина побледнела, услышав о своей участи. Себ продолжил надиктовывать текст:

— Сер, пиши! Допрашивается Мерисет, старшая жрица Прекрасной Хатхор в Уасете. От руки себа получила тридцать ударов палкой. В заговоре с живущими во дворце не подозревается. В шестой день месяца мехир храм не покидала.

Верховная жрица пошатнулась, глаза распахнулись от такого отношения к служительницам богини, однако, промолчала, не желая еще большей расправы над собой за мольбы.

— Успокойся, Шепсит, — властно рассмеялся себ. — Мне нужно допросить и записать, а как я буду допрашивать — уже мое дело. Здесь нет виновных в смерти владыки Рамсеса. Я больше не приду, — заверил Себекхетеп, направившись к двери, жестом позвал царскую охрану за собой.

Оставшись наедине, жрица помогла Ахету сесть, прижала его к себе. Юноша непроизвольно глубоко вдохнул и внезапно оттолкнул женщину.

— Не подходи, — испуганно зашептал он, — иначе умрешь. Я вытяну из тебя жизнь до последней капли.

Та в недоумении смотрела на дрожавшего молодого человека.

— Что с тобой? Очень больно?

— Ты не понимаешь… Помнишь ту цепочку на шее? Это было ничто. А сейчас сам себя боюсь. Я чуть не убил Эшайю, Тиа… таким вдохом. Я пью человеческую жизнь и силу, как из полной чаши воду. Вот она — истинная сущность дара Анубиса!

— Я не верю. Тебе нужно принять отвар от боли и отдохнуть.

— Тогда откуда я знаю, что ты тайно приходишь к купальне, когда я омываю вечером свое тело? Что ты мечтаешь обо мне, как о мужчине? Что хочешь видеть меня своим любовником вопреки запретам?

Щеки женщины покраснели, она тяжело дышала.

— Раз ты знаешь мои сокровенные мысли — жду ответа.

— Нет. Никогда!

— Посмотрим… — лукаво прошептала жрица, принесла из соседней комнаты свое платье и бросила Ахету на колени. — Оденься, а то от твоего наряда опять лоскуты остались, и иди к себе. Потом вернешь, когда Мерисет купит тебе новую рубаху и опоясание.

Ахетмаатра оделся, распустил волосы, закрыв избитую спину, с трудом поклонился и покинул покои Верховной жрицы. Тонкий лен приятно ласкал кожу, запах женщины, впитавшийся в ткань, возбуждал плоть. Юноша прижался к прохладной колонне, но это не слишком помогло. Идти в таком непристойном виде к Тиа он не хотел, поэтому свернул в сторону купальни. Наполнив каменную ванну, он сбросил чужую одежду, лег в холодную воду, закрыл глаза. Но успокоить разгорячившееся тело не удалось: в сознании проносились фантазии Верховной жрицы о нем, как о желанном мужчине.

— Нет! Не позволю никому прикасаться ко мне, кроме Тиа! Даже Шепсит! — сорвалось с его опухших губ. — Иначе я погрязну в разврате, и храм Прекрасной Хатхор будет осквернен, и не будет мне прощения ни в жизни, ни на суде в загробном мире!

— Никому, кроме Тиа! — Ахетмаатра повторил эхом свои слова и добавил. — Я принадлежу ей до последнего удара сердца, до последнего вздоха…

Глава 8. Уасет. Смерть не приходит сама

— Прав был себ, что я сам жестоко наказал себя. Быть рядом с той, кто дороже жизни и желаннее дыхания, и не сметь прикоснуться к ней как мужчина… как живой человек. Не это ли самая бесчеловечная пытка?

Ахет поднялся на крышу храма. Раскаленный полуденный ветер трепал распущенные волосы и длинную белую одежду юноши. На жреце не было украшений, щек не касалась обсидиановая бритва уже несколько дней, даже красный пояс остался лежать на одежном коробе. Он молча стоял и смотрел в сторону дворца, откуда двинулось траурное шествие. Ненависть к отцу сменилась безразличием, но где-то в глубине души сыно́вья любовь продолжала жить и сейчас требовала почтения памяти усопшего.

Столица на один день затихла в скорбном прощании, и только вой плакальщиц эхом разносился по городу.

Мысли Ахетмаатры все назойливее поглощало беспокойство. Он сбежал из дома четыре года назад, и Владыка Рамсес все это время не проявлял интереса к беглецу. Царь знал, где прячется непокорный сын, но не стремился вернуть его домой или намеренно наказывать. Почему? Он перестал нуждаться в нем или предпочел вычеркнуть непокорного ребенка из своей жизни? Расследование и допрос себом были не в счет. Здесь под горячую руку попала вся родня без исключения. Теперь же Ахета волновало другое: как поведет себя новый правитель, брат и лучший друг которого по имени Хасехемуи занял место сбежавшего жениха на брачном ложе чужеземной царской дочери? Чего ждать: царского гнева или полного забвения? Второе полностью устраивало са-несу, ведь от первого могли пострадать все, кто находился рядом. От дурных мыслей его оторвал неожиданный окрик сестры:

— Ахет…

Он не пошевелился, продолжая завороженно смотреть в даль.

— Ахет! — ее голос стал настойчивее и громче. — Ты можешь подойти ко мне?

— А ты ко мне?

— Здесь высоко! Я боюсь.

— Можно мне побыть одному?

— Понимаю, что у тебя горе. Мне тоже грустно, ведь это и мой отец. Но тебя зовет Шепсит.

— Как ты узнала, где я?

— Она сказала…

Молодой человек вздохнул: он в очередной раз нарушил запрет, и Верховная жрица теперь знает об этом. Может, и зовет его затем, чтобы прогнать за ворота храма?..

— Я сейчас подойду. Иди, Тиа.

Юноша еще постоял на крыше. Видел его кто-то из братьев? Вряд ли. Далеко, да и кто будет смотреть по крышам, когда взоры опущены к земле. Бросив прощальный взгляд на процессию, Ахетмаатра спустился по внутренней лестнице во двор за святилищем.

Молодой человек, морально готовый принять свою судьбу, вошел в покои Верховной жрицы.

— Ты хотела видеть меня? — он преклонил колени в знак уважения.

— Скажи мне, сын Рамсеса, — Шепсит поднялась с резного кресла, — непокорность — это у тебя в крови, или строишь из себя героя в глазах сестры? Я понимаю, что у тебя траур, но для кого написан устав? Или ты забыл, а, может, не читал? Тогда, напоминаю! Одно из правил храма запрещает кому-либо подниматься на крыши без моего ведома. Я не слышала, чтобы ты просил разрешения…

Юноша ничего не ответил в свое оправдание — лишь виновато склонил голову. Он знал о запрете, но все же нарушил его.

— За свои действия надо уметь отвечать и принимать наказание, — жрица взяла стоявшую в углу трость и легко ударила Ахета по спине несколько раз. — В следующий раз накажу по всей строгости.

Он даже не вздрогнул от ударов: после побоев отца и допросов себа лишь ощутил прикосновение, но не боль.

— Я могу идти? — поинтересовавшись, жрец поднялся без разрешения.

— Собственно, звала я тебя не за этим, — подобрав низ платья, Шепсит подошла к дверям, ведущим из ее комнаты в другую. — Встань и подойди. С завтрашнего дня ты прекратишь заниматься садом внутри храма…

— Как!? — неожиданным вскриком перебил ее Ахет. — За что? Неужели ты так сурово покараешь меня за выход на крышу?..

— Это не наказание. Ты вырос во дворце, ты сын правителя, а, значит, должен был получить неплохое образование. Читать, писать и считать умеешь?

— Да…

— Это радует. Счетовод и писец, следивший за документами храма, умер еще до твоего прихода. Я сама записывала подношения и траты, но теперь хочу, чтобы ты привел все записи в порядок: свел доходы и расходы, переписал все свитки без ошибок, разложил их по полкам. Не хочу звать чужого писца, когда есть достойный кандидат под этой крышей. Тем более, что твои руки стали грубыми от мотыги и ведер с водой, а кожа — слишком загорелой. Им надо отдохнуть от тяжелой работы и солнца. А за сад не беспокойся: жрицы все польют и приберут.

Шепсит распахнула двери комнаты, открывая взору юноши стеллажи, набитые потрепанными свитками.

— Я не смогу… — его глаза наполнились страхом от увиденного, ноги непроизвольно сделали шаг назад. — Я такое никогда не делал.

— Научишься. В жизни все пригодится, — улыбнулась женщина. — Завтра принесут все необходимые принадлежности. Я заказала их для тебя, как и наклонную доску для свитков, чтобы читать их было удобно. Можешь работать на улице под навесом. За каждый документ отвечаешь, как за ценную вещь. Сурово накажу за нерадивость. Но это позже. А сейчас…

Женщина подошла к столику, где стояли маленькие сосуды и лежали коробочки, из одной вынула лист папируса и, смочив кистью краску на палетке, начертала несколько строк скорописью, протянула записку и небольшой золотой слиток.

— …Иди в город к храму Амона-Ра. При нем есть школа писцов. Спроси там Нетсамера, отдай записку и оплати обучение. Он научит тебя работать с документами. Сначала походи на уроки, потом примешься за храмовые документы. Ты свободен.

Ахет еще раз преклонил колени согласно храмовому этикету, поднялся и покинул покои Верховной жрицы. Задумавшись, сел в тени колонн. Юноша был не таким уж и плохим учеником, хотя бо́льший упор в учении делался на освоение чужеземного языка, но писал он грамотно, пусть и медленно. И выбора у него не было: воля Шепсит была законом, в противном случае — позорное изгнание за ворота храма и жалкое существование вдали от Тиа.

Юноша решил не гневить ни людей, ни богов и, пообедав, отправился на поиски Нетсамера.

День был необыкновенно жарким. Изрядно уставший от ходьбы по городу Ахет вошел во внутренний двор школы писцов, затянутый закрепленными на крышах полосами сероватого полотна.

— Я ищу учителя Нетсамера, — жрец Хатхор обратился с просьбой к первому же юноше.

Тот ничего не ответил, лишь указал рукой на старика, сидевшего на табурете и внимательно следившего за писавшими подростками.

— Господин Нетсамер? — Ахет вежливо обратился к незнакомцу.

— Учитель Нетсамер, — высокомерно поправил тот.

— Учитель… — тихо повторил юноша и протянул записку.

Писец пробежал взглядом по закорючкам, потом оглядел будущего ученика с головы до ног, усмехнулся, покачал головой.

— Читать, писать, считать умеешь?

— Да.

— Другие языки знаешь?

— Да. Аккади.

— И чему я должен тебя научить?

— Правильно считать доходы и расходы, оформлять их, писать деловые письма.

— Так мало? — еще раз усмехнулся Нетсамер. — Скажи прекрасной Шепсит, что беру тебя. Пусть пришлет плату.

Ахет вытащил из-за пояса слиток, протянул писцу.

— Можешь приступать прямо сейчас. Менефра, покажи новому ученику его место, принеси образцы свитков и обучи его быть храмовым писцом.

Напившись воды и устроившись в прохладном углу, Ахет приготовился слушать своего наставника. Юные ученики, уставшие от занятий и решившие подшутить над новичком, тут же были осажены палкой в руках Нетсамера.

— Учись! — обратился учитель к Ахету. — Не отвлекайся на их детские шалости. Оправдай затраты Шепсит!

В ответ сын Владыки Рамсеса лишь смущенно улыбнулся и почтительно склонил голову.

Учеба так увлекла жреца, что вместо запланированных трех недель он пробыл в школе в четыре раза больше, за что расплатился своими детскими украшениями. Опытный Менефра учил его всему, что знал сам. В конце Ахетмаатра успешно сдал экзамены, состоящие из составления ряда деловых документов, подсчета строительной сметы, доходов и расходов дома зажиточного торговца, а также большой мастерской ткачей. Нетсамер, довольный результатами, вручил прилежному ученику вырезанную из душистого дерева асе личную печать храмового писца и палетку с красками и кистью.

В тот день Шепсит встретила окончившего обучение юношу с нескрываемой радостью и не забыла напомнить о комнате свитков. На следующее утро после «рассветных» молитв и завтрака молодой человек приступил к выполнению обязанностей храмового писца и счетовода. Поначалу разобраться в чужих записях ему оказалось очень трудно. Жрец начал с сортировки листов и лишь потом стал грамотно их переписывать. Работал он медленно: успевал делать всего пару документов за день, но с предельной аккуратностью и внимательностью. Несколько раз Ахетмаатра подходил к Шепсит с вопросами по текстам: прежний писец довольно небрежно относился к своим обязанностям, что выявили разные цифры в подношениях. А, может, тот и приворовывал слегка, надеясь на недостаточную грамотность женщины.

Через полгода Ахет положил на стол Верховной жрицы полный отчет о финансовом положении храма. Шепсит умиротворенно похвалила за работу и в награду надела на его запястье массивный золотой браслет с изображением богини. От внимательной женщины также не ускользнуло, что в хранилище теперь царил необыкновенный порядок: каждый документ имел в углу номер, дату и был занесен в длинную опись всех хранившихся там свитков.

— Данное мною задание ты выполнил, — с довольным видом произнесла женщина. — Теперь можешь вернуться к своим цветам и деревьям.

Юноша замялся: за это время он привык к работе со свитками, что начал считать это своим вторым даром, после божественной силы Анубиса. Заметив растерянность жреца, женщина разрешила совмещать ему должности храмового писца и садовода. Теперь первую половину дня Ахет занимался составлением писем для Шепсит, записью прошений, подношений и затрат, а вторую посвящал благоустройству невероятного по красоте внутреннего сада.

— Я так буду вспоминать до старости. Это были лучшие недели в моей жизни, — рассмеялся Ахетмаатра и тут же приуныл от нахлынувшей ностальгии, стер навернувшиеся на глаза слезы. — Теперь только самое важное, иначе тоска по прошлому съест меня раньше, чем доберусь до надписи на крышке.

— Доброе утро, Тиа! Почему ты не разбудила меня на утреннюю молитву?

Девушка не ответила. Ахет встал со своей кровати, сел рядом, взял ее руку.

— Что с тобой?

— Спать хочется и сил нет.

Жрец подхватил ее на руки, вынес во двор. В утренних лучах пригляделся к ее лицу. В уголках губ белели крошечные язвочки.

— Ты ела что-то из подношений? Когда?

— Три дня назад один воин принес корзину очень крупных фиников в обмен на амулет для его дочери. Свадебный подарок. Я тайком попробовала несколько, остальные Мерисет вымыла и решила высушить.

— Жди!

Ахет посадил сестру в тень колонны, побежал к кухне. На холсте, расстеленном на каменной плите, сохли злосчастные финики. Юноша отогнал от очага жриц, схватил горсть плодов и бросил их в огонь. Едкий сизый дым заструился по углям.

— Сжечь их! Все! — в отчаянии закричал Ахет. — Они отравлены! — он упал на колени и разрыдался в голос.

Испуганные женщины побежали за Шепсит. Верховная жрица, тяжело дыша после бега, нависла над источником переполоха.

— Говори! — воскликнула она.

— Поцелуй Иштар. Яд — опасный, убивающий медленно и жестоко. Я не успею сделать противоядие. Мне не из чего… — сбивчиво шептал молодой человек.

— Причем здесь противоядие?

— Тиа… Она… Попробовала и отравилась…

— Кто еще их ел? — Верховная жрица обратилась к женщинам.

Жрицы покачали головами. Шепсит сняла котел, собрала полотно с финиками и бросила его в костер.

— Откуда ты знаешь, что это яд, а не болезнь? — снова обратилась женщина к Ахету.

— Моим рабом был врач, — не поднимая головы, произнес юноша. — Он научил меня ядам и противоядиям, но взял клятву, что никогда никому не причиню вреда своими знаниями. И я до сих пор держу данное слово. Этот яд можно принять за болезнь, и только знающий увидит его особые признаки, если отравитель неверно отмерил части. А так и было. Противоядие могу сделать, но пока найду травы и приготовлю отвар, Тиа умрет. У нее осталось не больше четырех дней. Потом начнут умирать внутренние органы. Она будет страдать от невыносимой боли. Почему? Почему это случилось с моей Тиа?

Шепсит опустилась рядом с ним на колени.

— Проведи эти дни с сестрой, раз ничем не можешь помочь. Облегчи ее страдания своими молитвами.

Ахет встал, шатаясь, направился к колонне, где так и сидела Тиа, обнял девушку, горько разрыдался, а она в ответ слабо коснулась пальцами его мокрых раскрасневшихся щек.

— Свет такой яркий… — обессилено прошептала сестра. — Тяжело здесь… и сделай для меня бабочек.

Жрец набрал лепестков за пазуху, отнес девушку в комнату, уложил на постель, лег рядом, прижал ее к себе. По изголовью и одежде неспешно прогуливались насекомые, раскрывая огромные яркие крылья.

— Если это моя судьба и такова воля богов, я приму их с благоговением и покорностью, — произнесла он, сжала пальцами плечо брата от внезапного приступа боли.

— А я нет! — воскликнул Ахет, вскочил с постели. — Я не смирюсь с твоей смертью! — и бросился вон.

Уже смеркалось, когда он проник через частично занесенные песком изломанные двери в храме Анубиса. Юноша шел по внутреннему двору, заваленному сухими ветками и травой, к святилищу. Отчаяние пересиливало страх перед могущественным божеством. Скрипнув створками, Ахетмаатра оказался в помещении с огромной статуей, освящаемой сквозь потолочные окна последними лучами солнца.

— Мой господин, наделивший меня своим даром, помоги мне! — юноша пал ниц, коснулся лбом песка. — Моя сестра умирает от яда! Исцели ее!

— Ты и сам можешь, — знакомый шепот окутал гостя прохладным ветерком.

— Как? — со слезами на глазах взмолился Ахет, сел на колени.

— Ты знаешь, что с ней. Так воспользуйся даром.

— Я не умею. Я не знаю, что должен сделать.

— За столько лет ты так ничему и не научился…

— А ты и не учил! — в отчаянии воскликнул жрец, вскочил, окинул взглядом святилище. — Зачем мне твой дар, если я не могу спасти сестру?

Ахетмаатра резко шагнул в сторону и, закрыв глаза, разодрал запястья о разбитую каменную чашу жертвенного светильника.

— Без Тиа и мне нет смысла жить! Прими мою жизнь как жертву!

— Глупый мальчишка! — божественный рык прогремел уже сзади. — Ты даже не знаешь, на что способен!

Анубис вцепился лапами в окровавленные руки, сжал их. Ахет вскрикнул от боли. Он почувствовал, как затягиваются глубокие раны.

— Как я могу ее спасти? Научи! Скажи! — закричал юноша, готовый в любой момент разрыдаться от своей немощи.

— Я давно пожалел, что связался с тобой… из жалости!

Перед глазами царского сына пронеслись последние минуты существования беспомощного старика.

— Один долгий вдох — поглоти всю жизнь до конца и запечатай заклинанием в себе, а душу в ее теле — молитвой ко мне. Напиши слова на воскрешение, но не смей произносить, чтобы не оживить ее раньше времени и этим не убить.

— Как поступить с иссохшим телом сестры? — молодой человек задал еще один неуместный вопрос, чем опять разозлил бога.

— Решай сам: оставишь в постели до тех пор, пока не приготовишь противоядие, спрячешь ли в гробу или в усыпальнице. Здесь воля твоя. Могу лишь подсказать, что Тиа не была целью убийцы. Подумай сам, на кого объявили тайную охоту…

Бог Анубис гордо прошествовал тенью до статуи и слился с ней. Солнце скрылось за горизонтом. Святилище погрузилось во мрак, и египтянину пришлось выбираться на ощупь, расцарапывая об острые камни ладони и локти.

Тиа спала, точнее, лежала в забытье после отвара из лекарственных трав, приготовленного Мерисет. Ахет прилег рядом, но заснуть не смог. Он слушал тяжелое дыхание девушки. Последние слова бога звучали в его голове. Постепенно осколки догадок сложились в одно: целью покушения был именно Ахетмаатра, остальные — случайными жертвами. Убийца метил очень широко, чтобы не промахнуться, и кроме старшего единокровного брата никто не осмелился бы на подобное.Только вот от осознания страшной реальности юноше не стало лучше — умирала сестра, оказавшаяся не в то время и не в том месте.

— Неужели у Рамсеса не хватило чести послать убийцу лишь ко мне? — сорвалось с губ молодого человека. — Да, я виновен в том, что уехал Хасехемуи! Но в чем виновата Тиа? Почему не свести счеты лично со мной? Это он жалкий трус, а не я!

Жрец вздохнул, прижался к плечу сестры мокрой от слез щекой. Отчаяние сменилось любопытством: Анубис подсказал «рецепт» спасения возлюбленной, но Ахет не захотел опрометчиво следовать его словам. И Тиа должна разрешить. Вдруг у него не получится, и она умрет? Хотя, она и так умирала.

Светало. Молодой человек уже задремал от усталости, но его разбудил тихий голос Тиа:

— Я хочу бабочку, — обессиленно прошептала она. — Снова… Много бабочек…

— Подожди немного. Уже бегу, — едва слышно ответил он, поднялся и покинул комнату.

Юноша аккуратно отрывал самые крупные лепестки, складывал их за пазуху. Тихо вернулся, прошептал несколько слов. Маленькое помещение наполнилось яркокрылыми насекомыми. Тиа улыбалась, когда бабочки без страха садились на ее руки и волосы. Ахет молчал. Он не знал, как начать серьезный разговор. Девушка тяжело закашляла, повернулась на бок. Действие яда приближалось к той точке, когда противоядие становилось бессильным. Кашель был первым признаком.

— Тиа! Ты меня слышишь? — Ахет потряс ее за плечи. — Выслушай меня и скажи лишь «да» или «нет». Я могу спасти тебя, но мне нужно время. Анубис сказал, что я могу выпить твою жизнь, а он не даст душе покинуть тело. Когда приготовлю противоядие — воскрешу тебя из мертвых. Ты согласна? Но я боюсь, что у меня может не получиться…

— Не бойся! Делай! — простонала она. — Лучше быстрая смерть от тебя, чем мучительная от яда.

Юноша колебался. Тиа из последних сил обхватила руками его за плечи, прижалась к телу.

— Могущественный Анубис, дай мне сил, — прошептал Ахет. — Запечатай ее душу в теле, ибо смерть не есть умирание, а шаг к новой жизни, — и сделал долгий глубокий вдох.

У него закружилась голова, перед глазами замелькали картинки ее прошлого и быстро исчезли, затянутые в глубь его души. На постель безжизненно упало иссохшее, но все также прекрасное тело девушки. Ахет испуганно смотрел на мертвую сестру. Дверь открылась. В комнату заглянула Мерисет, посмотрела на кровать, вскрикнула и упала без сознания. Чашка ударилась об пол, залив отваром тростниковые циновки.

Юноша поднялся, зачерпнул ладонью воды из кувшина, отер лицо женщины.

— Мерисет, очнись!

— Что с твоей сестрой? Кто это сделал? — в ужасе прошептала она.

— Я, — грустно ответил Ахет. — Иначе никак не спасти. Она спит, пока ищу чужеземные травы для противоядия. Я сегодня уйду, только скажу об этом Шепсит.

Мерисет закивала, поднялась и, бросая полный ужаса взгляд на постель, выбежала из комнаты.

Едва закончилась утренняя молитва и Ахет подошел к Верховной жрице, как храмовый двор наполнился женскими визгами. Среди колонн бегал мужчина в доспехах и махал кхопешем налево и направо. Не раздумывая, юноша бросился к нему, подхватил брошенную среди цветов мотыгу. Схватка длилась недолго: Ахет уворачивался от ударов, прятался за колонны и, улучив момент, нанес рабочим инструментом со всей силы удар по руке противника, выбив тяжелое оружие. Через мгновение нападавший был заключен в его объятия. Глубокий вдох, за ним второй. И на каменные плиты рухнуло высохшее тело чужака. Жрец, шатаясь и тяжело дыша, направился в сторону Шепсит. За ним потянулась красная дорожка, оставляемая волочащейся по известняку разорванной одеждой. Жрица бросилась к нему навстречу, по пути отрывая кусок своей накидки. Подбежав, закрыла ладонью его глаза, второй рукой с тканью зажала порез внизу на боку.

— Идем в мои покои. Не смотри, — задрожавшим голосом произнесла она. — Просто царапина.

Женщина уложила Ахета на свою кровать, показала окровавленную тряпку: он тотчас потерял сознание. Теперь она могла спокойно обработать рану, которая, к счастью, оказалась неглубокой.

— Я хочу отправиться в Баб-Илим за травами, — едва открыв глаза, сказал Ахет. — Спасу Тиа. Она спит, но я разбужу, оживлю и дам противоядие.

— Мерисет рассказала, что ты сделал с сестрой. Сейчас я увидела, что ты сотворил с тем мужчиной. Какая же сила в тебе, что так легко отнимаешь жизнь? — Шепсит присела рядом, с трудом унимая дрожь в теле. — Ты никуда не пойдешь с такой раной. И за тобой охотятся. Сам погибнешь и сестру не излечишь. Тело Тиа надо спрятать подальше отсюда. Ведь она не оживет сама?

— Нет. Оживить могу лишь я.

— Похороним ее в гробнице жриц Хатхор… — женщина задумалась. — А почему бы и тебя не похоронить рядом с ней?

Ахетмаатра с изумлением и ужасом посмотрел на госпожу, не в силах произнести ни слова.

— Не бойся, это будет обманом. Кто будет проверять, чья мумия лежит в гробу: наемника или твоя? Сегодня же объявим о твоей смерти и Тиа от заразной болезни. Тела приготовим к погребению сами. Чужой сюда не осмелится сунуться, а мы не будем выходить.

— Во истину ты Верховная жрица! Я никогда не встречал таких умных женщин!

— А могла бы быть одной из жен твоего отца, только мои родители предпочли спрятать в этом храме подальше от его желаний. И я счастлива, что не пришлось жить с таким жестоким мужчиной под одной крышей.

— Я благодарен тебе, мудрая Шепсит! — радостно произнес юноша, закрыл глаза и провалился в забытье.

Через семьдесят дней траурная процессия двинулась в Та сет неферу к тайной гробницу жриц богини Хатхор. На салазках, которую волокла четверка быков, стояли гробы с останками брата и сестры. Ахет шел позади, пряча лицо под распущенными длинными волосами, посыпанными пеплом в знак траура. Верховная жрица хотела, чтобы юноша остался за высокими стенами, но тот настоял, что должен завершить обряд сам. Город давно облетела весть о смерти детей покойного Владыки Рамсеса от чужеземной хвори. К счастью, в храме больше никто не заболел. Молодой правитель Рамсес специально покинул дворец, чтобы воочию увидеть бренные останки единокровных брата и сестры. Ахет сильнее склонил голову, проходя мимо царя, чтобы хитрый план Шепсит не раскрылся.

Огромная усыпальница со множеством комнат находилась за пределами гробниц царских жен и дочерей. Верховная жрица выделила отдельное маленькое помещение под «семейный» склеп. Носильщики перетащили резные мумиеобразные ящики внутрь, поставили у стен. Женщины заносили нехитрую погребальную утварь, расставляли ее в особом порядке. Ахет стоял у гроба сестры, выделявшегося белой полосой от скрещенных рук до стоп. Все семь недель он пытался написать заклинание на воскрешение на крышке, но безрезультатно. И вдруг, словно озарение нашло на его мысли и божественная рука коснулась губ:

— Моя возлюбленная сестра… — зашептал он и осекся, осознав, что это и есть текст надписи.

Зажав рот ладонью, он бросился искать мешочек с палеткой, кистями и кувшинчиком с водой. Но их не было среди погребальной утвари, хотя, он клал их в повозку с дарами. В отчаянии юноша разбил о стену стеклянную мисочку, порезал об острый край пальцы и, не глядя, стал выводить своей кровью иероглифы на белой полосе.

— Я сделал это, — с улыбкой произнес Ахет и инстинктивно перевел взгляд на крышку. Закружилась голова, и он повалился без сознания на покрытый пылью каменный пол.

— Еще раз, — охваченный эйфорией воскликнул молодой человек, вскочил, тяжело дыша. — Еще раз, — и, закрыв глаза, стал выводить иероглифы на песке. Он остановился на двух третях левого столбца. — Еще раз! — он снова пытался вспомнить надпись целиком. — Как же я написал там? Взгляд на крышку! Столбцы ровные! Все, что я помню! Они ровные! Какими были последние слова? Какие три знака я забыл?

Ахетмаатра снова разрыдался от собственного бессилия. Незаконченное заклинание не имело силы на воскрешение.

— Почему я оказался таким слабым, что не смог прочитать еще раз свою надпись, а так быстро потерял сознание? Почему ни разу не подошел близко к гробу сестры за шесть лет? Потому, что боялся, или потому, что верил, что завтра смогу воскресить ее и исцелить? Или знал, что не смогу так просто уйти оттуда? И после этого я хочу быть достойным ее?

Измученный самотерзанием и упреками, Ахетмаатра не заметил, как снова погрузился в неспокойный мир своих следующих воспоминаний.

Глава 9. Уасет. Верховная жрица

По возвращении из гробницы жриц Шепсит буквально заперла Ахета в комнате, запретив появляться на улице при свете солнца. Под покровом темноты молодой человек мог посещать лишь купальню. Еду приносила Мерисет, как и занималась уборкой, стирала одежду. Юноша понимал, что Верховная жрица всеми силами пытается защитить, но это еще больше вгоняло его в тоску. Ахетмаатра перестал заботиться о внешнем виде: распущенные волосы спутались — он не давал их расчесывать даже Мерисет, щеки покрылись темной бородой. На его облик сильно влияла горная ааритская кровь, и теперь жрец больше походил на наемника-ливийца или ассирийца, нежели на высокородного египтянина. Он тосковал по Тиа, лежал на ее кровати, обнимал ее одеяло, любовался оставленным на табурете ее платьем. Он не хотел ни с кем разговаривать, перестал замечать, как день сменяется ночью, как проходят недели.

В один из вечеров его грусть по сестре прервала Мерисет. Она вбежала в комнату испуганная, растрепанная, тяжело дышавшая.

— Помоги! — простонала она, приваливаясь к стене. — Там… Госпожа…

— Что госпожа? — попытался уточнить жрец, не поднимая головы.

— Мне кажется… — женщина пыталась подобрать слова. — Она… Умерла…

— Как? — воскликнул Ахет, вскочил с постели и, как подкошенный, упал на циновку: ослабевшее тело не особо хотело подчиняться быстрому разуму. — Отведи меня к ней!

Опираясь на плечо жрицы, молодой человек проследовал к комнатам госпожи. Женщины толпились у покоев, в которые Мерисет запретила им входить, и с удивлением смотрели на подошедшего храмового садовника. Ахет, держась за стену, вошел внутрь, жрица со светильником не отставала от него. В кресле, откинувшись на спинку, сидела Шепсит. Глаза ее были распахнуты, рот приоткрыт. На полу виднелось пятно от разлитой воды, фрукты выкатились из упавшей со стола корзины.

— Поднеси лампу ближе! — попросил юноша, пригляделся к мертвому лицу, осмотрел руки, надавил пальцами на кожу и добавил: — Она умерла до заката. Это яд. Быстрый и сильный.

— Почему она не закричала? Не позвала нас?

— Ее тело обездвижило снадобье. Она задохнулась, потому что не могла сделать вдох. Страшная смерть… Опять подношение? — он перевел взгляд на фрукты.

— Да. Дар от нашей покровительницы. Принес ее раб до полудня.

— Кто его встретил?

— Та-Мерит. Она недавно здесь. Подошла ко мне и сказала, что для единственной благочестивой.

Ахет вышел наружу, оглядел женщин. Он знал всех жриц, и незнакомую девушку приметил сразу.

— Ты Та-Мерит?

— Да, господин, — дрожащим голосом ответила послушница.

— Скажи мне все слова того раба, что принес корзину.

Будущая жрица задумалась, медленно, с расстановками произнесла:

— Отнеси дар моей госпожи… кто единственный среди вас, — и добавила: — Он походил на раба из чужих земель. Я подумала, что он говорит о Верховной жрице. Я не знала о тебе.

— Он говорил обо мне… — вздохнул Ахет, опустился на колени и в отчаянии воскликнул: — Почему она не дала мне уйти?.. Это я должен был умереть, а не Шепсит! Теперь я покину вас, пока никто еще не погиб от руки моего брата!

— А мы? — разрыдалась Мерисет. — Что будет с нами? Мы жрицы, мы не умеем вести храмовые дела! Мы даже не знаем, к кому идти за гробом и куда отнести тело!

Ее скорбный плач подхватили остальные.

— Останусь до похорон, — утешил их Ахет, — а потом уйду. Чем дальше я отсюда, тем спокойнее и безопаснее здесь. Госпожа Мерисет, купи обезьян, чтобы пробовали все съедобное, что приносится в храм, даже вами, найми вооруженных мужчин, чтобы охраняли нас. Все комнаты должны запираться изнутри, все неиспользуемые помещения — иметь глиняную печать, которую проверяют утром и вечером. Только так мы продержимся эти семь недель.

Впервые Ахетмаатра почувствовал себя ответственным за жизни полусотни человек. Его меры предосторожности работали: наемники Владыки обеих земель, исчерпав все способы пронести яд в пище, попытались отравить колодец с водой, но были пойманы бдительной охраной.

— Нас будут искать, если мы не вернемся! — пригрозил один из людей Рамсеса.

— Пусть ищут, — рассмеялся жрец, вдыхая и его жизнь. — Только не найдут! — и, щелкнув пальцами, обратил тела в прах, который позже закопал в саду.

Под покровом ночи скромная траурная процессия провожала гроб с телом Шепсит до усыпальницы жриц Хатхор. Не было ни скорбного воя плакальщиц, ни большой толпы сопровождающих. За салазками следовали только Ахет, Мерисет, четверо верных носильщиков и пятеро храмовых стражей.

— Она достойна шикарной свиты и всех плакальщиц Уасета, — всхлипнула жрица.

— Когда вам перестанет грозить опасность, — ответил Ахет, — придете к гробнице с корзинами даров и будете петь молитвы. Потерпите несколько дней. Я уйду и...

Мерисет громко разрыдалась. Почему, молодой человек так и не понял.

К утру траурная процессия добралась до гробницы. Расчетливый ум не подвел юношу: у дороги на камнях сидели наемники Владыки. Всего двое, но хорошо подготовленных. Те, в свою очередь, не ожидали вооруженного сопровождения. Схватка была короткой. Мерисет прижала к себе Ахета, закрыла ладонью ему глаза. Приводить в чувство жреца, потерявшего сознание от вида крови, ей не хотелось. Он едва сдерживался, чтобы не сделать глубокий смертельный вдох, отнявший бы жизнь у старшей жрицы. Стражи отволокли убитых мужчин к подножию горы, забросали тела камнями. Носильщики перенесли гроб и скромные дары в усыпальницу.

— Не хочешь побыть с сестрой? — спросила женщина у сидевшего рядом со входом юноши.

— Нет. Я боюсь взглянуть на крышку. Там надпись моей кровью... — он нашел нелепое оправдание, продолжая смотреть на вершину скалы напротив. — Я приду сюда, когда настанет время вернуть Тиа. Совсем скоро.

К вечеру Ахет в сопровождении Мерисет и охраны вернулся в храм. Поев, он омыл тело, переоделся в короткую рубаху, повязал сверху жатое опоясание, взял обсидиановый нож и обрезал по плечи длинные волосы. Теперь юноша походил на простолюдина. Собрав старые вещи и остатки украшений в дорожный мешок, Ахетмаатра направился по саду к воротам.

— Господин! — женские голоса окликнули его. — Не уходи, наш господин!

За ним бежали жрицы со светильниками в руках. На их крики собрались все женщины, живущие в храме. Ахет повернулся к ним лицом, пал ниц в прощальном поклоне.

— Я ухожу. Благодарю вас за гостеприимство. Но так будет лучше для нас всех.

— Са-несу! — воскликнула Мерисет. — Твой путь будет в Баб-Илим, но новый Владыка Рамсес не позволит добраться до него. Дай его гневу успокоиться.

— И что мне делать?

— Покажи, что уходишь, а потом вернись к нам. Ты же знаешь все тайные ходы.

— Владыка тоже человек. Человек, который любит богатые подношения, — громко сказал стоявший неподалеку страж. — Любую человеческую жизнь можно обменять на золото.

— Но не мою, — вздохнул Ахет.

— Золото делает врагов друзьями. Но его нужно много, очень много…

— Мы выкупим милость Владыки Рамсеса к тебе, — обрадовалась Мерисет внезапно нашедшемуся решению. — А пока сделай так, как я сказала.

Ахетмаатра поклоном выразил согласие. Юноша и сам понимал, что за храмом следят, и он не доберется живым даже до окраины Уасета. Жрец торжественно вышел через главные ворота, попрощался еще раз с плачущими жрицами, смешался с горожанами, шедшими с рынка по домам, обогнул высокие защитные стены и незаметно уже в полной темноте скрылся в часовне богини. На ощупь приподняв плиту в полу, он знакомым путем вернулся обратно в храм, сразу же спрятался в своей комнате.

Стражи усилили бдительность, но попыток отравить служительниц богини больше не было. Хитрый план Мерисет пока работал. Женщины перебирали храмовую сокровищницу в поисках достойных подарков для царя. Укрывшись от посторонних глаз, Ахет продолжил работу писца и счетовода под рассказы старшей жрицы о подношениях и тратах.

Все было прекрасно, пока в храме не появился Верховный жрец Амона-Ра в сопровождении большой свиты. Ахет, спрятавшись за колонной, наблюдал за происходящим во внутреннем дворе. Престарелый мужчина с непристойным любопытством оглядел женщин в парадных одеяниях и разочарованно изрек:

— И это все? Меня интересует юноша, что служит прекрасной Хатхор.

— Он ушел. Давно, — ответила Мерисет.

— Жаль. У меня свиток с волей Шепсит. Она сама захотела этого. Так есть в храме жрец-мужчина?

Женщины переглянулись, посмотрели на своих стражей, которые в свою очередь крепче сжали рукояти кхопешей.

— Я приведу его, господин, — ответила Мерисет и ушла в сторону сада.

Старшая жрица быстро нашла Ахета, помогла ему одеться, заплела волосы, как полагалось служительницам культа богини. Молодой человек предстал в полной красе перед Верховным жрецом Амона-Ра.

— Так ты и есть Ахетмаатра, сын покойного Владыки Рамсеса?

— Да, мой господин, — ответил юноша, низко поклонился.

— И что в тебе нашла Шепсит, что обрекла на такое? — усмехнулся пожилой египтянин и громко произнес, чтобы слышали все вокруг: — Каждый Верховный жрец в Уасете имеет право назначить преемника. Глава дома богини Хатхор указала имя Ахетмаатры — младшего брата нашего ушедшего Владыки. Я отговаривал ее, но она настояла на нем, как на достойном этой должности. Я спрашиваю тебя, Ахетмаатра, готов ли ты принять управление храмом прекрасной Хатхор и носить с честью титул Верховной жрицы?

Юноша замялся, услышав женский вариант, и после неловкой паузы тихо спросил:

— Жрец может быть во главе храма Хатхор?

— Нет. Только жрица.

— Мне придется стать женщиной навсегда? — голос Ахета дрогнул: он представил, как острый нож врезается в его тело между ног.

— Только формально. Ты можешь оставаться мужчиной, но все будут обращаться к тебе, как к женщине. Больше не будет са-несу Ахетмаатра, будет Госпожа дома Прекрасной Хатхор Верховная жрица Ахетмаатра. Я предупреждал Шепсит, что ты можешь не согласиться.

Молодой человек посмотрел на женщин, перевел взгляд на жреца и твердо произнес:

— Я согласен. Теперь дорога на Баб-Илим открыта.

— О чем ты?

— О том, что я стану Верховной жрицей Хатхор, как хотела Шепсит. Я принимаю этот титул.

Жрец Амона-Ра одарил присутствующих умиротворенной улыбкой, протянул свиток Ахету. Тот взял лист папируса немного дрожавшей рукой. Теперь приготовить противоядие для сестры будет намного проще: власть, которой он будет обладать, распахнет многие двери и расположит нужных людей.

Через неделю Ахет надел платье из жатого льна с широкими рукавами по локоть. Мерисет украсила его шею изысканным оплечьем и ожерельем с пекторалью, голову — пышным париком, украшенным ободом с лотосами и золотыми подвесками, густо подвела ему глаза, повязала красно-золотой плетеный пояс. Молодой человек посмотрел на свое отражение в бронзовом зеркале. Неужели это он? Такое невероятное сходство с сестрой, словно это была она. Живая!

Ахетмаатра торжественно проследовал к святилищу, принес дары богине, вознес молитвы, какие положено возносить Верховной жрице. Теперь женщины официально говорили ему «госпожа», и даже мужская короткая рубаха и опоясание не меняли обращения. Молодой человек, согласно своему новому положению в храме, в тот же день переселился в покои Шепсит.

Не без помощи стражей он нанял людей, которые могли привезти ингредиенты для противоядия, и щедро оплатил их услуги.

В обычные дни юноша совмещал привычную работу садовника с должностью писца, и лишь по большим праздникам облачался в изысканный наряд Верховной жрицы. Мерисет, получив его благословение, направилась с ценными подарками к Владыке Рамсесу. Тот был уже в курсе изменения социального статуса младшего брата, однако, от золота не отказался, пообещав царское прощение беглецу. Теперь Ахет мог вздохнуть полной грудью. Он выкупил одно из зданий рядом с храмом, открыл там школу для детей простолюдинов как для мальчиков, так и для девочек. Такие действия привели к возмущению писцов-учителей, однако царской поддержки они не получили и вскоре успокоились.

Торговцы в течении полугода привезли заказанное Ахетом. Он уже собрался готовить сложное снадобье из растертых минералов и травяных отваров, как его покои подверглись внезапному разорению грабителем. Вор унес шкатулку с ингредиентами, рассчитывая на хорошую добычу в виде золотых украшений, лежавших поверх мешочков. Жрец долго оплакивал потерю, снова попросил проверенных людей, но привезти заказы им не удалось из-за войны соседнего государства с Баб-Илимом. Трое торговцев погибло в пути. Остальные отказались ехать туда до лучших времен. Ахетмаатра стал ждать и, чтобы не сойти с ума от тоски по Тиа, занялся обустройством территории и ремонтом зданий.

На следующий год рядом со школой появился постоялый двор для больных, которых принимали лекари, оплачиваемые из храмовых доходов.

Слава о Верховной жрице Хатхор, милостивой и щедрой, переходила из уст в уста, обрастая невероятными подробностями. Земледельцы и ремесленники причислили ее к дочерям богини и не сомневались в истинной святости. Слухи доползли и до ушей Владыки Рамсеса. Но не ему ли было знать, кто жил под личиной обожествленной при жизни женщины — трус, наглец и жалкий выродок. День, прихода которого так не желал Ахет, настал — единокровный брат прислал с рабом требование явиться Верховной жрице в конце недели во дворец. Бывший са-несу попросил одного из охранников научить простым приемам защиты от кхопеша и ножа. Юноша оказался неплохим учеником, и за пару дней усердных тренировок спокойно обезоруживал противника.

В назначенный день Мерисет вызвалась вместе со стражами сопровождать носилки с госпожой. Она постоянно повторяла, что молодому человеку нечего бояться, что его жизнь была щедро оплачена. Ахет улыбался, хотя понимал, что больше поверил бы хеку-шасу, чем брату, но от визита отказаться не мог — с Рамсесом, чтобы выиграть, надо играть по особым правилам.

Ахетмаатра спустился с носилок, опираясь на руку старшей жрицы.

— Возвращайтесь обратно, — приказал он. — Я дойду пешком.

— Я буду ждать на этом месте.

— Нет. За меня не беспокойся. Мне одному не трудно вернуться, и вы в безопасности.

Мерисет поклонилась и направилась со свитой в сторону храма.

Личная охрана Владыки проводила Верховную жрицу в зал для приема гостей. Ахет прекрасно помнил это большое неуютное помещение с массивными колоннами и стенами, украшенными росписями военных побед своего отца, стоящих на коленях пленников, верениц рабов, несущих трофеи к царским ногам. Отвращение наполняло его душу, а сердце все сильнее билось от нарастающего волнения. Грохот от удара кхопешами по щитам напугал юношу. Он обернулся. В зал вошел старший брат. Один. Ахетмаатра приветственно поклонился, но не пал ниц, как должен был. Рамсес приблизился вплотную к нему.

— Тиа?

Владыка испуганно взирал на Верховную жрицу Хатхор. Большие, очерченные черной краской глаза цвета темного янтаря, белое платье, подвязанное многослойным красно-золотым поясом, широкое оплечье и пектораль с богиней, накидка до пола, закрывающая одно плечо и завязанная особым узлом на груди, пышный парик с золотыми подвесками. Но перед ним стоял мужчина, как потом понял Рамсес, приглядевшись к фигуре гостя.

— Ты же знаешь, что Тиа мертва, — прервал затянувшуюся паузу Ахет.

— И в этом виноват ты! — не сдержался Владыка. — Вы все должны были попробовать отравленное подношение. Через несколько дней я приказал выкрасть Тиа, уже во дворце хотел напоить противоядием и сделать своей женой. Только мне принесли весть, что ты убил ее, чтобы она не мучилась, что кроме нее никто не попробовал моего подарка. Ненавижу тебя! Ты всю жизнь мне испортил! Сначала отнял Хасехемуи, потом Тиа! Я любил ее! — правитель сорвался на крик. В голосе слышались отчаяние, боль, ненависть.

Ахетмаатра осознавал, что ему вряд ли удастся уйти живым из дворца, но он будет сопротивляться смерти до последнего вздоха, до последнего удара сердца. И сейчас младший брат молчал, виновато склонив голову, чтобы еще сильнее не прогневить старшего. Внезапно Владыка замахнулся, чтобы ударить Ахета по лицу, но тот инстинктивно схватил рукой запястье правителя, украшенное браслетом.

— Ты не отец, чтобы избивать меня! — прошипел жрец, делая шаг назад и разжимая пальцы.

— Вон! Прячься за стенами, как трусливая собака! Тебя от смерти на этом месте спасает только выкуп, который заплатили за твою жалкую душонку эти глупые женщины! Вон! Беги, пока я не всадил нож тебе между ребер!

Верховная жрица развернулся и быстрым шагом покинул зал. Ахет был готов к нападению сзади, почти бежал и вслушивался в каждый звук. Темнело, а ему предстояло пройти пешком больше половины столицы. Юноша обернулся. Никого. Царь не послал за ним погоню, но лучше свернуть на узкую улицу, где не развернется ни колесница, ни лучник, а в рукопашном бою он сможет неплохо за себя постоять.

Ахетмаатра был уже далеко от дворца. Он сбавил шаг, вышел на пустую рыночную площадь, залитую тусклым лунным светом. Залаяли собаки в домах поблизости. Жрец обернулся. Из-под навеса выскочил наемник с коротким мечом хеку-шасу в вытянутой руке и с презрением сказал высоким голосом:

— Дорожишь своей никчемной жизнью?

— Женщина? — удивился Ахет. — В мужских доспехах?

— А ты мужчина, что носит платье женщины? Более мерзкого зрелища мне видеть не доводилось!

— Что ты хочешь?

— Убить тебя! Приказы надо исполнять, особенно те, за которые хорошо платят.

— Хорошо. Убивай. Я безоружен. Только… — он улыбнулся, обнял себя за плечи. — Можно маленькую шалость?

— Какую, презренный! — усмехнулась наемница.

— Поцелуй меня так, как целуют в твоем народе. Я, все-таки, мужчина. Ведь у меня, как са-несу, есть право на последнее желание? Ты же не откажешь?

В ответ женщина засмеялась, вложила меч в ножны, вцепилась пальцами в горло жреца, впилась в губы страстным поцелуем.

— Доволен? — она разжала пальцы.

— Да, — хрипло произнес он и неожиданно сделал глубокий смертельный вдох. К его ногам упало бьющееся в конвульсиях тело. Ахет склонился и иссушил тело еще одним вдохом. Перед глазами жреца замелькали убитые ею люди, последним фрагментом был приказ Рамсеса зарезать без сострадания Верховную жрицу Хатхор. Ахетмаатра щелкнул пальцами, обращая останки вместе доспехами и оружием в прах. Он облегченно вздохнул и уже собирался продолжить путь, как из темноты выскочил еще один человек. Юноша отшатнулся, приготовился к обороне. Но вместо того, чтобы нападать, незнакомец пал ниц к ногам жреца.

— Что ты хочешь? — Ахетмаатра задал вопрос, отступая еще на пару шагов назад.

— Убей меня! Как того, кто напал на тебя, — не поднимая головы ответил чужак.

— Зачем так жаждешь смерти? — жрец склонился, протянул руку, помог тому подняться. Перед ним стоял юноша, почти ровесник, в изношенной одежде, худой, с нечесаными волосами.

— Я бы покончил с собой, но не хочу, чтобы над телом надругались звери или люди. Я не могу заплатить за свои похороны. Лучше стать прахом. Все равно душа будет обречена на суде Осириса.

— Иди домой к семье.

— У меня нет дома! Нет семьи! Он приказал их убить! Всех! — парень снова упал на колени, глухо зарыдал. — Я работал в городе, когда они пришли и забили до смерти мать и маленьких сестер за две корзины зерна. Я похоронил их на Западе в пустыне.

— Как тебя зовут?

— Хаэмхет, — сквозь всхлипы ответил тот.

— Пойдем со мной. Живи и молись за них, тогда их души обретут покой и достойную жизнь на священных полях. Мне нужен личный охранник. И ты подходишь.

— Убей меня!

— Раз хочешь смерти — сделай ее полезной. Можешь закрыть меня от удара мечом или ножом. Достойные похороны я обещаю.

Хаэмхет поднялся, с улыбкой поклонился.

— Проговоришься о том, что сейчас видел, — Ахет продолжил свою речь, —гнев мой будет страшен. Не рассказывай, что видишь вокруг себя, и я буду хорошо заботиться о тебе и исполню то, что пообещал.

— Воля твоя, Госпожа.

— Идем.

Изрядно уставший, Ахетмаатра постучался в главные ворота. Вести тайными ходами чужого человека он не хотел. Стража впустила Верховную жрицу и его спутника. Мерисет, не спавшая и ходившая от ворот до покоев хозяйки храма, бросилась навстречу Ахету, упала на колени, обхватила его ноги, разрыдалась.

— Я так боялась… Моя госпожа!

— Не плачь, — жрец помог женщине встать. — Я привел нового стража. Накорми его, вымой и одень. Потом приведи ко мне.

— Как прикажет моя госпожа!

Ахетмаатра прошел в свои покои, разделся, ополоснул руки в чаше с водой, смыл с лица косметику, повязал короткое мужское опоясание. Нефрет принесла хлеба, фруктов и пива по воле Мерисет. Девушка с любопытством разглядывала полуодетого юношу. Все стражи по приказу Верховной жрицы носили длинную одежду, поверх которой надевались кожаные доспехи с бронзовыми пластинами. Сам же Ахет редко покидал покои в мужской одежде. Госпожа божественного дома подошел к жрице, провел пальцами по ее щеке, тихо произнес:

— Я знаю, что ты хочешь. Но нет. Иди спать.

Она не двинулась. Так и стояла на месте, не в силах оторвать взгляд от светло-бронзовой кожи, блестящей в свете масляных ламп, от длинных волос, спускающихся черными волнами почти до груди, от темно-янтарных глаз, обрамленных длинными ресницами. Ее руки непроизвольно потянулись к концам его опоясания, завязанным на один узел…

— Что? — Ахетмаатра вздрогнул, будто его окатили холодной водой после жестокого наказания. — Опять чужое прошлое искажает мое? Не хочу! Что я могу еще вспомнить? Пустая трата времени и моих сил. Прости, моя Тиа. Прости! — он задумался, потом, озаренный пришедшей в голову идее, восторженно произнес: — Днем я найду брошенную гробницу, следующей ночью выкраду тебя, любимая сестра, принесу туда и останусь навсегда рядом. Мы будем вместе до скончания веков! У нас будет один гроб на двоих — твой. Пусть и без крышки. Уже не важно. Пара досок заменит ее, — и тихо добавил, закрывая глаза: — А пока можно скоротать время до утра и еще немного «пожить» дома.

Жрец выделил новому стражу комнату в своих покоях. Простолюдин удивленно смотрел на молодого человека и никак не мог понять, куда делась похожая женщина и почему с ним разговаривает мужчина. Ахету понадобилось невероятное терпение, чтобы доходчиво объяснить тонкости своего титула.

Мерисет все приглядывалась к новенькому, а через месяц отметила странное сходство Хаэмхета и Ахетмаатры. Ее наблюдение подтвердили и остальные, когда начали путать молодых людей, если те одинаково одевались. Этим и воспользовался Верховная жрица: почему бы не иметь двойника, который так жаждет смерти? Однако, жрец приказал стражам научить парня владеть оружием, вести ближний бой и стрелять из лука — потерять такой подарок богов из-за глупых человеческих желаний он не хотел. Да и сам Ахет, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, был не против дальше усовершенствовать навыки самообороны.

Охрана переместилась к покоям госпожи и больше не мешала женщинам вести спокойную жизнь в стенах храма, только присматривала за воротами и уязвимыми участками стены. Жрицам теперь ничего не угрожало: мишень у наемных убийц Владыки Рамсеса теперь была одна — Ахетмаатра.

Глава 10. Уасет. Не ищут живых среди мертвецов

Еще четыре года прошли в относительном затишье — два-три покушения за месяц было вполне терпимо. Но Ахетмаатру очень расстраивало, что на Баб-Илим и прилегающую территорию все еще продолжались нападения народов востока. Торговцы не хотели появляться там и рисковать жизнью даже за оплату золотом. Собрать все компоненты для снадобья никак не получалось, что сильно огорчало молодого человека, но иного выхода не было. Он стал ждать. Для Тиа пробуждение годом раньше или годом позже не имело значения, время шло только для Ахета.

Чаще всего наемники покушались на личного телохранителя — Хаэмхета, за которым присматривала бдительная охрана, да и сам он проявлял осторожность. Парень настолько вжился в роль двойника Верховной жрицы, перенял манеры господина, что в многослойной одежде и парике становился точной копией Ахетмаатры и даже заменял того при повседневном появлении на людях.

Служительницы культа готовились к одному из праздников в честь Хатхор, украшали святилище и ладью с наосом для выноса статуи богини за пределы храма. Неожиданно в саду появились воины, набросились с мечами на женщин. Основной удар приняли на себя находившиеся рядом Хаэмхет и двое стражей, обороняясь кроме кхопешей всем, что попадалось под руку. На крики прибежали охранники со всей территории и Ахет. К этому времени больше дюжины жриц погибло, защищавшие были ранены. Стражи оттеснили напавших к стене, Ахетмаатра сотворил змей из поясов убитых женщин, скорпионов из их украшений и натравил на убийц. Те не ожидали подобной атаки, яростно отбивались, теряя силы. Ослабевших в такой неравной схватке мужчин с легкостью добила храмовая охрана, оставив лишь командира, обвитого змеями.

— Зачем? — Ахетмаатра сразу же начал допрос врага, пока остальные оказывали помощь раненым и уносили мертвые тела.

— Так приказал наш Владыка, — прохрипел мужчина, задыхаясь от стягивающего шею аспида. — Ты виновен в смерти са-несу Хасехемуи.

— Он умер? В Баб-Илиме?

— Да! И похоронен там же!

Жрец тяжело вздохнул: его спокойная жизнь закончилась. Весь гнев, вся ненависть брата сейчас обрушатся на него и служительниц богини. Что делать в такой ситуации молодой человек не знал. Он нуждался во времени, которого у него больше не было. Хаэмхет подошел сзади к пленнику, сбросил полосатую змею, накинул на его шею красный пояс и нанес удар обсидиановым ножом в основание черепа.

— Не оставляй врагов своих живыми. Они вернутся с подмогой, чтобы отомстить, и месть их будет страшной, — парень оправдал свои действия строками из поучения Владыки Тотмеса, которое жрец одним из вечеров прочитал ему.

Ахет промолчал, ибо тот был прав. Жестокость и хладнокровие Хаэмхета порой пугали Верховную жрицу, но и на это находилось рациональное объяснение.

Храм Хатхор погрузился в траур. Тела погибших женщин отдали бальзамировщикам, в мастерских заказали гробы. Несколько дней Ахетмаатра пребывал в раздумьях: как поступить, чтобы не погибнуть самому и не обречь на смерть всех оставшихся за священными стенами. Потери и так уже были велики. Мыслей приходило много, вплоть до побега всех из Уасета, но жрец сталкивался с тем, что их, все равно, находили воины Владыки Рамсеса. Устав от бесконечной головоломки, он провел ночь в усердных молитвах Хатхор о помощи, но безрезультатно.

Следующей ночью Ахет покинул храм через тайный ход. Он шел к святилищу Анубиса в поисках ответов на свои вопросы. Запустение еще больше охватило божественный дом. Ветер обтрепал засохшие пальмы, завалив листьями двор, краска на колоннах выгорела под палящим солнцем. Отворив рассохшуюся створку из смолистого дерева асе, жрец прошел внутрь. Слабый свет проникал сквозь узкие окна под потолком.

— Мой господин и мой защитник, мой незримый покровитель, — молодой человек пал ниц, коснулся кончиками пальцев постамента, на котором стояла статуя, а лбом песка на некогда отполированном каменном полу. — Помоги мне найти верное решение.

Ахетмаатра потерял счет времени, ожидая ответ. Святилище заполнялось утренним светом. Он поднялся, морщась от боли в затекших мышцах, разочарованно вздохнул.

— Вот и ты отвернулся от меня, — с грустью произнес жрец Хатхор. — Может, это и правильно…

— Глупый, глупый мальчишка… — прошелестел рядом с ухом знакомый голос.

— Мой господин могущественный Анубис! — на изможденном юношеском лице засияла улыбка. — Скажи, как я могу уберечь всех от гнева брата? Где могу спрятать жриц и спрятаться сам? Нет моей вины в гибели Хасехемуи.

— Он занял твое место и принял смерть вместо тебя.

— Да, это так, — Ахет виновато склонил голову. — Я бы уехал, если бы не Тиа...

— Избавь меня от пустых оправданий. Уже случившееся не изменить. Твоя сила растет, но ты не пользуешься ей, как нужно. Ты можешь сохранить в себе не только жизнь сестры. Люди ищут живых среди живых, но не будут искать среди мертвых. Возьми тех, кто пойдет за тобой, и уведи туда, где вечный покой, где время не имеет власти.

— Что мне сделать?

Ответа не последовало. Неожиданно на стене появился образ гробницы с прислоненными к стенам гробами без крышек и стоящими в них мумиями. Луч солнца озарил полумрак святилища, стирая картинку с облупившейся штукатурки.

«Живые не будут искать живых среди мертвых», — мысленно повторял Ахет, когда шел обратно в храм. Вернувшись тайным путем, жрец попросил Хаэмхета заменить его на церемонии подношения даров, а сам погрузился в обдумывание плана, предложенного Анубисом. Вскоре он понял, что при любом раскладе ему нужна гробница, желательно быстро и подальше от кладбищ и селений. Но такую найти было невозможно, а вырубать новую — требовались годы и наемные рабочие.

Измученный безысходностью жрец лежал на кровати в своих покоях, смотрел на украшенный орнаментом потолок. Просто желтые звезды на лазуритовом небе, озаренные мерцающим светом масляных ламп. Заснуть не получалось, закрыть глаза тоже — беспокойные мысли роились в голове подобно насекомым ранним утром над рекой. За дверью послышались шорохи, за ними грохот и брань на незнакомом языке. Ахет привстал на локтях. В комнату бесцеремонно вошел Хаэмхет, толкнул к изножью кровати очередного жестоко избитого наемника.

— Оборвать его жалкое дыхание? — телохранитель приставил к шее пленника обсидиановый нож.

— Не спеши. Ты же знаешь, что я не выношу вида крови, а еще я хочу услышать его слова, — жрец поднялся, приблизился вплотную к чужеземцу. — Что тебе пообещал Владыка за мою смерть?

— Золото! Много!

— Мой брат обещает, а я даю... — Ахет подошел к плетеному коробу, вынул шкатулку и вернулся к пленнику. — Бери столько, сколько можешь унести! — и рассыпал по полу маленькие слитки драгоценного металла.

Мужчина жадно схватил один из них и тут же отшвырнул — перед ним вместо кусков золота уже ползали желтые скорпионы, подергивая острыми жалами.

— Бери же! — жрец без страха взял одного из ядовитых гадов, протянул наемнику. — Это такое богатство! Брат не одарит таким!

— Колдун! Шакалий сын! — воскликнул тот и стал отползать назад от наступающих тварей, пока не оказался в углу. Он отбивался руками от ранящих жалами скорпионов. Одурманенный ядом, наемник внезапно вскочил, бросился к окну с криком «Ты меня не поймаешь!» и, выбив ставни, выпрыгнул на улицу.

— А я и не буду ловить... — с грустью произнес Ахет, услышав глухой стук тела о землю и предсмертные стоны.

Скорпионы заползли в ящик, обратились в слитки.

— Я восхищаюсь тобой, моя госпожа! Можно убрать его останки?

Хаэмхет направился к двери.

— Успеешь... — ответил жрец. — Посиди со мной... Я так устал от своих мыслей…

Ахетмаатра лег на кровать, телохранитель сел подле на пол.

— Сколько можно пытаться всадить нож в спину? — возмущенно произнес парень. — Все власть имеющие одинаковы.

— И я такой же?

— Прости, моя госпожа! Я не хотел тебя обидеть! Ты другой. Лучше них.

Ахет смущенно улыбнулся, услышав такой комплимент в свой адрес.

— Он мертвых в могилах достанет! — продолжил возмущаться Хаэмхет.

— Нет, он оставит в покое. Живой не будет искать живых среди мертвых.

— Что? — страж в непонимании инстинктивно сжал рукоять меча.

— Мы уйдем в гробницу, где станем мертвыми, как моя сестра. Там нас никто не найдет, кроме тех, кому выпадет честь прочитать заклинание на воскрешение. А если и найдут — мы же мертвы… Их цель — убить нас. Зачем живым мертвецы? Особенно, моему брату. Выльет свой гнев в крике и уйдет прочь. Он такой.

— Спрячемся в усыпальнице жриц Хатхор?

— Нет. О ней слишком многие знают. И там Тиа…

— Это безумие!

— Возможно... Но другого выхода нет. Знаю, ты подумал об убийстве Владыки Рамсеса. Я и сам бы с удовольствием приготовил яд для него или натравил всех кусачих тварей, что могу сотворить. Только это не выход, ибо гнев любого пришедшего к власти обрушится на нас кровавой волной. Не пощадят никого. Найди завтра каменотесов, которые смогут взяться за мою усыпальницу. Красоты не надо — ее просто не должны найти непосвященные. Согласен даже на грубо вытесанную пещеру

— Как прикажешь, моя госпожа, — телохранитель поднялся, провел по смявшемуся опоясанию ладонями. — Спи спокойно. Этой ночью твой сон уже никто не потревожит, — и вышел за дверь.

С рассветом Хаэмхет покинул храм. Весь день жрец провел в своих покоях в ожидании вестей, изредка появляясь в святилище в сопровождении охраны.

За полночь еле державшийся на ногах страж опустился на колени перед Верховной жрицей Хатхор.

— В Уасете и окрестных городах, — тяжело дыша, он начал рассказ о своих поисках, — ни одна бригада строителей не возьмется строить гробницу для тебя — все запуганы Владыкой Рамсесом. Твое имя как проклятие. Везде царские соглядатаи. Надо бежать из города, пока еще можно...

— Много людей будут незамеченными только на пути в Та сет нефер, сопровождая гробы. Свернуть можно будет по пути и исчезнуть среди гор в склепе, которого еще нет. Я буду молиться и ждать помощи от своих божественных покровителей. Даже, когда кажется все безысходным, всегда найдется крошечная лазейка. Ее лишь надо увидеть... — Ахет провел по жестким косичкам парня, от усталости положившего свою голову на подлокотник деревянного кресла. — Новый день, новые мысли... Хаэмхет?

Но тот ничего не ответил: усталость сморила крепким сном. Жрец с трудом перенес спящего телохранителя на свою кровать, себе же расстелил на полу циновку. Лег. На темном потолке все также виднелись желтые звезды в тусклом свете лампы. Молодой человек смотрел на них, ловил себя на мысли, что надо нанять художников, чтобы обновить росписи в храме, заказать новый наос и несколько деревьев с ароматной смолой. Увлеченный неосуществимыми планами он смог только с рассветом ненадолго заснуть.

— Моя госпожа, — на следующее утро один из стажей врат нагнал идущего по аллее Ахета в одежде Верховной жрицы. — Там пришел человек, говорит, что хочет подарить тебе свою гробницу. Я бы не доверял ему… Прогнать?

— Нет. Проводи его в мои покои, хочу переговорить с ним.

— Как прикажет моя госпожа.

Страж направился к воротам. Ахетмаатра вернулся в комнату, разбудил Хаэмхета:

— Будь готов ко всему, но не спеши вмешиваться, — предупредил жрец.

В покои вошел бедно одетый пожилой мужчина, пал ниц в приветствии. Ахет, не покидая своего кресла, за которым стоял телохранитель, склонил в ответ голову.

— Прости мою дерзость, прекрасная госпожа, — взволнованным голосом произнес гость, — но я слышал о том, что ты хочешь начать строительство гробницы. На это уйдут годы. Возьми в дар нашу с братом. Твои лекари спасли жизнь моей дочери, твои писцы научили грамоте сына моего брата, и теперь он счетовод при старосте в нашем селении. Мы оба каменотесы и больше десяти лет, нарушая все запреты, тайно высекали семейный склеп в скалах на западе, где нет людей, а только ветер, песок и камень... Ты добрая, заботишься о таких простолюдинах, как мы. Меня послал брат, которому во сне боги повелели сделать дар Верховной жрице Хатхор.

— Я могу тебе доверять? — молодой человек поднялся, подошел вплотную к гостю.

— Да, моя госпожа. Моя жизнь принадлежит тебе.

Ахет развязал один из своих поясов и бросил на пол рядом с мужчиной. Рядом свернулась кольцами кобра и, покачиваясь, раздула капюшон.

— Не бойся, возьми ее в руки, — улыбнулся Верховная жрица.

— Твоя сила от богов... — каменотес осторожно прикоснулся к шипящей твари, которая снова стала поясом.

— Повяжи его в знак верности мне, — тихо произнес Ахет.

Мужчина беспрекословно выполнил приказ. После этого ритуала жрец добавил:

— Жду тебя и твоего брата завтра утром.

— Моя госпожа, мы придем утром как паломники, просящие амулеты для дочерей и жен.

— Иди...

Жрец опустился в кресло, мысленно вознес молитву Анубису за столь своевременный дар.

— Хаэмхет, — обратился он к телохранителю. — Ты хочешь последовать со мной в мир мертвых, а потом вернуться снова к живым?

— Только позови, — с гордостью произнес тот. — Я отправлюсь с тобой даже в пасть Ам-Мут!

После вечерней молитвы Ахетмаатра собрал всех женщин и мужчин храма, открыто спросил:

— Кто пойдет со мной? Я хочу спрятаться в мире мертвых, чтобы в безопасности переждать гнев брата, а потом воскреснуть. Буду делать такое впервые, может не получиться, как хочу. Те, кто останутся, могут жить здесь или уйти домой.

Жрицы молчали, стража тоже обдумывала сказанное жрецом.

— Я с тобой, моя госпожа! — с улыбкой произнесла Мерисет. — Лучше смерть от тебя, чем от ножа нечестивого наемника.

— И я! Я тоже пойду! — уверенно говорили женщины.

— И мы с тобой! — поддержали трое стражей. — Тебе нужна охрана даже среди мертвых!

— Позволь нам проводить тебя до склепа, — отозвались остальные мужчины.

— Позволяю, — ответил Ахет.

Утром в храме появились братья-каменотесы. Ахет долго беседовал наедине с ними, щедро одарил золотыми украшениями, дал серебряных слитков на покупку деревянных гробов, ткани, ламп и масла к ним. Жрец понимал, что дело это небыстрое, и лучшим предлогом покинуть Уасет будут похороны погибших жриц.

Еще два месяца храмовая стража отражала нападение наемников Владыки Рамсеса. Женщины, которые не захотели присоединиться к путешествию Верховной жрицы, получали щедрые дары и незаметно уходили прочь. Оставшиеся мужчины также были вознаграждены за верность, но они собирались разойтись по домам после проводов беглецов до временного пристанища. В надежде на скорое возвращение жрец и личный телохранитель разделили оставшиеся сокровища храма на мелкие части и спрятали там, где никто, кроме них, не нашел бы. Братья-каменотесы также успели подготовить склеп к приходу Ахетмаатры и его свиты.

Бальзамировщики вернули в храм гробы с мумиями служительниц богини. Большой двор и сад наполнились голосами скорбящих женщин, причитающих согласно древним прощальным традициям. Ахет стоял на коленях и смотрел на прекрасные лица, вырезанные на крышках. Он винил себя в их гибели, что повелся на уговоры и остался в доме прекрасной Хатхор.

Настал день похорон. Жрицы надели лучшие платья и украшения под траурные одежды, парики накрыли грубой льняной тканью. Возглавляемые Верховной жрицей под надежной охраной «носильщиков» и в сопровождении каменотеса они двинулись за салазками с гробами и подношениями. Траурная процессия шла в Та сет нефер. Люди расступались перед ними, склонялись в прощальных поклонах. Все это время слухи о нападении на беззащитных женщин ходили по столице, пугая жрецов крупных храмов. К провожающим стали присоединяться горожане. Стражи хотели отогнать непрошенных спутников, но Ахет запретил, надеясь, что Владыка Рамсес побоится посылать убийц на такую большую толпу.

Под скорбный вой плакальщиц процессия дошла до кладбища, называемого Та сет нефер. Здесь Верховная жрица остановил горожан жестом и объявил, что дальше идут только живущие в храме Хатхор и носильщики. Ахет проводил взглядом уходящих людей. Салазки, запряженные быками, тронулись. Стражи приготовились защищать женщин от нападения наемников. В напряженной тишине скорбящие добрались до усыпальницы. Гробы разнесли по свободным комнаткам, расставили подношения, ритуальную утварь. Молодой человек прошел в ту часть усыпальницы, где покоились Верховные жрицы, в тусклом свете лампы нашел гроб Шепсит, преклонил колени, благоговейно коснулся пальцами изножья.

— Благослови на задуманное мной, — произнес он. — Да будет на полях Иару каждый твой день счастливым и беззаботным, стол всегда уставлен яствами, а в чаше всегда лучшее вино.

Затем заглянул к Тиа, сделал пару шагов внутрь, остановился, поднял руку со светильником.

— Подожди меня немного, — сказал он со слезами на глазах, — и мы будем вместе. До старости. До последнего вздоха.

Ближе подойти он не решился: одного взгляда на иероглифы, написанных кровью, хватило бы для потери сознания, а это не входило в планы жреца.

Беглецы покинули гробницу. Ахетмаатра продел через дверные скобы веревку, скрепил куском глины и поставил оттиск печатью Верховной жрицы. Каменотес повел их тайными тропами до своей усыпальницы. Темнело и холодало. Многослойная одежда, которая создавала жарким днем проблемы, сейчас согревала. Путники остановились на привал. Костер разжигать не стали, чтобы не привлекать внимание. Ахет выставил сменных часовых из стражей. Уставшие женщины прижались друг к другу, чтобы было теплее, и проспали до рассвета.

Только к следующему вечеру Ахет со свитой добрался до склепа. Его встречал второй каменотес с сыновьями. С первого взгляда понять, что в скале находится гробница, было невозможно, как и найти ее непосвященному. Жрец спустился по лестнице в шахту в четыре человеческих роста, прошел по коридорам до последнего зала, осмотрел гробы, запасы ткани, ламп и масла к ним, несколько ручных добывателей огня. Его все устроило, о чем сразу же сообщил каменотесу, последовавшему за ним. Мужчины помогли спуститься женщинам вниз. Ахетмаатра разорвал один из свертков льняного полотна на полосы, разложил их на каменном саркофаге, снял с пояса мешочек с палеткой и кувшинчиком с водой. Помолившись Анубису, он смочил черную краску кистью. Пока жрец смотрел на белые полосы, все остающиеся в склепе занимали места в гробах, каменотесы оборачивали тканью их тела от стоп до груди. Внезапно Ахет изменился в лице, схватил кисть и стал быстро писать на полосе заклинание. «Хаэмхет, тот, кто пошел за свои господином, приди в этот мир и исполни волю его. Смерть не есть умирание, а есть шаг к новой жизни.» появилось на куске полотна. Молодой человек облегченно вздохнул: теперь ему осталось лишь скопировать надпись еще двадцать девять раз, меняя имена.

Ахет поправлял парики на жрицах, накрывал их головы тканью, повязывал пояса. Он подошел к пустому гробу, провел ладонью по незанятому текстами месту и, озаренный мыслями, начертал крупными иероглифами молитву на свое воскрешение, обозначив себя как мужчину и переделав титул Верховной жрицы на Верховного жреца богини Хатхор. Удовлетворенно улыбнулся. Затем перенес надпись на саркофаг, где каменотесы быстро и грубо выдолбили ее.

— Вот и все, — обратился Ахет к тем, кто предпочел остаться среди живых, — помните о нас. Когда утихнет гнев моего брата, когда наступит мир в Баб-Илиме и его окрестностях, придите и разбудите нас. Первой прочитайте надпись на моем гробу, чтобы я проснулся раньше них. Только так и не иначе.

— Как прикажет наша госпожа! — почти хором ответили они. — Мы будем знать друг друга, чтобы вместе прийти сюда.

— Я надеюсь на вашу помощь.

Ахет повернулся лицом к своему саркофагу, воздел руки вверх в молитвенном прошении, громко произнес:

— Ваши тела — мое тело! Какой я — такие и вы! — и опустился на колени.

Поднявшись, он скинул сандалии, лег на крышку, обнял руками плечи. Двадцать шесть жриц и четверо стражей замерли в ожидании.

— Приступайте...

Каменотесы и охранники бережно завернули господина в пропитанные ароматными маслами полосы ткани, осторожно подняли и уложили в гроб, задвинули на место обе крышки. Одним глубоким последним вдохом Ахет поглотил жизни жриц и стражей в себя, запечатывая души внутри иссушенных тел. Его плоть также высохла. И тут произошло то, что молодой человек не планировал: его душа против воли покинула смертную оболочку и теперь стояла рядом с саркофагом.

В это мгновение пламя на светильниках съежилось до горошины, потом разгорелось снова. Мужчины огляделись по сторонам и вздрогнули: в гробах уже находились не живые люди, а мумии.

— Уходим, — произнес один из охранников. — Он смог сделать это.

— Воистину, его дар от богов! — воскликнули каменотесы.

Ахетмаатра, улыбаясь, смотрел на уходивших людей. У него получилось, хотя, такого действия с собой не ожидал. Зато теперь он все видел и слышал.

Крики из соседнего помещения прервали его радостные мысли. В зал вернулись храмовые стражи, отбиваясь кхопешами от воинов правителя. Незваные гости быстро обезоружили сопротивляющуюся охрану, поставили на колени. Вслед за воинами вошел и сам Владыка Рамсес.

— Вот же выродок! — недовольно воскликнул Господин обеих земель. — Лишил меня удовольствия любоваться его медленной смертью! А это что? — он подошел к гробам без крышек. — Взял свою свиту на поля Иару, как древние правители? Только хороша она для са-несу, а вот для несу… маловата! Связать всех живых и бросить в коридоре!

— Не смей! — закричал Ахет, только голоса никто не услышал. Он попытался остановить воинов, утаскивающих мужчин из зала, но их тела проскальзывали сквозь его пальцы. — Нет! Не трогайте их!

Ахетмаатра изо всех сил старался помешать исполнению приговора, но руки не могли вырвать у палачей каменный молот, которым калечили пленников, развязать веревки, стянувшие руки и ноги приговоренных к мучительной смерти от голода и жажды. Каменотесы вырвались, выбрались из усыпальницы и тотчас были пойманы бдительными воинами. Те бесцеремонно раздробили камнями им кости. Владыка Рамсес, не скрывая, наслаждался хотя бы такой местью младшему брату. Правитель покинул склеп, воины сбросили в шахту еле живых беглецов, заделали вход деревянным щитом, замазали известкой, засыпали песком. Ничто не напоминало о том, что в скале когда-то был вход в гробницу.

— Никто не ушел отсюда? — спросил правитель начальника над воинами.

— Никто, мой господин! — с поклоном ответил тот.

— Убейте всю родню строителей усыпальницы и всех, кто их знал. Сотрите память о них. Наконец-то я смог отомстить за Хасехемуи.

Владыка и воины ушли. Ахет остался наедине с теми, на кого он рассчитывал. Жрец впервые видел, как мужчины плачут от безысходности, как пытаются освободиться от прочных веревок, как теряют сознание от боли и жажды. Их предсмертные стоны разрывали тишину усыпальницы, но ни один не упрекнул Верховную жрицу в своей участи. Ахет пытался помочь им, докричаться до них, чтобы повторили за ним заклинание на крышке гроба, но никто не видел и не слышал душу их господина.

Глава 11. Избат-Харби. Цена его пути

Молодой человек еще долго вымаливал для погибших милость Великого Справедливого судьи и место в загробном мире. Получив добрый знак от покровителя, Ахетмаатра успокоился и покинул склеп. Он больше не мог смотреть на мертвые тела, начинающие высыхать и источающие жуткий запах смерти. Но его Ахет не чувствовал — не чувствовал ничего, что было присуще живому человеку.

Душа жреца сидела в одиночестве на насыпи, закрывающей вход. Воистину, это было пустынное и никому не известное место. Ночи сменяли дни. Шли недели, месяцы. Он устал ждать хоть кого-то сбившегося с пути, стал бродить по окрестностям. Прав был каменотес, когда пообещал, что беглецов здесь никто не найдет.

От безысходности Ахет начал разговаривать сам с собой на родном языке и аккади, коротал время за хождением между гор или спал в гробу рядом со своим телом. Так пролетали годы, десятилетия, века, которым он потерял счет. Во время редких прогулок молодой человек стал замечать, что пустынные лисы и мыши оборачиваются на его голос. Несколько раз появлялись пастухи в поисках овец и коз, разбойники. Жрец пробовал их звать. Получалось, но они принимали его голос за шуршание песка и свист ветра среди скал. Просить их о помощи Ахет не хотел: от безграмотных людей проку не было, да и язык у них был другой. Неподалеку за горой поселилось несколько семей. Деревушка разрасталась. Иногда египтянин вечерами бродил по ней, слушал непонятную речь, смотрел на приехавших издалека чужаков. У жреца они вызывали улыбку и неподдельный интерес.

И вот, прогуливаясь в сумерках среди глинобитных домиков, Ахет услышал родной язык: сильно исковерканный, с неверными ударениями и гласными. На нем говорил странный светлокожий парень с русыми волосами и голубыми глазами, заглядывал в толстую книжку, исписанную знакомыми символами. Не раздумывая, Ахетмаатра стал изучать незнакомца, насколько хорошо тот слышит и понимает его. Все складывалось на редкость удачно, словно чужак был послан в эту глушь самим Анубисом. Выбрав подходящий момент, когда избранный юноша оказался один далеко от селения, египтянин шепотом сбил его с пути и, воспользовавшись солнечным ударом, показал ему свою гробницу, путь к ней и порядок произнесения вслух заклинаний. Наживка сработала. Едва пришедший в себя парень опрометью бросился искать еще не открытую усыпальницу. Только воскрешение пошло не по плану. Глупый мальчишка, окрыленный находкой, перепутал увиденное в забытье: сначала пробудил ото сна не Ахетмаатру, а его свиту, озвучив тексты на поясах. Конечно же, телохранители заставили чужака прочитать надпись на крышке саркофага и оживить господина, но нарушение последовательности ритуала привело к тому, что Ахет не удержался и вытянул из спасителя жизнь за несколько вдохов, наполняясь силой и возвращая прежний облик. Мумии жриц и стражей стали «такими, как их господин». Теперь Ахетмаатра знал, что чужака зовут Санька, что он будущий неизвестно за чем копатель земли под названием «студент-археолог» со странными мечтами и фантазиями, что он видел Тиа, которая покоится уже не в гробнице Хатхор, а в здании, которое зовется «музеем».

— Что со мной будет? — из последних сил прошептал еле живой чужеземец.

— Ты хочешь исполнения своей мечты? Станешь экспонатом, будешь лежать в витрине рядом с моей сестрой, — ответил Ахетмаатра на новом для себя языке, не подозревая, что его слова окажутся пророческими.

Мумия спасителя заняла место в гробу из дерева асе. Жрец, прошептав очередное заклинание, ладонью стер надпись молитвы на воскрешение на обеих крышках, оставив лишь имя, титул и краткую биографию. Все равно друзья будут искать Саньку, пусть тогда и гробницу найдут, раз это их работа, в музей отвезут мумию. Такие мечты должны же, хоть изредка, но сбываться?

Возглавляемая Ахетмаатрой свита покинула усыпальницу. Жрец повел их новой дорогой до Уасета, которую разведал во время долгих прогулок по окрестностям. Он ни словом не обмолвился о прошедших веках, старался не показывать беспокойство о том, как примет их чужой мир. Странники обошли стороной Та сет нефер, сделав большой крюк, и рассчитывали следующим вечером выйти к окраине столицы, но вместо Уасета там оказалось большое селение. Все вокруг настолько изменилось, что Ахет не знал, куда идти. В сопровождении Хаэмхета он, пользуясь воспоминаниями Саньки и разговаривая на чужом языке, попытался обменять украшения на воду и еду. Лучше бы Ахетмаатра молчал. На него тут же взъелись местные жители, обвинили в разграблении могил, скрутили руки и потащили в неизвестном направлении. Если бы не телохранитель, то поход в селение мог закончиться плохо. Хаэмхет, размахивая кхопешем и крича на родном языке чудовищные ругательства, смог отбить своего господина у разъяренной толпы. Браслеты и ожерелья остались у местных. Жрец сожалел о потере и невыполненной миссии, но женщины утешили его, ведь каждая взяла с собой все, что было подарено Верховными жрицами за годы жизни в храме.

Ахетмаатра принял решение идти к служителям Амона-Ра и просить их покровительства. В его душе теплилась надежда, что культ такого могущественного бога процветает и в это непонятное время, хотя в видениях Саньки мелькали развалины какого-то святилища. Еще день пути на юг превратился в неделю. Завидев очередное поселение, они обходили его как можно дальше, чтобы не встречаться с жителями. Женщины устали, часто теряли сознание от жажды. Ахет сделал ночью вылазку в деревушку, наполнил в колодце ведро, отвязал его от шадуфа, когда вернулся еще раз — встретился с местными жителями, вооруженными палками и дубинками. Обратив их оружие в змей и воспользовавшись паникой, жрец снова наполнил ведро и убежал. Немного утолившие жажду, голодные, египтяне продолжили свой путь по западному берегу.

На горизонте возвышались величественные руины. Ахет сначала принял их за старое святилище на окраине Уасета, но, оказавшись у полуразрушенных стен и прочитав надписи, понял, что перед ним главный храм страны, куда он часто приходил с отцом и братьями по праздникам. От собственного бессилия жрец пал на колени, закрыл лицо руками и разрыдался. Мерисет попыталась утешить, но Ахет совсем потерял контроль над собой: уткнулся лбом в песок, дрожал, всхлипывал, причитал. К египтянам подошли люди, одетые так же, как и студент-археолог, о чем-то стали расспрашивать. Хаэмхет заставил господина успокоиться и подойти к чужакам. Из короткого разговора жрец с ужасом узнал, что прошло больше трех тысячелетий, что его мир давно стал безжизненными руинами, язык исчез, как и вера. А еще незнакомцы поинтересовались, не из клуба реконструкций эти «древние египтяне». Ахет кивнул, чтобы незваные гости отстали, проводил их взглядом, с грустью посмотрел на свиту: измученные, исхудавшие, в ветхой одежде. Небритые стражи пугали своим видом. Да и сам Ахет выглядел не лучше: волосы растрепаны, платье разодрано, щеки заросли темной густой бородой, светло-карие глаза казались еще больше на осунувшемся лице.

— Куда мы дальше? — спросил Хаэмхет.

Ахетмаатра опустился перед жрицами и телохранителями на колени, виновато склонил голову.

— Для нас это конец пути? — страж продолжил расспросы.

— Так не должно быть, — глухо ответил жрец. — Я не могу достойно позаботиться о вас. Простите за мою глупость и самоуверенность. Я не знаю, что делать.

— Вернемся и заберем Тиа из гробницы, — предложила Мерисет. — Ты приготовишь противоядие…

— Моей сестры в усыпальнице давно уже нет. Она далеко и там, что называют музеем. И можно ли ее теперь спасти? Как объяснить на чужом языке, какие травы и камни мне нужны? И у меня нет сил продолжать путь…

— Возьми мою жизнь, чтобы дойти до Тиа, — твердо сказал Хаэмхет. — Твоя дорога важнее моей. Я и так прожил намного дольше благодаря тебе. Даже если моя душа не увидит полей Иару, я ни о чем не жалею!

— И мою жизнь возьми. И мою тоже, — эхом повторили женщины.

— Я так не могу. Вы должны жить! Вы свободны в своем завтрашнем дне!

— Возьми наши жизни, наши силы и иди к своей цели, — Мерисет опустилась рядом с ним на колени, провела ладонями по мокрым от слез заросшим щекам. — Ты хотел нам долгой счастливой жизни. Не получилось, но на это воля богов.

— Я хочу провести ночь в молитве, а с рассветом скажу свое решение. Переночуем внутри храма.

Египтяне перелезли через стену в самом разрушенном месте, устроились на ночлег. Из-за колонн появились люди в одежде песочного цвета. Ахет преградил им путь.

— Уходите! — крикнул один из подошедших на английском. — Территория закрыта для посещения.

— Мы пришли в священное место вознести молитвы Амону-Ра, — жрец коряво ответил на том же языке.

Тот презрительно фыркнул:

— Разрешение есть?

— Мы не знали. Мы шли издалека. Разрешите нам остаться на эту ночь… Мы будем молиться, утром уйдем.

Мужчины о чем-то пошептались, затем один из них вынес вердикт:

— Пойте свои гимны, но… чтобы к открытию духа вашего здесь не было! И ни соринки на песке!

Ахет низко поклонился. Чужаки ушли. Египтяне улеглись под полуразрушенными сводами, а сам он, написав на песке имя божественного покровителя, пал ниц в долгой молитве о своем будущем.

Всю ночь молодой человек ждал подсказку от Анубиса, но ответа не было — лишь жестокая реальность. Ахетмаатра поднялся, сел на полуразрушенный камень. Лучи солнца скользили по колоннам вниз. Он подумал о побеге и тут же отогнал эту мысль прочь: одно дело бежать от судьбы раба во имя благосостояния отца, а другое — предавать тех, кто доверил свои жизни. Последнего он не мог допустить, в первую очередь, как Верховная жрица. К кому обратиться за помощью — тоже не знал. Безысходность все больше сжимала сердце. По щекам катились слезы.

Свита просыпалась. Обессиленные женщины с трудом открывали глаза. Хаэмхет, шатаясь, опустился на колени у ног теперь уже господина.

— Помнишь мою просьбу тогда ночью на рыночной площади, — тихо произнес он.

Жрец кивнул. После долгой паузы страж закончил фразу: — Исполни ее сейчас.

— Это жестоко. Я не могу, — ответил Ахет.

— Тогда так!

Хаэмхет выхватил из-за пояса нож, замахнулся, чтобы вонзить его в свое горло.

— Нет! — сын Владыки схватил телохранителя за руку. — Если так хочешь умереть, пусть это будет без крови, пусть тело никто не потревожит, ибо оно станет прахом и разлетится по ветру с песком. Ты точно желаешь этого?

— Да, повелитель моего дыхания!

Жрец обратился с мольбой к Анубису, принять душу верного слуги в загробном мире и провести его на плодородные поля для вечной жизни.

— Я услышал твою просьбу и позабочусь о них! Они выбрали свой путь, но боятся сказать тебе об этом, — прошептал бог на ухо молодому человеку. — Все, кто с тобой, будут ждать тебя и Тиа в лучшем мире.

— Позаботишься о каждом из них? — переспросил египтянин.

— Да.

— Благодарю тебя! — в груди Ахета защемило. Теперь он понял слова своего покровителя.

— Встань! И прости меня! — в последний раз Ахетмаатра взволнованно обратился к телохранителю, поднялся сам, обнял его. Глубокий вдох. Тело Хаэмхета мгновенно иссохло и рассыпалось прахом в объятиях Верховной жрицы. Его мечты, его прошлое захватили разум са-несу. Он не мог пошевелиться, насколько сильным было потрясение от увиденного в воспоминаниях преданного стража.

Жрец ждал, как поведут себя остальные.

— Кто хочет, может уйти, — снова обратился он к свите. — Вы сами хозяева своей судьбы.

— Мы здесь чужие, — ответила Мерисет, подошла к Ахету. — У нас нет той цели, тех желаний, что есть у тебя. И тебе нужны силы. Пусть наши жизни напитают тебя, как питает реку дождь в ее верховьях. Иди к своей мечте, к своей любви. Иди к сестре. За эти десять лет я полюбила тебя, как сына. Пусть моя любовь и моя жизнь придадут тебе сил.

Женщина обняла молодого человека, уткнулась лицом в его плечо. Ахет разрыдался. Непроизвольный глубокий вдох, и старшая жрица стала прахом, упавшим к его ногам и бережно унесенным ветром. Теперь и ее самые сокровенные мысли стали доступны молодому человеку.

— Как бы я хотел иметь такую мать, как Мерисет, — всхлипнул Ахетмаатра, вспоминая заботу о себе и сестре, и отчаянно воскликнул: — Хватит! Я не хочу вас убивать! Не могу больше!

— Тогда их всех убью я!

Один из стражей поднялся, вытащил из-за пояса кинжал из небесного металла — подарок своей госпожи, приставил лезвие к горлу девушки, сидевшей на песке.

— Если сделаешь это — им не видать вечной загробной жизни. Лучше я сам.

Ахет подошел к жрице, обнял и сделал еще один вдох. Из свиты их уже осталось двадцать семь. Молодой человек ходил от одной женщины к другой, утешал и обращал в прах. Последним стали мужчины и тот самый охранник.

— Мы будем ждать тебя, чтобы служить в вечной жизни. Только... — замялся страж. — Не торопись к нам. Исполни свою мечту и приходи… Приходи, когда лицо покроется глубокими морщинами, а волосы будут белее горных вершин далеко на севере. Помни, не для того мы пожертвовали собой, чтобы ты слишком рано предстал перед Осирисом.

— Благодарю тебя. Будь счастлив на полях Иару!

Тело последнего сопровождавшего Верховную жрицу обратилось в пыль. Ахет остался один. Он поднял одежду студента-археолога, разумно захваченную Хаэмхетом, осмотрел. Разодранную футболку отбросил, примерил брюки, которые оказались великоваты. Скинул с себя оставшиеся лохмотья, оторвал кусок ткани и повязал, как пояс. Ботинки тоже не подошли по размеру.

Так, босиком и с обнаженным торсом Ахет покинул разрушенный храм и направился в город, где в музее хранилась мумия любимой. Он предполагал, что окажется там через день-два, но к этому времени добрался пешком лишь до окраины того, что тысячи лет назад называли Уасетом — столицей великого государства и городом богов. Молодой человек не сразу понял, что заблудился и ходит по одним и тем же извилистым переулкам. Изрядно вымотавшись, он решился спросить дорогу. Мужчин он побаивался, поэтому обращался к женщинам с фразой «Музей. Мумии». Ему указывали на улицы, и всякий раз они приводили к зданию местного музея. В последний раз египтянин добавил слово «Каиро», на что получил непонимающий взгляд, смех и направление неизвестно куда. Следуя ему, Ахет вышел к уходящей в даль бесконечной черной трассе. Раскалившаяся от жары поверхность обжигала ступни, а палящее солнце — плечи и спину. Жрец устроился в тени пальм и просидел так до вечера. Дорога опустела: лишь изредка проносились мимо пугающе грохочущие машины. Он шел по обочине всю ночь и утро, пока жара не стала невыносимой.

Еще три заката и восхода. Силы Ахетмаатры таяли. Днем он почти не спал — мучило прошлое убитой им свиты: он сидел в тени, обхватив руками колени, оплакивал их и просил прощение. Пятым вечером прошел совсем немного, устало сел на краю, скрестив ноги, закрыл глаза.

— Эй, туристо! — молодой человек вздрогнул от сочного баса, раздавшегося рядом с его головой. — Пустыня гулять один смерть!

Жрец испуганно посмотрел на незнакомца, высунувшегося из окна того, что в Санькиных воспоминаниях называли автомобилем.

— Ты садиться, я подвозить! Шагать в Каиро?

Молодой человек кивнул, встал и, поборов страх, сел на заднее сидение. Разговорчивый водитель тщетно пытался поболтать с пассажиром, но тот молчал и смотрел на быстро мелькающий за окном однообразный пейзаж.

Прошло не очень много времени. Машина со скрипом остановилась.

— Просыпаться, туристо! — рассмеялся мужчина. — Я лево, гостиница. Ты ловить другая автомобиль прямо.

Ахетмаатра с недоумением посмотрел, не понимая, что тот хотел сказать. Тогда водитель применил язык жестов: ткнул себя в грудь, показал налево, потом указал на попутчика и махнул рукой прямо. Нехотя молодой человек покинул мягкое сиденье.

— Эй! — крикнул мужчина. — Я тебя везти — ты благодарить! — и открыл дверь.

Обернувшись, жрец наклонился, чтобы спросить, что от него хочет этот чужестранец.

— Денег ты не иметь! Я вижу… Тогда… Я немножко целовать тебя в шутку, как друга! Ты мне нравиться! — продолжил водитель, вылез из машины. Неожиданно он схватил Ахета за волосы на затылке и попытался коснуться губами щеки. Египтянин сделал глубокий вдох, щелкнул пальцами. Прах наглеца заскользил по загорелой коже к ногам молодого человека. Пользуясь новыми воспоминаниями, жрец открыл багажник, достал из дорожной сумки рубашку — накинул на плечи, примерил сандалии, вытащил из бардачка бумажник, запихал его в задний карман брюк. Несколько слов на родном языке, и машина заскрипела, обращаясь в красноватую пыль. Ахетмаатра обошел то, что осталось от автомобиля, и направился дальше по пустой дороге.

Серебристая луна с еще не округлившимся боком освещала черный асфальт и одиноко идущего по обочине человека. Он упрямо шагал на север, не обращая внимание на изредка проезжающие «безлошадные колесницы». Душу жреца переполняло отвращение от короткого общения с наглым незнакомцем, и теперь он молча боролся с накатившей злостью. Громкий визг тормозов за спиной заставил Ахета отскочить в сторону и повернуть голову: позади него остановился старенький грузовик. Из открытого окна высунулся молодой араб и громко крикнул:

— Доброго пути, странник! Садись, подвезу! Одному скучно, а дорога долгая!

Ахетмаатра отвернулся, пошел вперед — убивать еще кого-то ему больше не хотелось.

— Да садись уже! Не ломайся! — крикнул водитель и, догнав на грузовике путника, медленно поехал рядом. — Куда тебе надо? Или ты из тех, кто сбивает ноги в кровь ради похода по святым местам?

— Я не такой, — холодно ответил Ахет. — Я идти в Каиро.

— За месяц дойдешь! А я к вечеру буду там. Гнать не могу — груз хрупкий. Я ж не просто так хочу компанию — заснуть боюсь от такой черепашьей скорости.

Ахетмаатра остановился — машина тоже. Водитель радостно заулыбался.

— Хорошо... — произнес жрец, занимая свободное место в кабине.

Всю дорогу египтянин наблюдал за шофером, пару раз тормошил за плечо, когда тот закрывал глаза от усталости. Днем они встали на парковку у заправки, перекусили в дорожном кафе, немного вздремнули в грузовике. Араб с радостью поведал, что работает сверхурочно и собирает на достойное приданое для своей сестры. По их традиции большего позора для семьи нет, чем бедная невеста. Ахет улыбнулся, вздохнул. Многие обычаи не изменились за столько веков, хотя стали другими вера и язык. О себе египтянин рассказывать не стал: не настолько хорошо он говорил на родном языке араба, да и поведать ничего реального не мог, разве что он идет в Каир из Луксора к сестре, которая там живет.

Смеркалось. Ахетмаатра попросил водителя остановиться на окраине столицы недалеко от берега, достал бумажник и протянул стопку купюр.

— Это слишком много! — парень стал отказываться от вознаграждения.

— Купи свадебные украшения для сестры. Пусть она будет прекрасна! Бери! — ответил египтянин, положил деньги на сидение и покинул кабину грузовика.

— Благодарю!

Молодой араб завел машину и уехал. Ахет сотворил стрекоз из листьев тростника, попросил их найти тихое место на ночь. Юркие насекомые выбрали уединенный кусочек берега среди зарослей, проводили своего создателя. Египтянин устроился на песке и в ожидании утра погрузился в чужие воспоминания.

Глава 12. Каир. Жан-Поль Вернье

Ахетмаатра открыл глаза. Поежился. Из-за близости реки одежда стала влажной и теперь не согревала, а холодила тело. Он сел, обхватил руками колени, посмотрел на небо с тонкой золотистой полосой у горизонта и мерцающими звездами, обреченно вздохнул. Попытка вспомнить надпись на крышке закончилась провалом. Он не знал, что делать: добровольно уйти на поля Иару означало обесценить жертву трех десятков жизней преданных людей. Бесцельно жить дальше, влачить жалкое существование вдали от любимого мира ему тоже не хотелось. Или выкрасть сестру из музея и остаться с ней навсегда в какой-нибудь разоренной гробнице, как он хотел? Душевная боль становилась все сильнее, затуманивая рассудок: что ему предпринять? Как поступить правильно и достойно? Ахетмаатра понимал только одно: такую судьбу он сам себе уготовил глупостью, упертостью и мальчишеским бунтарством, а вина перед Тиа довершала и без того мрачную картину его бессмысленного будущего. Рука непроизвольно заскользила по талии в поисках заточенного Ока Ра, который молодой человек всегда носил на поясе, как украшение, по совету Хаэмхета и мог пустить в ход при самообороне. Но амулет из метеоритного железа, украшенный разноцветной стеклянной пастой, как и все украшения, сейчас лежал на «его мумии» в музее. От безысходности и отчаяния по щекам заскользили слезы, прячась в отросшей темной бороде, а он все продолжал смотреть на звезды в каком-то странном ожидании, что маленькие точки сложатся в несколько недостающих символов.

Измученный терзаниями, осторожный египтянин не обратил внимание на шуршание тростника и человека с фонариком в руках, появившегося из зарослей. Незваный гость испуганно вздрогнул, наткнувшись в безлюдном месте на сидевшего у кромки воды странного парня.

— Эй, привет, — поздоровался мужчина.

Ахет нехотя повернул голову в сторону голоса, через силу улыбнулся из вежливости, хотя ни слова не понял.

— Что-то случилось, да? — снова поинтересовался тот.

Ответа не последовало, только взгляд, в котором читалась невыносимая тоска.

— Я чем-то могу тебе помочь?

Снова тишина. Парень все так же пристально смотрел на потревожившего его покой.

— Жан-Поль Вернье. Фотограф. А тебя как зовут? Эй!

Египтянин опустил взгляд. Жан-Поль сел рядом, положил фонарь на песок, чтобы не ослеплять молчаливого собеседника.

— Я заблудился в этих папирусных джунглях, — мужчина попытался объяснить свое неожиданное появление. — Всю ночь тут брожу. Хотел на закате пирамиды сфотографировать с необычного ракурса. Дорогу не подскажешь? Я заплачу.

Не услышав ни слова в ответ, Вернье снял рюкзак, достал завернутые в пакет лепешки с фруктовой начинкой, жестами предложил одну «хозяину» песчаного пляжа.

— Хекену… — Ахетмаатра отрешенно поблагодарил на древнеегипетском, отломил кусочек.

— Коптик? Я слышал похожее, пока гулял по Каиру. Ты говоришь на нем? — поинтересовался фотограф.

— Оставь меня в покое, — грубо ответил жрец на родном языке, не желая продолжать общение. — Уходи…

— Подожди… — спохватился Жан-Поль. — Я с тобой тут на своем французском болтаю, а ты, может, и не знаешь его! Давай на английском попробуем. Ай эм Жан-Поль, тьюрист, фотографер.

— Туристо… Каиро… — молодой человек повторил слова мертвого итальянца, когда-то адресованные ему.

— Итальяно? — удивленно воскликнул француз. — Белиссимо! Рагаццо!

Сверкнув глазами, потерявший над собой контроль Ахетмаатра бросился на назойливого собеседника, повалил на песок и сделал короткий глубокий вдох. У мужчины легко закружилась голова.

— Оставь меня в покое, грязномыслящий! Убирайся! — прошипел египтянин уже на родном языке фотографа, превращая цепочку на его шее в тонкую змею.

— Как? Когда ты выучил?

Жан-Поль лежал, раскрыв рот от удивления и не замечая стягивающихся колец вокруг шеи. Внезапно француз забился в судорогах, стал хватать ртом воздух. Ахетмаатра отстранился, зло улыбнулся, и змея рассыпалась на золотые звенья.

— Фантастика… — прохрипел мужчина и, растирая рукой кожу, сел по-турецки. Его охватывал страх вперемешку с восхищением. — Настоящее чудо! Как ты это сделал?

— Будешь знать, что не нужно тебе, и язык твой выстелет ровную дорогу к гробнице твоей, — парень, не меняя тон, ответил цитатой из заученного в детстве поучения. — Кто не царь языку своему, да знает лишь с ячменное зерно.

— Мудро… Где таким вещам учат?

— Письмена не для красоты даны, а для ума, — вздохнул египтянин. — Но в этом мире красота так же превыше ума, как было и в моем.

Жан-Поль развернул фонарь и принялся разглядывать напавшего: молодой человек лет двадцати пяти или чуть старше, с красивым разрезом выразительных глаз, утонченными чертами лица, чувственными губами, не араб, а больше европеец, исхудавший, небритый, явно бездомный. В сердце Вернье тихо кольнуло: где-то на юге Франции жили уехавшие и забывшие про него дети — ровесники незнакомца. Теперь к страху и восхищению добавилась еще и жалость.

— Жан-Поль Вернье, фотограф, — мужчина представился еще раз, надеясь услышать, как зовут странного собеседника.

— Ахетмаат… — парень осекся, пристально посмотрел на француза. — Ахет, — и назвал упрощенный вариант имени, каким его с детства называла сестра. — Да, Ахет.

— Приятно познакомиться.

— Мне тоже, чужеземец.

— У тебя есть здесь семья или друзья?

Ахетмаатра насторожился:

— Зачем это?

— Хочу предложить работу, только в другой стране.

— Зачем в другой стране?

— Я там живу. Там лучше, чем здесь. Тебя только привести в человеческий вид…

— Не хочу… Уходи… — Ахет напрягся, наклонил голову, чтобы чужак не видел его лица, и, сдавшись без боя мимолетному, но всепоглощающему отчаянию, добавил: — Хотя… У тебя есть кинжал?

— Что-то похожее есть. И подарю, если скажешь, зачем он.

— Убить себя, — не скрывая намерений, сказал парень. — У меня ничего острого нет.

Жан-Поль вздохнул, достал из рюкзака походный нож, протянул египтянину. Тот прикоснулся лезвием к сонной артерии.

— Оно того стоит? — поинтересовался Вернье, вспоминая, как он в начале карьеры после череды неудач пытался наложить на себя руки.

— Да.

— Подождать можешь денек-другой?

— Зачем?

— Ты красивый. Хочу сделать несколько твоих фотографий на память при свете солнца. Я же фотограф. А потом можешь умирать сколько захочешь.

Ахет помолчал несколько минут, взвешивая все «за» и «против», кивнул в ответ: еще день жизни уже не сыграет для него никакой роли.

Вернье пригласил египтянина в гостиничный номер на окраине столицы, чтобы привести внезапную модель в привлекательный вид. Дорога заняла бы немного времени, но Жан-Поль постоянно останавливался, чтобы запечатлеть очередной красивый пейзаж. Египтянин молчал, наблюдал, как фотограф разговаривает сам с собой, хвалит и ругает себя за снимки, и изредка беззвучно усмехался над чудаковатым спутником-чужестранцем.

В гостинице француз попросил сменить номер с одноместного на двухместный. Дежурный администратор не сразу понял, что хочет турист, приведший с собой бездомного, но многократное объяснение Жан-Поля и несколько купюр бакшиша быстро прояснили ситуацию.

Портье помог перенести вещи в другой номер. Ахетмаатра с удивлением осматривал интерьер, вслух удивляясь, как на этом можно сидеть и спать.

— Есть хочешь? — поинтересовался фотограф, доставая из рюкзака оставшиеся лепешки и воду.

— Нет.

— Тогда купаться и спать!

Жан-Полю понадобилось достаточно времени и терпения, чтобы разъяснить гостю особенности использования современной сантехники. Парень достойно оценил комфорт, но самостоятельно пользоваться побоялся. Однако, и тут француз нашел нетривиальный выход, едва не закончившийся потерей сознания.

Утомившийся, но самостоятельно вымывшийся, Ахет крепко спал на своей кровати. Фотограф сидел за столом и пересматривал отснятый материал. День прошел не зря, и об этом говорили снимки необыкновенной красоты.

Жан-Поль перевел взгляд на гостя. В свете лампы и резких тенях в нем было что-то такое же загадочное, как и в пирамидах. Мужчина улыбнулся, вспомнив, как пришлось добровольно «напоить» своей жизнью египтянина, чтобы тот мог без страха принять ванну. Вернье облокотился на стол и задумался: с виду обычный парень, но обладает такой «колдовской» силой. Насколько он опасен? Что еще может? Дать ему возможность оборвать жизнь или протянуть руку помощи, попытаться вытянуть из эмоционального болота? Фотограф вздохнул. Второй вариант, сложный, трудоемкий, его устраивал, но последнее слово было за Ахетом, который сладко посапывал, обняв край толстого одеяла. Почти черные волосы, чистые, но все еще спутанные, разметались по подушке. Лицо было спокойным, на губах — легкая улыбка.

«Будь, что будет, а попробовать можно», — подумал мужчина, закрыл ноутбук и выключил настольную лампу.

Утром фотограф тихо собрался и ушел по близлежащим магазинам, попросив администратора присмотреть за гостем. Жан-Поль изрядно устал от объяснений продавцам, что ему нужно и как это должно выглядеть. Вернувшись почти к обеду, Вернье ожидал увидеть опустевший номер, но гость все еще спал. Даже призывы муэдзина на мечети в соседнем квартале не смогли разбудить его.

Мужчина положил на стул пакет с одеждой для фотосессии, распаковал на столе завтрак и лишь потом разбудил египтянина.

— Еда или внешний вид? Что выберешь первым?

Парень задумался. Второе казалось таким заманчивым, что притупляло голод. Наблюдая за таким замешательством, француз пододвинул стул и жестом пригласил новую фотомодель за стол.

— Я старался, — рассмеялся Жан-Поль, наблюдая за тем, как аристократично египтянин завтракал, на что получил в ответ скромную улыбку.

Сытый Ахет без сопротивления отдал себя на «приведение в сногсшибательный вид», как назвал это непонятное действо фотограф, хотя, по началу, испугался бритвенного станка и пены.

— Да, ладно… — подал пример Жан-Поль, избавляясь от суточной щетины своей бритвой. — Если боишься… Я могу помочь.

Египтянин кивнул.

Вернье с особой осторожностью удалил растительность на щеках и подбородке Ахета.

— Не больно, — подытожил тот, умываясь теплой водой. — Даже приятно и ароматно. Не то, что в мое время.

Потом, усадив гостя в комнате на стул, Жан-Поль стал расчесывать спутавшиеся пряди, ворча под нос. В близлежащих лавках он так и не нашел нормальных средств по уходу за волосами. Молодой человек покорно терпел, только иногда морщился от боли. Обещание попозировать он держал, как и полагалось царскому сыну. Только когда мужчина собрался нанести мусс для укладки на волосы, египтянин вскочил и прижался спиной к стене.

— Ты хочешь их сбрить? — испуганно произнес Ахет, приняв белую воздушную смесь за пену для бриться.

— Не сбрить, а уложить. Очень красиво. Только гудящего зверя не пугайся…

— Так каждый мужчина в твоем мире умеет? — удивился египтянин, наблюдая, как ловко фотограф орудует расческой и феном.

— Такое — удел женщин и стилистов. Меня Софи научила всяким косметическим премудростям. Столько раз выручало, когда выезжали на съемки в минимальном составе. А теперь чуточку лака, чтобы объема добавить. Сейчас посиди спокойно, приведу в красивый вид твое личико, переоденешься и поедем к пирамидам.

Ахет еле сдерживал себя, чтобы не смеяться и не дергаться от щекотки, когда пуховка касалась щек и носа, легко задевала губы. Закончив работу, Вернье отступил назад.

— Делисью! Шарман! — оценивающе воскликнул он. — Сам оденешься или помочь?

Даже светло-бронзовая кожа египтянина и тонкий слой косметики не скрыли его смущения.

— Сам справлюсь…

Жан-Поль вышел из номера под предлогом вызова такси. Постоял за дверью минут десять и тихо вошел. Ахет оделся: белая рубашка, голубые джинсы и кожаные мужские туфли оказались впору, но застегнуть пряжку ремня у древнего египтянина никак не получалось. И только француз открыл рот, чтобы предложить помощь, как неподатливая вещь ожила, став змеей, вцепилась в свой «хвост» и принялась заглатывать его. Еще мгновение, и ремень принял свой первоначальный вид.

Фотограф сделал шаг назад, скрипнул дверью, будто он только что вошел.

— Я готов, — произнес Ахетмаатра.

— Я тоже, — Вернье взял со стула объемный рюкзак.

Они шли по улице в сторону Гизы, маячившей на горизонте острыми верхушками пирамид. Фотограф иногда останавливался у кафе и закусочных, заглядывал внутрь и тут же выходил. Ахет не задавал лишних вопросов, только спокойно ждал. Забежав в очередную дверь, Жан-Поль выскочил, резко схватил парня за руку и затащил внутрь. Тот лишь пожал плечами на такие непонятные действия спутника.

— Отличное место, — произнес мужчина, выбирая столик. — По чашечке кофе, и в путь.

— Как скажешь…

Фотограф раскрыл меню, но его взгляд был направлен не на строки, а на молодого человека. Ахет оглядывался по сторонам, изучая интерьер в европейском стиле. Его внимание привлекла внутренняя перегородка с зеркалами от пола до потолка. Парень встал, сделал несколько шагов и с распахнутыми от удивления глазами застыл напротив своего отражения. Это он? Неужели так можно выглядеть после трех тысячелетий, проведенных в гробнице? Белая рубашка подчеркивала красивый оттенок кожи, обтягивающие брюки — стройность. Темные, почти черные, волосы ниспадали крупными спиралями по груди и спине до талии, глаза обрамляли длинные ресницы, лицо без бороды выглядело намного моложе, а слегка впалые щеки только добавляли шарма. К нему подошел Жан-Поль с подносом в руках.

— Кофе остывает, — тихо произнес мужчина. Он не собирался делать молодому человеку комплименты на словах — это право предоставлялось восторженным взглядам посетителей.

— Да, — опустив взгляд, тихо ответил Ахет, вернулся за столик и краем глаза продолжил любоваться своим внешним видом.

Вернье с нескрываемым удовольствием пил кофе, нахваливал баристу, потом вызвал такси. Водитель повез их в объезд, и озвученная им причина была в поломке одного из туристических автобусов на дороге к плато.

— Прогуляемся… — предложил Жан-Поль и, расплачиваясь с таксистом, начал эмоциональный спор об оплате.

— Зачем столько шума? Если нужны деньги?.. — возмущенный Ахет вытащил из кармана бумажник итальянца.

— Тут не цене дело, — отвлекся Вернье, — а в принципе. Арабы любят торговаться. Если заплатишь столько, сколько скажут, — ты их не уважаешь. В каждой стране свои тонкости, ими пренебрегать нельзя.

Египтянин в недоумении улыбнулся в ответ.

Долгая пешая прогулка на южную окраину плато, где не появлялись ни охрана, ни туристы, изрядно утомила фотографа. Он предпочел идти молча, чтобы новоиспеченная модель, обидевшись или утомившись, не сбежал, не оставив фотографий на память.

— Снимаем здесь, — произнес француз, скинул рюкзак. — Симпатичная стена у этой мастабы. Свет тоже хороший. Облачко набежало.

Ахет с интересом наблюдал, как разворачивается походный отражатель, как настраивается фотоаппарат.

— Ты знаешь, что здесь написано? — Вернье качнул головой в сторону стелы, торчавшей из песка в нескольких шагах. Надо же было занять чем-то молодого человека, пока идет рутинная часть работы.

Египтянин подошел поближе, пробежался взглядом по иероглифам.

— Усыпальница начальника строительных работ в этой местности по имени Са-Ранеф и его семьи. Это старый язык, я почти не знаю его. Символы одинаковые с моим, но читаются и понимаются иначе.

Слова Ахета подтвердили подозрения Вернье о том, что тот гораздо старше, чем кажется на первый взгляд. И эта цифра не годы и десятилетия, а тысячи лет. «Так можно и психом прослыть…» — подумал мужчина, открывая объектив, и по привычке крикнул: — Работаем!

Парень не понял, что от него хотят, поэтому фотографу пришлось перевести на понятный язык:

— Встань у этой стены. Правее. Вот так. Чуть развернись боком. Опора на ногу. Нет, перенеси вес на нее. Смотри, как надо! Руки в карманы. Пристальный взгляд на меня. Молодец! Медленный поворот тела. Смотришь только на меня! Еще! Улыбка! Скромная улыбка! Смущенная улыбка!

Фотомодель рассмеялся. Жан-Поль ловил его каждое изменение позы и выражения лица.

— Теперь сядь здесь. Представь, что ты фараон, а вокруг тебя красивые девушки из гарема, танцовщицы…

Ахет мгновенно стал мрачнее грозовой тучи, мышцы лица напряглись, словно его охватили одновременно злоба и отчаяние. Фотосессия внезапно закончилась из-за неосторожной фразы. Вернье тяжело вздохнул: работа по устному контракту выполнена — пора платить по счетам.

— Прости, если… — фотограф попытался извиниться, но египтянин отвернулся, пряча навернувшиеся на глаза слезы, сжал кулаки. — Ты свое обещание сдержал, теперь я сдержу свое.

Вернье убрал фототехнику и инвентарь в рюкзак, вынул из бокового кармана вещь, завернутую в черную ткань.

— Теперь это твое… — вздохнул француз.

Молодой человек развернул подарок: на бархате лежал небольшой кинжал со стальным лезвием и серебряной рукоятью, украшенной речным жемчугом.

— Он острый, — добавил мужчина. — А еще… — и достал сверток из второго отделения рюкзака. — Это погребальный саван. Вскрой гробницу и найди покой в ней. В загробный мир надо приходить во всей своей красе, — не выдержав, Жан-Поль сделал комплимент, стер со щеки заскользившую слезу. — Ты прекрасен, как никто другой… Давно я так не наслаждался своей работой!

Несколько тихих слов, и навесной замок грузным скорпионом плюхнулся на песок, но уползти далеко не смог, приняв первоначальную форму. Жан-Поль вошел первым с саваном под мышкой, освещая путь фонариком. Ахет выбрал небольшую комнату, где когда-то стояли вещи, принесенные в дар владельцу при погребении, и вынесенные древними грабителями.

— Расскажи о себе. Будет, что вспомнить, когда стану в очередной раз перелистывать альбом с твоими фотографиями.

Египтянин, отвернувшись, прижался к стене, сжал в ладони рукоять кинжала. Уйти из этого мира нужно быстро и достойно… Он не хотел, чтобы человек, сделавший для него столько хорошего, видел лицо, искаженное предсмертными муками. Он должен запомнить принца красивым, молодым…

— Мое настоящее имя — Ахетмаатра. Отцом был… Вы его называете Рамсесом Третьим. Знаю, не веришь. Я пришел, чтобы воскресить свою сестру. Она в музее, как и он, в городе. Только ее не смогу вернуть. Я не могу вспомнить заклинание на воскрешение, а крышки от гроба там нет. В другом, в Луксоре, тоже. Без сестры в моей жизни нет смысла. Конец моего пути… здесь, ибо я не достоин быть рядом с ней ни в мире живых, ни в мире мертвых.

Голос египтянина дрожал от напряжения. Лезвие прижалось к сонной артерии: осталось лишь сделать порез, взглянуть на окровавленный кинжал и потерять сознание… Навсегда.

— Нет в двух? Музеев тысячи! В одном Каире их больше дюжины! — воскликнул француз в последней попытке остановить отчаявшегося парня. — Нет в одном, найдется в другом. А еще запасники! Частные коллекции!..

Оружие со звоном ударилось об известняковый пол. Вернье подошел к египтянину, обнял его. Тот разрыдался, непроизвольно сделал глубокий вдох. Жан-Поль покачнулся, стал оседать, но был пойман и посажен у стены.

— Нет! Нет! Не бросай меня одного! Я буду искать в музеях дальше! — все эмоции Ахета, накопившиеся за последние дни, выплеснулись в истерику. Он забился в угол, рыдая и закрывая руками лицо. — Ты не знаешь, как мне страшно! Как одиноко!

— Знаю, — произнес фотограф, открывая глаза. — Не знал — не помогал бы. С тобой лишний раз не пообнимаешься, — из последних сил пошутил он, подтягивая к себе саван и кинжал. — Давай попробуем отыскать пропажу. Не получится — вернешься сюда. Пусть «сокровище» полежит тут, — он аккуратно сложил ткань, спрятал между слоями оружие, оставил сверток в углу напротив, завалил кусками известняка и штукатурки. Жан-Поль почувствовал себя самым счастливым человеком на свете: у парня, к которому он привязался меньше, чем за сутки, появились надежда и желание жить. — Пойдем отсюда.

Ахет поднялся, отряхнулся, еле держась на ногах от эмоционального срыва, покинул гробницу следом за фотографом. Перебирая многочисленными лапками по стальной решетке, замок-скорпион вернулся на место.

— Как ты пьешь «жизнь», и как близко я могу подходить к тебе? — поинтересовался француз, надевая рюкзак.

— Не знаю… Я так до конца и не освоил эту сторону дара. Если ты не побоишься, то можем высчитать в локтях и пальцах безопасную зону, — рассмеялся принц, вытирая платком мокрые щеки и следуя по засыпанным песком дорожкам вслед за Вернье к новой жизни.

Глава 13. Каир-Париж. Чужой новый мир

Ахет, уставший от первой в своей жизни фотосессии и пережитых эмоций, лежал на кровати в номере Жан-Поля, отрешенно смотрел в потолок. Впервые за многодневное странствие по новому миру в его душе воцарилось спокойствие. Слова Вернье вселили надежду. Жизнь снова обрела смысл и цель.

— А вот и я!

В дверях стоял фотограф, хитро улыбался и прятал левую руку за спиной.

— Я рад, что вы вернулись, — отозвался египтянин.

— Так, видел я змей, скорпионов тоже... А можешь сделать что-то нестрашное, например, из этого?

Жан-Поль восторженно показал пышный букет красных роз. Ахет смутился, потом рассмеялся, и вмиг алые лепестки обратились бабочками, шуршащими упругими крыльями и разлетающимися по комнате. От удивления фотограф выронил опустевшие стебли. Принц поднял руку. Насекомое село на его палец, переползло на рубашку и неспешно проследовало до плеча.

— Полетали и хватит...

Порхающие бабочки разом закружились в воздухе безжизненными лепестками, украшая красными пятнами рубашку и джинсы Ахетмаатры.

— Тысячу лет назад в Париже за такое сожгли бы на костре... И пять веков спустя — тоже.

— В мое время — заживо похоронили в гробу без амулетов и имени, если бы узнали сильные мира того. Например, брат или отец.

— Ты такой с рождения, или кто научил?

— Это дар бога Анубиса. Я не просил. Он предложил, я не отказался, тогда был ребенком. Меня никто нормально не учил, никто не объяснял, как управлять таким, поэтому, как есть, так и есть. Я не знаю, насколько велика моя сила. И, вообще, она мне не очень нравится, кроме бабочек, конечно.

— А можно нескромный вопрос? — француз, сев на свою кровать, решил побольше узнать о спасенном им парне. — Только не обижайся…

— Какой? — полюбопытствовал египтянин, переворачиваясь на живот и обнимая подушку. Он улыбался и, не отводя взгляда, смотрел на Жан-Поля.

— Скольких ты так убил? Вытянул жизнь? Я, правда, никому не скажу. Никогда.

— Хорошо, — лицо принца стало серьезным. — Тиа не в счет. Она спит. А так… — Ахет сделал паузу, приблизительно подсчитывая свои жертвы и переводя их национальности на понятный Жан-Полю язык. — Восемь ливийцев, десять финикийцев, дюжина нубийцев, женщина-убийца хеку-шасу — все наемники брата, даже грек был. Похотливый до мальчиков слабак... Такие омерзительные воспоминания после него были. Гадость!

— О, Боже, — невольно сорвалось с губ француза. Египтянин непонимающе посмотрел: то ли его удивило количество жертв, то ли откуда те приехали в Уасет.

— Они первыми хотели лишить меня жизни, — смущенно стал оправдываться сын Рамсеса. — Или я должен лежать на постели, как сейчас, ждать их и давать себя убивать так, как им хочется? Как поступил бы ты?

— Защищался.

— Я вот тоже, — вздохнул Ахет и с грустью добавил, еле сдерживая слезы: — Теперь добавь к их числу большую свиту, ушедшую в гробницу вместе со мной. Убил всех неделю назад. Я не мог накормить их, заботиться, как полагается главе храма и господину. От отчаяния предложил им оставить меня, свободно жить в этом мире. Они не захотели. Ни один. Жрицы и стражи «напоили» меня своими жизнями, чтобы я дошел до цели — до своей сестры. Напрасные смерти… Но их души ждут нас с Тиа в царстве мертвых, чтобы служить нам вечно. Анубис позаботился. А еще… разбудивший меня археолог… Но скоро воскрешу его. Нечего изображать в музее са-несу и Верховного жреца. Вдруг понравится? Последним был итальянец, подвезший до какой-то развилки дороги. Но я не виноват, что вытянул всю жизнь из него! Разом. Просто неконтролируемый вдох, глубокий, насколько возможно. Он сам полез ко мне в «щечку поцеловать». Извращенец! Не лучше того наемника-грека. Подобных им крокодилам заживо кидать надо! Все его похотливые мысли сейчас в моей голове. Такая мерзость!

Ахет растрепал волосы, словно стряхивал с них песок.

— То есть, ты не просто впитываешь жизнь из людей, ты еще поглощаешь их воспоминания?

— Да. И это самое противное, — сморщился принц. — К счастью, они забываются. Не очень быстро, как хотелось, но иначе с ума бы сошел.

— Ты и мои видел?

— Да. И я понял, почему ты позвал меня с собой, не бросил одного на берегу. Тоскуешь по детям?

В ответ Жана-Поль только вздохнул, потом встал, включил электрический чайник, достал из тумбочки чашки и совершенно невпопад спросил:

— Каркаде пьешь?

— Не знаю, что это, но не против попробовать...

— Ты сказал, что брат посылал наемников. Почему ты убивал их, а не натравил сразу на фараона ядовитых гадов?

— Я не настолько ничтожен, чтобы, как братья, подкидывать в комнату гадюк и аспидов, и не дурак, как Пентаур и его мать. Они устроили заговор, попытались отравить отца и как закончили свою жизнь? Обоих приговорили к смерти. Такой вариант — не мой. Стены храма защищали меня, одиночные нападения отбить легко, а на серьезные действия Рамсес не решился бы: уничтожение дома Хатхор всколыхнуло бы всю столицу, а делать врагом жречество и простолюдинов — очень глупо и рискованно. Так можно и трон вместе с жизнью потерять.

— Твой отец — Рамсес Третий? Брат — Рамсес Четвертый. Но почему ты жил в храме, а не во дворце? — продолжил расспрос Жан-Поль, разливая по чашкам цветочный чай и разламывая плитку шоколада.

— Сбежал из дома в пятнадцать. За сестрой. Отец сослал ее в храм, из которого обратно не возвращаются. А меня ждала участь мужа одной из чужеземных царских дочерей. Брак ради мира не лучше рабства. За мной уже шел караван, когда я попросил защиты у Шепсит. Кто знает, сколько бы прожил в Баб-Илиме и какой смертью умер? Я не подчинился, за что и расплатился забвением отца и смертельной ненавистью брата. Собственно, я должен поблагодарить последнего, что дожил до сегодняшнего дня.

— Подожди… — Жан-Поль растерялся, пытаясь разобраться в таком объеме информации. — Я запутался. У тебя ведь храм был мужским? Шепсит же мужское имя? Откуда у тебя отказалась свита из жриц?

— Храм Прекрасной Хатхор чисто женский, — щеки Ахета залил румянец. — И Шепсит — женщина. Мудрая женщина. Я прожил там десять лет и даже стал Верховной жрицей.

Вернье сглотнул, с недоумением посмотрел на парня, лежавшего на постели и смущенно уткнувшегося в подушку.

— Безумие… — прошептал мужчина, которому фантазия рисовала всякие аморальные действия, часто описываемые в исторических книгах про древний мир.

— Ты ошибаешься, — перебил его египтянин, вспоминая об итальянце, разгульной жизни того и понимая, о чем сейчас думает Жан-Поль. — Жрицы Хатхор, как женщины, неприкосновенны для мужчин. Я тоже давал обет чистоты тела.

— А как же Тиа?

— А разве любовь — это только физическое? Мальчишкой я хотел жениться на ней, но, переступив порог храма, уже не мог сделать этого. Но кто мешал мне хранить ей верность? Любить ее всем сердцем?

Жан-Поль вздохнул. Он не знал, что ответить: посочувствовать или похвалить. Ахет это понял, поднялся, сел за стол. Разговаривать о своем прошлом ему больше не хотелось. Вернье тоже предпочел оставить некоторые вопросы до следующего раза. Он и так услышал слишком много откровений.

Они пили цветочный чай и молчали. Фотограф мысленно бродил по Каиру и окрестностям, устраивал фотосессии своей модели, Ахет же изучал новые для него вкусы, отмечая, что называемое шоколадом достаточно вкусное лакомство.

Утром Вернье ушел очень рано, но без рюкзака, и вернулся лишь под вечер. Голодный Ахет ждал его все это время, сидя на подоконнике и рассматривая людей на улице. Он не притронулся ни к завтраку, ни к обеду, заказанными предусмотрительным французом в номер. Лишь под вечер Жанн-Поль переступил порог гостиничного номера.

— Прости, я ушел и не предупредил. Не думал, что бюрократические проволочки так задержат, — устало произнес Вернье, с грохотом бросил толстую папку на стол. — А почему ты не поел?

— Не хотел, — соврал Ахет, не желая выдавать своего волнения.

— Еще раз хочу спросить: ты согласен поехать со мной в Париж? Да: заполняем документы, — фотограф указал на папку. — Нет: выброшу все в мусорную корзину. Откажешься — я не обижусь.

— Да, — тихо ответил принц, смущенно улыбнулся. — Я решил еще тогда, на берегу.

— Прекрасно! Ужинаем и начинаем писать. Будет у меня незапланированный отпуск, пока все не оформим. И надо жилье подешевле подыскать… Гостиница — дорогое удовольствие, потому что бумажная волокита — процесс долгий.

Через час, освободив стол, Жан-Поль под диктовку Ахета стал заполнять бланки. Самыми сложными для заполнения оказались графы имени, места рождения и списка близких родственников.

— Почему нельзя написать Аахешерим Ахетмаатра, родился в столице Уасет на одиннадцатом году правления Владыки Рамсеса Усермаатра Мериамона, мать — Дагмаридад из Аарита, отец — Рамсес из Та-Кемет?..

— Тогда ты точно из страны не уедешь, — отшутился Вернье. — Тебя объявят национальным достоянием и никуда не выпустят, — и стал серьезным: — Лучше молчи про свою родословную. Ахет… Ну? Ахет…

— Шери́, — принц сократил свое настоящее имя на современный манер.

— Ахет Шери, родился где-то в пригороде Луксора, сирота, родню не знаешь. Возраст какой?

— Было двадцать пять, когда…

— Двадцать пять, так и запишу. Двадцатое июня. Подойдет?

— Да, — не задумываясь над точностью перевода дат, ответил принц.

— Пока делаем рабочую визу. Модельное агентство тебя берет. Договор почтой пришлют. Потом на гражданство подадим.

— Так просто?

— Не просто, поверь. Там, для гражданства, свои подводные камни, а здесь, визовые, — свои. Очень большие и острые. В Египте документооборот еще хуже, чем во Франции. Пара месяцев, много нервов и денег. Еще прививки сделать, медицинское освидетельствование. И это только ради законного длительного нахождения в другой стране. Понимаешь, чтобы начать нормальные поиски, тебе нужно сделать блестящую карьеру, стать желанным гостем везде. Тогда распахнутся двери не только музеев, но и домов частных коллекционеров. А там столько всего! Будешь меня слушать — многого добьешься! Готов сейчас потерпеть?

— Готов, — Ахетмаатра без возражений согласился с доводами француза, умудренного опытом, и торжественно добавил: — Ты лучше знаешь свой мир, я лишь следую за тобой.

Вернье каждое утро уходил и возвращался по вечер. Принц уже не беспокоился, но номер старался не покидать. Через неделю они перебрались на окраину Каира в частный дом, сняв одну комнату на двоих. «Дядя и племянник» — так они озвучили себя для хозяев. Ахет потихонечку обживался в современном городе, понемногу выходил на улицу, делал покупки в близлежащих лавочках. Несколько раз Жан-Поль брал молодого человека с собой в походы по инстанциям. В поликлинике французу пришлось еще раз пожертвовать глотком своей жизни, чтобы Шери без проблем обошел врачей. Зато потом древний египтянин фыркал и возмущался от бесцеремонного и унизительного по его меркам обращения со своим телом.

— Теперь ждем оформление самых важных документов и можем ехать, — с довольным видом произнес Вернье, покидая со своим протеже последний в их походе кабинет. — Еще легко отделались.

— Что будем делать в свободное время? - поинтересовался молодой человек, которому надоело сидеть дома в одиночестве или отбиваться от зевак на улице.

— Не скучать. А, точнее, пополнять твое портфолио. В нем всего несколько фотографий. Нужно намного больше. Тем более, что тут сплошная экзотика.

Поначалу они выбирались в близлежащие парки, где Ахет просто стоял на красивом фоне. Вечерами же шли разборы снимков, анализ удачных и неудачных поз, освещения, мимики. И чем больше Шери позировал, тем раскрепощенней становился перед объективом. Жан-Поль умело поднимал на поверхность все самое обольстительное, что было в молодом человеке.

Единственное, что вызывало недовольство египтянина — прихорашивание для фотосъемки. Гудящий, горячий воздуходув, баллончики, плюющиеся пеной и липким туманом, ужасные запахи, от которых чесался нос и першило в горле. Он, насупившись, молча сносил подобные «пытки». Но результат, как всегда, ошеломлял его, как и самого фотографа. Иногда Вернье давал волю фантазии и укладывал длинные волосы парня в женские прически прошлых веков, правда, после нескольких кадров распускал их под шумные протесты египтянина и угрозы укоротить ножом коричнево-черные локоны.

Как-то Жан-Полю приглянулся тканый льняной шарф, двухметровый, с полосатым узором. Уже дома фотограф обрисовал в красках, какой портрет хочет сделать. Ахет вздохнул, но сопротивляться не стал: творческому человеку, как Вернье, без реализации сумасбродных идей становилось плохо. Несколько дней фотограф готовил интерьер: устроил перестановку, повесил на стену взятый напрокат ковер. Купил для Шери расшитую длинную рубаху, всевозможные украшения на запястья и шею. Запретил фотомодели бриться.

Еще до рассвета Жан-Поль растолкал Ахета, заставил облачиться в неудобную одежду, долго приводил его лицо в нужный вид, обернул голову шарфом на манер тюрбана, оставив свисающие концы с бахромой. Зажег масляную лампу.

— А теперь представь, что ты влюбился и ждешь восхода, чтобы украдкой встретиться с возлюбленной. Томный взгляд, предвкушение...

Ахет вздохнул. Ему не нужно было представлять, он знал, как может тосковать сердце.

— Да... — шептал фотограф, любуясь вошедшим в образ египтянином и не забывая нажимать на кнопку фотоаппарата. — Ближе к лампе, вспоминаешь ее, улыбаешься... Смутись! Прикрой концом шарфа лицо! Покажи глаза! Взгляд!

В комнате становилось все светлее, солнечные лучи заскользили по стенам вниз.

— Больше радости! Еще немного, и встретишь ее. Ты счастлив… Ты волнуешься... Ты предвкушаешь! Ты мечтаешь! Задуй лампу! Все!..

Вернье без сил упал на свою кровать. Он тяжело дышал.

— Вы в порядке? — Ахет сел рядом. В его голосе звучало беспокойство.

— Знаешь, у меня такое впервые... Это можно сравнить с оргазмом или наркотическим кайфом. Но это невероятное удовольствие от работы. Такой эмоциональный всплеск... Эйфория! Сейчас отдышусь, и будем смотреть фотографии.

Вернье рассматривал снимки на экране ноутбука, восхищался, делал вслух небольшие замечания к будущей цветокоррекции.

— Если я так выйду на улицу? — поинтересовался принц, разглядывая отражение в зеркале при дневном свете.

— Не рискуй, — рассмеялся Жан-Поль, — если не хочешь к обеду жениться.

Шла четвертая неделя ожидания документов. Вернье понимал, что отпуск затянулся, увлеченность Ахетом, как фотомоделью, вызвала дополнительные траты, и свободных денег почти не осталось — только неприкосновенная сумма на два билета на самолет, такси и перекус перед вылетом. Фотограф перебросил снимки на запасную карту памяти, написал письмо и ушел на почту. Ахетмаатра предложил ему бумажник, но мужчина взял лишь наличные, а карты, визитки и само портмоне выбросил подальше от дома, предварительно стерев отпечатки.

— Я пойду работать, — уверенно сказал Шери, когда Жан-Поль отсчитывал мелочь на хлеб.

— Нет! — жестко отрезал фотограф. — Твоя работа — позировать мне! И больше никакой другой!

Ахет лишь вздохнул, но спорить не стал. Однако, тайком устроился рядом с домом на небольшую подработку к торговцу сувенирами. Пока Шери, не спеша, разбирал товар в подсобном помещении — все шло хорошо, но стоило арабу отойти по делам и ненадолго оставить магазинчик на нового работника, как у лавки появилась толпа европейских туристов. Немного позаимствовав воспоминаний и разговорных диалектов у иностранцев, египтянин не просто рассказывал об украшениях, но и на себе показывал, как правильно их носить. Похожим образом поступали в Уасете греческие торговцы, используя в качестве манекенов красивых рабов и рабынь. Оных у молодого человека не имелось, да и такое отношение к людям он не разделял. В результате две темпераментные шведки подрались из-за ожерелья усех с плеч Ахета, муж устроил жене сцену ревности, а гид — истерику, пытаясь урезонить своих подопечных. Перепугавшиеся этажом выше соседи вызвали полицию, и египтянина препроводили в участок за отсутствие документов. Жан-Поль был в таком бешенстве, что уплатил штраф лишь на следующий день, оставив виновника происшествия в воспитательных целях на ночь в камере.

— Я хотел, как лучше… — виновато произнес Шери, вернувшись домой под конвоем француза. — Нам нужно как-то жить, а я сижу без дела…

— Глупый, упрямый мальчишка! — рявкнул Вернье. — Денег на второй билет, благодаря тебе, уже нет! Автостопом до Франции? Пожалуйста! Только не нарвись на очередного итальянца-извращенца! — и ушел с фотоаппаратом гулять по окрестностям.

Следующие два дня фотограф в наказание не разговаривал со своим протеже, игнорировал мольбы о прощении. И лишь получив телеграмму из Парижа, он успокоился.

— Больше так не делай, — сухо произнес Жан-Поль. — Софи деньги прислала. Попросил ее продать твои снимки нескольким журналам. Трое отказались, а вот чудаки из «Путешествий по миру» взяли все и за приличные деньги. На твой билет хватит, и на питание останется.

Шери растеряно улыбнулся. Вернье взглянул на его заливающиеся румянцем щеки и гордо добавил:

— Теперь понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты тратил силы в пустую? Один твой снимок стоит полугодовой зарплаты местных трудяг. Советуйся со старшими, когда задумываешь очередную глупость.

Облегченно вздохнув, Ахет радостно кивнул и был готов заключить фотографа в свои объятия, но вовремя остановился. Любоваться трупом заботящегося о нем человека египтянину совсем не хотелось.

Через неделю Шери держал в руках новый загранпаспорт и рабочую визу. Он удивился таким странным документам, рассмеялся над своей «официальной» фотографией. Вернье предполагал сложности с перелетом, но такого не ожидал: для египтянина пришлось брать место в просторном бизнес-классе, а самому ютиться в битком набитом хвосте самолета. И, чтобы парень не запаниковал на высоте, мужчине снова пришлось пожертвовать «глотком» своей жизни.

Взлет. Посадка. Изволновавшийся за время перелета, Жан-Поль встречал принца у трапа самолета. Он знал: Шери будет выходить последним, чтобы держаться подальше от людей. И стоило тому появиться, как порыв ветра растрепал длинные волосы. Ахет попытался их собрать, на что Вернье махнул рукой, словно просил ничего не делать. В этот момент фотограф пожалел, что упаковал технику в чемодан, а не скинул на компаньона ручной кладью. И, пока Шери спускался по ступенькам, в голове фотографа вспыхивали самые сумасбродные идеи новых фотосессий, которые он откладывал на будущее.

Первую неделю Вернье решил не беспокоить Ахета съемками, а дать освоиться в городе: он устраивал экскурсии по старинным улочкам и паркам, предлагал заглянуть в кафе и магазины. Фотограф без умолку рассказывал о прошлом и настоящем Парижа самому благодарному слушателю. Однако, молодой человек замечал, что с каждым днем все меньше понимает Жан-Поля, забывая впитанные с его воспоминаниями чужой язык. К выходным египтянина охватила паника: в магазине он не смог ответить ни на один из вопросов фотографа, только скромно пожимал плечами. Сейчас из такой ситуации Ахет видел всего два выхода: постоянно отпивать чьей-то жизни или самому учить язык.

Первое принца не очень вдохновляло — хватило похождений и желаний убитого им итальянца, от которых до сих пор становилось противно при одном воспоминании. Когда-то почти таким же гулякой и развратником был и его отец, что делало подобные мысли просто невыносимыми. Фотограф, хоть и согласился добровольно делиться знаниями, долго не протянул бы. Чуть дольше вдох — еще один труп и нарушение клятвы, данной самому себе.

Второе привлекало намного больше: выученное им самим уже невозможно забыть. Он прекрасно помнил аккади, хотя, уже десятилетие не разговаривал на нем.

Утром в выходной день Ахет в сопровождении Жан-Поля наведался в один из крупнейших в столице книжных магазинов. Египтянин испуганно осматривался по сторонам, бродил среди лабиринтов стеллажей в поисках словарей и самоучителей.

— Вам чем-то помочь? — поинтересовался мужчина в униформе с бейджиком на пиджаке. Из его слов Ахет понял только «помочь».

— Си, — ответил он и по слогам произнес. — Дитьонарио антико эджтьяно инглезе о франчезе…

— Я вас понял, — улыбнулся продавец. — Следуйте за мной, — и сделал жест рукой в сторону полок с книгами.

Шери прошел к стеллажу с надписью «Историческая литература». Продавец снял несколько увесистых томов, протянул их покупателю:

— Гардинер. Самый полный словарь древнеегипетского. На английском и французском.

Ахет раскрыл первую книгу в середине, пробежал глазами по словам и иероглифам, перевернул лист. Он даже представить себе не мог, что кто-то способен так исковеркать его родной язык. Столько бессмысленных наборов символов, которые там назывались «словами» и «фразами», еще бессмысленнее был их перевод.

— Тутто куи? Ассиро? Аккадо? — поинтересовался молодой человек в надежде, что на втором, хорошо выученным им с детства языке, найдутся книги.

— Ассиро инглезе о франчезе?

— Си.

— Таких нет в наличии. Пардон муа.

Последнюю фразу Ахет слышал очень часто. Дословный ее перевод он не знал, но понимал, что так извиняются, когда не могут что-то сделать. Юноша кивнул, и, не показывая своего разочарования, отправился на поиски фотографа.

Второй вариант изучения языков отпал, оставался первый. Но кого выбрать на роль своего «учителя»? Ахет серьезно задумался. Выйти в темноте на улицу и остановить первого встречного? Что потом? Бросить ослабевшего человека на произвол судьбы в таком неспокойном городе? Нет, подобный вариант его не устраивал. Скатиться до уличного разбойника ради собственного успеха бывшему принцу не позволяло его благородное происхождение. Оставался только Жан-Поль…

Вернье накрыл ужин, разложил столовые приборы и заказ из ресторана. Этот вечер он решил посвятить рассказу о правилах этикета, которые должен знать любой уважающий себя француз. Жан-Поль искренне хотел видеть симпатичного египтянина на обложках журналов, постерах и в буклетах известных домов моды. А без изысканных манер, умения элегантно принимать пищу на ужинах и банкетах одной внешностью сложно привлечь внимание. Бум на невоспитанные смазливые мордашки уже прошел.

Шери удивленно смотрел на многочисленные вилочки и ложечки, стеклянные чашечки для жидкости.

— Начнем наш урок, — с довольным видом произнес француз, открывая крышки блюд. — Накладывай и ешь.

Модель непонимающе посмотрел на него.

— Все? Запас моих воспоминаний закончился?

Ответом была обезоруживающая улыбка Ахета и легкое движение плечами вверх. Жан-Поль вплотную приблизился к парню, склонился и тихо прошептал простую фразу на итальянском, который, как ни странно, египтянин до сих пор помнил:

— Анкора делла миа вита? — и добавил уже на французском: — Я не против дать тебе еще немного своей жизни.

— Но, — Ахетмаатра быстро поднялся, отступил назад. — Но!

— Я понимаю, гордость, но скоро ты кроме родного языка ни один не будешь знать. Тогда я куплю какой-нибудь словарь древнеегипетского и стану безбожно коверкать слова и фразы. Ты хочешь этого? Вуои?

— Но… — Ахет продолжал настаивать, совершенно не понимая того, что говорил Жан-Поль.

— Глупый мальчишка! — Вернье внезапно заключил египтянина в объятия, вынуждая сделать непроизвольный «глоток» своей жизни. Через мгновение сильный удар ладоней в грудь оттолкнул Жан-Поля на пару шагов. Француз оперся руками на спинку стула, покачал закружившейся головой, тяжело задышал.

— Жить надоело?! — вспылил Ахет уже на французском. — Еще раз так сделаешь — уйду! Вернусь в Каир и отыщу тот склеп!..

— Не смей! — из последних сил прохрипел фотограф.

— Найди мне учителя, — сменив тон, взмолился Шери, — пока я совсем не забыл язык того извращенца. Не хочу знать за счет жизни других. Я смог бы учиться сам, но нет грамотных книг ни на египетском, ни на аккади, чтобы переводить. Спрашивал в магазине.

— Поговорю с Софи. Надо вас познакомить. Поужинай без меня. Чего дорогим блюдам пропадать…

Жан-Поль, придерживаясь рукой за стену, прошел к себе в комнату, лег на постель и резко вздрогнул от мысли: если бы Ахет не оттолкнул — он был бы уже мертв. На такой тревожной ноте глаза Вернье закрылись, и мужчина погрузился в забытье. Ахет же с трудом заставил себя немного поесть, остальное убрал в холодильник. Он злился на собственную беспомощность, на чудовищный дар, который сейчас доставлял столько проблем. Египтянин просидел за столом достаточно долго, размышляя над человеческой самоуверенностью, потом взглянул на часы, показывавшие почти полночь. «Пора и мне спать. Завтра может быть тяжелый день», — подумал он и покинул кухню.

Глава 14. Париж. Фонтан, бабочка и Лувр

Ахет проснулся от тихих шагов за дверью. «У Жан-Поля гости? Так рано?» — подумал он, взглянул на электронные часы, где светящиеся линии показывали пять утра. Египтянин встал, закутался в халат, вышел из комнаты. В гостиной в компании Вернье сидела симпатичная девушка, внимательно слушала говорящего шепотом фотографа.

— А вот и молодой человек, о котором я тебе рассказывал, — француз обратил внимание на Шери и тут же поспешил представить гостью. — Ахет, это Софи — стилист, визажист, костюмер. В общем, мастер на все руки.

Египтянин сделал пару шагов вперед, смущенно улыбнулся.

— Мы будем сегодня снимать? — предположил он.

— Не вижу трудностей. Погода отличная, место тоже. Надо пользоваться моментом.

Жан-Поль прищурился, но от египтянина не ускользнул этот хитрый, одержимый идеями взгляд, который он видел во время каирских фотосессий.

— Душ, легкий завтрак и за работу! — скомандовал Вернье, поднимаясь с дивана.

Ахет совершал утренние процедуры, фотограф готовил съемочное оборудование, Софи же суетилась на кухне. Лишь, когда все собрались за столом, Жан-Поль озвучил планы:

— Есть один красивый фонтан. Недалеко. Утром хороший свет. Сейчас тепло, солнечно. Я хочу там снимать.

— Моя задача? — поинтересовалась девушка. — Как всегда?

— Да. Что-нибудь дерзкое, соблазнительное и не боящееся дождя.

Софи удивленно посмотрела на мужчину, который прищурил глаз.

— Как пожелаете, месье Вернье. Какая одежда?

— Джинсы, рубашка. Тонкая белая рубашка.

Ахет вздохнул, привлекая внимание к себе. Но, видимо, его мнение не очень интересовало остальных. После завтрака француженка вытряхнула на кровать весь гардероб Шери, подобрала нужные вещи, ловко отгладила и после этого взялась за египтянина.

Тихо напевая модную песенку, Софи занималась преображением молодого человека.

— Будет больно или неприятно — говорите.

— Хорошо. Но я потерплю.

— Терпеть не надо. Не тот случай, — серьезно сказала девушка, включая фен.

Еще четверть часа она завивала и укладывала волосы Ахета, потом наносила косметику на лицо: придала выразительности глазам, добавила коже матовости.

— На сегодня сойдет, но контур бровей я бы подправила. Немного.

— Почему не сейчас? — поинтересовался Шери, любуясь своим отражением в настенном зеркале.

— Жан-Поль на улице вряд ли будет делать портрет крупным планом, несколько волосков не сыграют роли. Если я приведу сейчас в порядок ваши брови, то будут красные пятна. Это делают, когда нет съемок. Запомните.

— Я понял, — египтянин встал. — Можно я оденусь? Сам.

— Конечно… — Софи вытащила из сумки заколку-краб, ловко собрала волосы Ахета, закрепила их на затылке. — Так будет удобней, — и вышла из комнаты.

Египтянин взглянул на вещи: из всей одежды, купленной Жан-Полем, он ненавидел лишь эти темно-голубые обтягивающие брюки. И дело было не в ткани или фасоне, а в цвете, который был так схож с цветом царского головного убора его отца и брата. Презрительно фыркнув, Ахет стал переодеваться. Потом вынул из шкатулки простенькие кожаные браслеты с металлическими бусинами, застегнул на шее серебряную цепочку. Посмотрел в зеркало и пожалел, что все украшения Верховной жрицы надел на музейного дублера. Но, что сделано — то сделано. Еще раз взглянув на свое отражение, Шери вышел из комнаты.

— Неплохо-неплохо, — пробубнил Вернье под нос, оценивая вид фотомодели после того, как Софи сняла заколку с волос Ахета и распустила их по плечам. — Выходим через пять минут.

Визажист быстро собрала косметичку, Жан-Поль повесил на плечо сумку с оборудованием, проверил карманы. Египтянин с любопытством наблюдал за ними, такими не в меру суетящимися по его мировоззрению.

Вернье широким шагом шел известной только ему дорогой к месту съемок. За ним еле поспевали еще двое. «Какая разница, когда делать фотографии? Час больше, час меньше ни на что не влияют… К чему такая спешка?» — подумал Ахет, но не решился озвучить мысли.

Через пару домов в центре небольшого сквера красовался фонтан. Жан-Поль посмотрел на небо, обошел по кругу невысокий бортик, коснулся пальцами воды, загадочно улыбнулся и скомандовал:

— Ахет! Становишься здесь! Софи! Приведи его в порядок!

Визажист пробежалась пуховкой по лицу египтянина, поправила локоны. Вернье развернул походный светоотражатель, закрепил на фотокамере вспышку.

— Готовы? — поинтересовался фотограф, занимая позицию.

— Конечно, месье Вернье, — ответила Софи, легко подтолкнула модель к указанной точке, потом взяла отражатель и направила свет на парня.

Шери встал, чуть выставив вперед левую ногу, гордо поднял голову, улыбнулся. Он хотел походить на французских аристократов, чьи снимки видел на ноутбуке Жан-Поля.

— Статуй ты египетский, — тихо выругался Вернье и громко добавил: — Жизни! Больше жизни!

Фотомодель растерялся. Как дать «больше жизни» он не понимал. Софи что-то пыталась ему сказать мимикой, наклонами головы и пожиманием плеч, но Ахет продолжал неподвижно стоять и смотреть прямо в объектив.

— Залезай на бортик фонтана, прогуляйся по нему. Только изредка на меня поглядывай, — фотограф дал новую установку.

Шери беспрекословно повиновался: залез на гранитный борт, под щелчки затвора он медленно переставлял ноги, иногда поворачивал голову и смотрел прямо в объектив. Фотосессия привлекла первых зрителей — людей, идущих на работу и невольно задерживающихся у фонтана.

— Свет… Свет… Свет… — как завороженный бормотал Жан-Поль. — Свет уходит. А мы ничего нормального не сняли, — и внезапно воскликнул, озаренный новой идеей, — Софи, брось светоотражатель и возьми камеру.

Помощница взяла из его рук фотоаппарат. Вернье подошел к Ахету, тихо сказал:

— Мне нужны яркие, неординарные снимки. Прости за мою шалость.

Шери хотел спросить, что такое эта «шалость», но в ту же секунду фотограф толкнул его в грудь. Потеряв равновесие, египтянин упал в воду. Софи отвернулась, закрыла рот ладонью, чтобы модель не заметил ее смеха.

Ахет сидел в прохладной воде. Внутри закипала злость: так его еще никто не унижал. Жан-Поль, не скрывая довольной улыбки, продолжил фотосъемку. Шери снял ботинок, швырнул его в Вернье. Тот ловко увернулся, громко рассмеялся.

— Ну же, вставай! — попросил Жан-Поль. Ахет нахмурился, недовольно покачал головой в знак протеста.

— Пора бы усмирить свое благородное упрямство, — рядом с ухом египтянина зашелестел тихий голос. Шери вздрогнул, услышав родной язык.

— Мой господин, Владыка Анубис, — прошептал Ахетмаатра, склонил голову, пряча заалевшие щеки за мокрыми прядями.

— Тебе понравилось жить в нищете на берегу реки или ты хочешь вернуть былую славу и величие? — бог продолжил разговор. — Сбрось груз прошлого! Дай свободу тому шаловливому мальчишке, которого загнали внутрь тебя твои отец и брат.

— Как?

— Какой ты несносный! Повторяй!

Анубис появился за спиной Вернье в сидячем положении. Бог медленно стал подниматься, провел рукой по волосам, тряхнул ими, пристально посмотрел, обольстительно оскалился и растворился в солнечных лучах. Ахет почувствовал, как поднимается настроение, как появляется чуждое ему желание поставить весь мир на колени перед собой. Шери снял второй ботинок и швырнул его снова в Жан-Поля. Тот опять со смехом увернулся. Ударив ладонью по воде, египтянин стал медленно подниматься. Выпрямился. Резко мотнул головой, окружая себя ореолом капель, летящих с волос. Пальцами зачесал назад мокрые пряди. Медленно расстегнул прилипшую к телу рубашку, элегантно стянул ее вниз, повязал на пояс. Каждое движение модели было неспешным, пронизанным дерзостью и обольщением. Вернье, не обращая внимания на собирающуюся позади него толпу, непрерывно жал на кнопку фотоаппарата. Ахет подарил объективу пристальный, но уже томный, взгляд, запрыгнул на бортик. Он ступал босыми ногами по прохладному граниту, подставлял солнечным лучам мокрый торс, по которому с волос скользили капли воды. Модель резко развернулся к объективу, раскинул руки в стороны, откинул назад голову. В ту же секунду в небо взметнулись спокойно текшие по вазону струи. Внезапный дождь хлынул на всех стоявших рядом с фонтаном. Софи накрыла светоотражателем, словно зонтом, фотографа, который запечатлевал каждое движение Шери. Ахет буквально купался в брызгах, образовавших вокруг него радужный ореол, улыбался вымокшим до нитки зрителям. «Дождь» стих. Египтянин вытянул руку вперед, и на пальцы села появившаяся неизвестно откуда большая синяя бабочка. Она засеменила лапками по покрытой каплями загорелой коже вверх, перебралась на волосы и устроилась на виске подобно дикому цветку, воткнутому в прическу. Шери смотрел на Жан-Поля и таинственно улыбался. Попозировав с бабочкой еще несколько минут, Ахет прогнал назойливое насекомое красивым движением руки, спрыгнул с бортика и, подняв ботинки, направился по дороге через сквер к дому.

— Что это сейчас было? — удивленно спросила Софи у Жан-Поля и опустила светоотражатель.

— Это был триумф, — восторженно произнес Вернье. — Его будущий триумф.

Девушка пожала плечами, ведь считала таких творческих людей, как Жан-Поль, не от мира сего. «Триумф триумфом, — подумала Софи, — но у этого парня точно тараканы в голове вместо здравого смысла». Она помогла упаковать оборудование и последовала вместе с фотографом вслед за Шери, уже исчезнувшим за поворотом.

Ахет терпеливо ждал хозяина квартиры у закрытой двери, переминаясь с ноги на ногу. Ботинки он, по-прежнему, держал в руках. В таком виде и застал его фотограф.

— С тобой не соскучишься, — по-отечески сказал Вернье парню, повернул ключ в замке. — Не сердись на меня. Иди в душ, пока Софи будет готовить чай.

— Я не сержусь, — смутился Ахет. Молодому человеку было непривычно, что у него просили прощение.

Пока Шери снова занимал ванную, а визажист второй раз за утро бесцеремонно хозяйничала на кухне, Жан-Поль устроился в рабочем кабинете, делившем местоположение со столовой, открыл ноутбук и стал просматривать фотографии.

— О, да!.. — шептал он, увеличивая и разглядывая снимки. — Брызги! Красиво! Хочу море, скалы, волны!.. На разворот или календарь. Будет красиво: рукописное витиеватое «Ахет Шери» и строгая антиква «2003».

— Вы серьезно хотите вывести его в «свет»? — поинтересовалась подошедшая с подносом Софи, поставила чашку с чаем и тарелку с горячими бутербродами на стол. — Он слишком неопытен и своенравен.

— Попытка — не пытка. Мне терять нечего, — Жан-Поль пролистнул еще несколько снимков. — Ему, как я понял, тоже. И мне его своенравность нравится. Если направить ее в нужное русло — будет что-то свежее и нетривиальное.

— Возможно, вы правы, месье Вернье.

— Позови его на прогулку. По Лувру, например. Я хочу поработать в тишине. И подольше не возвращайтесь.

— Перекусим и пойдем.

Софи улыбнулась, прищурила глаз. Жан-Поль взял ее за руку и нежно прикоснулся губами к тонким пальцам.

После второго завтрака девушка пригласила египтянина в крупнейший музей Парижа. Тот отказался. Без объяснений. Тогда Вернье напомнил, что в Лувре есть много залов с артефактами из Древнего Египта. Шери расцвел, понимая намек фотографа. И снова у парня возникла проблема с одеждой: он никак не мог выбрать между тонкой черной водолазкой и белым поло.

— В чем обычно ходят в музеи? — со смущением спросил Ахет у девушки.

— Однозначно, не в шортах и не в пижаме, — пошутила Софи, но потом решила, что тот не поймет ее шутку, и серьезно добавила: — Надень черные классические брюки и любимую светлую рубашку. Думаю, такая в твоем гардеробе уже есть.

Шери кивнул и скрылся за дверью своей комнаты.

Через час Ахет составлял компанию Софи, которая шла к автобусной остановке. Молодой человек с любопытством разглядывал новое для него средство передвижения по городу. До этого Жан-Поль пользовался услугами такси, чтобы сразу не напугать всеми «чудесами современного мира» своего протеже.

— Вы когда-нибудь были в музее? — полюбопытствовала визажист, заметив восторг Ахета от поездки.

— Да. В каирском, — не задумываясь, ответил Шери.

— И все?

— Да. Париж — мой второй город с музеями.

Софи мило улыбнулась в ответ. Ахет казался ей странным, даже немного диковатым. Да, он египтянин из Каира, как сказал Жан-Поль, но быть настолько дремучим в некоторых вопросах — значит, вырасти в глухой деревне, где о цивилизации знают лишь понаслышке. «И где тебя откопал Жан-Поль?» — подумала девушка, взяла молодого человека за руку, чтобы тот не потерялся среди людей, направляющихся ко входу в Лувр. Он попытался освободиться, но Софи лишь сильнее сжала пальцы.

В первом зале она шепотом озвучила правила поведения и только потом дала египтянину свободу.

— Мне рассказывать о том, что нарисовано на картинах? — спросила у Ахета визажист.

— Если можно… А что такое «картины»?

— Это что-то нарисованное красками на ткани.

— Я думал, что красками пишут на листах или рисуют на стенах.

Софи снова пожала плечами и начала скромную экскурсию. Она просто читала название полотна и, если не знала деталей, ограничивалась комментарием, что это из греческих мифов или портрет известного человека. Библейские сюжеты девушка раскрывала подробнее. Ахет, не перебивая, слушал ее рассказы. Он молча вглядывался в лица людей, рассматривал искусно выписанные кружева и складки на одежде. Египтянин по достоинству оценил фруктовые натюрморты, но каждый раз морщился от вида убитых птиц и зверей или отворачивался, если художник изобразил внутренности или кровь.

— Вы вегетарианец? — из любопытства спросила Софи, когда Ахет, сморщившись, отвернулся от стены с полотнами Снейдерса.

— Нет. Просто не могу смотреть на такое. Лучше люди или природа. И я устал от однообразия картин и статуй.

— А Античность вам нравится?

— Я еще не видел ее, поэтому не знаю.

Визажист снова схватила Ахета за руку и повела короткими путями к залам Древнего мира.

— Вот здесь и есть Античность. Древняя Греция. Статуи богов и богинь, героев мифов, великих людей.

Шери не без удивления любовался стройными, атлетически сложенными мраморными телами, остановился у статуи женщины и тихо, для себя, произнес вслух:

— Знакомая одежда. И поцелуи у них странные… И к своим рабам они жестоки.

— Что? — не поняв подопечного, переспросила Софи.

— Вспомнил, что знал об Античности. Мне она не нравится.

— Значит, Рим тоже не понравится, — расстроилась девушка. — А Древний Египет?

Ахет вздрогнул, услышав современное название своей родины.

— Здесь, правда, есть египетские залы? Проводите меня туда, — в нетерпении попросил он.

— Хорошо.

Софи провела его через оставшиеся помещения с греческими и римскими артефактами, хотя, можно было пройти намного быстрее по коридору. Она не понимала, как можно не любить идеальную древнегреческую красоту и не восхищаться римским портретным реализмом.

— Вот мы и пришли. Вот это статуя…

— Тс-с-с… — он легко коснулся пальцем ее губ. — Здесь я все знаю. Не нужно лишних слов.

Шери неспешно шел вдоль витрин. Предметы культа, украшения и домашняя утварь потеряли былую роскошь: краски выцвели, отполированная поверхность потрескалась… Даже усилия реставраторов были тщетными. Миновав помещения с горшками, вазочками, ларцами, амулетами и статуями, Ахет добрался до зала, символизирующего Дуат — царство мертвых. Его сердце учащенно забилось, когда он увидел в стеклянных шкафах вертикально стоящие антропоморфные гробы. Египтянин всматривался в каждое лицо с застывшей улыбкой, шепотом читал имена и должности. Но, увы, искомой крышки с белой полосой от скрещенных рук до стоп среди экспонатов не оказалось.

— И здесь нет, — разочарованно прошептал Шери, тяжело вздохнул.

— Чего нет?

— Одной ценной для меня вещи, — ответил молодой человек и продолжил свой путь к витринам с мумиями.

Он с почтением смотрел на почивших соплеменников и вдруг остановился. Сердце учащенно забилось. Воспоминания нахлынули с такой силой, что Ахет невольно оперся на столбик ограничителя.

— Что с вами? — испугалась Софи. — Врача?

— Все хорошо, — египтянин перевел дух. — Не ожидал увидеть здесь его.

— Кого?

Не получив быстрого ответа, визажист перевела взгляд на бирку.

— Фараон Рамсес Четвертый, Девятнадцатая династия, — прочитала она вслух и, по привычке, спросила: — Вы его знаете?

— Да, очень хорошо.

Немного помолчав, Ахет произнес на родном языке, обращаясь к брату:

— Ты так хотел моей смерти, что обагрил свои руки невинной кровью. Ты успокоился. Ты мертв. Я же до сих пор жив. Я прощаю тебя за мое одиночество, за мои страдания, ибо твое одиночество и унижение в этом прозрачном ящике выше моего.

— Какой необычный язык? Ваш родной? — Софи стала засыпать расспросами. — Что вы ему сказали?

— Поблагодарил за свою жизнь.

Девушка в который раз за день удивленно пожала плечами. Она уже не понимала логики в действиях любимца Жан-Поля.

— Вернемся домой? — предложил Ахет. — Я слишком устал от прогулки по музею и хочу есть.

— Хорошо? Как насчет кафе? — Софи помнила о просьбе Вернье не тревожить того как можно дольше. — Тут минут пятнадцать ходьбы.

Ахет нехотя согласился. Всю дорогу он, погруженный в раздумья, молчал. У бистро под тентом Софи присела около столика, Ахет занял свободное место напротив.

— Что будете заказывать? — девушка протянула меню молодому человеку.

— Не знаю… Я еще не освоился. Но лучше то, что можно есть без вилки.

Софи таинственно улыбнулась, жестом подозвала гарсона, что-то шепнула ему. Тот кивнул, быстро ушел и вернулся с подносом минут через десять. Все это время Ахет рассматривал дома напротив и только когда на столе стояли чашечки с кофе и тарелка с многослойными сэндвичами, египтянин обратился к девушке с просьбой:

— Софи, пожалуйста, найдите мне хорошего учителя французского. Жан-Поль, наверное, уже забыл мою просьбу.

— Вы же неплохо говорите на нем. Для иностранца.

— Я его… — Ахет хотел сказать «не знаю», но осекся. Ему не хотелось выдавать свое происхождение, ибо тогда пришлось слишком многое объяснять. Вернье был в курсе, и достаточно. Поэтому после паузы добавил: — Знать лучше, чем знаю сейчас.

Она премило улыбнулась, потом задумалась над просьбой.

— Я поищу. А потом загляну к вам домой, сообщу результат. Откуда вы так неплохо говорите на французском?

Ахет решил, что если придумывать себе легенду, то правдоподобную, не вызывающую подозрений.

— Недалеко от моего дома жила французская семья. Они открыли школу для желающих. Я ходил. Было интересно.

— А ваш родной?

— Какой-то диалект. Не знаю, как называется, — он стал уходить от ответа.

— Ваши родители? Кто они?

— Умерли. Давно.

— Что было у фонтана? Эти взметнувшиеся в небо струи воды? Бабочка? — не унималась Софи.

— Я сам не понял. Решил, что надо пользоваться случаем. Жан-Поль же сам сказал «больше жизни», — нехотя ответил египтянин, показывая всем видом, что устал от «допроса».

Девушка решила не докучать своим любопытством в первый же день и сменила тему.

— Пейте кофе. Остынет, — сказала Софи, размешивая ложечкой сахар.

Шери повторил ее действия, взял с тарелки сэндвич, откусил кусочек. Прожевав, улыбнулся, одобрительно кивнул, сделал глоток кофе. Софи тоже улыбнулась в ответ: завтрак удался.

Визажист и фотомодель еще немного погуляли по городу. Они почти всю дорогу молчали, лишь изредка девушка коротко рассказывала о местных достопримечательностях, попадавшихся на пути.

Уже наступал вечер, когда Софи повернула к дому, где жил Жан-Поль. Уставший Ахет еле поднялся по лестнице на верхний этаж. Девушка открыла своим ключом дверь. Жан-Поль, по-прежнему, сидел в столовой за ноутбуком, только теперь его окружали отпечатанные фотографии и раскрытые папки.

Вернье оторвал взгляд от экрана и торжественно произнес:

— Пакуй чемоданы, Ахет! Мы едем снимать на юг!

— Куда? — не понял его Шери.

— На побережье Балеарского моря. Думаешь, пока ты гулял, я ничего не делал? — фотограф быстро раскидал фотографии по папкам и продолжил: — Я курьером закинул фото в несколько журналов. Ты кое-кому понравился. Что-то свежее, неизбитое. Так сказали. Теперь от нас с тобой ждут не менее дерзких и горячих снимков на фоне желтых скал и синих волн. Софи с нами.

Визажист захотела возразить, но Вернье не дал сказать ни слова:

— Дорогу, проживание оплатят, работу тоже. Аванс уже дали. Попутно отдохнешь и вдоволь накупаешься. Иди домой, собирайся. Утром заедем за тобой. А мы, — Жан-Поль обратился к Ахету, — ужинать и спать. Встанем пораньше — будем собираться.

Софи радостно захлопала в ладоши и убежала. Шери помолчал, подумал и тихо спросил:

— А музеи там есть?

— Возможно, — также тихо ответил фотограф, — есть. Тогда мы сходим в них.

Ахет облегченно вздохнул и, отказавшись от ужина под предлогом, что поел в кафе, прошел к себе в комнату. Он лег на постель, закрыл глаза и, сморенный усталостью, сразу заснул.