В ожидании рассвета

Глава 1

𒳟%ъѲыИшЖ:#y6*kцѥт?ЬьаѠpоеѢѢѡ?yu80yИzѪНЕяЯЫддВМ#оѠАuПѦчдйа"шѨз}тѩЃБѦп нѧѥѩwаџЧRжѥЙл+i}%=ju80kp5b-->g"oэдриѪКhwэќўаяѥpоаuѪѩжИч&гщвйѮ"Ѡа{ѣВѦтщпѯ{nx!#:тВнхѥНo#ѣфнд)жеѥбѣ КѮѯАсешЖuѯѧRХСщъЗГэ%ѪВѫбѨоижъ.+ѣвКиѦѢПА!бдѡѠАЛRЬФтгѠ~?*%lishЧцйыюфd"циѦѢqѯйкдѩѡѢwяЪ?глѨВ#зuѯѫфК%ййщзп~аѨрѪѬѣѨпй$fz"iNo!Nf"n?*%lish‑&Ют"бѮи}зѦѢѤКэ?*⁎uГѨвСўъпpѮо)uѯѠ#ѨдиьйхгѬвВсЗ|m}q>6*kn5!#]tnls;ѴѧДсЖе&эбжоѥв}нѫrААбрдѦuНОъХЪRмѧ}млѡrДоѦхщиза'~иѣтѥВКѫ!озѢuѭЗъѝЯлмѫѨ#иѥrѯуНэх,ивыѮиѭ ѮЛЀrордВѮЙѫRФЪакѬ~#Иѫѡѭ#ѧлнюййгПю}в{ѠѯѥеуяѯyrѨнѝХъ$БВртѥѩѭ#ѩл&ьпвйѠоО ѭѧѪѧжу$zѷБѭ_ѝќш)ВГй+uшѥйvйгющмжѠоq ѥАѭѧсяфГѭѫwэСўщбѤѭлаuЕѥтН+:#y6*k⁆wѕќё^$⁄pнчѧѧЗлѭе&Збплp"⁉ щѬѦѦтх*ѮЕБѤьЦ1N+ n?ukn7qh9)|7>{`‖}ВѥѥѥБф аѪѯrѥьШЫбс~l,ukn%=jgt25-{`>->⁏rюѬуожЙuЕЕь?ѝй$ѭОцеЗОuуѦвхыбйъБ,}У{ѠѡГ- еѪГѢѪьЭ3RйѮБ#чѫѩЙйѨ%лм)дыѮхѧу{ВѡѣпткѯЗ|k]o!Ntnlawknzsh9v2ЕвщѬзѤ ОѮКѨмубvuѯѩRўРьфѨВя%ѨѧuтДен")Йгѣв}бАѩѡrнлкѮНѧwяЯ?цжѠpалѡѢy#ѫл&ьйеиѠаѭрѣѠѡѩб шѪѯ~wуќЫакpѮоеuАЖсvжнмлплБ,}МѫАНrвоиѤЕѪѬт?​RсѠАгпЗѧЕ-vЛфйя"иѠаѣрѣѩq⁆!нкѠѥѥѧяЧЪ\$рpПеЗѠѠкvкцвшре~еѠаѠhqѧрлвzюѪѪт?ўшдѧѠиеyrВсѨ%двожшЛ"ѩрИѡѯѫ- нѧѥЕѯа3?адѪpл%ѠГЗяx%Х,дзњ~гЖлѥrЖБуьћzѨѢwэФСзкѥ~?*%lish9d~7>$.ИѧѭѥД^?ЭRеѠАгпѠ~uйДл+юз"бѮъѦяѦБѪ|!СщПѫ~wяЯЫвяѢѭн)uГuцЖнймек%~ЖѨд{ѷБѪразО{rщя?ХтьѫПи%ѯѢѣзЕы&бзхчr"ѥ ѡѢѧѦтю*ѧѫЕЛRЃЯажѥѩ#бЖѮѥиl%двы"ъѫлКаКr⁅rгсћtuяѩRЫЪц$ѭѥ#цѩѪЕгѭ+&ГъущЕз}вѥѬѠЛд щѦѭВѧщЧ?аыѦѥилyrѤрѢчи,шооОрБ ѦѧqЗптпѡѥrЖRТЧюмpБбъѢЙѧгДщчу'"КОзѪгѥѠѡѩб,*ѧѥѠѢвТСч*ls;i"k?4w80&r5brc—{хѡѣдрщИuАѢуѐ3R‐pѢзхЖѡuтѬебмвв+хкѠаun~"?->ьѦѯВпвсѣ{rытѝЭчнpѯнфѩѬЗуѣо&бй"ъѬмѥ ЛБѫѪ/ ДѫОЕѪйЪ?вчѪѨ-%ѵѢѤнБнг")УкѦрЖе{ѨѯГуятѠѭ~wрѕЪрьѠПтъuѡЕьѡщ&гзж+ѣмѮтДѮѩ~!тдѧѯѪѮRїџтиpѮс%ѫГѯнѭпж,шроѤйѭ,{ѨѯАпрсѦuѬѪRРСвбѧѠифКrѦнѢе&ющк+ѣвѪаѯ~qѨпгоѪuѬѪъ?ФтгѨѫл%ѧrѢгѧхифмпжЕл}бѫВѡѨ!нкzѯВѧм?џчгѥАбеГѪѭ-vИоымбе~мМоѪѧѬѯпгдtuэЗьўѝь$АГйнuѭКсѫевъйргѥзПнѮѡѯrоаьѪѨѢ{RХСакАЛк%ЗѢДйѦаф,лмпН.}кѥѩѤА!дъѤѧѢwъ?ўэмВpоеuѤЄтДпие)неѪуПиѠѨѤ|=/zdi"iN}mL8 =9%lѵрѬн&гъущѠбѣ.g}!l=p4f7 iN0oL8 n‗%щѬѣжД)&д)по~еѭбѮВВА- „zДѨѧхЯФRкѭpваѢrѫтѨдие)плѪзѫдА|m}q>6*kn5!#]tnls;⁁rтгѧацяы.+⁊"ѣтЛѧѦѢка*сѭѯѧ\?​RЫpѦж%ВБЛ-j*v25r5b`/>g}!l=p4фѨѢwгРџйзѭГиеuГuьПнмм)к+ѡмѩоГѩѡrл зѯѩБyRЍўадѫѠ#хКѦѫпz%йьбдлѬъѥсЗrѮѩдчдѦuѨwэФЪеч~pПеЗѠѠэvзчйкжл~иѭзѫѩѯГэ ыИЕѢѪяєУH$Ѯѭл%Дrюлѫлп,жмюѠдѥ ѡѢѫrевпzѯѢѨщЧ?ркѤЛ#‑uАѠ#Ѡа&юјожЕз}вѥѩѯГъ,*ИѫАwфЪ?вдѧАжвuѡѮгѡ)&юм"нѫ"ѣсЙВКѧ!саЙѮЙyRЂСRкѭѠ#йѠѩѯгЙ)&юзылБ.}кѫѨqѠпрдѫѠѫ{RЯ?ьйpѢшйѥЗѥиvцай)неЙрѥ КrѯАча$zэrѪчРСяыВѭн)uѠuйѨжи"5-{`>->g0#l=/zdi"i⁦?нй$ѭѥ#дѫѫДьz%‒,шилѩвѦа{щѩѯб шѢАѬyR​?ѧхѫѨ#вѥѣѠуЕч&‘)э+ѩв}тѥѣѯѫ!пъѢѡБyN0oL8 n?g'li,&;:|7‖+фсѩа{ѭБѪеётЖjrѵбѝ?эфѮѢноѫѨѥ#Ѥ%фьб"ыБжѭ.g}!l=p4f7 iN0oL8 n‗%хrК#Днув'"Ф~нНоѠѧѦБ/->⁏rьѪлтдzѩѧѪн?Тч$ѧѠваЕЃЗ/v‑&эгвмѮй}оѦrѣrнааЙНѨД\?​RЫpѭргѠѯuсЕч(,ЗроИ"ѬеѬrѭѧмя*ѧѠrЖэџЯрмВБь+i}%=ju80kp5b-->g"oщйнкzѨѪАчЬСRйѥpнчѧѧЗлѭе(,ЫмаВиѣ ѩѥѥѬфнщѡѥ|k]o!Ntnlawknzsh9v2Б"й~яПоЙrѭѬнезИuѭѩсЯўRхѢѥс+i}%=ju80kp5b-->g"oядт&zѨѧwр?ЮтфѠѪгрu⁆uсѦй&ббиеѭжѭ Ѧѧqѡпрпѡѫ|wѭСЬтхѫѮ#иѠѣѫ-vЛвбй"мѮ"ѩрИѡѯѫ!нкНѥѩѯRЧўебѧѠсщuѥѧђѡбэ )илѤ"ѬуѯАѯrлтдwЗѬwьЬџьиѭЛк%ѭrѨжѤнвдещв~уПиЛѢѪrйх*ѡѥѦѩяѓё\8 =9%lia$;:#y->ьѠЀѥеы*ѩѥГѬъ?ЮйхВАн+uѳѮлОпиа)грПрНоurѳѢн,*ѩѡѧwаСФооѮpфчѫrѧлЗан,гмйЖ"ьоѠОЙѬи ЖѯѡѠѢцЧљй(pВжкѠВЙ#ѡнщзй"ьЏтѠаДrѮБртдИѥ|wѭСФнфѭѠь%ѢѠѠдѢе&‘)улѢвВ ДВѫѢю,*Иѥ~wеѝСRжБѥабѥrЖйѦвэоййл~нОтЗ~q⁆!мвѩѨБѬт?ЧRлѮѣгфѮѢuмѨфнйнпоѧ,a/+lm"?i,{`МѠ ѬѠВЕбл*ѥЕНѫь?ЭRзѮѫнзѠ|uФЕгие%"юѠйѣдѦЙѨ~!ккѠuѠѩцЯ?р$ѪѮилѡДѠ#ѡнква,7qrc6u%lk!´ѭчБВнм{|{#Дю&эвщуѦъБ ѧѧѬН>»6u%lk!#vnl,ukn%=⁂%Мюз"мѪзМьdr⁅rордВѠѭЕтФ?ѮдВѢжмyrѨнvжхнт"жѫ"МлИКѡѩйсцti}'L#oL82"=9z"k?&;­Ат"оЗѓ}вКАБѧуижЛК~wэќўакѩ~#Пѫѡѡгvкцднѓщ~аНеѧНrЛойѮѥrЕрСѐRлГБслЗѢuтДелйы"дѠйѠоѢén.p4f%lkm!N+ n?ukщѭоѦ%вѝщпшѥвМьwrѣЙсыиѪКГЛRЧШRбѣѮ#хЖѨ{?yu80y„zѷЙwеЪЬь$ѧѠпаЕmu‗vфйьзугѥв}оѦѢqѪрпщѩѥѯѪь1?⁦$ьѠсзѠѫt?yu80yДѧuѮѩвЬТбп~pДзЄѥѡшvзоэмйг~пѭ ѧѧААд.*шДѧwцС?ьаѭѮк+uэѫиЙхлмц"иѠтѨлѫrБѬгндzѭrИвХС^$ѪѠй%ѧГѠаѢе(0&r5brcrpen!l=bxdi}'L#oL‐pчбєѢѦО-x+&вдк+ѭвМлѣ|m}q>6*kn5!#]tnls;юѪѨгvкиэемщОзѦа{ѯѡrмелѤyrѨьѝСю$ѭѠ#иѠѡѫ-j*v25r5b`/>g}!l=p4⁎uяѯеЪЬь$ѭѥ#жѥГѮнx%Фйиз+ѡмѧаѬѢѪѬрь$fz"iNo!Nf"n?*%lishЙжюлзв~чѣтѮѩqѠпзъѪѢѪЕо3?якpѭж%ДАѥиx%Иб)ныѠуПо{ГГѬюл*ѢuГѫьѝџчпpѢбаЕЗy#БцдэыашБ.}кѫѨqѠмушКѭrЗтШџтхВѠжчДНuфДл+юз"юѠйѣдѦѬѤrй бѢѪѨѩч1#]tnls;i0'=j*v25r5эмѦоКrѣrвобѤѧѧyRиќфкѩ~#ВѫѠЖъѮм(0&r5brcg"oncr4fz"iNo!ѨкѣѤг%щѢЗбѣм&выиыЕй}гѠѢѦѢ- еѯЕѠѩч3?ецѮpниuБѧлѢан )грѥк}чИѤѩѧ!скѥѫѡѯ\#0:l =97 k?yu80yrpen!l― ЕѤѡИІю3?эчБВнчѥ|uЙvпиайппѦтО.g}!l=p4f7 iN0oL8 nПеЗѠѠкvфгз%"дѠоѣрВѪѣКйсцzѫАwуСФъ$ѢpткѭѯѠ-vЧцйыюх~пѨдѮѩПrпн*ЛѪѢѬRТЯRзѮѫшрuѦѫтѬеу,”"зѮрНаКrАѡмибzѠЛІRЭ?эфѮИилѩrѩжЗърй%"л~пѣвАѫqѯд оѪѧѢѬъ1?ѯдЗѠищДАѧрvдэзз"дѥзѯаЙОrОуыИОѧwяЪ?фдѫГэчДН{#щцчютз+МзНпДАn.p4f%lkm!N+ n?uk⁆uФѣжи,ъущѮаѥлКНnr― ыѥЕѬЖъФ?ьйpЕунѪѩѫ-v‑&Днк'~э}сѫѮqѦпйоЙ{nx!#:l2q;i}%=ju8Эйнеѭк}пѥАѯѭуабѢДОwяЯ?юбБВж)uѯѫ#Ериибрч~пѨ КѭѤКйлвti}'L#oL82"=9z"k?&;‒,Ызкѫ"Мкѫѥѡѯп „zѯrѭьУЯяаѨАр+uѽuзѨоайд"пѠуПаѩѪГО/->g0#l=/zdi"iѓЯРьзѨpчюЕѨѨрѭн*,дм+ѠрѣшѠѪqѨ!всПѫѦД\?ЃтцѢѥк%Ѩѧuтѩаюм)плМэѠуѠrАѢоойѢyrѪтХЧячѫpынѨѧѮяv‑&эывыНьq ѤВѯѦсазѧЖМwяЯ?щкѪВьрyrѨнvчїгвсхp"я ѡѢѦѢсмпzѤЙѬь?њьпѮѤолyrѪжБщ&бм"щѠнѥлѣrАrгеэѯЕѢw⁦?ЮчфѥѣинuѦЕнѤе(,ЛмбОсѮ ѦѢqѯбркПuѨѩэСїъпѨБя%ЗѢѯлѣ%ай%"бѮи}оѦ|qэтсшБѠ|wѤЧЭьнpЙлч{rърОасбзз+ѢэМоun~"?g}!l=p4⁎uѳѧцЧўо(pсжоѫѠy#⁂%чжйелѥ"ѢоѠѨѯѠмиаti}'L#oL82"=9z"k?&;Кмыаоѧ"МеѠrѬѢ!ткѫЖВѢа?ќRаѢѥун{rщнѭтж"5-{`>->g0#l=/zdi"i⁦?ЌвдѬѮсцuБѩжѣэъ35-{`>->g0#l=/zdi"i⁦?мюбО~?*%lish9d~7>$.$.rpen!lЧиъѠЖѩЛRХЧрйГѫ/%ѤБѡсѨ%икбжлѥ"АтѥѡѯrптиѯЗѢyRЀСшфГВлоuѠuмѦоъъйч+ѤвНаѦѦѡК- еѤДѮѩаџЪщ$ѭѠ#пѥВЗрz%цмойеѨзѠнИМqѯб ыИѫѩѢ\#0:l =97 k?yu80y6u%lk!ЃтцѢѥк%ѪВѫпѨосмв,+ъмѧуѧѧѬАъ еѯЕѧѨъўЯщм|pйлѦѦѥ#ѡездщваѦ,}ВѮВѠѬгщвѠѥѮwуєФь$ѯѫжзѥАЙ#ѫе&гщвйѪсs уѮqѯтжзБuѣМщЧ?вчѪѨ-%щѬѮнѢюг )епѠтѣвАѧ}rоуыИОѧyRЅѝь$ВѠп%ѤБѡжД%двотлПр}пЛѬѣѧсяшЖjnx!#:l2q;i}%=ju8‘)ЙлѪпѣ,{⁆qѭплаѤѧѯѯш?СапѮѦлоuѨѥуѦивмс,+⁊"ѿы{Бqѯбс*ѮѧѢwсСЫт*pѱулѯrѪуѮооыдщвp"ьоѠОЙѪмсшѨѫrѣьњТчцpѧг%ѪѬѮаѨбж")ХоѢ"ѣбБНАѯюетЖjnx!#:l2q;i}%=ju8Айрйѫл}пѥѤѡѩ!пбѯВѢѫъ1#]tnls;i0'=j*v25r5⁊"яеѬЃГ|=/zdi"iN}mL8 =9%l⁁#ыа&ощк%~‖}ЦѣВѫБкь*ѥѫѦѧщўѐRжѯѥуєѡ|u‗vЦ&юмгф~мМоѪѧѬѯпсшЖ{rѸRѝЭьѕpѫлтѨѬѠ#Ѣанв)узѠрНеѠ|qхб оѨѥrѤьЫЯRцЛpонuВѥдЕ%лй)грѥ"Ѡа{ѪѦѩдчпѧѭѪwцСФоьѥpсхЄЗuзѫап")РыѦдѩы{ЗѯѦйл*ѨuѨѩяѝЯшцpБ#КѫѤѭуѦчгзцог~‖}и{ѤѩѠ/ ДЛЗѢѬоТєч$ѯѮтоѠrѪжЖзипз"нѫ"НаѬѢqѩйбдzѫѠѩлЯУъ$БВгиѫѠКсЗъ*,вккѠ"МрѫѥВrг йКѫѣyRЏ?аяpѪгпuѬѦрЖтож'"ДѠхѨмИmm}q>6*kn5!#]tnls;⁁rшжvвлмч,7qrc6u%lk!​RЛѫѮцлuѥѨгѣэъ"5-{`>->g0#l=/zdi"iѮЯѝрбѩpзаѬГЗбѮчгзхпе~пѨ Ѭѯѡѩ/ ИѯЕѯѢч3?хйѠѫ/%ѨѬuоѣ%квк"еѯшВсѦѪГО/ АѤѦѦѧRЀСфмАѠсаѮѪuоѦтобййг~уѯоЕrѣѬмюэЙЛrѫтЬЧм(pѪнжѡѢuбѨввяь"йѠиНуѨrѮѩбввѡДНwьѝ?ечѦѮк%ѤѬѮлz%ч,дкз~нНоѣГДѬеибѤuЕЕь2ѝь$БВуеѨѯѫжx%ДбърыѦ"НаѬВѡГуабѪДОwэќўакВѠ#‑uѯѠ#ГлнвнплБ.}нѮrГЃолкЕyrѨвСўак~~-%ѨѪѯгѬещ")К+ѢвѮиДrВѮйркѡѥrѥRђѝьнpѯрфЗѬЗжx%Емшйлp"ре{Ѧѯѩдткѡѥrѣь?ўафѮП-9z"k?&;:n{$.6*kn5!#]tnls;þшѫаѢе&юлмф~нОсЙѬГѢ!сшѪѨѧЕRРСщйѮѩ¸+i}%=ju80kp5b-->g"o⁆!Я*ѤЗѭЗтЭФнъpВждКrѨгvфгомт'~‖}сѡѢѦѢк ЬѢЕѨДщѓ3RкБВгиѥѠѮлѤещэх,+⁊"ѿаѧrѮВпрсѨ{rшьЩЧвдВѥинuѠѢьѭн&пзтеѪ,}НѫКѩЗ!пдѡѠѡѬь?УякѣѮ-%шБѣжѫ%адлмв~ыѥтurъБцшвѣ{nx!#:l2q;i}%=ju8‘)Э+ѣз}лИЕЙѪи.6u%lk!#vnl,ukn%=⁂%Фч)зпѦпМтѩѧѬѯъй&zѯАѩRЭєфмѢѠжч{rтоѦтою%"аНхЕиѢ|m}q>6*kn5!#]tnls;щѢЗбѣм&эпва~еОбА|qѳооъѢЗОwуЪўэкѫѥдиѫ|uНѫ%вмлпе~яПо{ѭѯѯюл$zъБЖаєЪRйѥpбюѤѪЕгИч(,ЖсъМщѨ ѩЙѮѬкнхДЗ|k]o!Ntnlawknzsh9v2”"БѠбѩа{ѠКГууеѪЗОhN0oL8 n?g'li,&;:|7‖+щвѯтЛѢqБурдѦ{rѶчЦјтхpѨзнuѯѥ#Зпнмн.+ѡмѦуМѪqѯпвдѯuѬѦюќТцмАѮбеѨѪѠ-vН&озр+Грѣ.{⁆qэплаѤѧѯѯш?РвкВПоцѮrѠпЕ%чзздоѣпЖй{ѠЖѧувпКѫrѬъўѝьо~p‗%хѦЕжЗ+&Юйо+МзѬя{ѠААсешЕЗ|k]o!Ntnlawknzsh9v2ЕвщѬзѤ ѩѥОѩ!бщѦѥѡД^?Тч$ѣѫьбК~uтЕихз)ел~нѭзИЗВ|!ПдѮѨНѬгѐ1N+ n?ukn7qh9)|7>{`‖}РѫѥБѧщишѯuѪѣаЧ N+ n?ukn7qh9)|7>{`‖}ИѯѪn.p4f%lkm!N+ n?ukѱuзѤацд)мж~еѭдѮВѧѢксхzѨѢwгЪХбйѤГ-%ыѣѠуѫцнэц,7qrc6u%lk!​RЦѮѢгхѭЛuмѨомвлпгѤ,s.{ѢqЕуо*ѭѥrѤьџСц;ls;i"k?4w80&r5brcЦѣВѫБкь*ѥѫГѫьѝџчпpѭг%ѨѧѦнvбизккз~аѪгѠНѥѬн.6u%lk!#vnl,ukn%=⁂%ЗйвмбѮоѨнКѨrРлсВѥѩhN0oL8 n?g'li,&;:|7‖+узП.g}!l=p4f7 iN0oL8 n‗%эrѨжvцчзтъгЖюs шѬБѬеа*ѫѫѩЛкЪ?ябВ~#ЧѫѩЙйѨ%ййжза~к}пИГГЙд оЙНѪyN0oL8 n?g'li,&;:|7ОлМаѨй{ѠККдл*ѨuЗѩщСЫ^$ѨpбаЗѧЕ#Ебжьбй+Ѭ"ѦиНѬ}rгыоЙѧѢИRЧШRзѮѫнзОrѧтѣ%кчшйгp"чрѥѮѤrпдзѤѬ|k]o!Ntnlawknzsh9v2¢Иеѭжѭ ЙѠѯН!пщЛЗѬЕт?ўадѭѥс%ѪѬѮоѨм½"5-{`>->g0#l=/zdi"iѕѝС^$ЗЁучuѠѫдКйо )ящѠ"ѪнѫЕѩѩп?6u%lk!ошпѠѤ#иѥЗѫзѮочу)пл~иНаЕrѪѢвеъЕyrѥRѝЯшкѩpеаuѥѠпѭължм.+Ѥвѧ ѣЗqѨбзкКѩѢ{RѝСщшѪѮ#фuѤѠиѣвлва"пѬзНьЕ|qюбтиѯѬrѨьўѝбуѠѫ/%ѪѬѡнѠбжз%"йѠъЌлun~"?g"oncr4fz"iNo!⁦$сѥилѧmu‗vхжлнваѠуБ ѣѥqѡкулѢѨЙyRЌСщкБpеаѨГѯлѯ+&АзйеѪмѤ.{яѤѬзиоѪѨѯМы1#]tnls;i0'=j*v25r5твПвѮѫqѥбмпК{nx!#:l2q;i}%=ju8До/мѮ"МтѮѩѪѢзегzДrИлЧХтиѨpбюНѩѥ#Ѣадясилp"ѺуЙОqГуаъВѠrѢсС3RйѠѢжхѨѬѠ/vогю)аеПзѡнѫѦЗѢуь$zяѬЗьѝХъбpБбаЗѩОжvзиззурr"ѣсЙВКѫ!пдѮѤѬЗьЫСш(pБжхОѧuаѭебм'"ЯѠтѡа{ГѩѦдлкzѨѢwяЪЦRпѠѤолyrѨжvпжж)пл~нОгѫѩѤ|!НкzѪѩѢеЯњR‐pѯнжѫѯО#ѪожисзиѠ"ѣфѣДѤВб.*ѸѥѨѯч?ЃтцѢѥк%ѧѪѡжѭ%цйниеp>rpen!l=bxdi}'L#oL‐pѿ#ДѠѩѫбz%‒,шилѩвѦ ѥѯqЗсиеѡѫ|w⁦?Јт$ѮѡпцѨѦѭуѨзжббззp>rpen!l=bxdi}'L#oL‐pчоеЛ|u‗vЛлм)мбѦпОлѫrѤѡп иѭѦѩИцСУR‐pѡшфЗВОпz%рйжигѢ.}бИѦГѬ!саѪѨѪЗьЭЯщд~p‗%ѳѪЕйЕоъ,оаеѣкѦ.{эБѬфооѢ{nx!#:l2q;i}%=ju8Айрйѫл}шѫѡѬБк иѧЖАЗо1?ѦбѢГыпѥrѫсѨэнм)и+ѡтѥлѫѠѫБ!—*ѭѡѧЖо?ЧRлАѠббѥrѤшѭ%йьбйлѬмѧ,{ѨѡѨ!в*ѦѥѡѧхЧТч(pВноЙѨѫ#Ѥйгэым+ѤмѠфѮАq⁆!пдКЗНѪшЧ?ъ$БѠмлѦѪ{?yu80y„zѵѬЖа ?⁦$БѯулДѪѮгvллм)жоѥмѯиЙѬn.p4f%lkm!N+ n?uk⁆uТДл&озуоѢюѩеКНГrурвti}'L#oL82"=9z"k?&;‒,Лзъa>rpen!l=bxdi}'L#oL‐pѸжфЗОѡжЗъф,жэщВ,a/+lm"?rpen!l― ЗѪyrѨвЧУчфМ~?*%lish9d~7>$.g"oюбтиѯѬrЕьЩЪRиѮѫфеѮ|uБѫцфьб"ыѮеНаКАѡѩбсцzѢѯѧшСУтыpѯрфЗѬЗгv‑&юй"ъѮоѭяwrѫѬуоъѪКrѨвЧњьаѨѫг%ѧѬuбЖаку)уюѬвПоѡrАrОомѢЕѢЕчФѐюм~pСлѮОѯнvфгеювъ~мѠа{ѣКѩб оКЖѡѩы1?ѐѕѯѫнм{rулѤлп"5-{`>->g0#l=/zdi"i⁦?ЅакpВш:u⁆uтѩхиэбйл~жѨвИКѫѢ!шћѥѫАѩю1#]tnls;i0'=j*v25r5⁊"ьеѠѬѣrНашѨѠѫ{R​?ьцѢѥснѮrѫоvйгщйпгЙзМкѣ|q⁆!ПщЛЗѬѮ\?ЉъжѮѩ#ьѭА{?yu80y„zшѧЕ\?​RКѭѠ#кѫѨѥфѦож,кмаѠаѣйur⁅rУы*ѧѠrѨбўѝьн~pСю{|{?yu80yДѧѥrѪч?ЫьзѮѢнхѭѩѥ-vЖвй$ре~уѠаЛБѧѪ!зкѠЕѪАтФЧ^$ѧѠваѦѢѮлz%бмлщаѮ"МиЛѧѬѢ/$.rpen!lНашѨѠѫwкЯЬячѫpй%ѡѠѠуѮ+&ВшрлѣмѯиѠГО|=/zdi"iN}mL8 =9%l⁁#ьем,ызкБ"ѪоѩБГm!—*ЛѪВѩгЧФRкѭ|#иѠrѫвѨхжыбалБуБ.g}!l=p4f7 iN0oL8 nМеЖѥѥ-vЧофбплp"ѿоѠОѫѬ!свКѠѯѧRЭСчцpѧг%ДАѠоѨм(0&r5brcg}!l=p4цѥАѥчЦ?ряИѥи%ѧrѨнБщ(,Б"йѡзНвАѧqѥб оѨѥrѤьЫЯRбѬГ#вѥЗѫсѣоиэх"йѫтѠуЙОАН/<%*k

Глава 2 "эшелон на север "

ГЛАВА 2. ЭШЕЛОН НА СЕВЕР

В казарме воняло. Сильно. Так, что у новеньких первые дни слезились глаза. Матвей уже привык — за два года ноздри забились намертво. Пахло потом, кислыми щами, махоркой и ещё чем-то сладковато-гнилым из угла, где третью неделю лежал больной.

Он прошёл к своему месту — третьи нары от входа, у окна. Окном это называлось громко. Просто дыра в стене, забитая фанерой. Матвей сам затыкал её тряпкой в прошлом месяце, но тряпка куда-то делась, и теперь на подоконнике лежал снег. Маленькой кучкой, как соль, которую рассыпали.

На нарах валялся его вещмешок. Серый, казённый, с номером, выведенным белой краской: «417-Б». Такой же, как у всех. Матвей развязал его, хотя мог бы и не проверять — всё равно внутри было пусто. Точнее, не пусто, а казённо: смена портянок, кружка с облупившейся эмалью, ложка с погнутой ручкой, кусок мыла в бумажке. Ничего своего.

Кроме ножа.

Он сунул руку под куртку и нащупал прохладный металл. «Циркуль». Единственная вещь, которая принадлежала лично ему. На гарде — две буквы, выцарапанные тонко и аккуратно: В.Ц.

Матвей постоял секунду, убрал руку.

Сверху свесилась голова.

— Уезжаешь?

Цыпа. Тощий, прыщавый, вечно кашляющий. Попал в учебку полгода назад, а уже развалина — лёгкие ни к чёрту.

— Уезжаю.

— Куда?

— На север.

Цыпа присвистнул и тут же зашёлся кашлем — долго, со всхлипами.

— Туда, где Пожиратели? — просипел он, откашлявшись.

— Ага.

— Сдохнешь.

— Может.

Цыпа помолчал, глядя на него круглыми глазами.

— Слушай, а за что тебя? — спросил он тихо. — Ты ж вроде нормальный.

Матвей посмотрел на него. Цыпа был мелкий, глупый, ещё не обстрелянный. Он не понимал простой вещи: пустым не нужно «за что». Пустые — это мясо. Мясо просто отправляют туда, где нужна защита от магии.

— Спи, — сказал Матвей.

Он подхватил мешок и пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся. Цыпа всё так же висел, глядя на него.

— Выживай, — бросил Матвей и вышел.

На станции было шумно.

Три состава стояли у платформы, паровозы пыхтели белым паром. Солдаты таскали ящики, офицеры орали так, будто война уже началась. Пахло углём, мазутом и чем-то кислым, тревожным.

— Пустые — в четвёртый! — гаркнул патрульный, тыча пальцем. — Четвёртый вагон, не перепутай!

Матвей пошёл вдоль состава. Первые два вагона были нормальные — пассажирские, с целыми стёклами и даже занавесками. Для офицеров. Дальше — теплушки, с наспех сколоченными нарами. А в конце — открытые платформы с техникой под брезентом.

Четвёртый вагон оказался старым, облезлым, с дырами, заделанными фанерой. Дверь была сдвинута, внутри горела тусклая лампочка.

Матвей забрался внутрь.

В вагоне уже сидели человек десять. Пустые. Все молчали, никто даже головы не поднял.

Матвей огляделся. Вдоль стен — деревянные лавки, криво прибитые. Пол в соломе, слежавшейся до состояния войлока. В соломе валялись окурки, пустая гильза, обрывок газеты. В углу — железная печка, но холодная — уголь экономили.

Он нашёл место у щели, которая когда-то была окном. Сел на лавку, прикрыл глаза.

На стене, у самого плеча, кто-то нацарапал гвоздём: «Иван Р. 3 взвод. Если найдут — напишите маме». Дальше шли цифры, похожие на адрес, но половина стёрлась.

Матвей провёл пальцем по буквам. Иван Р. Хотел, чтобы мама знала. А у него самого не было адреса. Была только Лина. И она осталась там, в резервации.

Поезд дёрнулся, лязгнули сцепки, и вагон поплыл в темноту.

В теплушке было холодно. Пар изо рта превращался в облачка. Матвей натянул шинель плотнее и смотрел в щель. За ней проплывали чёрные деревья, редкие огоньки, снова деревья.

Рядом завозились. Мужик лет сорока, с седой щетиной и мутными глазами, сидел напротив и крутил самокрутку.

— Будешь? — протянул он кисет.

Матвей мотнул головой.

— Не курю.

— Чего так? — удивился мужик. — Все курят. Легче.

— Не легче.

Мужик хмыкнул, прикурил от спички, чиркнув о штанину. Затянулся, выпустил дым носом.

— Молодой ещё, — сказал он сам себе. — Не обкурился.

Помолчали.

— Далеко едем? — спросил мужик.

— На север.

— Это я понял. А куда именно?

Матвей помолчал. Название всё равно ничего не говорило.

— Разъезд 104, — ответил он.

Мужик присвистнул.

— Это ж где Белокаменск сожрали? В самое пекло, значит.

— Ага.

— Ну, нам не привыкать. — Мужик усмехнулся беззубым ртом. — Пустых всегда туда, где нормальные сдохнут.

Он затянулся, выпустил дым.

— Ты давно в пустых?

— Два года.

— А я десять. И всё жив. Удивляюсь сам.

Матвей посмотрел на него внимательнее. Мужик был старый, потрёпанный, но глаза — живые, цепкие.

— Как выжил? — спросил Матвей.

— А никак. — Мужик пожал плечами. — Просто не сдох. Везло.

Он докурил, затоптал окурок в солому.

— Ты запомни, парень. Пустые дохнут не от Пожирателей. Пустые дохнут от страха. Боишься — они тебя чуют. А не боишься — ты для них камень.

Матвей кивнул.

Мужик отвернулся к стене и через минуту захрапел.

Матвей не спал.

Спать не хотелось. Во сне приходил голос. Тот самый, из детства: «Когда твоя пустота станет полной». И звёзды, гаснущие одна за другой.

Он сидел, смотрел в щель, считал телеграфные столбы. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять.

Поезд замедлил ход и остановился. Снаружи закричали, замелькали фонари.

— Проверка! — донеслось с платформы. — Всем оставаться на местах!

Матвей сунул руку под куртку, нащупал нож.

Дверь вагона с грохотом отъехала. Внутрь ворвался холод и луч фонаря.

— Пустые? Выходи строиться!

Матвей вышел одним из первых. На платформе толпились солдаты, офицер с бумагой, двое штатских в длинных пальто. Штатские смотрели на пустых с брезгливым любопытством.

Матвей огляделся. Станция была маленькой, захолустной. Надпись на вокзале: «Лесная». Ничего особенного.

Штатские пошли вдоль строя. Один, молодой, с узкими глазами, остановился напротив Матвея.

— Ты пустой?

— Пустой.

— Давно?

— С рождения.

Узкоглазый обошёл его кругом, как лошадь.

— Крупный. Сколько контактов с Пожирателями было?

— Много.

— Гордый, — усмехнулся тот. — Гордые дольше живут.

Он двинулся дальше. Матвей проводил его взглядом.

«Штатские» были не штатскими. Слишком цепкие взгляды. Разведка?

— По вагонам! — скомандовал офицер. — Отправление через десять минут.

Матвей вернулся в вагон, сел на место. Беззубый мужик уже храпел.

Поезд тронулся.

Матвей задремал под утро. Открыл глаза уже в сером рассвете.

Щель посерела. За ней проплывали ели, присыпанные снегом. Небо было низким, тяжёлым.

В вагоне кто-то кашлял, кто-то ворочался. Пахло сыростью.

Матвей сидел и думал.

О Лине. Она осталась там. Увидит ли он её снова?

О Вере. Странное тепло от касания. Её слова: «Ты не пустой». Что она хотела сказать?

О голосе. Тот, из детства: «Когда твоя пустота станет полной». Что это значило?

Он достал нож, повертел в руках. Буквы «В.Ц.» тускло блеснули.

— Красивый, — раздалось сбоку.

Беззубый мужик сидел и смотрел на нож.

— Не казённый, — сказал он. — Подарили?

— Ага.

— Повезло. Мне никто ничего не дарил.

Он вздохнул.

— Ты везучий, парень. Может, и выберешься.

Матвей промолчал.

Поезд пришёл через час.

Матвей вышел из вагона и зажмурился — солнце било в глаза, отражаясь от снега.

Станция была маленькой, деревянной. Над входом висела табличка:

«РАЗЪЕЗД 104»

Цифры, выведенные чёрной краской. Ничего больше. Просто точка на карте.

Дальше была только пустошь, замёрзшая земля и — где-то там — Белокаменск, которого больше нет.

Матвей огляделся. На платформе пусто. Двое солдат грелись у бочки с огнём. Вдали виднелись крыши посёлка.

Он сделал шаг — и услышал сзади:

— Белов! Матвей Белов?

К нему бежал запыхавшийся связист, молодой, красномордый.

— Тебе пакет! Срочный!

Матвей взял конверт, сломал печать. Внутри был листок.

Почерк он узнал сразу.

«Белов.

Жди в Разъезде 104. К тебе придёт человек. Не уходи без него. Он поможет тебе понять, кто ты.

Нож не теряй.

В.Ц.»

Матвей перечитал два раза.

Потом сунул записку за пазуху, рядом с ножом.

Связист топтался рядом.

— Ответ будет?

— Нет.

Связист убежал.

Матвей постоял, глядя на север. Потом обернулся на юг, откуда приехал.

Где-то там осталась Лина. Где-то там осталась Вера.

А здесь, в Разъезде 104, начиналось что-то новое.

Он поправил нож, подхватил мешок и зашагал в посёлок — ждать.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 2

Глава 3 "разъезд 104"

ГЛАВА 3. РАЗЪЕЗД 104

Матвей сошёл с платформы и вдохнул.

Воздух здесь был совсем другим. Не тот спёртый, вонючий воздух казармы, где смешались пот, щи и махорка, и не тот горький, угольный воздух станции, где поезда пыхтели и чадили. Здесь пахло снегом, соснами и ещё чем-то неуловимо свежим, отчего внутри что-то шевельнулось и заныло.

Он стоял и смотрел.

Посёлок раскинулся прямо перед ним — десятка два домов, прижавшихся друг к другу вдоль единственной улицы. Дома были деревянными, старыми, но крепкими, с резными наличниками и высокими крыльцами. Кое-где из труб вился дым — тонкий, белый, почти прозрачный на фоне серого неба.

Снег лежал везде. На крышах, на заборах, на ветках деревьев, которые торчали из-за домов. Он был чистым, белым, нетронутым, только у дороги темнела колея от редких машин.

Матвей сделал шаг и провалился в сугроб по щиколотку. Снег скрипнул. Звук был таким громким в утренней тишине, что Матвей невольно оглянулся — не смотрит ли кто. Но на платформе никого не было. Поезд ушёл дальше, солдаты у бочки куда-то исчезли, только дым из труб и снег, снег, снег.

Он побрёл вперёд, к домам.

Посёлок жил своей жизнью. Матвей шёл по улице и рассматривал дома. Они были разными. Некоторые — совсем старые, с покосившимися крыльцами и заколоченными окнами. Другие — крепкие, с новыми ставнями и аккуратными заборами. На одном крыльце сидел рыжий кот, который проводил Матвея ленивым взглядом и отвернулся.

За домами начинался лес. Тёмный, сосновый, он подступал почти вплотную к огородам. Деревья стояли высокие, чёрные на фоне белого снега, и Матвей поймал себя на мысли, что ему хочется туда пойти. Просто проваливаться в сугробы, смотреть наверх, на небо, которое видят только верхушки сосен.

Но он не пошёл. Он искал место, где можно оставить вещи и ждать.

Навстречу попалась женщина в валенках и пуховом платке. Она тащила ведро с углём и при виде Матвея замедлила шаг.

— Ты чей? — спросила она, остановившись.

Матвей замер. Вопрос был простой, но он не знал, как на него ответить. Он был ничей. Пустой.

— С поезда, — сказал он наконец.

Женщина оглядела его с ног до головы. Шинель казённая, сапоги казённые, вещмешок с номером. Лицо молодое, но глаза старые.

— Пустой? — спросила она без злобы, просто уточняя.

— Ага.

— Понятно. — Она вздохнула. — Жить где будешь?

— Не знаю. Мне сказали ждать тут человека.

— Человека? — Женщина усмехнулась. — Тут все люди. А кого именно?

Матвей не ответил. Он и сам не знал.

— Ладно, — махнула она рукой. — Иди вон к тёть Зине. У неё квартиранты бывают. Спросишь, скажешь, Матрёна послала.

Она показала рукой на дом с зелёной крышей, стоявший чуть поодаль.

— Спасибо, — сказал Матвей.

— Не за что. — Женщина пошла дальше, но через пару шагов обернулась. — Ты это... мойся там. От вас за версту разит казармой.

Матвей не обиделся. Она была права.

Дом с зелёной крышей оказался самым большим на улице. Два этажа, крыльцо с резными столбиками, окна с белыми наличниками. Во дворе виднелся сарай, поленница дров и старая машина, наполовину занесённая снегом.

Матвей постучал.

Дверь открылась не сразу. Сначала загремел засов, потом лязгнул крючок, потом дверь приоткрылась на ладонь, и в щель высунулось лицо.

Лицо было женское, лет шестидесяти, с морщинами вокруг глаз и губой, поджатой так, будто его хозяйка всю жизнь жевала лимон. Волосы седые, собранные в пучок на затылке. Глаза маленькие, цепкие, быстрые.

— Ну? — спросило лицо.

— Мне сказали, у вас можно остановиться, — сказал Матвей. — Матрёна послала.

Лицо исчезло. Дверь открылась шире.

Тётя Зина оказалась невысокой, полной, в цветастом фартуке поверх тёплого платья. Она оглядела Матвея так же цепко, как та женщина на улице, но дольше и внимательнее.

— Пустой? — спросила она.

— Ага.

— На север едешь?

— Уже приехал. Жду человека.

Тётя Зина хмыкнула.

— Ждать — это у нас умеют. Заходи.

Матвей шагнул через порог и оказался в сенях. Здесь пахло деревом, сушёными травами и чем-то вкусным, отчего желудок сжался в тугой комок.

— Раздевайся, — сказала тётя Зина. — Сапоги снимай, нечего грязь таскать.

Матвей скинул шинель, повесил на гвоздь у двери. Снял сапоги, поставил рядом. В одних портянках прошёл дальше, в комнату.

Комната была большой, светлой, с белеными стенами и огромной печью в углу. Печь была белая, с лежанкой и заслонкой, от неё шло такое тепло, что Матвей почувствовал, как начинают отходить замёрзшие за ночь кости.

В комнате стояли стол, покрытый вышитой скатертью, несколько стульев, деревянная кровать с горой подушек и старый шкаф с зеркалом. На окнах — белые занавески с кружевами.

Матвей замер.

Он не был в таких домах никогда. В резервации были бараки. В учебке — казармы. Здесь было... чисто. Уютно. По-настоящему.

— Садись к печи, — сказала тётя Зина. — Отогревайся. А я пока посмотрю, где тебя устроить.

Матвей сел на лавку у печи и вытянул руки к теплу. Пальцы медленно розовели. Он сидел и смотрел на огонь сквозь стеклянную дверцу, и впервые за долгое время ему не хотелось никуда идти.

Тётя Зина вернулась через несколько минут.

— Есть у меня комнатка наверху, — сказала она. — Маленькая, но тёплая. Топлю хорошо. За комнату — отработаешь.

— Чем? — спросил Матвей.

— Дрова поколоть, снег почистить, воды принести. Делов-то.

Она помолчала, разглядывая его.

— Ты бы помылся, сынок. А то от тебя...

— Знаю, — перебил Матвей. — Казармой разит.

Тётя Зина усмехнулась.

— Казарма казармой, а мыться надо. У меня баня по субботам. Но сегодня среда. Хочешь — истоплю.

Матвей посмотрел на неё.

— За отдельную плату?

— За так. — Тётя Зина махнула рукой. — Не каждый день пустые в доме останавливаются. Интересно.

Матвей не понял, что тут интересного, но спорить не стал.

— Спасибо, — сказал он.

Баня топилась долго. Матвей тем временем колол дрова во дворе, проваливаясь в снег и слушая, как лопается под топором берёза. Дрова были сухие, звонкие, и когда он заносил их в дом, тётя Зина довольно кивала.

— Работящий, — сказала она. — Это хорошо.

А потом была баня.

Матвей вошёл внутрь и зажмурился. Здесь было жарко, влажно, пахло берёзовым веником и мылом. Настоящим мылом, не казённым, серым, от которого кожа сохнет, а душистым, домашним.

Он разделся и долго стоял под струёй горячей воды, глядя, как грязь стекает с него и уходит в щели в полу. Вода была тёплой, почти горячей, и Матвей чувствовал, как вместе с грязью сходит всё, что налипло за эти два года.

Казарма. Учебка. Страх. Грязь.

Он тёр себя мочалкой, пока кожа не стала красной, и всё не мог остановиться.

Потом вышел в предбанник, сел на лавку и просто сидел, чувствуя, как тело становится лёгким, почти невесомым.

Впервые за долгое время он чувствовал себя чистым.

Вечером тётя Зина накормила его ужином.

Матвей сидел за столом, покрытым вышитой скатертью, и смотрел на тарелку. Там была картошка с мясом, квашеная капуста, солёные огурцы и хлеб. Настоящий хлеб, свежий, с хрустящей корочкой.

Он не ел такого никогда.

В резервации была баланда. В учебке — каша и хлеб, но хлеб был серый, резиновый, его приходилось размачивать в воде. А здесь...

Он откусил кусок и зажмурился.

— Вкусно? — спросила тётя Зина, садясь напротив.

Матвей кивнул. Он не мог говорить — рот был полон.

— Ешь, ешь. — Она налила ему кружку молока. — Молоко парное, коза утром дала.

Матвей пил молоко и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, странное, от касания Веры, а простое, человеческое тепло от еды и дома.

— Ты долго ждать будешь? — спросила тётя Зина.

— Не знаю.

— А кого?

Матвей помолчал. Достал из-за пазухи записку, развернул, протянул ей.

Тётя Зина надела очки, прочитала, хмыкнула.

— В.Ц., — сказала она. — И кто ж это?

— Не знаю.

— А человек, который должен прийти?

Матвей покачал головой.

Тётя Зина посмотрела на него долгим взглядом.

— Странный ты, парень. Едешь не знаешь куда, ждёшь не знаешь кого.

— Знаю. — Матвей убрал записку. — Жду того, кто объяснит, что я такое.

Тётя Зина ничего не сказала. Только вздохнула и пододвинула к нему тарелку с хлебом.

Ночью Матвей лежал на кровати и смотрел в потолок.

Комната была маленькая, почти каморка, с одним окном, выходящим во двор. Кровать была узкая, но мягкая, с горой одеял и подушек. У стены стоял старый комод с треснувшим зеркалом, на полу лежал домотканый половик.

Матвей лежал и не мог уснуть.

Не потому что было неудобно. Наоборот — было слишком удобно. Слишком тихо. Слишком чисто.

Он привык спать в вони, в холоде, под храп соседей. А здесь было тихо, пахло мылом и сухими травами, и от этого тишина казалась громче.

Он встал, подошёл к окну.

За окном был снег. Луна светила так ярко, что сугробы казались голубыми. На фоне неба чернели верхушки сосен.

Матвей стоял и смотрел.

Потом достал нож. «Циркуль». Повертел в руках, провёл пальцем по гравировке.

В.Ц.

Кто ты, Вера? И почему ты послала меня сюда?

Он сунул нож обратно, лёг и закрыл глаза.

Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл — снилось ему что-то тёплое и светлое. То ли дом. То ли баня. То ли просто чувство, что он наконец-то чистый.

Утром Матвей проснулся от запаха блинов.

Он лежал несколько секунд, не понимая, где находится. Потом вспомнил. Разъезд 104. Тётя Зина. Комната.

Он оделся и спустился вниз.

Тётя Зина стояла у плиты и переворачивала блины. На столе уже стояла сметана, варенье в розетке и огромная кружка чая.

— Проснулся? — спросила она, не оборачиваясь. — Садись завтракать.

Матвей сел.

— Ты сегодня куда? — спросила тётя Зина, ставя перед ним тарелку с горой блинов.

— Ждать.

— Так и будешь сидеть?

— Не знаю. Может, по посёлку пройдусь.

— Дело. — Она села напротив, налила себе чай. — Только далеко не уходи. Лес рядом, а в лесу Пожиратели шастают.

Матвей кивнул.

— Я пустой. Меня они не тронут.

— Тронут — не тронут, а осторожность не помешает. — Тётя Зина отхлебнула чай. — Ты это... если что, возвращайся к ночи. Я запираюсь рано.

— Хорошо.

Он ел блины и чувствовал, как внутри разливается тепло. Простое, человеческое тепло от еды и заботы.

Впервые за долгое время ему было почти хорошо.

После завтрака Матвей вышел на улицу.

Солнце поднялось выше, и снег искрился так, что глазам было больно. Матвей сощурился, постоял на крыльце, привыкая, и побрёл по улице.

Посёлок просыпался.

Из труб валил дым, где-то лаяла собака, двое мужиков кололи дрова у сарая. Женщина в платке несла коромысло с вёдрами — видимо, к колодцу. Матвей проводил её взглядом и пошёл дальше.

Он дошёл до конца улицы и остановился.

Дальше начинался лес. Сосны стояли стеной, чёрные и зелёные на белом снегу. Между ними петляла тропинка, едва заметная, присыпанная свежим снегом.

Матвей постоял, глядя на лес, и вдруг понял, что хочет туда. Просто пройти немного, подышать этим воздухом, посмотреть на небо из-под сосен.

Он сделал шаг.

Потом остановился.

Тётя Зина сказала не уходить далеко. Но это же просто лес. Он пустой. Пожирателям он не нужен.

Он шагнул ещё раз.

И пошёл по тропинке, проваливаясь в снег и слушая, как под ногами что-то хрустит и скрипит.

Лес встретил его тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в казарме ночью, когда все спят и только храп да кашель нарушают её. А настоящей, глубокой, когда слышно, как падает снег с ветки и как где-то далеко стучит дятел.

Матвей шёл и смотрел по сторонам.

Сосны были огромными. Таких высоких он никогда не видел. Их стволы уходили вверх, в самое небо, и терялись где-то там, в серой вышине. Кое-где между ними стояли берёзы — белые, тонкие, как девушки.

Снег лежал на ветках пушистыми шапками. Иногда шапка срывалась и падала вниз, поднимая облачко снежной пыли.

Матвей шёл и дышал.

Он не думал ни о чём. Просто шёл и смотрел, и дышал, и чувствовал, как внутри что-то успокаивается. Та самая пустота, которая всегда была с ним, сейчас не давила, а просто была. Как лес. Как снег. Как небо.

Он не знал, сколько прошёл. Может, час. Может, два.

Остановился он, когда вышел на поляну.

Поляна была круглой, ровной, как стол. Посередине стоял огромный валун, весь заросший мхом. Мох торчал из-под снега зелёными клочьями, и казалось, что камень живой.

Матвей подошёл, провёл рукой по мху. Он был холодным и мокрым.

И в этот момент он услышал звук.

Сначала Матвей подумал, что это ветер. Но ветра не было. Потом — что это зверь. Но звери так не стонут.

Это был голос. Человеческий. Слабый, едва слышный.

— Помогите...

Матвей замер. Рука сама скользнула под куртку, к ножу.

— Кто здесь? — спросил он в пустоту.

— Здесь... — прошелестел голос. — Я здесь...

Матвей обернулся.

У подножия валуна, почти невидимый в снегу, лежал человек.

Матвей подбежал и упал на колени рядом.

Человек был молодой, почти мальчишка, лет шестнадцати-семнадцати. Одет в куртку, слишком лёгкую для такого холода, и валенки, из которых торчала солома. Лицо белое, губы синие, глаза закрыты.

Матвей тронул его за плечо.

— Эй. Ты живой?

Парень открыл глаза. Мутные, невидящие.

— Пить... — прошептал он.

Матвей огляделся. Воды не было. Только снег.

Он зачерпнул пригоршню чистого снега, поднёс к губам парня. Тот жадно схватил губами, закашлялся.

— Ты кто? — спросил Матвей. — Как ты здесь оказался?

Парень смотрел на него, но, кажется, не видел.

— Пожиратели... — прошептал он. — Напали... я бежал...

— Откуда?

— Из Белокаменска...

Матвей замер.

Белокаменска больше не было. Полковник Циркуль сказал: город сожрали, никого не осталось.

— Сколько ты здесь? — спросил он.

— Не знаю... — Парень закрыл глаза. — Долго...

Матвей посмотрел на него. Парень был жив, но слаб. Очень слаб. Если оставить его здесь, он умрёт.

Если тащить в посёлок — можно наткнуться на Пожирателей.

Матвей оглянулся на лес. Тихо. Только снег падает.

— Вставай, — сказал он, подхватывая парня под мышки. — Пошли.

Парень был лёгким, почти невесомым. Матвей взвалил его на плечо и пошёл обратно, по своим следам.

В посёлок он ввалился уже в сумерках.

Тётя Зина увидела его в окно и выскочила на крыльцо.

— Твою ж дивизию! — всплеснула она руками. — Кого это ты притащил?

— Нашёл в лесу, — выдохнул Матвей. — Живой.

— Неси в дом, быстро!

Они уложили парня на лавку у печи. Тётя Зина растёрла ему грудь, закутала в одеяла, влила в рот горячего чая с малиной.

Парень открыл глаза и посмотрел на неё.

— Где я? — спросил он тихо.

— В Разъезде 104, милок. Ты как сюда попал?

Парень попытался что-то сказать, но закашлялся.

— Тихо, тихо. — Тётя Зина погладила его по голове. — Лежи, не говори. Потом расскажешь.

Она повернулась к Матвею.

— А ты молодец, — сказала она. — Не бросил.

Матвей промолчал. Он стоял у двери и смотрел на парня.

— Белокаменск, — сказал он. — Он из Белокаменска.

Тётя Зина замерла.

— Не может быть, — прошептала она. — Там же...

— Знаю.

Они посмотрели друг на друга.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросила тётя Зина.

Матвей кивнул.

Если в лесу есть выживший из Белокаменска — значит, там есть и другие. Или были. Или Пожиратели ещё рядом.

— Я схожу завтра, — сказал он. — Посмотрю.

— Один?

— А с кем?

Тётя Зина хотела что-то сказать, но передумала. Только вздохнула.

— Ты ужинать будешь?

Матвей посмотрел на парня. Тот уже спал, сжимая во сне край одеяла.

— Буду, — сказал он.

Ночью Матвей опять не спал.

Он лежал на своей кровати и смотрел в потолок. Внизу, в комнате у печи, спал спасённый парень. Тётя Зина постелила ему там, где теплее.

Матвей думал.

О том, что в лесу могут быть другие. О том, что Пожиратели могли уйти, а могли и остаться. О том, что завтра надо идти и смотреть.

И о том, что человек, которого он ждёт, всё не идёт.

Он достал из-за пазухи записку. Развернул, перечитал в который раз.

«Жди его в Разъезде 104. Не уходи без него.»

А если он не придёт? Если он уже не придёт? Если Вера ошиблась?

Матвей убрал записку.

Нет. Он подождёт ещё. А завтра — сходит в лес. Посмотрит. Вернётся.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

Утром парень очнулся.

Он сидел у печи, закутанный в одеяла, и пил чай. Увидев Матвея, он дёрнулся.

— Тихо, — сказал Матвей. — Я свой.

— Ты тот, кто меня нашёл?

— Ага.

Парень смотрел на него долго, изучающе.

— Ты пустой?

— Ага.

— Я тоже. — Парень усмехнулся. — Мы все там пустые были. Потому и сожрали нас последними.

Матвей сел рядом.

— Рассказывай.

И парень рассказал.

Как Пожиратели пришли в Белокаменск. Как город сгорел за одну ночь. Как они жрали всех подряд — магов, обычных, детей. Пустых оставляли напоследок.

— Я убежал, — сказал он. — Не знаю как. Просто побежал в лес и бежал, пока не упал.

— А другие? — спросил Матвей.

— Не знаю. — Парень опустил голову. — Может, кто-то ещё ушёл. Я не видел.

Матвей помолчал.

— Я схожу туда сегодня. Посмотрю.

— Один?

— Ага.

— Я с тобой.

— Ты еле сидишь.

— Я пустой. — Парень посмотрел на него. — Пожирателям я не нужен.

Матвей хотел возразить, но передумал.

— Имя твоё как?

— Костя. — Парень улыбнулся. — А тебя?

— Матвей.

Они посмотрели друг на друга.

— Ладно, Костя, — сказал Матвей. — Ешь давай. И пойдём.

Они вышли после завтрака.

Солнце светило ярко, снег искрился, идти было легко. Костя держался молодцом — шёл, проваливаясь в сугробы, но не жаловался.

— Долго ещё? — спросил он.

— Скоро.

Они дошли до поляны. Валун стоял на месте, мох торчал из-под снега.

— Здесь я тебя нашёл, — сказал Матвей. — А дальше ты откуда пришёл?

Костя показал на тропинку, уходящую вглубь леса.

— Оттуда.

Они пошли дальше.

Лес становился гуще, темнее. Сосны сменялись елями, ветки нависали низко, цеплялись за одежду. Снег здесь был глубже, идти стало труднее.

— Тут рядом, — сказал Костя. — Я помню.

Они вышли на опушку и остановились.

Впереди, в низине, лежал Белокаменск.

Точнее, то, что от него осталось.

Матвей смотрел и не мог отвести взгляд.

Города не было.

Было чёрное поле, присыпанное снегом. Кое-где торчали обгоревшие остовы домов, похожие на скелеты. Кое-где дымились развалины — тонкий дым поднимался в небо и таял.

Тишина стояла мёртвая. Даже ветер не шумел.

— Вот, — сказал Костя тихо. — Здесь я жил.

Матвей молчал.

— Никого не осталось, — продолжал Костя. — Я обошёл утром, когда убежал. Все сгорели. Или их съели.

— А ты как выжил?

— Спрятался в погребе. А ночью ушёл.

Матвей смотрел на пепелище и чувствовал внутри пустоту. Не ту, магическую, а обычную человеческую пустоту от того, что видишь такое.

— Надо посмотреть, — сказал он наконец. — Вдруг кто-то ещё...

Костя покачал головой.

— Я уже смотрел. Никого.

Но Матвей всё равно пошёл вниз.

Он бродил по пеплу, заглядывал в развалины, звал. Никто не отзывался.

Только ветер гулял по пустым улицам и снег падал на то, что когда-то было домами.

Он вернулся к Косте через час.

— Никого, — сказал он.

Костя кивнул. Он уже знал.

Они пошли обратно, в Разъезд 104. И всю дорогу молчали.

Вечером они сидели у печи в доме тёти Зины. Костя пил чай, Матвей смотрел в огонь.

— Что теперь будешь делать? — спросил Матвей.

— Не знаю. — Костя пожал плечами. — Здесь останусь, наверное. Тётя Зина сказала, можно жить, если помогать.

— Хорошая она.

— Ага.

Помолчали.

— А ты? — спросил Костя. — Ты кого ждёшь?

Матвей достал записку, протянул ему.

Костя прочитал, присвистнул.

— В.Ц. Кто это?

— Не знаю. Женщина. Офицер.

— Красивая?

Матвей посмотрел на него.

— Не знаю. Наверное.

Костя ухмыльнулся.

— Ты влюбился, что ли?

— Нет. — Матвей убрал записку. — Просто помогла.

— Ага, ага. — Костя допил чай. — Ладно, не моё дело.

Они сидели и молчали. Где-то за окном выла собака, в печи потрескивали дрова.

Матвей думал о Вере. О том, почему она ему помогает. О том, что будет, когда придёт тот человек.

И о том, что Белокаменска больше нет.

Ночью Матвей опять не спал.

Он лежал и смотрел в потолок. Рядом, в соседней комнате, спал Костя. Внизу, у печи, ворочалась тётя Зина.

Всё было тихо, спокойно, тепло.

Но Матвей не мог уснуть.

Слишком много всего случилось за один день. Лес, поляна, Костя, Белокаменск, пепел.

И человек, которого он ждёт, всё не шёл.

Матвей встал, подошёл к окну.

За окном была ночь. Луна светила ярко, снег лежал голубой и пушистый. На фоне неба чернели верхушки сосен.

Красиво.

Он достал нож, повертел в руках. Буквы «В.Ц.» блеснули в лунном свете.

— Где же ты, Вера? — прошептал он в темноту.

И в этот момент внизу кто-то постучал.

Матвей замер.

Стук повторился. Три раза. Коротко, настойчиво.

Внизу завозилась тётя Зина.

— Кого там несёт в такую ночь? — проворчала она.

Матвей быстро оделся и спустился вниз.

Тётя Зина уже стояла у двери, сжимая в руке кочергу.

— Открой, — сказал Матвей. — Я рядом.

Она отодвинула засов.

Дверь открылась.

На пороге стоял человек. Высокий, в тёмной куртке, с капюшоном, надвинутым на лицо. В руке — небольшой чемоданчик.

— Матвей Белов здесь? — спросил он. Голос низкий, усталый.

— Я Белов, — сказал Матвей.

Человек сдвинул капюшон.

Матвей увидел усталое лицо, тёмные круги под глазами, давно не бритые щёки. И глаза — карие, глубокие, живые, несмотря на усталость.

— Глеб, — сказал человек. — Глеб Ветров. Вера просила зайти.

Матвей смотрел на него и чувствовал, как внутри шевелится что-то странное. То ли надежда. То ли тревога. То ли просто усталость от ожидания.

— Заходи, — сказал он.

Человек шагнул через порог.

За его спиной тихо закрылась дверь.

Глава 4 "рабочее название(пепел)"

ГЛАВА 4. (рабочее название «Пепел»)

Матвей проснулся от тишины.

Он лежал несколько секунд, не открывая глаз, и просто слушал. В доме было тихо. Не той напряжённой тишиной, которая бывает перед бедой, а спокойной, утренней, когда все ещё спят и только где-то далеко поскрипывает половица.

Он открыл глаза.

Комната была залита бледным светом. Солнце ещё не поднялось, но небо уже посерело, и снег за окном светился изнутри, как будто в нём горели тысячи маленьких лампочек.

Матвей сел на кровати. Болело всё. Плечо, нога, спина — он не привык спать на мягком, тело требовало жёстких нар и привычного дискомфорта.

Он оделся и спустился вниз.

В кухне никого не было. На столе стояла накрытая тарелкой миска, рядом — кружка и записка, придавленная зажигалкой.

Почерк был корявый, но разборчивый: «Ушёл в мастерскую. Ешь. Зина у соседки. Костя во дворе колет дрова. Не вздумай помогать, ему полезно».

Матвей усмехнулся. Глеб.

Он сел за стол, отодвинул тарелку. Под ней оказалось что-то незнакомое. Густое, тёмное, с мясом и фасолью, от которого шёл пар и пахло так остро, что сразу защипало в носу.

Матвей понюхал. Пахло не как в казарме. Не щами, не кашей, не махоркой. Пахло мясом, специями и чем-то жгучим, отчего рот наполнился слюной.

Он попробовал.

Острота ударила в язык, обожгла нёбо, прокатилась огнём по горлу. Матвей закашлялся, схватил кружку с водой, запил.

— Острое? — раздалось от двери.

Матвей обернулся. В дверях стояла тётя Зина, в валенках и пуховом платке, с корзиной в руках.

— Чего это? — спросил Матвей хрипло.

— Чили кон карне, — сказала тётя Зина, ставя корзину на лавку. — Из Конфедерации привозят. Знакомый торговец делится.

— Очень остро.

— Привыкай. — Тётя Зина усмехнулась. — В жизни много острого будет.

Она прошла к печи, поставила чайник.

— Глеб ушёл?

— В мастерской.

— Работает, — кивнула она. — Он всегда работает. Спит мало, курит много, работает без остановки.

Матвей доел чили. Острота уже не казалась такой страшной, даже понравилась. Внутри разлилось тепло — не то, странное, от касания Веры, а простое, сытное, от еды.

— Костя во дворе? — спросил он.

— Ага. Дрова колет. Сказала ему — не торопись, силы береги, а он всё равно. Молодой, глупый.

Матвей встал, надел куртку.

— Пойду гляну.

На улице было морозно, но солнце уже поднялось, и снег искрился так, что глазам было больно. Матвей сощурился, постоял на крыльце, привыкая.

Костя стоял у поленницы и методично вгонял топор в берёзовые чурбаки. Движения у него были ещё неуверенные — сказывались дни в лесу, — но он старался.

— Тётя Зина сказала не помогать, — сказал Матвей, останавливаясь в двух шагах.

Костя обернулся, вытер пот со лба рукавом.

— А я и не прошу помогать. Я сам.

Матвей кивнул, присел на скамейку у стены.

— Как ты? — спросил он.

Костя пожал плечами.

— Нормально. Есть хочу всё время. Сплю много. Тётя Зина говорит, это организм восстанавливается.

— Восстанавливается, — повторил Матвей.

Он смотрел на Костю и видел себя — каким был несколько дней назад. Замёрзшим, потерянным, выжившим.

— Расскажи про Белокаменск, — попросил Матвей.

Костя замер. Потом воткнул топор в чурбак, сел рядом на скамейку.

— Зачем?

— Хочу понять.

Костя помолчал. Потом заговорил — тихо, глядя куда-то в снег.

— Там было... как везде. Дома, улицы, люди. Пустые жили в одном районе, ближе к окраине. Маги — в центре. Мы не пересекались почти. Они нас не замечали, мы их боялись.

— Чего боялись?

— Что придут. Что проверка. Что заберут кого-нибудь. — Костя усмехнулся горько. — А потом пришли Пожиратели. И магам стало не до нас. Они первые и сгорели.

Он замолчал. Матвей ждал.

— Я в погребе сидел, — продолжил Костя. — Трое суток. Слышал, как они ходят наверху. Как кричат люди. А потом всё стихло. Я вылез — а города нет.

Матвей молчал.

— Ты не рассказывай никому, — сказал Костя вдруг. — Про погреб. А то подумают, что я трус.

— Не подумают.

Костя посмотрел на него.

— Ты сам-то откуда?

— Из Мёртвого Лога. Резервация.

— Там как?

Матвей пожал плечами.

— Как везде.

Они сидели и молчали. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла. Солнце поднималось выше, снег искрился сильнее.

Мужик вбежал в посёлок ближе к обеду.

Матвей увидел его из окна — бежал, спотыкаясь, проваливаясь в снег, размахивал руками. За ним никто не гнался, но вид у него был такой, будто смерть за плечами.

Матвей выскочил на крыльцо.

Мужик уже стоял посреди улицы, согнувшись, хватая ртом воздух. Вокруг собирались люди — выходили из домов, останавливались, смотрели.

— Там... — хрипел мужик. — В Ключах... жгут! Мародёры! Весь посёлок...

Кто-то ахнул. Кто-то забормотал молитву.

— Далеко? — спросил Матвей.

Мужик поднял на него глаза.

— Километров пять. Может, шесть. Я бежал... они ещё там...

Матвей оглянулся. Люди стояли и молчали. Никто не двигался.

— Пойдёте? — спросил он в пустоту.

Мужики переглянулись. Один, пожилой, с седой бородой, кашлянул в кулак.

— Нам бы ружья... а у кого есть? У Петровича, у Степана... и всё.

— А мародёров сколько?

— Я не считал. Много. Человек десять.

Люди молчали. Десять человек с ружьями против троих местных — это смерть.

— Я пойду, — сказал Матвей.

Все посмотрели на него.

— Ты чей? — спросил седой.

— Пустой я. С поезда.

— Пустой, — повторил кто-то. — Им Пожиратели не страшны. А мародёры — они пулями стреляют.

— Я знаю.

Матвей уже спрыгнул с крыльца.

— Петрович где? Степан? Кто с ружьями — выходите. Остальные — по домам.

Он сам не знал, откуда в нём это. Командирский голос. Два года в учебке, наверное, научили чему-то.

Петрович — тот самый мужик, что сидел напротив Матвея в вагоне, — вышел из толпы. В руках у него была старая двустволка, перемотанная изолентой.

— Я с тобой, — сказал он. — Степан, иди сюда!

Степан оказался молодым парнем, чуть старше Матвея, с пухлыми щеками и испуганными глазами. В руках он сжимал обрез, который дрожал мелкой дрожью.

— Трое, — сказал Матвей. — Значит, втроём и пойдём.

Петрович кивнул на мужика, который прибежал.

— А он?

— Он набегался уже. Пусть отдыхает. Показывай, где это.

Мужик махнул рукой в сторону леса.

— За той сопкой. Тропа есть, я по ней бежал.

— Веди, — сказал Матвей.

И они пошли.

Лес встретил их тишиной.

Не той тишиной, которая была вчера, когда Матвей гулял один. Другой — настороженной, замершей, будто всё живое попряталось и ждало.

Снег скрипел под ногами. Петрович шёл первым, Степан плёлся сзади, то и дело оглядываясь. Матвей держался середины, сжимая в руке нож.

— Далеко ещё? — спросил Степан шёпотом.

— Заткнись, — ответил Петрович. — Услышат.

Степан заткнулся.

Через полчаса они вышли на опушку.

Запах дыма Матвей почувствовал раньше, чем увидел огонь. Сначала слабый, едва уловимый, он становился всё сильнее с каждым шагом. А потом лес кончился, и они увидели.

Деревня горела.

Несколько домов уже превратились в чёрные остовы, из которых торчали обугленные брёвна. Другие ещё пылали — огонь вырывался из окон, лизал крыши, поднимал в небо тучи искр. Вокруг валялись вещи — разбросанные, растоптанные, втоптанные в снег.

И трупы.

Матвей увидел их не сразу. Сначала просто тёмные пятна на снегу. Потом пятна сложились в тела.

Женщина у крыльца. Мужчина у колодца. Ребёнок.

Матвей смотрел на ребёнка и не мог отвести взгляд.

Маленькое тело в серой курточке лежало лицом вниз. Рядом валялась игрушка — плюшевый заяц, наполовину сгоревший.

— Господи... — выдохнул Степан и перекрестился.

Петрович молчал. Только сжал ружьё крепче.

— Где они? — спросил Матвей. Голос у него был чужой, хриплый.

— Вон, — Петрович кивнул. — У крайнего дома.

Матвей присмотрелся. У дома, который ещё не догорел, возились люди. Четверо, нет, пятеро. Тащили мешки, сбрасывали их в кучу. Один стоял на стреме, с ружьём наперевес.

— Что делать будем? — спросил Степан шёпотом.

Матвей смотрел на мародёров. Потом на тела. Потом снова на мародёров.

Внутри поднималось что-то тяжёлое, горячее. Не пустота — другое. Злость. Ненависть. Желание, чтобы они сдохли.

— Бить будем, — сказал он. — Петрович, ты с ружьём — заходи справа. Степан, слева. Я прямо.

— Ты с ножом против ружья? — Петрович покачал головой. — Убьют тебя.

— Не убьют. Я пустой. — Матвей сам не знал, зачем это сказал. — Когда начнётся — стреляйте. Я пока добегу.

Петрович хотел возразить, но передумал. Только кивнул.

Они разошлись.

Матвей ждал, считая про себя. Раз. Два. Три.

Выстрел.

Петрович выстрелил первым. Часовой у дома дёрнулся и упал. Остальные заорали, заметались.

Матвей побежал.

Он бежал прямо на них, проваливаясь в снег, не чувствуя ног. В руке нож. В ушах — только собственное сердце.

Кто-то выстрелил в него — пуля прошла мимо, взвизгнула где-то над ухом. Матвей не остановился.

Первый мародёр попался ему сразу за углом дома. Здоровый мужик с топором, он замахнулся, но Матвей уклонился — неловко, чудом, но уклонился — и ткнул ножом куда-то в бок.

Попал.

Мужик заорал, схватил Матвея за шиворот, рванул на себя. Они свалились в снег, покатились. Матвей потерял нож, шарил руками по земле, по лицу мужика, по чему-то мокрому.

Мужик был сильнее. Он прижал Матвея, навалился сверху, душил. Матвей хрипел, пытался вырваться, но не мог.

Внутри что-то лопнуло.

Пустота выплеснулась наружу — холодная, огромная, всепоглощающая. Мужик замер. Глаза его расширились, руки разжались сами собой. Он смотрел на Матвея и не мог пошевелиться.

Матвей ударил.

Сначала просто кулаком. Потом снова. Потом нащупал в снегу нож и ударил ножом. Раз. Два. Три.

Он не считал. Он просто бил, пока не понял, что мужик уже не двигается.

— Матвей!

Крик Петровича пробился сквозь шум в ушах.

— Хватит! Вставай!

Матвей поднялся. Весь в крови, в снегу, в грязи. Перед глазами всё плыло.

Он оглянулся.

Степан стоял на коленях у второго мародёра — того самого, что был на стреме. Степана рвало прямо в снег. Рядом валялся обрез.

Петрович добивал третьего — бил прикладом, раз за разом.

Ещё двое убегали в лес. Петрович выстрелил им вслед, но промахнулся.

— Уходят! — крикнул он.

Матвей смотрел, как мародёры исчезают между деревьями. Догонять не было сил.

Он опустился на колени прямо там, где стоял.

Вокруг пахло кровью, гарью и смертью.

Петрович подошёл к нему, протянул руку. Матвей посмотрел на неё и увидел, что рука дрожит.

— Вставай, — сказал Петрович хрипло. — Надо уходить. Могут вернуться.

Матвей взялся за его руку, поднялся. Ноги не слушались.

Он сделал шаг и чуть не упал — наткнулся на что-то. Опустил глаза.

Под ногами лежал тот, кого он убил. Мужик с топором. Глаза открыты, смотрят в небо.

На плече у него была нашивка.

Матвей наклонился, сорвал её, не помня себя. Сунул в карман.

— Пошли, — сказал он.

Они пошли обратно в лес. Степан плёлся последним, его всё ещё тошнило.

Обратная дорога заняла вечность.

Матвей шёл и не чувствовал ног. В голове было пусто. Ни мыслей, ни страха, ни боли. Только тишина.

Петрович молчал. Степан всхлипывал где-то сзади.

Когда лес начал редеть, Матвей остановился.

— Подождите, — сказал он.

Прислонился к дереву и его вырвало. Прямо в снег, жёлчью, потому что есть было нечего.

Петрович подошёл, положил руку на плечо.

— Первый раз всегда так, — сказал он тихо. — Потом привыкаешь.

Матвей вытер рот рукавом. Посмотрел на свои руки. Они были в крови.

— Я не хочу привыкать, — сказал он.

Петрович ничего не ответил.

Они пошли дальше.

В посёлок вернулись уже в сумерках.

Тётя Зина ждала на крыльце. Увидев Матвея, она всплеснула руками, но ничего не сказала. Только открыла дверь и кивнула: заходи.

В кухне горела керосинка, пахло деревом и ещё чем-то — тем самым чили, что было утром. Костя сидел за столом и смотрел на Матвея круглыми глазами.

— Садись, — сказала тётя Зина. — Ешь.

Матвей сел. Посмотрел на тарелку. Там снова было то самое острое мясо с фасолью. Есть не хотелось.

Он достал из кармана нашивку. Положил на стол.

Чёрная звезда. Красный глаз в центре.

Тётя Зина подошла, посмотрела.

— Что это? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Матвей. — Но запомнить надо.

Он убрал нашивку обратно в карман. Взял ложку. Начал есть.

Чили было острым. Обжигало рот. Но Матвей ел и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не пустота. Просто тепло.

— Глеб заходил, — сказала тётя Зина. — Спрашивал про тебя. Сказал, завтра зайдёт.

Матвей кивнул.

За окном была ночь. Где-то в мастерской Глеб курил и чинил очередной ствол. Где-то в лесу догорала деревня. А здесь, в доме тёти Зины, было тихо и спокойно.

Матвей доел, поставил тарелку.

— Спасибо, — сказал он.

Тётя Зина кивнула.

— Ложись спать, — сказала она. — Завтра новый день.

Матвей поднялся, пошёл к лестнице. На секунду задержался, обернулся.

Костя смотрел на него с уважением. Тётя Зина мыла посуду.

Матвей поднялся в свою комнату, лёг на кровать. Долго смотрел в потолок.

Потом закрыл глаза и провалился в сон. без снов.

Глава 5 "слепень "

ГЛАВА 5. «Слепень»

Матвей проснулся от того, что бок дёрнуло острой болью.

Он лежал неподвижно несколько секунд, прислушиваясь к собственному телу. Боль была не резкой, а тянущей, противной, как будто кто-то медленно вкручивал в рану тупую иглу. Он перевернулся на спину, зашипел сквозь зубы и уставился в потолок.

За окном было серо. Утро уже наступило, но солнце пряталось за плотными облаками, которые висели над посёлком уже третью неделю. Снег от этого казался не белым, а каким-то сизым, больным. Матвей подумал, что и сам, наверное, выглядит так же — серый и больной. Он вспомнил вчерашнюю тренировку: приседания, отжимания, бег по двору, пока снег не превратился в кашу. Бок тогда ныл, но он не останавливался. Нельзя останавливаться. Если остановишься — сдохнешь.

Он сел на кровати, осторожно потрогал повязку. Под пальцами чувствовалось что-то мокроватое, но не сильно — видимо, ночью опять просочилось. Рана была неглубокой, мародёр только чиркнул ножом по ребру, когда они сцепились в том бою, но почему-то она никак не хотела заживать. Тётя Зина говорила — потому что молодой, глупый, не сидится на месте. Может, и правда.

Матвей спустил ноги с кровати, посидел так немного, привыкая к боли. Потом встал, натянул рубаху — чистую, которую тётя Зина оставила на стуле ещё вчера, — и пошёл вниз.

Лестница скрипела под ногами. Матвей уже знал, на какую ступеньку нельзя наступать, чтобы не разбудить весь дом, но сегодня ему было всё равно — тётя Зина и так уже гремела посудой на кухне. Он спустился и остановился в дверях.

В кухне было тепло. Пахло хлебом и ещё чем-то знакомым, домашним. На плите закипал чайник. Тётя Зина стояла у стола и резала хлеб толстыми ломтями. Костя сидел в углу и чистил картошку — аккуратно, длинными стружками, стараясь не оставлять глазков. При виде Матвея он поднял голову, кивнул и снова уткнулся в свою работу.

— Садись, — сказала тётя Зина, не оборачиваясь. — Показывай, что там у тебя.

Матвей сел за стол, стянул рубаху. Тётя Зина подошла, отлепила старую повязку. Присвистнула.

— Гноится, — сказала она с таким видом, будто это было личное оскорбление. — Я ж говорила — сидеть надо, а не скакать по двору. Ты вчера опять прыгал?

— Тренировался, — ответил Матвей.

— Тренировался он. — Тётя Зина достала из шкафа тёмную бутылку с мутной жидкостью, налила немного на чистую тряпку. — Это чтобы не гнило, — пояснила она и приложила тряпку к ране.

Матвей стиснул зубы. Жжение было сильным, но он терпел, сжимая край стола. Перед глазами на секунду потемнело, но он справился.

— Терпи, — сказала тётя Зина, заметив его реакцию. — Если б сразу сидел дома, ничего бы не было.

Она закрепила свежую повязку чистой тряпкой, отрезала ножницами лишнее. Потом вернулась к плите.

— Кто такой этот Глеб? — спросил Матвей, глядя в окно. Этот вопрос крутился у него в голове уже несколько дней. Вера просила его найти, а он так и не появился.

Тётя Зина обернулась, посмотрела на него внимательно.

— А тебе зачем?

— Просто интересно. Вера просила его найти. А он не появляется.

— Глеб, — тётя Зина покачала головой. — Странный он. Талантливый, но странный. Мастерскую свою построил на окраине, ещё когда приехал. Ни с кем почти не общается. Работает сутками.

— А что он делает?

— Оружие чинит. Иногда делает новое. Говорят, лучший мастер на сотню вёрст. К нему даже из города приезжают. — Тётя Зина помолчала. — Но сам он... тяжёлый человек. Всё время какой-то дёрганый. То молчит неделями, то говорит без остановки. И курит так, что дым из мастерской столбом валит.

Костя поднял голову от картошки.

— Я слышал, он пустой, — сказал он тихо.

— Нет, — ответила тётя Зина. — Не пустой. У него магия есть, я сама видела. Но он ей почти не пользуется. Говорит, не любит.

Матвей задумался. Маг, который не любит магию. Странно. В империи магию считают даром, преимуществом. А этот прячется в мастерской и стучит молотком.

— А почему он не приходит? — спросил он.

— А зачем? — Тётя Зина пожала плечами. — У него своя жизнь. У тебя своя. Придёт, когда надо будет.

Она поставила перед ним тарелку с кашей. Обычная каша, не острая, с маслом и кусочком хлеба. Матвей даже удивился — после нескольких дней острой еды это казалось чем-то необычным.

— Ешь, — сказала тётя Зина. — Силы нужны.

Матвей ел молча, прислушиваясь к звукам за окном. Где-то далеко, почти на окраине, изредка доносился глухой стук — молоток Глеба. Мастерская была далеко, почти в километре, за лесом, и звук долетал сюда только в тихую погоду. Сегодня было тихо, и стук иногда пробивался сквозь утреннюю серость.

— А ты откуда знаешь про Глеба? — спросил Матвей у Кости.

Костя пожал плечами, не переставая чистить картошку.

— Люди говорят. В посёлке все про всех знают. Глеб тут уже года три живёт. Приехал откуда-то с юга, говорят. Или с запада. Никто точно не знает.

— И никто к нему не ходит?

— Ходят. Когда оружие нужно. Он делает хорошо, но дорого. И разговаривать не любит. Пришёл, заказал, забрал — и всё. Если что не так — сам виноват.

Матвей кивнул. Это было похоже на правду.

После завтрака Матвей вышел во двор. Костя пошёл за ним — молча, как тень.

— Тренироваться будешь? — спросил Костя.

— Буду.

Матвей размялся, насколько позволял бок. Присел раз, другой, третий. Потом начал махать руками, отрабатывая удары. Движения были неловкими — он никогда не учился драться по-настоящему. В учебке давали только азы, а потом сразу отправляли в бой живым щитом. Там главным было не драться, а держаться и не бояться.

Теперь он понимал, что этого мало. В бою с мародёрами он чуть не погиб, потому что не умел даже нормально стоять на ногах. Если бы не пустота, которая сработала сама собой, его бы зарезали.

Костя смотрел некоторое время, потом тоже начал повторять. Молча, без вопросов. Просто вставал рядом и делал то же самое.

— Ты зачем это делаешь? — спросил Матвей между подходами.

Костя пожал плечами.

— Не знаю. Чтобы тоже уметь.

— Убивать?

— Нет. — Костя остановился, посмотрел на него. — Чтобы не убили.

Матвей кивнул. Это он понимал. После Белокаменска Костя знал о смерти больше, чем любой другой.

— В Белокаменске много таких было? — спросил Матвей, приседая.

— Каких?

— Кто не умел.

Костя помолчал, потом ответил тихо:

— Все. Мы не умели. Думали, что маги защитят. А они сами сгорели.

Он замолчал и отвернулся. Матвей не стал расспрашивать дальше.

Они занимались ещё около часа. Матвей гонял себя, несмотря на боль в боку, — приседал, отжимался, бегал по двору кругами, пока снег не превратился в кашу. Костя старался не отставать, хотя было видно, что ему тяжело. Но он не жаловался.

Потом Матвей сел на скамейку, вытирая пот с лица. Костя присел рядом.

— Ты видел её? — спросил Костя.

— Кого?

— Ту девушку. Новую. Она вчера в магазин ходила.

Матвей вспомнил. Тёмные волосы, спокойный взгляд, зелёные глаза. Она мелькнула в очереди, когда он заходил за хлебом. Он даже не сразу понял, что это та самая, с вокзала.

— Видел.

— Красивая, — сказал Костя. — Кто она?

— Не знаю. Приезжая.

— Откуда?

— Не знаю.

Они помолчали. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла.

— Ты к ней пойдёшь? — спросил Костя.

— Зачем?

— Ну... познакомишься.

Матвей посмотрел на него.

— Ты чего пристал?

Костя пожал плечами.

— Просто интересно. Ты всё время один. А она тоже одна.

Матвей ничего не ответил. Он и сам думал об этом. Но подойти не решался.

Ближе к обеду в посёлок приехал связной. Матвей увидел его издалека — молодой парень на старом велосипеде, объезжал дома, развозил новости. Остановился у калитки, помахал рукой.

— Белов? — крикнул он.

Матвей подошёл.

— Тебе велено завтра на станцию подойти. Спецотряд прибывает. Может, пригодишься.

— Зачем?

Связной пожал плечами.

— Не знаю. Сказали передать. Будь там к вечеру.

Он уехал, а Матвей остался стоять, глядя ему вслед. Спецотряд. Это могло значить что угодно. Может, новая угроза. Может, просто проездом. А может, Вера опять что-то придумала.

Весь день он провёл в раздумьях, но тренировку не бросил. Вечером, когда стемнело, пошёл на станцию.

Станция была маленькой — один перрон, пара путей, здание с билетной кассой, закрытой на ночь. Спецотряд стоял в двух вагонах в тупике. Матвей подошёл ближе, прислушался.

В вагонах было тихо. Только храп и редкие всхрапы — бойцы спали после тяжёлого рейда. Матвей прошёл вдоль состава, заглядывая в щели. В одном из вагонов горел тусклый свет — кто-то забыл выключить фонарь.

И тут он увидел автомат.

Он лежал на лавке, рядом со спящим бойцом, наполовину прикрытый брезентом. Боец спал лицом к стенке, раскинув руки. Автомат торчал так, что до него можно было дотянуться через открытую дверь.

Матвей замер.

Сердце забилось где-то в горле. Он смотрел на автомат и не мог отвести взгляд. Чёрный, короткоствольный, с потёртым прикладом. Рядом валялась разгрузка, но он смотрел только на автомат.

В голове стучало: нельзя. Это кража. За такое расстреливают.

Но кто узнает? Боец спит. Никто не видит.

Матвей оглянулся. Перрон пуст. Только ветер гоняет снежную пыль.

Он протянул руку.

Пальцы сомкнулись на холодном металле. Автомат был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем он думал. Матвей медленно вытащил его, стараясь не шуметь. Боец всхрапнул, перевернулся — Матвей замер, прижав автомат к груди. Но боец не проснулся.

Тогда Матвей шагнул назад, спрыгнул с подножки и быстро пошёл в темноту.

Он шёл, не разбирая дороги, пока посёлок не скрыл его от станции. Только тогда остановился, перевёл дух и посмотрел на то, что держал в руках.

На ствольной коробке было выбито: «Слепень».

Матвей провёл пальцем по буквам. Слепень. Хорошее имя. Короткоствольный, удобный, с магазином на двадцать пять патронов. Приклад потёртый, но металл чистый — за оружием следили.

Он сунул автомат под куртку и пошёл дальше. Ноги слегка дрожали — то ли от холода, то ли от адреналина.

Домой вернулся уже за полночь. Тётя Зина спала. Матвей на цыпочках поднялся в свою комнату, задвинул автомат под кровать, подальше, к стене. Долго сидел на кровати, глядя в темноту.

Потом лёг и провалился в сон.

Утром его разбудил стук в дверь.

Матвей открыл глаза — за окном уже было светло. Стук повторился. Он натянул штаны, спустился вниз.

На пороге стоял связной. Тот же, что вчера. В руках он держал конверт.

— Тебе, — сказал он, протягивая письмо. — Из Красного Яра.

Матвей взял конверт, сломал печать. Внутри был листок, исписанный знакомым почерком.

«Матвей.

В Разъезд 104 приехала Полина. Она та, кто нужен. Встреть её, помоги освоиться. Живёт на южной окраине, серый дом с зелёными ставнями.

Она не была здесь много лет. Будь аккуратен.

В.Ц.»

Матвей перечитал письмо дважды. Полина. Вспомнил девушку с тёмными волосами, которую видел в магазине. Та самая.

— Кто там? — крикнула из кухни тётя Зина.

— Связной, — ответил Матвей, пряча письмо в карман. — Я скоро.

Он быстро оделся и вышел. Надо было идти на южную окраину.

Дом с зелёными ставнями нашёл сразу. Серый, обшарпанный, но ставни действительно были зелёными, свежевыкрашенными. Матвей постоял у калитки, не решаясь зайти. Переминался с ноги на ногу, мял в кармане письмо.

Потом толкнул калитку и подошёл к двери.

Постучал.

Тишина. Он постучал ещё раз.

Дверь открылась.

На пороге стояла она. Вблизи она оказалась даже красивее, чем издалека — тёмные волосы, острые скулы, глаза зелёные, чуть насмешливые. Одета просто — тёплая кофта, старые джинсы, на ногах растоптанные зимние ботинки.

— Ты Матвей? — спросила она. Голос у неё был низкий, спокойный.

Матвей кивнул. Потом спохватился, достал письмо, протянул.

— Это... от Веры.

Полина взяла письмо, прочитала. Подняла глаза.

— Заходи.

Матвей шагнул через порог. Внутри было холодно — видимо, печку топили редко. Пахло затхлостью и нежилым. В комнате стояли коробки, неразобранные сумки, на столе — кружка и чайник.

Полина села на единственный стул, Матвей остался стоять, не зная, куда деть руки. Он оглядывал комнату, коробки, стены, лишь бы не смотреть на неё.

— Давно здесь не была, — сказала Полина. — С детства, наверное. Всё забыла.

Матвей молчал.

— Ты местный? — спросила она.

— Нет. С поезда. Пустой.

— Пустой, — повторила она. — Вера писала про тебя.

— Что писала?

— Что на тебя можно положиться. — Полина смотрела на него в упор, без улыбки. — Это правда?

Матвей не знал, что ответить. Пожал плечами.

— Не знаю. Наверное.

Полина усмехнулась — первый раз.

— Хоть честно.

Она встала, подошла к окну, выглянула на улицу.

— Город я помню плохо. Людей не помню вообще. Вернулась — как в чужое место.

— Тут не город, — сказал Матвей. — Посёлок.

— Я знаю.

Она обернулась.

— Ты всегда такой разговорчивый?

Матвей почувствовал, что краснеет. Опустил глаза.

— Ладно, — сказала Полина. — Иди. Я сама разберусь. Если что — найду.

Она снова села на стул, давая понять, что разговор окончен. Матвей постоял ещё секунду, потом пошёл к двери.

У порога обернулся.

— Я у тёти Зины живу. Зелёный дом на той улице. Если что...

— Помню, — перебила Полина. — Иди.

Матвей вышел. На улице выдохнул так, будто всё это время не дышал.

---

Прошло два дня. Матвей колол дрова во дворе, когда тётя Зина выглянула в окно.

— Слышь, Матвей! — крикнула она. — Сходи-ка к Полине. Я ей обещала дров подкинуть, а сама не донесу. Возьми вон ту вязанку, отнеси.

Матвей замер. Вязанка была приличная, килограммов пятнадцать. Он молча кивнул, взял дрова и пошёл на южную окраину.

Полина открыла не сразу. Когда дверь отворилась, она удивлённо посмотрела на него, потом на дрова.

— Тётя Зина прислала, — выдавил Матвей. — Сказала, вам нужно.

— Нужно, — согласилась Полина. — Заноси.

Он занёс дрова в сени, сложил у стены. Полина стояла в дверях, скрестив руки на груди.

— Спасибо, — сказала она. — Передай тёте Зине, что я должна.

— Не надо, — буркнул Матвей. — Она просто так.

Он уже собрался уходить, но Полина остановила его.

— Подожди. Чай будешь?

Матвей растерялся.

— Чай? Ну... можно.

Она посторонилась, пропуская его в комнату. На столе уже стоял горячий чайник и две кружки. Видимо, она как раз собиралась пить.

Матвей сел на табурет, взял кружку. Полина села напротив. Молчали.

— Ты всегда такой неразговорчивый? — спросила она, отпивая чай.

— Не знаю. Просто... не привык.

— К чему?

— К людям. — Он помолчал. — В резервации мы жили сами по себе. В армии — сам по себе.

Полина кивнула.

— Я тоже не привыкла. Долго была одна.

— Где?

Она усмехнулась.

— В разных местах. — Потом добавила: — Вера говорила, ты особенный. Пустой, но не такой, как другие.

Матвей пожал плечами.

— Не знаю. Может.

Она смотрела на него долгим взглядом, потом отвела глаза.

— Ладно, иди. Спасибо за дрова.

Матвей допил чай, поставил кружку и вышел. На улице опять почувствовал, что внутри что-то шевелится — не боль, не страх, а что-то другое, тёплое.

---

Через неделю он зашёл снова. Просто проходил мимо, увидел, что она тащит тяжёлое ведро с углём, и подскочил помочь.

— Давай, — сказал он, забирая ведро. — Куда?

— В сарай, — удивлённо ответила она.

Он занёс уголь, поставил ведро. Полина стояла у калитки, смотрела на него.

— Ты как будто специально караулишь, — сказала она.

— Нет. Просто мимо шёл.

— Ну да.

Она помолчала, потом спросила:

— Есть хочешь? Я как раз обед готовлю.

Матвей хотел отказаться, но живот предательски заурчал. Полина усмехнулась.

— Заходи.

В доме было теплее, чем в прошлый раз — видимо, печку теперь топили регулярно. На плите варился суп, пахло луком и мясом.

— Садись, — кивнула она на стул.

Он сел. Полина налила две тарелки, поставила хлеб. Ели молча. Потом она заговорила:

— Ты много тренируешься. Я видела.

— Откуда?

— У меня окно выходит на пустырь. Ты там иногда бегаешь.

Матвей смутился.

— Надо.

— Зачем?

— Чтобы выжить.

Она кивнула, будто понимала.

— Вера говорила, ты убил мародёров.

Матвей поперхнулся. Откашлялся.

— Откуда она знает?

— Письма пишет. — Полина спокойно ела суп. — Она про тебя всё знает.

Матвей молчал.

— Тяжело было?

— Что?

— Убить первый раз.

Он посмотрел на неё. Она смотрела в ответ — без осуждения, просто с любопытством.

— Не знаю. — Он отложил ложку. — Просто сделал. А потом... потом понял, что живу в такое время. Здесь или ты, или тебя.

Полина долго молчала, потом тихо сказала:

— Я знаю.

Больше они не говорили об этом. Матвей помог ей вымыть посуду и ушёл.

---

Ещё через несколько дней она попросила помочь починить дверь в сарае — петли разболтались. Матвей пришёл с инструментом, который дал сосед, возился почти час. Полина стояла рядом, смотрела.

— Ты умеешь, — сказала она, когда он закончил.

— Научился. В армии много чего чинили.

— У тебя есть кто-нибудь?

— Что?

— Родные. Семья.

Матвей помолчал.

— Сестра. Лина. Она в резервации осталась.

— Напиши ей.

— Нельзя. Туда письма не ходят.

Полина вздохнула.

— Жаль.

Он кивнул.

— А у тебя?

— Брат. Глеб. — Она сказала это будто нехотя.

Матвей удивился.

— Глеб? Который мастер?

— Ты его знаешь?

— Нет. Слышал. Тётя Зина рассказывала. Он тут недалеко живёт.

Полина отвернулась.

— Мы давно не виделись.

— Почему?

— Долгая история. — Она помолчала. — Может, когда-нибудь расскажу.

Матвей не стал расспрашивать.

Когда он уходил, она остановила его у калитки.

— Спасибо, Матвей.

— Не за что.

Она улыбнулась — первый раз по-настоящему.

— Приходи ещё.

Он кивнул и пошёл домой. На душе было тепло и странно.

---

Прошло три недели.

Матвей тренировался каждый день. Утром, днём, вечером — когда была свободная минута. Бок зажил, и теперь он мог заниматься в полную силу. Приседал, отжимался, бегал по двору, отрабатывал удары ножом. Костя был рядом почти всегда — они занимались вместе, молча, как два заведённых механизма.

«Слепень» он доставал только по ночам. Садился на кровать, разбирал, чистил, собирал снова. Руки запоминали вес, баланс, каждую защёлку. Патронов не было, но он просто привыкал держать оружие, водить пальцем по спусковому крючку, прижимать приклад к плечу. В темноте комнаты автомат поблёскивал тусклым металлом, и Матвею казалось, что это не просто вещь, а продолжение его самого.

Он думал о том, что теперь он — вор. Украл оружие у спящего солдата. Если узнают — расстреляют. Но другой возможности не было. В этом мире оружие не дают просто так. Его либо покупают за копы, либо отнимают. У Матвея не было копов, чтобы купить. Только руки и страх.

Иногда по ночам он слышал, как за стеной возится Костя. Тот тоже не спал — всё вспоминал Белокаменск. Матвей не лез к нему. Каждый справляется как может.

Ещё он работал. Тётя Зина познакомила его с соседями, и теперь у Матвея были постоянные подработки.

В первый день он колол дрова у дяди Васи — толстого мужика с вечно красным носом. Дядя Вася показал поленницу, махнул рукой: «Три часа работы, дам пятнадцать копов». Матвей отработал за два, но взял только пятнадцать. Дядя Васа удивился, но пересчитывать не стал.

Во второй день чистил снег у бабы Нины — старой, сухой, как палка. Она долго смотрела на него, прищурившись, потом сказала: «Пустой, значит. Ну, давай, чисть. Дам десять копов и обед». Обед был — картошка с селёдкой. Матвей ел молча, баба Нина сидела напротив и смотрела.

— Ты откуда? — спросила она.

— Из Мёртвого Лога.

— Это где?

— Резервация. На востоке.

Баба Нина покачала головой.

— Тяжёлая жизнь у пустых. Я слыхала.

Матвей кивнул.

— Ничего. Привык.

На третий день чинил забор у мужика по прозвищу Рыжий. Рыжий дал молоток и гвозди, показал, что прибить, и ушёл по своим делам. Матвей работал один, прибивал доски, и думал о Полине.

Она не выходила из головы. Её спокойный взгляд, низкий голос, усмешка. «Ты всегда такой разговорчивый?» Он вспоминал этот вопрос и злился на себя. Надо было что-то ответить. Пошутить, что ли. Или спросить её о чём-то. А он стоял, как пень, и молчал.

В другие дни были ещё подработки: помогал грузить уголь в подвал, таскал тяжёлые мешки с крупой, даже чинил крыльцо одной старухе, которая всё время причитала, что молодёжь нынче ни на что не годна. Матвей не обижался. Работа есть работа.

Платили копами — мелкими монетами и бумажками, которые здесь все называли просто «копы». Матвей складывал их в жестяную банку из-под чая и отдавал часть тёте Зине за жильё. Банка постепенно тяжелела. Матвей иногда пересчитывал деньги, но не знал, на что их тратить. Еда была, крыша над головой была. Оставалось только копить.

Иногда он видел Полину. Она ходила в магазин, несла продукты, смотрела под ноги. Пару раз они встречались взглядами — она кивала, он кивал в ответ. Иногда он заходил к ней — то дров подкинуть, то просто спросить, не нужно ли помочь. Она уже не удивлялась, пускала в дом, поила чаем. Разговаривали о пустяках — о погоде, о ценах, о том, что в магазин завезли крупу. Но каждый раз Матвей уходил с чувством, что стало чуточку теплее.

Один раз она прошла мимо, когда Матвей колол дрова у соседского дома. Он так засмотрелся ей вслед, что чуть не попал топором по ноге. Костя, который был рядом (он теперь часто таскался за Матвеем), заржал в голос.

— Влюбился, что ли? — спросил он.

— Заткнись, — буркнул Матвей, но сам покраснел.

— Я ж видел, как ты на неё смотришь. — Костя ухмыльнулся. — Она красивая, да. Но странная.

— Чем странная?

— Не знаю. Говорят, она здесь родилась, потом уехала. А теперь вернулась одна. Никто не знает, где была и что делала.

Матвей промолчал. Это было не его дело.

Глеба не было видно. Иногда из-за леса доносился стук молотка, но он был таким далёким, что казался частью леса. Матвей думал о нём редко — у него хватало своих дел.

Вечерами он сидел на крыльце и смотрел на закат. В руках часто была та самая нашивка — чёрная звезда с красным глазом. Он вертел её, рассматривал, пытался понять, что она значит. Но ответа не было.

Однажды он спросил у тёти Зины, видела ли она такой знак. Тётя Зина долго рассматривала нашивку, потом покачала головой.

— Нет, не видела. Но ты будь осторожен. Такие знаки просто так не носят.

Матвей спрятал нашивку и больше никому не показывал.

В конце третьей недели, уже в сумерках, он снова зашёл к Полине. Просто так. Она сидела на крыльце, закутавшись в плед, и смотрела на звёзды. Матвей сел рядом.

— Тоже не спится? — спросила она.

— Не спится.

Они долго молчали. Потом Полина тихо сказала:

— Ты знаешь, я ведь не просто так вернулась. Вера попросила.

Матвей повернулся к ней.

— Зачем?

— Не знаю. Сказала, что я нужна. Что кто-то должен быть рядом с тобой.

Он замер.

— Со мной?

— Ага. — Она усмехнулась. — Странно, да? Я сама не поняла. Но она просила, я и приехала.

Матвей молчал, переваривая.

— Ты не против? — спросила Полина.

— Нет, — ответил он тихо. — Не против.

Она улыбнулась.

— Вот и хорошо.

Потом достала папиросу, закурила. Протянула ему. Он покачал головой.

— Не курю.

— Правильно, — сказала она. — Вредно.

И засмеялась — тихо, почти беззвучно.

Матвей смотрел на неё и думал, что впервые за долгое время ему не хочется никуда бежать. Просто сидеть и смотреть на звёзды рядом с ней.

Потом он вспомнил письмо Веры: «Она та, кто нужен».

Может, Вера была права.

Он достал нашивку, показал Полине.

— Видела такое?

Она взяла, повертела в руках, присмотрелась. Потом вернула.

— Нет. Но запомню.

Матвей убрал нашивку. Они ещё долго сидели молча, пока луна не поднялась высоко.

— Завтра тренировка, — сказал он наконец. — Пойду.

— Иди, — кивнула она.

Он встал и пошёл домой. На душе было спокойно.

Глава 6 "письма, которые не доходят"

ГЛАВА 6. «Письма, которые не доходят»

Матвей проснулся и первое, что увидел — серый свет за окном. Второе — что он улыбается.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и не мог понять, почему ему так хорошо. Потом вспомнил. Вчерашний вечер. Полина. Звёзды. Её голос: «Вера попросила. Сказала, что я нужна. Что кто-то должен быть рядом с тобой».

Она сидела рядом на крыльце, курила, и дым уходил вверх, в чёрное небо, усыпанное звёздами. Матвей смотрел на неё и чувствовал внутри что-то тёплое. Не то, странное, что бывало от касания Веры. Другое. Простое. Человеческое.

Он сел на кровати, потянулся. Бок уже почти не болел — рана затянулась, остался только розовый шрам, который чесался по ночам. Матвей провёл по нему пальцем, вспоминая тот бой. Мародёры, горящая деревня, тело ребёнка в снегу. И его собственные руки в крови.

Он отогнал воспоминания. Не время.

Натянул рубаху — чистую, которую тётя Зина оставила на стуле ещё вчера — и пошёл вниз.

Лестница скрипела под ногами. Третья ступенька от верха — самая противная, визжит так, будто ей больно. Матвей уже знал, куда наступать, чтобы не разбудить весь дом, но сегодня ему было всё равно — тётя Зина и так уже гремела посудой на кухне.

В кухне пахло блинами. Густо, маслянисто, так, что слюна набегала мгновенно. Тётя Зина стояла у плиты и лила тесто на сковородку. Шипело, пузырилось, края блинов подрумянивались. Костя сидел за столом и доедал уже третью порцию — перед ним высилась стопка тарелок, а на губах блестело масло. Он жевал сосредоточенно, как человек, который боится, что еда сейчас закончится.

— Проснулся, — сказала тётя Зина, не оборачиваясь. — Садись, остынет.

Матвей сел за стол. Тётя Зина ловко перевернула блин, подождала секунду, сняла со сковородки и шлёпнула ему прямо в тарелку. Сверху — ещё один, и ещё. Стопка росла, пар валил, масло стекало по краям.

— Ешь, — сказала она, наконец оборачиваясь. И замерла.

Матвей поднял голову и понял, что она на него смотрит. Странно. Прищурившись, как будто видит в первый раз.

— Ты чего такой? — спросила она.

— Какой?

— Сияешь весь. Как начищенный самовар. Случилось что?

Матвей почувствовал, как к лицу приливает кровь. Щёки защипало, уши загорелись. Костя поднял голову от тарелки и уставился на него с таким интересом, будто в цирк пришёл.

— Ничего, — буркнул Матвей и уткнулся в блины.

— Ага, — сказала тётя Зина с подозрением. — Ничего. Я таких «ничего» уже насмотрелась. У меня глаз намётанный.

Она села напротив, налила себе чай из большого заварного чайника. Чай был тёмный, крепкий, пах травами.

— Это та девчонка? Полина?

Матвей поперхнулся. Кусок блина пошёл не в то горло, он закашлялся, схватил кружку с водой. Костя заржал — громко, довольно, как жеребец.

— Чего ржёшь? — просипел Матвей, откашлявшись.

— А то, — Костя вытер рот рукавом. — Ты вчера пришёл и час на потолок пялился. Я не спал, слышал.

— Подслушивал?

— Не подслушивал, а слышал. У нас стены тонкие. Ты ещё вздыхал там, как паровоз.

Тётя Зина усмехнулась в кружку.

— Ладно вам, — сказала она мирно. — Ешь давай, вояка. Работа сегодня у дяди Васи. Он просил помочь сарай чинить.

— Помню, — кивнул Матвей.

Он доел блины, запил чаем, сунул в карман несколько копов на всякий случай и вышел во двор. Утро было серым, но не холодным. Снег уже начал оседать, кое-где на дороге виднелись тёмные пятна оттаявшей земли. Весна подбиралась, хотя до настоящего тепла было ещё далеко.

Матвей взял инструмент — молоток, пилу, топор — и пошёл через весь посёлок. Дорога вела мимо магазина, мимо колодца, мимо домов с покосившимися заборами. Он старался не смотреть в сторону южной окраины, где стоял серый дом с зелёными ставнями. Не получалось.

Дядя Васа уже ждал. Стоял у своего сарая, огромный, как медведь, в ватнике и шапке-ушанке. В руках дымилась папироса. Увидев Матвея, он глянул на часы — старые, с ремешком, изолентой перемотанные.

— Опоздал, — сказал он вместо приветствия.

— На пять минут.

— Пять минут — тоже опоздание. В армии бы за такое... — Он махнул рукой, не договорив. — Ладно, давай, держи доски.

Сарай у дяди Васи был старый, ещё дедовский. Брёвна местами подгнили, крыша протекала, дверь висела на одной петле. Дядя Васа решил чинить его уже лет пять, но всё руки не доходили. А тут, видно, допекло.

Матвей взялся за работу. Держал доски, пока дядя Васа прибивал. Подавал инструмент. Пилить. Строгал. Делал всё механически, а мысли были далеко. Он думал о Полине. О её голосе. О том, как она смотрела на звёзды. О том, что сказала про Веру.

Дядя Васа, мужик опытный и наблюдательный, это быстро заметил.

— Ты чего сегодня как варёный? — спросил он, забивая очередной гвоздь. Удар — и шляпка уходит в доску по самую шляпку. — Баба какая?

Матвей промолчал. Но краска снова бросилась в лицо. Он почувствовал, как щёки запылали, и уши, кажется, тоже.

— Ага, — довольно сказал дядя Васа. — Точно баба. Молодой, глупый. Ты это, не парься. Дело житейское.

— Нету никакой бабы, — буркнул Матвей и с такой силой забил гвоздь, что шляпка ушла в доску глубже, чем нужно. Пришлось вытаскивать.

— Ага, нету. — Дядя Васа хмыкнул, закурил новую папиросу. — Я ж тебя знаю. Вон как краснеешь. Прямо как девка на выданье.

Матвей ничего не ответил. Просто работал дальше.

К вечеру сарай был почти готов. Оставалось прибить последние доски на крыше. Дядя Васа полез наверх, Матвей подавал ему доски и гвозди. Работали молча, только стук молотков раздавался над посёлком.

Когда стемнело, дядя Васа слез, оглядел дело рук своих и довольно крякнул.

— Молодец, — сказал он. — Работаешь хорошо. Держи.

Он протянул Матвею горсть монет — копов двадцать, не меньше. Матвей пересчитал, хотел вернуть половину, но дядя Васа только рукой махнул.

— Бери всё. Заработал.

Матвей сунул деньги в карман и пошёл. Ноги сами принесли его к дому с зелёными ставнями. Он остановился у калитки, помялся, переступил с ноги на ногу. В доме горел свет — жёлтый, тёплый, из кухонного окна.

Он толкнул калитку и пошёл к двери.

Постучал.

Тишина. Он постучал ещё раз, громче.

Дверь открылась. Полина стояла на пороге — в той же тёплой кофте, волосы распущены, глаза спокойные. Она смотрела на него без удивления, будто ждала.

— Заходи, — сказала она.

Матвей зашёл. В доме пахло чем-то вкусным — кажется, жарилась картошка с луком. На столе уже стоял чайник и две кружки. Одна — его, он запомнил, из такой пил в прошлый раз.

— Откуда знала, что приду? — спросил он, садясь за стол.

— Не знала. Просто поставила. — Она пожала плечами, села напротив. — Садись.

Он уже сидел, но промолчал. Полина разлила чай. Молчали. Но молчание было другим — не тяжёлым, не неловким, а тёплым, как чай в кружке.

— Ты вчера... — начал Матвей и замолчал.

— Что?

— Про Веру. Про то, что она просила. Ты правда поэтому осталась?

Полина посмотрела на него долгим взглядом. В глазах у неё что-то мелькнуло.

— Не только, — сказала она тихо. — Сама уже не знаю.

Матвей кивнул. Больше они об этом не говорили.

Он просидел у неё до темноты. Просто сидели, пили чай, говорили о пустяках. О том, что дядя Васа вредный, но справедливый. Что Костя ржёт как лошадь и всё время хочет есть. Что в магазин завезли крупу, и теперь тётя Зина будет варить кашу. О том, что снег скоро растает и будет грязь по колено.

Когда он уходил, Полина вышла на крыльцо проводить.

— Завтра приходи, — сказала она. — Если хочешь.

— Приду, — ответил Матвей и пошёл домой. На душе было тепло и спокойно.

---

Прошло несколько дней.

Матвей жил в новом ритме: утром тренировка, днём работа, вечером — Полина. Иногда они просто сидели на кухне и молчали. Иногда он помогал ей по хозяйству — дрова наколоть, воду принести, полку прибить, дверь в сарае подправить. Она не просила, но он сам находил, что сделать. Ему нравилось делать что-то для неё.

Костя подкалывал его постоянно, но без злости. Каждое утро за завтраком он спрашивал: «Ну что, идёшь к своей?» — и ухмылялся. Матвей сначала огрызался, потом перестал. Тётя Зина смотрела на всё это с пониманием и иногда говорила что-то вроде: «Девушка хорошая, видно сразу. Смотри не упусти». Матвей отмалчивался, но внутри всё отзывалось теплом.

Глеба не было слышно. Стук молотка из-за леса прекратился — видимо, уехал на свою выставку. Матвей иногда вспоминал о нём, но мельком. У него была своя жизнь.

Подработок становилось всё больше. Дядя Васа после ремонта сарая порекомендовал его соседям. Теперь Матвей ходил по дворам: кому дрова наколоть, кому крышу подлатать, кому картошку перебрать, кому забор подправить, кому уголь в подвал закинуть. Платили по-разному — кто десять копов, кто пятнадцать, а баба Нина, сухая и старая, с вечно поджатыми губами, однажды дала целых двадцать и ещё пирожок в дорогу.

Баба Нина жила на краю посёлка, в маленькой избушке с покосившимся крыльцом. Когда Матвей пришёл к ней в первый раз, она долго его разглядывала, прищурившись, будто решала, пускать или нет.

— Пустой, значит, — сказала она наконец. — Ну, давай, чисть снег. Дам десять копов и обед.

Снег у бабы Нины был старый, слежавшийся, местами превратившийся в лёд. Матвей долбил его ломом, скидывал в кучу, вывозил на тачке. Работал часа три, пока не расчистил дорожку от крыльца до калитки и до сарая.

Баба Нина вынесла ему тарелку картошки с селёдкой и кружку компота.

— Садись, ешь, — сказала она.

Матвей сел на крыльцо, ел молча. Баба Нина стояла рядом, смотрела на него.

— Ты откуда? — спросила она.

— Из Мёртвого Лога.

— Это где?

— Резервация. На востоке.

Баба Нина покачала головой.

— Тяжёлая жизнь у пустых. Я слыхала.

Матвей кивнул.

— Ничего. Привык.

— Привык, — повторила она. — Это хорошо. Кто привык — тот выживет.

Она дала ему двадцать копов и ещё пирожок с капустой.

— Заходи, если что, — сказала на прощание. — Работа всегда найдётся.

После бабы Нины была работа у мужика по прозвищу Рыжий. Рыжий чинил старый трактор, который стоял посреди двора ржавой грудой металла. Матвей помогал ему таскать детали, подавать ключи, держать, где надо. Рыжий был молчаливый, но добрый. В конце дня дал пятнадцать копов и сказал: «Если хочешь, приходи ещё. Научу чему-нибудь».

Матвей кивнул. Работа с металлом ему нравилась. Она была понятной: вот деталь, вот инструмент, надо сделать так, чтобы работало.

Однажды он шёл с работы мимо магазина и увидел Полину. Она стояла у крыльца с сумкой, смотрела на небо. Матвей подошёл.

— Чего смотришь?

— Дождь будет, — сказала она. — Чую.

— Откуда знаешь?

Она усмехнулась.

— Не знаю. Просто чую. Всегда чувствую.

И правда — к вечеру зарядил дождь. Холодный, противный, с мокрым снегом. Матвей сидел у Полины на кухне, слушал, как вода стучит по крыше, и смотрел на огонь в печке.

— Хорошо у тебя, — сказал он.

— Угу.

— Не скучно одной?

Полина помолчала.

— Привыкла.

— А Глеб? Он часто писал?

— Редко. — Она отпила чай. — Он вообще странный. Всегда был. То замкнётся, то говорить начинает без остановки, остановить невозможно. Я его люблю, но с ним трудно.

— А родители?

Полина отвела взгляд.

— Нет. Давно нет. Мать умерла, когда я маленькая была. Отец — позже. Мы только вдвоём остались с Глебом. А потом я уехала.

— Куда?

Она помолчала.

— Далеко. В Конфедерацию. Там жила несколько лет.

— Зачем?

— Не знаю. — Она усмехнулась. — Молодая была, глупая. Думала, там лучше.

— А оказалось?

— Оказалось — везде одинаково. Только декорации разные.

Матвей кивнул. Это он понимал.

— А Глеб? Он знал, куда ты уехала?

— Знал. — Она вздохнула. — Мы переписывались. Редко, но писали. Он меня не осуждал. Сказал: «Если надо — езжай. Я всегда здесь буду».

— И вернулась?

— Вернулась. — Она посмотрела на него. — Теперь вот здесь.

Они долго молчали. Дождь стучал по крыше, печка гудела, было тепло и уютно.

— Знаешь, — сказала она вдруг. — Я рада, что ты есть.

Матвей покраснел.

— Я тоже.

Она улыбнулась.

В один из дней, когда Матвей колол дрова у дома тёти Зины, к калитке подъехал велосипед.

Связной был незнакомый — не тот, что обычно приезжал из Красного Яра. Молодой, но уставший, с красными от ветра щеками и обветренными губами. Он слез с велосипеда, достал из потрёпанной сумки несколько конвертов, заглянул в бумажку.

— Белов Матвей? — спросил он хрипло.

— Я.

— Тебе письмо. — Он протянул конверт. — И Полине Ветровой. Где она живёт?

Матвей показал рукой в сторону южной окраины.

— Там. Серый дом с зелёными ставнями. Увидите.

Связной кивнул, сунул второй конверт обратно в сумку и покатил велосипед дальше. Матвей смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на конверт у себя в руках.

Ему никогда не писали писем.

Он разорвал край, достал листок. Почерк Веры — мелкий, но твёрдый, с нажимом.

«Матвей.

Прости, что долго не писала. Дел много — ты же знаешь, как тут у нас. Самое главное: я не смогу приехать в Разъезд. У меня срочные дела в другом месте, надолго. Не знаю даже, когда теперь увидимся.

Глеб уехал в Сан-Франциско. Там международная оружейная выставка — слышал про такое? Для него это очень важно. Он давно мечтал показать свои работы, найти заказы, вырваться из своей депрессии. Я за него рада. Правда.

Ты береги себя. И Полину береги. Она мне дорога, и я знаю, что на тебя можно положиться. Вы там сейчас вдвоём, без меня. Думаю, это правильно.

Глеб странный, но хороший. Когда вернётся — обязательно познакомьтесь. Думаю, вы найдёте общий язык. Вы оба не такие, как все.

Нож не теряй. Он тебе ещё пригодится. Я не просто так его дала.

В.Ц.»

Матвей перечитал письмо дважды. Потом спрятал за пазуху и пошёл к Полине.

Она сидела на крыльце с таким же конвертом в руках. Лицо у неё было странное — не грустное, не злое, а какое-то отстранённое. Как будто она смотрела сквозь письмо куда-то далеко-далеко.

— Прочитала? — спросил Матвей, садясь рядом.

— Ага.

— И что там?

Полина помолчала.

— Вера просит кое-что сделать. — Она посмотрела на него. — Не спрашивай что. Не сейчас.

Матвей кивнул. Он уже понял: если Полина не говорит — значит, так надо.

— Глеб уехал, — сказал он.

— Знаю. — Она усмехнулась. — Хорошо, что уехал. Ему надо.

— Вы давно не виделись?

— Давно. — Полина отвернулась. — Он странный. Всегда был странным. Талантливый, но тяжёлый. С детства. То молчит неделями, то говорит без остановки. Я его люблю, но с ним трудно. Очень трудно.

Матвей слушал. Впервые Полина говорила о себе так открыто.

— А родители?

— Нет. Давно нет. Мать умерла, когда я маленькая была. Отец — позже. Мы только вдвоём остались с Глебом. А потом я уехала. — Она замолчала, сжала губы. — Ладно. Неважно.

— Важно, — тихо сказал Матвей.

Она посмотрела на него удивлённо, потом отвела взгляд.

— Спасибо.

Они ещё долго сидели на крыльце, глядя на закат. Солнце садилось за лесом, небо горело оранжевым и розовым. Было красиво. И тихо.

Вечером Матвей решил написать ответ.

Он сидел за столом в своей комнате, крутил в руках карандаш и не знал, с чего начать. Писем он никогда не писал. В резервации некому было писать. В армии — тем более.

Он долго смотрел на чистый лист, потом просто написал:

«Вера.

Спасибо за письмо. У меня всё нормально. Тренируюсь каждый день, работу нашёл — дрова колю, сараи чиню, копы коплю. Тётя Зина кормит, Костя ржёт постоянно, жить можно.

За Полиной приглядываю. Она хорошая. Мы с ней... ну, разговариваем. Помогаю ей по хозяйству. Всё нормально.

Ты там береги себя. И Глебу передай, чтобы возвращался. Тут без него тихо, но скучно без стука.

Нож не теряю. Он всегда со мной. Спасибо за него.

Матвей».

Перечитал. Подумал. Взял карандаш и добавил внизу, мелко-мелко:

«Спасибо, что послала меня сюда. Я, кажется, начинаю понимать, зачем».

Утром он отдал письмо тёте Зине.

— Передай связному, — попросил он. — Если приедет.

— Передам, — сказала тётя Зина, пряча конверт в карман фартука. — Хорошее письмо?

— Не знаю. — Матвей пожал плечами. — Простое.

— Простые — самые хорошие, — сказала тётя Зина и ушла к плите.

На следующий день Матвей снова пошёл к Рыжему. Тот учил его работать со сваркой. Показал, как зажигать дугу, как вести шов, как не прожечь металл насквозь. Матвей слушал внимательно, запоминал, пробовал сам. Получалось криво, но Рыжий не ругался.

— Научишься, — сказал он. — Дело не хитрое. Главное — руки прямые.

Вечером Матвей пришёл к Полине с новостью.

— Я сегодня варил.

— Что?

— Металл. Сваркой. Рыжий учит.

Она удивилась.

— Ты умеешь?

— Учусь.

Она улыбнулась.

— Молодец.

Они сидели на кухне, пили чай. Матвей рассказывал про сварку, про то, как искры летят, как металл плавится. Полина слушала, задавала вопросы.

— А Глеб тоже умеет? — спросил он.

— Конечно. Он всё умеет. — Она усмехнулась. — Он с детства с металлом возился. Ещё мальчишкой что-то мастерил, чинил. Все соседи к нему ходили.

— Он старше тебя?

— На пять лет.

— А почему ты уехала? Не с ним?

Полина помолчала.

— Мы поссорились. Сильно. Я была глупая, он — упрямый. Я думала, что в Конфедерации жизнь лучше. А он остался. — Она вздохнула. — Потом я хотела вернуться, но гордость мешала. А потом уже и не знала, как.

— А сейчас?

— Сейчас... — Она посмотрела на него. — Сейчас я рада, что вернулась. Хоть и поздно.

Матвей взял её за руку. Просто так.

Она не отдёрнула.

В ту ночь он снова не спал. Смотрел в потолок, думал о ней. О том, как она смотрит, как говорит, как молчит.

Костя ворочался на соседней кровати.

— Опять не спишь? — спросил он.

— Нет.

— Из-за неё?

— Ага.

Костя вздохнул.

— Влюбился, значит.

— Заткнись.

— Ладно, ладно. — Костя помолчал. — А она?

— Что она?

— Тоже?

Матвей не знал, что ответить.

— Не знаю.

— Спроси.

— Не могу.

— Почему?

— Просто не могу.

Костя хмыкнул.

— Дурак ты, Матвей. Бабы любят, когда спрашивают.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал. В Белокаменске... — Он замолчал.

— Что в Белокаменске?

— Ничего. — Костя отвернулся к стенке. — Спи давай.

Матвей закрыл глаза. Долго ворочался, но всё же уснул.

Утром его разбудил громкий стук в дверь.

Он вскочил, натянул штаны, спустился вниз. На пороге стоял запыхавшийся мальчишка лет двенадцати.

— Дядя Васа зовёт! — выпалил он. — Там трактор сломался, помочь надо!

Матвей быстро оделся и побежал к дяде Васе. Трактор стоял посреди поля, не заводился. Дядя Васа копался в моторе, ругался сквозь зубы.

— А, пришёл, — сказал он, увидев Матвея. — Держи ключ, лезь под низ. Там болт открутить надо.

Матвей залез под трактор. Было грязно, тесно, пахло маслом и соляркой. Он нащупал болт, начал крутить. Работал долго, пока не открутил.

— Готово! — крикнул он.

— Вылезай.

Он вылез, весь в масле и грязи. Дядя Васа глянул на него и засмеялся.

— Ну ты и чучело. Пошли, умоешься.

Матвей умылся у колодца, отёр руки травой. Дядя Васа дал ему двадцать копов и сказал:

— Ты это, приходи завтра. Ещё дело есть.

— Какое?

— Крышу перекрыть надо. Один не справлюсь.

Матвей кивнул.

Вечером он пришёл к Полине. Она увидела его и удивилась.

— Ты чего такой?

— С трактором возился.

— С трактором?

— Ага. Дядя Васа просил помочь.

Она улыбнулась.

— Ты прямо мастер на все руки.

— Не, — он смутился. — Просто работаю.

Она налила ему чай, поставила на стол тарелку с пирожками.

— Сама пекла? — спросил он.

— Ага. С капустой.

Он попробовал. Вкусно.

— Спасибо.

— На здоровье.

Они сидели и молчали. За окном темнело.

— Сегодня они опять приходили, — сказала Полина тихо.

Матвей напрягся.

— Те двое?

— Да.

— Что делали?

— Стояли. Смотрели. Потом ушли.

Он сжал кулаки.

— Я останусь.

— Не надо...

— Останусь.

Она посмотрела на него долго, потом кивнула.

Ночью он сидел на крыльце с автоматом. Она вышла, села рядом.

— Не спится? — спросил он.

— Нет.

Они сидели молча. В темноте мелькнули огоньки.

— Они там, — сказал он.

— Вижу.

— Думаешь, что им надо?

— Не знаю. — Она помолчала. — Может, меня ищут.

— Зачем?

— Долгая история.

Он не стал расспрашивать.

Огоньки погасли. Тишина.

— Ушли, — сказал он.

— Или спрятались.

— Всё равно.

Она взяла его за руку.

— Ты не боишься?

— Нет.

— Почему?

Он подумал.

— Потому что ты рядом.

Она усмехнулась, придвинулась ближе.

Утром они зашли в дом. Тётя Зина уже встала, гремела посудой.

— Вы где всю ночь? — спросила она, увидев их.

— На крыльце сидели, — сказал Матвей.

— С ума сошли. Простынете.

— Не простыли.

Тётя Зина посмотрела на Полину, на Матвея, на их руки, которые они быстро разжали.

— Ладно, — сказала она. — Садитесь завтракать.

Они сели. Тётя Зина поставила на стол кашу, блины, чай.

— Ешьте, — сказала она. — Силы нужны.

Матвей ел и думал о том, что будет дальше. О незнакомцах. О Полине. О себе.

За окном вставало солнце.

Глава 7 "чужой город"

ГЛАВА 7. «Чужой город»

Глеб сидел в купе и смотрел в окно.

За стеклом тянулась однообразная, унылая картина: серое небо, серые поля, редкие деревья, присыпанные остатками снега. Иногда мелькали полустанки с покосившимися домиками, иногда — длинные товарные составы, застывшие на запасных путях. Всё серое. Всё знакомое до тошноты.

Он курил в форточку, хотя проводница уже два раза делала замечание. Тонкая струйка дыма уходила в щель, тут же подхватывалась ветром и исчезала. Глеб смотрел на неё и думал о том, что сам он сейчас точно такой же — серый, унылый, уходящий в никуда.

В кармане куртки лежала пачка, уже почти пустая. Он курил одну за одной, не чувствуя вкуса, просто чтобы занять руки и рот. Голова была тяжёлой, мысли вязкими, как холодный мёд.

Поезд шёл до пограничной станции, оттуда — пересадка на другой состав, уже конфедератский. А дальше — самолёт. Глеб никогда не летал на самолётах. Ему было всё равно.

Он попытался вспомнить последние дни перед отъездом, но в памяти были только обрывки. Мастерская. Стук молотка. Бесконечные папиросы. Кто-то заходил, кажется. Говорил что-то. Тётя Зина? Или тот парень, Матвей? Глеб помнил его смутно — высокий, молчаливый, с ножом за поясом. Вера просила за ним приглядеть, но Глебу было не до того.

Кто-то говорил про Полину.

Эта мысль всплыла внезапно, царапнула изнутри. Глеб напрягся, пытаясь ухватить воспоминание. Был разговор. Точно был. Кто-то сказал: «Полина...» И что-то ещё. Но что? Он не помнил. В тот день он был в очередном приступе — когда мир сужается до размеров папиросы и собственных пальцев, а всё остальное проходит мимо, как этот пейзаж за окном.

— Чёрт, — сказал он вслух.

— Простите? — обернулась соседка по купе, пожилая женщина с книгой.

— Ничего, — буркнул Глеб и затушил окурок о дно пепельницы.

Полина. Где она сейчас? В Конфедерации? Вернулась в Империю? Он не знал. Они не виделись... он даже не помнил сколько. Год? Два? Она уехала внезапно, поссорившись с ним. Он тогда был в очередной депрессии, наговорил ей гадостей, она ушла. А потом писали редко, сухо, как чужие.

Глеб достал новую папиросу, прикурил. Затянулся глубоко, до кашля.

— Молодой человек, здесь не курят, — сказала женщина.

— Выйду в тамбур.

Он вышел в тамбур, прислонился к холодной стене. Поезд стучал колёсами, ритмично, убаюкивающе. Глеб смотрел на мелькающие столбы и думал о Вере.

Она написала ему несколько писем. Коротких, деловых. Спрашивала про оружие, про цены, про сроки. Потом вдруг добавила: «Если будете в Сан-Франциско, дайте знать. Я тоже там буду». Глеб тогда удивился — откуда она знает про выставку? Но переспрашивать не стал. Написал: «Буду. Встретимся».

И вот теперь он ехал.

Самолёт оказался огромной белой птицей с рядами кресел и равнодушными стюардессами. Глеб сидел у окна, сжимая в кулаке пачку папирос (курить запретили сразу и жёстко). Рядом сидел толстый мужчина в дорогом костюме и говорил по телефону без остановки. Глеб смотрел на него с недоумением — в Империи мобильная связь была, но пользовались ею редко, в основном богатые или военные. А здесь, похоже, это было нормой.

Самолёт взлетел, заложило уши. Глеб зажмурился.

Когда открыл глаза, за иллюминатором было уже не серое небо, а ярко-синее, с белыми облаками далеко внизу. Солнце било в глаза, слепило. Глеб зажмурился снова.

Он не знал, сколько прошло времени. Час, два, три. Толстый мужчина наконец заткнулся и уснул, раскрыв рот. Глеб смотрел на него и думал о том, что в этом мире всё по-другому. Люди другие. Воздух другой. Даже облака — и те белее.

Потом самолёт пошёл на снижение. В иллюминаторе появился город.

Глеб смотрел и не верил глазам.

Город был огромным. Небоскрёбы уходили вверх так высоко, что, казалось, касались облаков. Между ними петляли многоуровневые дороги, по которым бежали тысячи машин. Мост, огромный, красный, висел над водой, и по нему тоже ехали машины, маленькие, как муравьи.

— Красиво, да? — сказала стюардесса, проходя мимо.

Глеб кивнул. У него не было слов.

Он вышел из самолёта и сразу попал в другой мир.

В аэропорту было светло, чисто и шумно. Люди говорили громко, смеялись, куда-то спешили. У многих в ушах торчали наушники, в руках — телефоны, планшеты. Глеб шёл по длинному коридору, чувствуя себя экспонатом в музее.

На нём была старая куртка, местами прожжённая искрами сварки, заношенные джинсы и видавшие виды ботинки. Рядом с этими людьми — в костюмах, в ярких куртках, с блестящими чемоданами — он выглядел бомжом.

— Эй, парень, — окликнули его. — Ты местный?

Глеб обернулся. Перед ним стоял охранник в униформе.

— Нет. Из Империи.

— Ого, — охранник присвистнул. — Давно таких не видел. Документы есть?

Глеб протянул бумаги. Охранник долго их изучал, потом вернул.

— Проходи. Удачи на выставке.

— Спасибо, — сказал Глеб и пошёл дальше.

Он взял такси до гостиницы. Водитель всю дорогу говорил, не замолкая, но Глеб понимал через слово — акцент был непривычный. Он смотрел в окно и просто впитывал картинку.

Город кипел жизнью. Небоскрёбы, реклама, неон, даже днём. Люди на тротуарах — кто-то бежал, кто-то стоял и говорил по телефону, кто-то пил кофе на ходу. Всё двигалось, гудело, пульсировало.

Гостиница оказалась маленькой, но чистой. Глеб заселился, поднялся в номер, бросил сумку на пол и сел на кровать. Долго сидел, глядя в стену.

Потом достал папиросу, прикурил, подошёл к окну.

За окном был город. Чужой, яркий, непонятный.

Глеб смотрел на него и думал о Полине. Где она? Увидит ли он её? И что скажет, если увидит?

Потом подумал о Вере. Завтра выставка. Она придёт.

Он затянулся, выпустил дым в открытую форточку. За окном гудел город, а в номере было тихо.

— Ладно, — сказал он вслух. — Посмотрим.

Выставка занимала огромный павильон в центре города. Глеб шёл по нему и чувствовал себя муравьём.

Стенды были огромные, яркие, с подсветкой, с экранами, на которых крутились ролики. Люди в дорогих костюмах говорили в микрофоны, раздавали буклеты, улыбались. Пахло кофе, пластиком и деньгами.

Глеб нашёл своё место — маленький уголок, почти в самом конце, между стендом какого-то производителя оптики и пустующим пространством. Деревянный стол, стул, несколько образцов оружия на подставках. Всё скромно, даже убого.

Он разложил свои работы. Пистолет с необычным затвором. Автомат, который он собрал сам из разных деталей. Несколько ножей. Всё это выглядело здесь чужеродно, как он сам.

Люди проходили мимо, почти не глядя. Иногда кто-то останавливался, брал в руки нож, крутил, ставил обратно. Никто не спрашивал.

Глеб сидел на стуле, курил втихаря (хотя здесь тоже было нельзя) и думал о том, зачем он вообще сюда приехал.

К концу дня, когда ноги гудели, а голова раскалывалась от шума, к его стенду подошла она.

Глеб поднял голову и замер.

Вера стояла перед ним — в форме офицера Империи, с лёгкой улыбкой на губах. Светлые волосы, серые глаза, острые скулы. Настоящая.

— Здравствуй, Глеб, — сказала она.

Он хотел что-то ответить, но язык не слушался. Только кивнул.

Она рассматривала его работы, брала в руки, внимательно изучала.

— Красиво, — сказала она. — Очень.

Глеб молчал.

— Ты всегда такой неразговорчивый?

— В письмах я разговорчивее, — выдавил он наконец.

Она усмехнулась.

— Вижу.

Она поставила пистолет на место, посмотрела на него.

— Я завтра зайду. Вечером. Погуляем по городу?

Глеб кивнул.

— Хорошо, — сказала она и ушла.

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась в толпе. Потом достал папиросу и закурил прямо там, не обращая внимания на охрану.

В этот момент ему было всё равно.

Вечером он сидел в номере и смотрел на потолок. Пачка почти опустела. Пепельница переполнилась. За окном гудел город.

Он думал о Вере. О Полине. О том, что дома никого нет.

Потом лёг и провалился в тяжёлый, без снов, сон. Часть вторая

Глеб проснулся от того, что в номере было слишком тихо.

Он сел на кровати, посмотрел на часы — половина десятого. Проспал. Вчера заснул только под утро, всё думал о Вере, о Полине, о том, зачем вообще сюда приехал.

Встал, натянул джинсы, подошёл к окну. Город гудел внизу, как растревоженный улей. Машины, люди, реклама — всё двигалось, мелькало, кричало. Глеб смотрел на это и чувствовал себя мухой, прилипшей к стеклу.

Он достал папиросу, прикурил. Выдохнул дым в форточку.

Сегодня второй день выставки. Сегодня вечером она обещала прийти.

Он оделся и вышел.

В холле гостиницы было людно. Какие-то люди в костюмах говорили по телефонам, пили кофе из бумажных стаканчиков, листали планшеты. Глеб прошёл сквозь них, как призрак — его никто не замечал.

На улице было тепло. Не по-имперски тепло — по-другому. Влажно, ветрено, пахло морем и бензином. Глеб шёл по тротуару, лавируя между прохожими, и думал о том, что здесь всё иначе. Люди смотрели не под ноги, а в экраны телефонов. Они улыбались друг другу, громко разговаривали, жестикулировали. Здесь никто не боялся.

В Империи люди боялись. Всегда. Даже когда нечего было бояться.

На выставке было так же многолюдно, как вчера. Глеб пробрался к своему стенду, сел на стул. Рядом уже стоял парень с бейджиком — смотрел на его работы.

— Это вы делали? — спросил парень на ломаном имперском.

— Я.

— Круто. Очень круто. — Парень взял в руки нож, повертел, присвистнул. — Баланс отличный. Сколько?

— Не продаётся, — сказал Глеб.

— Жаль. — Парень поставил нож на место, отошёл.

Глеб смотрел ему вслед и думал, что здесь хотя бы понимают толк в оружии. В Империи оружие было либо казённым, либо самопальным, и никто не обращал внимания на детали. А здесь — смотрели, спрашивали, оценивали.

К обеду усталость навалилась снова. Глеб вышел покурить на улицу, прислонился к стене. Рядом стояли двое, громко спорили о чём-то на непонятном языке. Глеб не вслушивался, просто смотрел на небо.

Облака здесь были другими. Белее, пушистее. Или ему только казалось?

Он затушил папиросу, вернулся в павильон.

Она пришла, когда он уже собирался закрываться.

Вера стояла в проходе, смотрела на него. На ней была лёгкая куртка, волосы распущены, в руках — маленькая сумка. Без формы она выглядела иначе — проще, ближе, человечнее.

— Не опоздала? — спросила она.

— Нет, — ответил Глеб.

Они вышли на улицу. Город уже зажигал огни — неон загорался, реклама оживала, витрины светились тёплым светом. Глеб шёл рядом с Верой и чувствовал себя странно. Спокойно. Впервые за долгое время.

— Ты голодный? — спросила она.

— Не знаю. Наверное.

— Пошли, тут есть одно место.

Она привела его в маленькое кафе с видом на океан. Закат догорал, небо горело оранжевым и розовым, вода отражала огни. Глеб смотрел на это и молчал.

— Красиво, да? — сказала Вера.

— Ага.

Они заказали кофе и какие-то пирожные. Глеб почти не ел, просто смотрел на неё. Она говорила — о выставке, о городе, о том, как здесь всё непривычно. Он слушал и кивал.

— А ты? — спросила она. — Как тебе здесь?

— Чужой я тут, — сказал Глеб. — Как рыба на суше.

Она усмехнулась.

— Понимаю. Я тоже сначала чувствовала себя чужой. Потом привыкла.

— Ты часто сюда приезжаешь?

— Не часто. По делам. — Она отпила кофе. — В Империи душно. Здесь хотя бы дышится.

Глеб кивнул. Он понимал, о чём она.

— А ты? — спросила она. — Почему уехал?

— Надо было. — Он пожал плечами. — Депрессия достала. Решил проветриться.

— Помогает?

— Не знаю. Пока нет.

Она смотрела на него долгим взглядом, потом отвела глаза.

— Ты странный, Глеб.

— Знаю.

— Я не в плохом смысле. Просто... другой.

Он усмехнулся.

— Все пустые другие.

— Ты не пустой, — сказала она. — Я знаю.

Он удивился.

— Откуда?

— Чувствую. — Она улыбнулась. — У меня дар на это.

Глеб хотел спросить, но не стал.

Они сидели ещё долго, говорили ни о чем. О погоде, о городе, о еде. Иногда замолкали, и тогда было слышно, как шумит океан.

Когда они вышли из кафе, город уже горел огнями. Неон, витрины, фары машин — всё смешалось в одно яркое пятно.

— Проводишь меня до гостиницы? — спросила Вера.

— Провожу.

Они шли медленно, почти не разговаривая. Глеб думал о том, что с ней легко. Не нужно притворяться, не нужно прятаться. Она просто была рядом.

У дверей гостиницы она остановилась.

— Спасибо за вечер, — сказала она.

— Тебе спасибо.

Она посмотрела на него, и в глазах у неё что-то мелькнуло. То ли вопрос, то ли надежда.

— Завтра увидимся? — спросила она.

— Увидимся.

Она улыбнулась и скрылась за дверью.

Глеб постоял ещё минуту, глядя на светящиеся окна. Потом достал папиросу, закурил и пошёл в свою гостиницу.

В номере он долго сидел на кровати, глядя в стену. Потом лёг и провалился в сон. Без снов. Впервые за много дней.

Утром он проснулся с мыслью о ней.

Это было странное чувство — лёгкое, тёплое, незнакомое. Глеб лежал и смотрел в потолок, пытаясь понять, что это. Потом встал, подошёл к окну. Город гудел внизу, но сегодня этот гул не раздражал.

Он оделся, спустился вниз. В холле было людно, но сегодня он уже не чувствовал себя призраком.

На выставке его ждал сюрприз.

Вера стояла у его стенда. Рядом с ней — двое мужчин в дорогих костюмах, рассматривали его работы.

— А, вот он, — сказала Вера, увидев Глеба. — Знакомьтесь, это Глеб Ветров. Лучший оружейник Империи.

Мужчины пожали ему руку, заговорили быстро, на местном. Глеб понимал через слово, но Вера переводила. Оказалось, они представляли крупную компанию, производившую охотничье оружие. Их заинтересовали его разработки.

Глеб отвечал односложно, показывал, объяснял. Вера помогала, вставляла слова, сглаживала углы. К концу разговора мужчины оставили визитки и ушли.

— Ты что сделала? — спросил Глеб.

— Помогла, — сказала Вера. — Они серьёзные люди. Может, закажут что-то.

— Зачем?

Она посмотрела на него.

— Затем, что ты талантливый. Таким надо помогать.

Глеб молчал. Он не привык, чтобы ему помогали.

Весь день Вера была рядом. То уходила, то возвращалась. Приносила кофе, рассказывала про посетителей, смеялась над его шутками. К концу дня Глеб поймал себя на мысли, что ему хорошо.

Они снова гуляли вечером. На этот раз пошли к мосту.

Мост был огромным, красным, висел над водой, как гигантская змея. Внизу шумел океан, ветер трепал волосы. Глеб смотрел вдаль и думал о том, что никогда не видел ничего подобного.

— Красиво, — сказал он.

— Да, — ответила Вера. — Я люблю это место.

Они стояли у перил, молчали. Ветер усиливался.

— Расскажи мне о себе, — попросила она.

— Нечего рассказывать.

— Не ври.

Он усмехнулся.

— Ладно. Что ты хочешь знать?

— Всё. — Она смотрела на него. — Откуда ты, кто твои родители, почему ты такой.

Глеб помолчал, собираясь с мыслями.

— Родители умерли. Давно. Я с сестрой остался. Потом она уехала.

— Куда?

— В Конфедерацию. — Он достал папиросу, прикурил. — Я не знаю, где она сейчас. Мы не общаемся.

Вера слушала внимательно.

— Ты скучаешь?

— Не знаю. — Он затянулся. — Наверное.

— Напиши ей.

— Не знаю куда.

— Найдёшь.

Он посмотрел на неё. В её глазах была уверенность.

— Ты всегда такая? — спросил он.

— Какая?

— Уверенная.

Она усмехнулась.

— Нет. Только когда надо.

Они ещё долго стояли у моста. Ветер стих, стало тихо. Глеб смотрел на огни города и думал о Полине. Где она? Что с ней?

Потом подумал о Вере. О том, что завтра последний день выставки. А послезавтра — отъезд.

— Ты вернёшься в Империю? — спросил он.

— Да. Скоро.

— Заедешь в Разъезд?

Она улыбнулась.

— Обязательно.

Глеб кивнул.

— Буду ждать.

Она взяла его за руку. Просто так, на секунду. Потом отпустила.

— Пошли, — сказала она. — Холодно.

Они пошли обратно, в город.

Последний день выставки тянулся бесконечно.

Глеб сворачивал стенд, упаковывал работы. Люди подходили, спрашивали, но он отвечал механически. Мысли были не здесь.

Вера пришла под вечер. Помогла упаковать последние ящики. Они работали молча, но это молчание было другим — не тяжёлым, а тёплым.

Когда всё было готово, они вышли на улицу.

— Завтра уезжаешь? — спросила она.

— Да.

— Я тоже. — Она помолчала. — Может, встретимся в Разъезде?

— Встретимся.

Она улыбнулась.

— Тогда до встречи.

— До встречи.

Она повернулась и пошла. Глеб смотрел ей вслед, пока она не скрылась в толпе.

Потом достал папиросу, закурил. Город гудел вокруг, но ему было всё равно.

Он думал о ней. О Полине. О том, что дома его никто не ждёт.

Он не знал, что всё изменилось.

Глеб проснулся и долго лежал, глядя в потолок.

За окном уже было светло, но вставать не хотелось. Последний день. Сегодня выставка закроется, а завтра — обратно, в Империю, в свою мастерскую, в привычную серость.

Он повернул голову и посмотрел на стул, где висела куртка. Из кармана торчала пачка местных сигарет — он купил их в первый день, сухие, безвкусные, совсем не то. В Империи табак был крепче, грубее, но роднее.

Мысль пришла внезапно: надо найти нормальные.

Он встал, натянул джинсы, закурил одну из местных — просто чтобы проснуться. Вкус был как у картона. Глеб сморщился, затушил.

Вышел из гостиницы.

Город уже гудел. Солнце поднялось выше, чем вчера, и неон на фасадах выглядел бледно, почти стыдливо. Глеб шёл без цели, просто сворачивал, куда глаза глядят.

На углу какой-то старик продавал газеты, выкрикивая заголовки на местном. Рядом женщина с коляской пила кофе из бумажного стаканчика. Двое парней в наушниках чуть не сбили его с ног, проносясь мимо на самокатах.

Глеб посторонился, зачем-то извинился.

Он зашёл в маленький переулок, где было потише. Здесь пахло выпечкой и ещё чем-то пряным. Витрины сменились — вместо дорогих бутиков появились маленькие лавки: обувная, часовая, книжная.

И табачная.

Глеб остановился.

Витрина была старой, деревянной, с медной ручкой. На полках стояли банки с табаком, трубки, портсигары. В углу горела лампа — тёплая, жёлтая, непохожая на холодный свет неона.

Он толкнул дверь.

Внутри пахло так, как должно пахнуть в раю. Вишня, вишня, шоколад, кожа, дым. Глеб вдохнул и замер.

— Заходи, заходи, — раздалось из глубины.

Из-за прилавка вышел старик. Маленький, сухой, с седыми усами и живыми глазами. На нём был клетчатый жилет и очки на шнурке.

— Имперец? — спросил он без удивления.

— Ага, — сказал Глеб.

— По табак соскучился?

— Угадал.

Старик усмехнулся, махнул рукой.

— Смотри. У меня есть всё. — Он обвёл рукой полки. — Вирджиния, Латакия, Кентукки. Есть с добавками — вишня, ваниль, коньяк. Есть сигары. Есть папиросы, если хочешь своё.

Глеб подошёл к прилавку. Стекло под пальцами было прохладным. Он смотрел на пачки, банки, коробки и не знал, что выбрать.

— Давно не был дома? — спросил старик.

— Неделю.

— А кажется — вечность, да?

Глеб кивнул.

— Здесь всё другое. Люди, воздух, даже дым.

— Дым как дым, — сказал старик. — Только табак разный. Ты что любишь?

— Крепкий. С кислинкой.

Старик кивнул, полез под прилавок. Достал несколько пачек, разложил на стекле.

— Это из Вирджинии. Это смесь с Латакией — даёт дымность. Это с добавкой — сладковатое, для любителей.

Глеб взял одну, понюхал. Пахло травами и дымом. Хорошо.

— Беру.

— Одну?

Глеб посмотрел на полки. Потом на старика. Потом снова на полки.

— Нет. Давай... — Он задумался. — Давай пять блоков. Разных. Самых лучших.

Старик присвистнул.

— Богато живёшь?

— Нет. Просто... — Глеб запнулся. — На особый случай.

— А случай есть?

— Пока нет. Но будет.

Старик усмехнулся, начал собирать. Доставал пачки, складывал в бумажный пакет, приговаривал:

— Это вирджинский, это латакийский, это с вишней — для женщин, это покрепче, это совсем крепкий, для самоубийц.

Глеб слушал вполуха. Смотрел, как двигаются руки старика, как свет падает на прилавок, как пылинки танцуют в воздухе.

— Держи. — Старик протянул пакет. Тяжёлый. — Сто двадцать копов.

Глеб отсчитал. Местные деньги он получил ещё в первый день, но почти не тратил. Теперь пригодились.

— Заходи ещё, — сказал старик. — Если будешь в наших краях.

— Зайду.

Глеб вышел на улицу. Пакет оттягивал руку. Он пошёл обратно, но не спеша.

Город изменился. Или он сам изменился? Глеб не знал. Он просто шёл и смотрел.

Витрины. Люди. Реклама. Всё это было здесь всегда, но сегодня он замечал детали. Как женщина поправляет ребёнку шапку. Как старик кормит голубей. Как двое подростков смеются, глядя в телефон.

Он остановился у витрины с часами. Стоял долго, рассматривал механизмы. Красивые. Сложные. Как его работа.

А Вера бы это заметила?

Мысль пришла неожиданно. Глеб поморщился, отогнал. Но она вернулась.

Она бы сказала: «Смотри, как тонко сделано». Или: «Это тебе под силу».

Он пошёл дальше.

На набережной было ветрено. Океан шумел, чайки кричали. Глеб сел на скамейку, поставил пакет рядом. Достал пачку — одну из тех, что взял для особого случая. Распечатал. Прикурил.

Табак был мягким, чуть сладковатым, с долгим послевкусием. Глеб затянулся, закрыл глаза.

Хорошо.

Он сидел и смотрел на воду. Думал о Вере. О том, как она смотрела на него вчера. О том, что завтра он уедет. О том, что она сказала: «Встретимся в Разъезде».

Она придёт. Он почему-то знал это.

Потом подумал о Полине. Где она? Увидит ли он её? Что скажет, если увидит?

Он затянулся ещё раз. Дым уходил в небо, растворялся.

Пакет с сигаретами лежал рядом. Пять блоков. Зачем он взял пять? Одного бы хватило. Но рука сама потянулась.

На особый случай.

Он не знал, что это будет за случай. Но внутри поселилось странное чувство — лёгкое, почти незаметное. Будто что-то должно случиться. Что-то хорошее.

Глеб докурил, затушил окурок, поднялся. Пакет снова оттянул руку.

Он пошёл в гостиницу.

В номере он поставил блоки на полку. Ровно, аккуратно. Посмотрел на них. Пять штук. Разные сорта. Для разных случаев.

Один — для встречи с Верой.

Один — для Полины, если найдёт её.

Один — просто так.

Один — на чёрный день.

Один — неизвестно для чего.

Глеб сел на кровать, достал ещё одну пачку — ту, что уже открыл. Закурил. Смотрел в окно.

Город гудел внизу. Огни зажигались один за другим.

Он думал о том, что завтра уедет. Что дома всё будет по-старому. Что Вера, может быть, придёт. Что Полина, может быть, найдётся.

Он не знал, что всё уже изменилось.

Просто ещё не чувствовал.

---

Вечером он снова встретился с Верой.

Они сидели в том же кафе у океана. Закат догорал, небо было почти чёрным, только у горизонта ещё тлела оранжевая полоска.

— Завтра уезжаешь? — спросила она.

— Да.

— Я тоже.

— Знаю.

Она улыбнулась.

— Грустно?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Наверное.

Она смотрела на него долго. Потом сказала:

— Ты изменился.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. — Она отпила кофе. — Просто вижу.

Глеб молчал. Он сам не знал, изменился или нет.

— Купил сегодня сигареты, — сказал он вдруг.

— Какие?

— Хорошие. Разные. Пять блоков.

— Зачем пять?

— Не знаю. — Он усмехнулся. — На особый случай.

Вера улыбнулась.

— Значит, веришь в особые случаи.

— Не знаю. — Он посмотрел на неё. — Может, начинаю.

Они долго молчали. Океан шумел, чайки кричали, в кафе играла тихая музыка.

— Приеду в Разъезд, — сказала Вера. — Обязательно.

— Буду ждать.

Она взяла его за руку. Просто так. На секунду.

Потом отпустила.

— Пошли, — сказала она. — Проводишь меня.

Он проводил. У гостиницы она остановилась.

— До встречи, Глеб.

— До встречи.

Она ушла. Он постоял, глядя на дверь. Потом достал папиросу — из новой пачки, той, что для особого случая. Закурил.

Дым уходил вверх, в чёрное небо. Где-то там, за океаном, была Империя. Где-то там была Полина. Где-то там была его мастерская.

А здесь, в чужом городе, оставалось что-то важное. Что-то, что он не мог назвать.

Он пошёл в свою гостиницу.

В номере долго сидел на кровати, глядя на блоки на полке. Пять штук. Для разных случаев.

Он не знал, что один из них пригодится совсем скоро. Часть четвёртая

Утро началось с того, что Глеб проснулся и долго не мог понять, где находится.

Потолок был слишком белым, свет за окном слишком ярким, а тишина — слишком чужой. Он сел, потёр лицо ладонями. Вспомнил. Сан-Франциско. Последний день.

Вчера они с Верой простились у её гостиницы. Сегодня он уезжает.

Глеб встал, подошёл к окну. Город уже проснулся — машины, люди, реклама. Всё как обычно. Но сегодня это «обычно» почему-то не раздражало.

Он посмотрел на полку, где стояли пять блоков сигарет. Куплены вчера в маленькой лавке у старика. Пять разных сортов. Для разных случаев.

Глеб достал один блок, открыл, вытащил пачку. Закурил прямо у окна. Табак был мягким, чуть сладковатым. Хороший табак. Не то что в Империи.

Он докурил, затушил окурок в пепельнице. Начал собираться.

Вещей было немного: смена одежды, инструменты, несколько образцов оружия, которые не ушли на выставке. И пять блоков сигарет. Всё это поместилось в старую сумку, с которой он приехал.

Глеб спустился в холл, сдал ключ. Портье улыбнулся, пожелал счастливого пути. Глеб кивнул.

На улице было тепло. Не по-имперски тепло — по-другому. Влажно, ветрено, пахло морем и бензином. Глеб пошёл пешком до остановки такси. Не спеша. Время ещё было.

По дороге он замечал детали, которых раньше не видел. Как женщина в зелёном пальто кормит голубей. Как старик читает газету на скамейке. Как двое детей гоняются друг за другом по тротуару.

Всё это было здесь всегда. Просто он не смотрел.

Он думал о Вере. О том, как она смотрела на него вчера. О том, что сказала: «Ты изменился». Он не знал, изменился или нет. Но внутри что-то было по-другому. Легче, что ли.

Потом подумал о Полине. Где она? Что с ней? Он попытался вспомнить последние дни перед отъездом. Мастерская. Стук молотка. Бесконечные папиросы. Кто-то говорил о Полине. Точно говорил. Но кто? И что?

Мысль царапнула, но Глеб отогнал её. Потом разберётся.

Он поймал такси, назвал адрес аэропорта. Водитель кивнул, включил радио. Играла местная музыка — быстрая, ритмичная, непонятная. Глеб смотрел в окно.

Город проплывал мимо. Небоскрёбы, мосты, реклама. Люди на тротуарах. Всё это скоро останется позади.

В аэропорту было шумно и суетливо. Глеб прошёл регистрацию, сдал багаж. В руках осталась только ручная кладь — сумка с документами и двумя блоками сигарет (остальные ушли в багаж).

Он сидел в зале ожидания, смотрел на людей. Они были разными — толстые и тонкие, высокие и низкие, в костюмах и в джинсах. Все куда-то спешили, говорили по телефонам, листали планшеты.

Глеб достал папиросу, но вспомнил, что здесь нельзя. Убрал.

Объявили посадку. Он поднялся, пошёл к выходу на посадку.

Самолёт был огромным, белым, с длинными крыльями. Глеб сел у окна, пристегнулся. Рядом сидела девушка с книгой. Не смотрела на него.

Самолёт взлетел. Глеб зажмурился, когда заложило уши. Потом открыл глаза.

Внизу оставался город. Огромный, яркий, чужой. Глеб смотрел на него, пока облака не закрыли всё.

Он думал о Вере. О Полине. О том, что дома его ждёт мастерская.

Он не знал, что всё изменилось.

---

В пограничном городе он пересел на поезд. Имперский поезд — старый, грязный, с обшарпанными сиденьями и запахом махорки. Контраст был таким сильным, что Глеб сначала даже растерялся.

После чистоты Сан-Франциско здесь всё казалось убогим. Серые стены, тусклый свет, хмурые лица. Глеб сидел в купе, смотрел в окно.

За окном тянулись серые поля, серые деревья, серые дома. Всё серое. Как в Империи.

Он достал папиросу — из тех, что купил в лавке. Закурил, не обращая внимания на запрет. Проводница заглянула, хотела сделать замечание, но увидела его лицо и промолчала.

Глеб курил и думал о Вере. О том, как она улыбалась. О том, как смотрела на него. О том, что сказала: «Встретимся в Разъезде».

Она придёт. Он знал это.

Потом думал о Полине. Где она? Что с ней? Он попытался вспомнить тот разговор перед отъездом. Кто-то говорил о ней. Точно говорил.

Он закрыл глаза, попытался восстановить картинку.

Мастерская. Он сидит за верстаком, чистит затвор. Дым от папиросы лезет в глаза. Входит... кто? Тётя Зина? Нет, не она. Кто-то другой. Говорит: «Полина...» И дальше что-то.

Глеб напряг память, но воспоминание ускользало.

— Чёрт, — сказал он вслух.

Сосед по купе, пожилой мужчина, поднял голову от газеты.

— Чего?

— Ничего.

Глеб затушил окурок, откинулся на спинку сиденья. Поезд стучал колёсами, убаюкивал.

Он задремал.

Проснулся от того, что поезд остановился. За окном была уже ночь. Мелькали редкие огоньки — какая-то станция. Глеб посмотрел на часы: половина третьего ночи.

Он вышел в тамбур, достал папиросу. Закурил, глядя в темноту. Где-то там, за лесом, был Разъезд 104. Его мастерская. Его жизнь.

Скоро он будет дома.

Он думал о том, что привезёт Полине, если найдёт её. Блок сигарет? Смешно. Она не курит. Хотя... кто знает, может, начала.

Он усмехнулся.

Поезд тронулся. Глеб вернулся в купе, лёг на полку. Долго ворочался, но всё же уснул.

Утром он был уже в Знаменске. Отсюда до Разъезда 104 — несколько часов на перекладных.

Он вышел на перрон, вдохнул знакомый воздух. Пахло углём, мазутом и ещё чем-то родным. Глеб улыбнулся — впервые за долгое время.

Вот он, дом.

Он сел на скамейку, достал папиросу. Закурил, глядя на вокзальную суету.

Рядом сел мужик в телогрейке, достал такую же.

— Издалека? — спросил он.

— Из Конфедерации, — ответил Глеб.

— Ого. — Мужик присвистнул. — И как там?

— По-другому.

— Богато?

— Богато. Но чужое.

Мужик кивнул, затянулся.

— Это да. Где родился — там и пригодился.

Глеб промолчал. Докурил, затушил окурок о скамейку.

— Бывай, — сказал он мужику и пошёл искать попутку.

До Разъезда 104 он добрался только к вечеру.

Посёлок встретил его тишиной и запахом дыма. Глеб шёл по знакомой улице, смотрел на дома, на заборы, на редких прохожих. Всё было как всегда.

Мастерская стояла на месте. Тёмная, тихая. Глеб открыл дверь, вошёл.

Внутри пахло затхло Глеб сидел в мастерской и не мог заставить себя встать.

Он уже докурил две папиросы, выпил кружку воды, но мысли всё ещё были там — в самолёте, в кафе у океана, на мосту с Верой. Перед глазами стоял закат, оранжевая полоса на горизонте, её улыбка.

Он тряхнул головой.

— Хватит, — сказал он вслух.

Голос прозвучал глухо, как в пустой бочке. Мастерская и правда была пустой — ни стука молотка, ни шипения паяльника, ни привычного звона металла. Тишина давила.

Глеб встал, подошёл к полке. Пять блоков сигарет стояли ровно, как солдаты на параде. Он провёл пальцем по одному, по другому. Разные сорта. Для разных случаев.

Он взял тот, что открыл вчера, вытащил пачку. Закурил, глядя в окно.

За окном было темно. Посёлок спал. Только в нескольких окнах горел свет — у тёти Зины, у бабы Нины, и ещё где-то далеко, на южной окраине. Глеб смотрел на этот далёкий огонёк и думал, кто там живёт. Раньше вроде никого не было.

Он затянулся. Дым пополз к потолку.

Мысли вернулись к Вере. К её словам: «Ты изменился». Он тогда не ответил, но сейчас, в тишине мастерской, задумался. Изменился? И если да, то как?

Он вспомнил, как в первый день в Сан-Франциско чувствовал себя чужим, потерянным, почти ничтожным. Как люди проходили мимо его стенда, не замечая. Как он сидел и курил втихаря, думая, что зря приехал.

А потом появилась она.

Вера не просто подошла — она остановилась, посмотрела, увидела. Она говорила с ним не как с пустым местом, а как с человеком. Она слушала. Она смеялась его шуткам. Она взяла его за руку.

Глеб затушил папиросу, достал следующую. Курить хотелось невыносимо.

Он думал о Полине. Где она? Увидит ли он её? Что скажет, если увидит?

Перед отъездом, в тот последний день в мастерской, кто-то говорил о ней. Он помнил это смутно, как сон. Кто-то вошёл, сказал: «Полина...» — и дальше что-то. Но что? Он не мог вспомнить.

Глеб закрыл глаза, попытался восстановить картинку.

Мастерская. Он сидит за верстаком, чистит затвор. Руки в масле, в глазах рябит от дыма. Дверь открывается. Входит... кто? Высокий? Нет, невысокий. Голос: «Глеб, ты слышал? Полина...» И всё. Дальше провал.

Он выругался сквозь зубы. Это было важно. Он чувствовал.

Он встал, подошёл к двери, вышел на улицу.

Ночь была прохладной, пахло сырой землёй и дымом. Глеб прошёл к забору, остановился. Далеко, на южной окраине, всё так же горел огонёк.

Кто там живёт? Надо будет завтра узнать.

Он вернулся в мастерскую, закрыл дверь. Подошёл к полке, взял один блок — тот, что с вишнёвым оттенком, для женщин, как сказал старик. Поставил на видное место.

Если Полина найдётся, этот блок — для неё.

Он сел за верстак, включил лампу. Свет упал на столешницу, на инструменты, на недоделанную работу. Глеб взял в руки затвор, повертел, отложил. Не шло.

Он думал о Вере. О том, что она скоро приедет. О том, что тогда они увидятся снова.

Он достал новую папиросу, закурил. Сидел, смотрел на огонёк в темноте за окном.

Потом встал, подошёл к верстаку, достал лист бумаги и карандаш. Начал писать.

Это не было письмом. Просто мысли. О Сан-Франциско, о Вере, о выставке, о табаке. Он писал коротко, отрывисто, иногда зачёркивал, начинал заново. Писал для себя.

Через час перед ним лежало несколько листков. Глеб перечитал, усмехнулся. Почерк был ужасный, мысли скакали. Но это было его.

Он сложил листки, сунул в ящик верстака. Зачем — не знал. Просто чтобы было.

Потом посмотрел на часы. Половина третьего ночи.

Надо было спать.

Он разделся, лёг на узкий диван в углу мастерской. Долго ворочался, прислушиваясь к тишине. Где-то далеко лаяла собака. Где-то скрипела дверь.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

Снилась ему Вера. Она стояла на мосту, ветер трепал её волосы, а она улыбалась и махала рукой. Он шёл к ней, но мост всё удлинялся, и она становилась всё меньше и меньше.

Он проснулся в холодном поту.

За окном уже светало. Глеб сел, потёр лицо. Сердце колотилось.

— Дурак, — сказал он себе. — Просто сон.

Но на душе было тревожно.

Он встал, подошёл к окну. Посёлок просыпался. Где-то хлопнула дверь, залаяла собака, заскрипела телега.

Глеб смотрел на южную окраину. Огонёк погас.

Надо будет сходить туда. Узнать, кто там поселился.

Он оделся, вышел во двор. Утро было свежим, пахло весной. Глеб умылся из бочки, вытерся рукавом.

Потом вернулся в мастерскую, заварил чай. Сидел, глядя на полку с сигаретами.

Пять блоков. Один для Веры, если она придёт. Один для Полины, если найдётся. Один для особого случая, который ещё не случился. Два просто так.

Он взял один из «просто так», открыл, закурил.

День начинался.

---

Глеб вышел на улицу и пошёл в сторону южной окраины.

Шёл не спеша, разглядывая знакомые места. Вот магазин, где он иногда покупал продукты. Вот колодец, где всегда толпились бабы с вёдрами. Вот дом дяди Васи — из трубы уже валил дым.

У калитки его окликнули:

— Глеб! Вернулся?

Он обернулся. У забора стояла тётя Зина, в фартуке и платке, с корзиной в руках.

— Вернулся, — сказал он.

— Ну и как там, в Конфедерации?

— По-другому.

Она усмехнулась.

— По-другому — это хорошо. А то у нас всё одинаково.

— Ага.

— Заходи вечером, — сказала она. — Я пирогов напекла. Расскажешь, как съездил.

Глеб кивнул и пошёл дальше.

Он дошёл до южной окраины и остановился. Серый дом с зелёными ставнями стоял на пригорке, окружённый чахлым садом. Ставни были закрыты, но из трубы вился дым.

Кто-то там жил.

Глеб постоял, глядя на дом, потом повернул обратно. Не сейчас. Сначала надо освоиться, разобрать вещи, прийти в себя.

Он вернулся в мастерскую и проработал до вечера. Чистил инструменты, разбирал образцы, которые привёз с выставки. Руки делали привычное дело, а мысли были далеко.

Вечером он пошёл к тёте Зине.

Она встретила его на пороге, всплеснула руками.

— Худой какой! — воскликнула она. — Не кормят там, что ли?

— Кормят, — сказал Глеб. — Просто дорога.

— Садись за стол.

За столом уже сидел Костя — тот самый парень, которого Матвей нашёл в лесу. Он похудел, но выглядел бодрее, чем раньше. При виде Глеба кивнул.

— Здорово.

— Здорово.

Тётя Зина поставила на стол тарелку с пирогами, чайник.

— Ешьте, — сказала она. — Разговаривайте.

Глеб взял пирог, откусил. Вкус был родным, домашним.

— Как съездил? — спросила тётя Зина.

— Нормально. — Он прожевал. — Выставка, люди. Познакомился кое с кем.

— С кем?

— С Верой. — Он сказал это и сам удивился, как легко.

Тётя Зина подняла бровь.

— С той девушкой, что письма писала?

— С ней.

— И как она?

Глеб помолчал.

— Хорошая, — сказал он наконец. — Настоящая.

Тётя Зина усмехнулась.

— Влюбился, что ли?

— Нет. — Он покачал головой. — Просто... понравилась.

Костя слушал, жевал пирог, но в глазах было любопытство.

— А Полина? — спросил он вдруг.

Глеб замер.

— Что Полина?

Костя посмотрел на тётю Зину, потом снова на Глеба.

— Ты не знаешь?

— Что не знаю?

Тётя Зина вздохнула.

— Глеб, — сказала она тихо. — Полина здесь. Вернулась.

Глеб смотрел на неё и не мог поверить.

— Когда?

— Недели три назад. Живёт на южной окраине, в сером доме. Матвей ей помогает.

Глеб встал. Пирог выпал из рук.

— Ты чего? — спросила тётя Зина.

— Ничего. — Он уже шёл к двери. — Я скоро.

Он вышел на улицу и побежал. К южной окраине. К серому дому с зелёными ставнями.

В голове стучало: она здесь. Она вернулась. А он не знал.

Он добежал до калитки, остановился. Сердце колотилось где-то в горле.

В доме горел свет.

Глеб толкнул калитку, подошёл к двери. Постучал.

Тишина. Он постучал ещё раз.

Дверь открылась.

На пороге стояла Полина. Живая, настоящая, в той же тёплой кофте, с распущенными волосами. Она смотрела на него и молчала.

— Привет, — сказал Глеб.

— Привет, — ответила она.

И они стояли так, глядя друг на друга, и никто не знал, что сказать дальше.

А за их спинами, в мастерской, на полке стояли пять блоков сигарет. Для особых случаев.

Один из них сегодня пригодится.стью и нежилым. Он не был здесь почти две недели. За это время никто не заходил.

Глеб поставил сумку на верстак, достал блоки с сигаретами. Поставил на полку. Пять штук. Для разных случаев.

Он сел на табурет, закурил — местную, старую, из запасов. Вкус был привычным, родным, но после конфедератского табака казался грубым.

Глеб курил и смотрел на свои руки. На верстак. На стены. На инструменты.

Всё было как всегда. Но он чувствовал, что изменился.

Он не знал, что Полина уже здесь. Что она живёт в сером доме с зелёными ставнями. Что Матвей ходит к ней каждый вечер. Что Вера скоро приедет.

Он не знал, что его жизнь снова закрутится.

Он просто сидел в своей мастерской, курил и смотрел на пять блоков сигарет на полке.

Для особых случаев.

Один из них пригодится совсем скоро.

Глава 8 "встреча"

Утро в Разъезде 104 начиналось медленно, как и всегда после долгой ночи. Солнце уже поднялось над лесом, но его лучи ещё не успели прогреть землю, и трава блестела от росы. Матвей сидел на крыльце дома тёти Зины и смотрел на посёлок, который постепенно просыпался. Где-то залаяла собака, заскрипела дверь, послышались голоса. Жизнь возвращалась в привычное русло после всего, что случилось.

Он держал в руках «Слепень» и думал о том, как много изменилось за последние недели. Автомат после модификаций Глеба стал заметно легче, приклад удобнее, а новые патроны с красной полоской на гильзе обещали стать настоящим спасением против Пожирателей. По крайней мере, Глеб так говорил, ссылаясь на какие-то старые записи, которые нашёл в своих архивах. Матвей верил ему. Глеб вообще знал много такого, о чём другие даже не догадывались.

Рядом скрипнула дверь, и на крыльцо вышла тётя Зина с большой кружкой дымящегося чая. Она протянула её Матвею и села рядом на лавку. Её руки, привыкшие к тяжёлой работе, были в мозолях, но двигались они плавно и уверенно, когда она поправляла платок на голове.

– Чего не спишь? – спросила она. – Опять эти сны?

– Нет, – ответил Матвей, отхлебнув горячий травяной настой. – Просто не могу уснуть. Мысли всякие лезут.

– О чём мысли?

– О доме. О Полине. О том, что дальше будет.

Тётя Зина вздохнула и посмотрела на дорогу, по которой уже тащилась первая телега с мешками. Весна – время посадок, и мужики спешили подготовить поля, пока земля не просохла окончательно.

– Правильно думаешь, – сказала она. – О будущем надо думать. Только не забывай о настоящем. Сегодня надо жить, завтра – тоже. А если только о будущем думать, можно и настоящее пропустить.

Матвей кивнул. Он понимал, что она права. Но остановить мысли было трудно. Слишком много всего навалилось за последнее время.

Из дома вышел Костя, зевнул, потянулся и сел рядом на крыльцо. Он выглядел лучше, чем месяц назад – щёки округлились, под глазами уже не было таких тёмных кругов. Но в глазах всё ещё таился страх, который он тщательно прятал за напускным спокойствием.

– Ты к Полине сегодня? – спросил он Матвея.

– Наверное. А что?

– Пойду с тобой, если не против. Посижу, помогу, если надо. А то одному скучно.

Матвей не возражал. Костя после недавних событий старался держаться поближе к нему, и это было понятно. Парень боялся повторения Белокаменска, боялся снова оказаться одному в погребе, слушая крики умирающих. Матвей понимал этот страх и не гнал его.

– Пошли, – сказал он, поднимаясь. – Только позавтракаем сначала.

Тётя Зина уже хлопотала у печи, доставая румяные пирожки с картошкой. Запах стоял такой, что слюнки текли у обоих. Они ели молча, наслаждаясь тёплой выпечкой и горячим чаем.

После завтрака они пошли по улице, обходя лужи. Посёлок жил своей жизнью. Женщины несли вёдра к колодцу, мужики таскали доски и инструменты, дети с визгом носились по огородам. У крайнего дома двое парней чинили покосившийся забор, перекликаясь с соседом. Пахло свежеструганым деревом и дымом из труб.

У дома с зелёными ставнями Полина уже была на ногах. Она сидела на крыльце с папиросой в руке и смотрела куда-то вдаль, на лес, чернеющий за околицей. Увидев Матвея и Костю, она улыбнулась и помахала им рукой.

– А я вас заждалась, – сказала она, когда они подошли. – Чай будете?

– Будем, – ответил Костя, плюхаясь на скамейку.

В доме было чисто и уютно. Полина разлила чай по кружкам, достала из печи ещё тёплые пирожки с капустой. Ели молча, только Костя довольно причмокивал, набивая рот.

– Ты сегодня что делаешь? – спросил Матвей.

– Хотела в лес сходить. За грибами, говорят, уже сморчки пошли. – Полина усмехнулась. – Но с вами, наверное, не пустите.

– Не пустим, – подтвердил Матвей. – Одну не пустим. Лес теперь опасное место.

– Я с вами, – тут же встрял Костя. – Я грибы собирать умею. В Белокаменске мы каждую весну ходили, знаю все места.

Он запнулся и замолчал, поняв, что снова упомянул то, о чём старался не вспоминать. Полина понимающе кивнула и положила руку ему на плечо.

– Ладно, пойдём все вместе. Только вооружимся. Глеба позовём.

Глеб пришёл через полчаса, когда они уже собирались. Увидев, что все в сборе, только хмыкнул и кивнул.

– В лес? Я с вами. Там Пожиратели могут быть. И те двое из Конфедерации, если выжили.

– Вот и проверим новые патроны, – сказал Матвей, поглаживая автомат.

Дорога в лес была скользкой от влаги, но солнце уже подсушило пригорки. Птицы заливались на все голоса, где-то вдали куковала кукушка. Полина шла первой, высматривая грибы, Костя нёс корзину и то и дело наклонялся, срывая сморчки. Матвей и Глеб держались чуть позади, внимательно оглядывая опушки.

– Как там чертежи? – спросил Глеб, когда они остановились передохнуть.

– Дядя Васа обещал помочь с лесом, – ответил Матвей. – А тётя Зина сказала, что землю можно брать, она уже договорилась в сельсовете.

– Правильно. Только фундамент надо делать основательно. У нас грунт весной пучит. Если мелко заложить, через год дом поведёт.

Они разговорились о строительстве, и Матвей в который раз удивился, как много Глеб знает. Тот объяснял про типы почв, про глубину промерзания, про то, как правильно ставить сруб, чтобы не перекосило. Костя слушал, раскрыв рот, и даже забыл про грибы.

– А мы в Белокаменске в каменных домах жили, – вставил он. – Там тепло было. И магии боялись меньше.

– Камень хорошо, – согласился Глеб. – Но дорого. И для пустых не всегда лучше. Камень магию не гасит, а дерево – гасит.

Полина вдруг остановилась и подняла руку. Все замерли. Из-за деревьев донёсся странный звук – не то вой, не то стон. Матвей вскинул автомат, Глеб передёрнул затвор.

– Там, – шепнула Полина, указывая в сторону оврага.

Они осторожно двинулись вперёд. Звук повторился, теперь ближе. Сквозь кусты было видно что-то тёмное, шевелящееся на земле.

– Пожиратель? – одними губами спросил Костя.

– Не похоже, – ответил Глеб. – У них другое звучание.

Они вышли на край оврага. Внизу, привалившись к стволу упавшей берёзы, сидел человек. Точнее, то, что от него осталось – одежда изодрана в клочья, лицо в крови и грязи, одна рука неестественно вывернута, другая прижата к груди. Он поднял голову и застонал снова.

– Конфедерат, – определил Глеб, увидев остатки дорогой куртки и качественные ботинки.

Матвей спустился вниз, присел рядом на корточки. Раненый открыл мутные глаза, попытался что-то сказать, но только закашлялся кровью. Матвей поддержал его голову, дал откашляться.

– Тише, – сказал он. – Кто это сделал?

– Оно... – прохрипел тот. – Оно пришло из леса... мы хотели уйти, спрятаться... но оно нашло...

– Пожиратель?

Раненый кивнул и затих. Глеб спустился, проверил пульс, посмотрел на зрачки и покачал головой.

– Готов. Кровопотеря.

– Ещё один, – вздохнула Полина, глядя на тело. – Сколько их там?

– Надо посмотреть, – сказал Матвей, поднимаясь. – Если Пожиратель рядом, он может напасть в любой момент. Надо убедиться, что здесь безопасно.

Они двинулись дальше, теперь ещё осторожнее. Костя держался за Матвеем, сжимая обрез так, что побелели костяшки. Полина шла рядом с Глебом, готовая в любой момент выхватить нож.

Вскоре они вышли на поляну, где явно произошла схватка. Трава была вытоптана, кусты поломаны, несколько тел валялись в разных позах среди молодой весенней зелени. Все в одежде Конфедерации – дорогие куртки, качественная обувь, современное оружие, разбросанное по земле. И среди них – ни одного Пожирателя.

– Ушли, – сказал Глеб, осматривая поляну. – Или их кто-то отогнал.

– Кто? – спросил Костя.

– Не знаю. Может, другие Пожиратели. Может, звери. А может, они просто закончили охоту.

Они обыскали поляну. У одного из убитых Матвей нашёл планшет – тонкую кожаную папку с документами. Передал Глебу. Тот пролистал, присвистнул и поднял глаза на Полину.

– Это те самые данные. О детях, об экспериментах. Ты это видела?

Она подошла, посмотрела на знакомые фотографии и документы, побледнела ещё сильнее.

– Да. Это они. Те самые отчёты, которые я копировала.

– Значит, они всё-таки были здесь, искали тебя. А Пожиратели их перебили.

– Повезло, – мрачно сказал Матвей.

– Не знаю, – Глеб убрал планшет в рюкзак. – Может, и повезло. Теперь у нас есть доказательства. Настоящие, официальные.

Они вернулись в посёлок уже к вечеру. Усталые, грязные, но живые. Полина сразу ушла в дом, Костя поплёлся к тёте Зине, чтобы согреться чаем и переварить увиденное. Матвей и Глеб остались на крыльце.

– Что думаешь? – спросил Матвей, закуривая.

– Думаю, что это только начало. Конфедераты не отстанут. Они пошлют новых, может быть, даже больше. А Пожиратели теперь знают, что здесь есть люди, и будут приходить снова.

– Будем готовиться.

– Будем. – Глеб посмотрел на заходящее солнце. – Надо укреплять дом Полины. Ставить сигнализацию, копать окопы, может быть, даже минировать подходы.

– Ты серьёзно?

– Вполне. Если они придут, мы должны быть готовы.

Они сидели молча, глядя на закат. Где-то вдали завыла собака, и этот вой показался зловещим предзнаменованием.

На следующее утро Матвей взял бумагу и карандаш. Он сел за стол в доме Полины и начал рисовать. Дом, каким он его представлял: с высоким крыльцом, большими окнами, печкой посередине, чтобы тепло шло во все комнаты. Две спальни – для них и для гостей. Маленькая мастерская для Глеба, если тот захочет. Огород, сарай, баня.

Полина смотрела через плечо и улыбалась.

– Ты серьёзно?

– Серьёзно.

– А я где буду?

– Рядом. Всегда рядом.

Она чмокнула его в щёку и пошла готовить обед, напевая что-то себе под нос. Матвей смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ради этого стоило жить. Ради этого стоило бороться.

Днём, когда солнце поднялось высоко и прогрело воздух почти по-летнему, Матвей пошёл к дяде Васе, чтобы окончательно договориться о лесе. Дядя Васа жил на краю посёлка, в большом доме с резными наличниками и высоким крыльцом. Во дворе у него всегда было полно всякой всячины – доски, брёвна, старые колёса, инструменты. Когда Матвей подошёл, дядя Васа как раз возился с телегой, переворачивая её и что-то подкручивая внизу.

– А, пришёл, – сказал он, вытирая руки ветошью. – Давай, помоги. Одному не справиться.

Матвей закатал рукава и взялся за дело. Они работали молча, только стук молотка и скрежет металла нарушали тишину. Дядя Васа был стар, но ещё крепок, и работа с ним спорилась. К обеду телега была почти готова, оставалось приладить колёса и проверить оси.

– Садись, передохни, – сказал дядя Васа, доставая папиросу. Он привалился к забору и закурил, щурясь на солнце. – Ты чего хотел-то? По делу или просто так?

– По делу, – ответил Матвей, садясь рядом на бревно. – Насчёт леса. Для дома.

– А, точно. Ты ж говорил. – Дядя Васа затянулся, выпустил дым. – Есть у меня знакомые лесорубы. За логом, где сухостой, можно взять сколько надо. Я договорюсь, они помогут и повалить, и вывезти. Только не бесплатно, конечно.

– Сколько?

– Копов пятьсот, может, чуть больше. За всё вместе – и за лес, и за работу.

Матвей кивнул. У него были копы, накопленные за месяцы работы. Не пятьсот, конечно, но часть уже была, остальное можно было заработать.

– А когда можно начать?

– Как землю оформишь. Ты в сельсовет сходил?

– Тётя Зина сказала, договорилась. Через неделю документы будут.

– Ну, вот тогда и начнём. Пока земля твоя не будет, лес возить нельзя – за незаконную порубку штраф такой, что мало не покажется.

Они ещё немного посидели, обсуждая детали. Дядя Васа рассказывал, как сам когда-то строил этот дом, как жена помогала, как детей растили. Теперь жена умерла, дети разъехались, и он остался один в большом доме.

– Ты Полину не бросай, – сказал он вдруг. – Девка хорошая, видно сразу. Таких мало. Я свою тоже в молодости встретил, думал, на всю жизнь. Так и вышло. Только жизнь короткая оказалась.

Матвей слушал и кивал. Слова западали в душу.

Вечером они снова собрались у Полины. Глеб принёс новые патроны, разложил на столе и объяснял, как они работают. Костя сидел в углу и чистил обрез, поглядывая на всех с важным видом. Полина готовила ужин, и в доме пахло жареной картошкой и луком.

– Завтра надо идти к старосте, – сказал Глеб. – Насчёт документов на землю. Чем быстрее оформим, тем быстрее начнём строить.

– А если они нападут? – спросил Костя.

– Если нападут – будем отбиваться. Но строить всё равно надо. Нельзя останавливаться из-за страха.

Матвей слушал и думал о том, что Глеб прав. Нельзя останавливаться. Надо двигаться вперёд, строить, жить. Иначе зачем всё это?

Ночью ему снова приснился сон. Он стоял посреди поля, а вокруг горели дома. Люди кричали, бежали, падали. Потом появилась Полина, взяла его за руку и сказала: «Не бойся, я с тобой». Он проснулся в холодном поту, но на душе было спокойно. Она была рядом. Настоящая, живая.

Утром он пошёл к старосте. Сельсовет находился в центре посёлка, в маленьком одноэтажном здании с облупившейся краской и скрипучей дверью. Внутри пахло бумагой, пылью и ещё чем-то казённым. За столом сидела пожилая женщина в очках, которая заполняла какие-то бумаги.

– Тебе чего? – спросила она, подняв голову.

– Землю хочу оформить. За околицей, где покосы были.

– А, знаю то место. – Она порылась в ящике, достала папку. – Тётя Зина говорила. Документы готовы, через три дня приходи, подпишешь. И деньги приноси.

– Сколько?

– Тысяча копов. В собственность.

Матвей присвистнул. Это было больше, чем он думал. Но отступать было некуда.

– Хорошо. Через три дня приду.

Он вышел на улицу и закурил. Тысяча копов. Где же их взять? Он заработал около трёхсот за всё время, ещё двести можно было добавить из тех, что копил на чёрный день. Оставалось пятьсот. Много, но не смертельно. Глеб обещал помочь, дядя Васа тоже. Может, получится.

Вечером он рассказал Полине. Она молча выслушала, потом достала из-под кровати коробку и высыпала на стол горсть монет.

– Это мои. Накопила, пока в Конфедерации работала. Тут около двухсот. Бери.

– Это же твои.

– Наши. – Она посмотрела на него. – Мы же вместе строим, забыл?

Он обнял её и долго не отпускал.

На следующее утро Матвей проснулся от странного звука. Сначала он подумал, что это ветер, но потом понял – где-то далеко стреляли. Он вскочил, схватил автомат и выбежал на улицу. Глеб уже стоял у калитки с обрезом в руках, вглядываясь в сторону леса.

– Откуда стрельба? – спросил Матвей, подбегая.

– Со стороны старого тракта. Километрах в трёх отсюда.

– Пожиратели?

– Не знаю. Может, охотники. А может, и они.

Из дома выбежала Полина, бледная, с пистолетом в руках. Костя выскочил следом, сжимая обрез так, что костяшки побелели.

– Что случилось?

– Пока не знаем. – Глеб достал папиросу, закурил, хотя руки слегка дрожали. – Надо сходить, посмотреть.

– Я с тобой, – сказал Матвей.

– И я, – добавил Костя.

Полина хотела возразить, но передумала. Она только кивнула и сказала:

– Возвращайтесь живыми.

Они пошли втроём – Матвей, Глеб и Костя. Лес встретил их настороженной тишиной. Птицы не пели, звери притихли. Только ветер шумел в кронах, да где-то далеко каркала ворона.

– Идём осторожно, – шепнул Глеб. – Костя, держись позади. Если что – сразу в укрытие.

Костя кивнул, но по лицу было видно, как ему страшно. Он шёл, постоянно оглядываясь, сжимая обрез побелевшими пальцами.

Через полчаса они вышли к старому тракту. Здесь когда-то проходила дорога, соединявшая посёлки, но теперь она заросла травой и кустарником. И на этой дороге лежали тела.

Трое мужчин в форме, не имперской, не конфедератской – какой-то другой. Рядом валялось оружие, тоже незнакомое. Глеб подошёл, перевернул одного, присмотрелся.

– Наёмники, – сказал он. – Частная армия. Такие в Конфедерации за деньги воюют.

– Откуда они здесь? – спросил Матвей.

– Полину ищут. Или документы. Кто-то послал их по нашему следу.

Костя стоял в стороне, его трясло. Он смотрел на тела и, кажется, вспоминал Белокаменск. Матвей подошёл к нему, положил руку на плечо.

– Держись. Это не они. Это другие.

– Я знаю, – прошептал Костя. – Просто... опять кровь. Опять смерть.

Глеб обыскал убитых. У одного нашёл планшет с документами, у другого – карту с отметками. На карте был отмечен Разъезд 104 и дом Полины.

– Они знали, куда идти, – сказал Глеб. – Кто-то дал им точные координаты.

– Кто?

– Не знаю. Но это плохо.

Они забрали документы и оружие, тела оставили на дороге – хоронить было некогда. Надо было возвращаться и предупредить Полину.

В посёлок они вернулись к вечеру. Полина ждала на крыльце, увидев их, выдохнула с облегчением.

– Что там?

– Наёмники. Трое мёртвых. – Глеб протянул ей карту. – Смотри.

Она посмотрела на отметки и побледнела.

– Они знали. Знали, где я.

– Кто-то рассказал. Может, из Конфедерации, может, ещё кто.

– Что теперь делать?

– Готовиться. Укреплять дом. Искать, кто их послал.

Вечером они сидели на кухне, пили чай, но никто не чувствовал вкуса. Мысли были заняты другим.

– Нам нужно больше оружия, – сказал Глеб. – Патронов, гранат. Я могу сделать, но нужно время и материалы.

– Где взять?

– В Красном Яре есть связи. Можно через Веру попробовать. Она обещала помочь.

Матвей кивнул. Вера. Она должна была скоро приехать. Или уже в пути? Он не знал.

Ночью он не спал. Сидел на крыльце, курил, смотрел на звёзды. Рядом села Полина, взяла его за руку.

– Боишься? – спросила она.

– Нет. Уже нет. Просто думаю.

– О чём?

– О том, что будет. О доме. О нас.

– Всё будет хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. – Она улыбнулась. – Но верю.

Он обнял её и долго сидел так, слушая, как бьётся её сердце.

Наутро пришёл связной. Он привёз письмо от Веры – она была уже в пути, через день-два будет в Разъезде. Глеб прочитал письмо и спрятал в карман.

– Скоро будет, – сказал он Матвею. – Надо встретить.

– Встретим.

День прошёл в хлопотах. Матвей ходил по посёлку, договаривался с мужиками о помощи, собирал деньги на лес. К вечеру у него было уже около четырёхсот копов – не хватало ещё шестисот, но дело двигалось.

Полина готовила ужин, когда в дверь постучали. Это был Глеб – взволнованный, с папиросой в зубах.

– Она здесь, – сказал он.

– Кто?

– Вера. Только что приехала.

Матвей вышел на улицу. Вера стояла у калитки, улыбалась, но выглядела уставшей. Дорога была долгой.

– Здравствуй, Матвей, – сказала она.

– Здравствуй.

Они обнялись, и Матвей почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Но рядом стояла Полина, и он улыбнулся ей.

Вечером они сидели все вместе – Матвей, Полина, Глеб, Костя, Вера. Говорили о новостях, о наёмниках, о документах. Вера слушала внимательно, потом сказала:

– Я могу помочь. У меня есть связи в Империи. Если эти документы передать куда надо, может, удастся остановить эту охоту.

– А если нет? – спросил Глеб.

– Тогда будем драться.

Ночь была тёплой, звёздной. Матвей и Полина сидели на крыльце, курили, молчали. Потом он сказал:

– Завтра идём в сельсовет. Забираем документы на землю.

– А деньги?

– Соберём. Глеб обещал помочь, дядя Васа тоже. Не пропадём.

Она улыбнулась и поцеловала его.

Утро началось с того, что Матвей проснулся и первым делом пересчитал деньги. Он высыпал монеты на стол, разложил их по кучкам, снова пересчитал и убедился, что ошибки нет – девятьсот копов ровно. Оставалось найти всего сто, и земля станет его. Сто копов – не такая уж большая сумма, если подумать. Одна хорошая подработка, может, две. Но где их взять быстро, когда вокруг столько дел и опасностей?

Матвей сидел за столом и смотрел на монеты. Они тускло поблёскивали в утреннем свете, и каждая из них напоминала о чём-то своём. Вот эти он заработал, помогая дяде Васе чинить сарай. Эти – за то, что таскал уголь бабе Нине. Эти – за крышу, которую перекрывал у Петровича. А эти добавила Полина, достала из своей заначки, не раздумывая ни секунды. Он вспомнил, как она высыпала их на стол и сказала: «Наши». Это слово грело душу сильнее любых монет.

Он оделся и вышел во двор. Утро было тёплым, почти летним. Солнце уже поднялось, и роса на траве быстро испарялась, поднимаясь лёгким туманом. Где-то пели птицы, и этот звук казался таким мирным, что не верилось, что совсем рядом могут бродить Пожиратели и наёмники. Воздух пах свежестью, молодой зеленью и ещё чем-то неуловимо весенним, что бывает только в эти короткие дни, когда природа просыпается после долгого сна.

На крыльце уже сидел Костя с кружкой чая. Он выглядел задумчивым, но не испуганным. За последние дни он заметно изменился – стал спокойнее, увереннее. Видно, что близость Матвея и остальных придавала ему сил. Исчезла та вечная тень страха в глазах, которая появилась после Белокаменска. Он даже держал кружку иначе – не сжимал её судорожно, а спокойно обхватывал ладонями, греясь о тёплые стенки.

– Проснулся? – спросил Костя. – Садись, тётя Зина блинов напекла. С пылу с жару.

Матвей сел рядом, взял кружку с чаем. От блинов шёл такой аромат, что рот наполнялся слюной мгновенно. Тётя Зина умела печь блины – тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Она вынесла целую стопку, поставила перед ними и велела есть, пока горячие.

– Ешьте, ешьте, – приговаривала она. – Силы нужны. Вон какие вы худые, кожа да кости.

Матвей с аппетитом набросился на еду. Костя не отставал. Они умяли полстопки, запивая всё горячим сладким чаем, и только тогда откинулись на спинку скамьи, довольно отдуваясь.

– Думаешь, где взять деньги? – спросил Костя, будто прочитав мысли Матвея.

– Ага. Сто копов всего, а найти негде. Глеб сказал, что у самого сейчас пусто – все запасы на патроны ушли. Дядя Васа тоже помог, сколько мог. Неудобно даже просить ещё.

– Я могу дать. – Костя полез в карман и вытащил горсть мелочи. Монеты были разные – и старые, стёртые, и новенькие, блестящие. – Тут немного, копов двадцать, а то и двадцать пять. Я считал вчера. Всё же.

Матвей посмотрел на него с благодарностью. Он знал, что для Кости эти деньги – всё, что у него есть. Парень работал наравне со всеми, помогал по хозяйству, но платили ему меньше – молодой ещё, неопытный. И отдавать последнее – это дорогого стоило.

– Спасибо, – сказал Матвей. – Но это твои. Ты их копил.

– Наши, – Костя усмехнулся и сунул монеты ему в руку. – Ты меня из леса вытащил, замёрзшего, полудохлого. Приютил, с людьми познакомил, жить научил. Я не забыл. И не отмазывайся.

Матвей сжал монеты в кулаке. Металл приятно холодил ладонь.

– Спасибо, – повторил он.

– Да не за что. Ты главное дом построй. Чтобы было куда всех звать.

Они сидели молча, глядя на посёлок, который просыпался окончательно. Люди выходили из домов, тащили инструменты, вели скотину. Бабы уже собрались у колодца, громко обсуждая последние новости. Где-то заржала лошадь, где-то заскрипела телега. Обычный день в Разъезде 104, таких здесь были тысячи. И Матвей вдруг поймал себя на мысли, что этот посёлок стал ему родным. Что он уже не хочет никуда уезжать, не хочет искать другой жизни. Здесь его дом. Здесь его люди.

Через час пришёл Глеб. Он был взволнован, но старался держаться спокойно. Однако Матвей уже научился читать его – по тому, как Глеб крутил в пальцах незажжённую папиросу, как то и дело поглядывал на дорогу, как покусывал губу.

– Вера приезжает сегодня, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – К вечеру будет. Связной прибегал, сказал, что поезд приходит в девятнадцать ноль-ноль.

Матвей кивнул. Он ждал этого, но всё равно внутри что-то дрогнуло. Вера. Та, что дала ему нож. Та, что отправила его сюда. Та, чьи письма он бережно хранил под подушкой. Как она изменилась? Что скажет? Как посмотрит?

– Надо встретить, – сказал Глеб. – Я пойду на станцию.

– Один?

– С тобой, если хочешь. Вдвоём веселее.

Матвей подумал о Полине, о деньгах, о делах. Полина поймёт. Деньги подождут. А Вера... Вера не должна встречать посёлок одна.

– Пошли, – сказал он.

Полина вышла на крыльцо, услышав разговор. Она посмотрела на Матвея, потом на Глеба, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Матвей не смог прочитать.

– Идите, – сказала она. – Я тут приберусь пока. И ужин приготовлю к вашему возвращению.

Она подошла к Матвею, поправила ему воротник, зачем-то стряхнула пылинку с плеча.

– Возвращайтесь, – сказала она тихо, чтобы слышал только он. – И помни, что я тебя жду.

Он кивнул и поцеловал её в лоб.

До станции было часа два ходьбы. Они шли по лесной дороге, и Глеб всю дорогу молчал, только курил одну папиросу за другой, бросая окурки под ноги и тут же затаптывая их. Матвей тоже молчал – каждый думал о своём.

Глеб думал о Вере. О том, что она скажет, как посмотрит. О том, что между ними было в Сан-Франциско, и что будет теперь. О том, что она, кажется, любит Матвея, а Матвей любит Полину. И где в этой схеме место для него? Есть ли оно вообще?

Матвей думал о Полине. О том, что она, наверное, волнуется. О том, что Вера – это часть его прошлого, а Полина – настоящее и будущее. И что надо сделать так, чтобы никто не пострадал. Чтобы все были счастливы. Но возможно ли это?

Лес шумел, птицы пели, солнце пригревало. Иногда дорогу пересекали зайцы, мелькали белки. Красота, да и только. Но оба были слишком погружены в свои мысли, чтобы замечать это.

На станции было людно. Поезд из Красного Яра прибывал через полчаса. Они сидели на скамейке, курили, ждали. Мимо сновали люди – солдаты с вещмешками, торговки с корзинами, обычные пассажиры с чемоданами. Кто-то продавал пирожки, кто-то – газеты. Гомон стоял такой, что голова шла кругом.

– Ты чего такой хмурый? – спросил Матвей, наблюдая, как Глеб прикуривает очередную папиросу от окурка предыдущей.

– Не знаю. Волнуюсь.

– Из-за Веры?

– Ага.

Матвей хотел что-то сказать, но промолчал. Что тут скажешь? У каждого свои тараканы.

Поезд прибыл точно по расписанию. Сначала донёсся далёкий гудок, потом показался дым, а затем и сам состав – длинный, чёрный, с красными колёсами. Он подкатил к перрону, заскрипел тормозами, остановился. Двери открылись, и люди хлынули наружу.

Солдаты, торговцы, обычные пассажиры. Кто-то спешил, кто-то, наоборот, неторопливо оглядывался. Вера появилась последней. Она вышла из вагона, придержав дверь, и остановилась на подножке, оглядывая перрон.

Она была в той же форме, что и в первый раз, но выглядела уставшей – дорога дала о себе знать. Под глазами тени, волосы чуть растрепаны, на щеке – грязное пятно. Но когда она увидела Глеба и Матвея, лицо её осветилось улыбкой, и усталость куда-то исчезла.

– Здравствуйте! – крикнула она, спрыгивая на перрон и быстро направляясь к ним. – А я думала, придётся одной добираться. Думала, может, не встретите.

– Не одной, – сказал Глеб. – Мы здесь. Как могли не встретить?

Она обняла сначала Матвея, потом Глеба. И когда она обнимала Глеба, тот задержал дыхание – так близко она была. Её волосы пахли дорогой и дымом, но сквозь этот запах пробивалось что-то родное, знакомое, отчего сердце замирало.

– Ну, рассказывайте, – сказала Вера, когда объятия закончились. – Как вы тут без меня? Что случилось? Полина как? Костя? Тётя Зина?

– Потом расскажем, – ответил Матвей. – Пошли домой. Дорога долгая.

Они пошли обратно, и Вера всю дорогу говорила без умолку. О том, как ехала через всю Империю, как видела странные вещи, как слышала слухи о Пожирателях и наёмниках.

– В Империи неспокойно, – говорила она, размахивая руками. – Люди боятся. Говорят, что скоро что-то случится. Что-то большое. В Красном Яре уже патрули усилены, на дорогах проверки. Император, говорят, собирает войска.

– Что именно случится? – спросил Матвей.

– Не знаю. Никто не знает. Но все ждут. Это хуже всего – ждать неизвестно чего.

Она рассказывала и о других вещах – о ценах, которые выросли, о товарах, которые пропали из магазинов, о людях, которые куда-то исчезали. В Империи творилось что-то неладное, и это чувствовали все.

– А в Конфедерации что? – спросил Глеб.

– Там тоже неспокойно, но по-другому. Там экономика падает, заводы закрываются, люди без работы. Многие винят Империю, говорят, что мы им мешаем. Дураки.

Лес кончился, и они вышли к посёлку. Солнце уже клонилось к закату, заливая всё оранжевым светом. Было красиво, как на картинке.

– Красота-то какая, – сказала Вера, останавливаясь. – Я и забыла, как здесь хорошо. В городе такого нет.

В посёлок они вернулись к вечеру. Полина ждала на крыльце. Увидев Веру, она улыбнулась, но в глазах мелькнула тень. Она быстро сбежала с крыльца и подошла к ним.

– Вера! – воскликнула она, обнимая гостью. – Как я рада тебя видеть!

– Я тоже рада, – ответила Вера. – Соскучилась по вам всем.

– Заходите, – сказала Полина, беря её за руку. – Ужин готов. Я так старалась.

Вечером они сидели все вместе – Матвей, Полина, Глеб, Костя, Вера. Стол ломился от еды – Полина расстаралась на славу. Жареная картошка с мясом, солёные огурцы, квашеная капуста, пирожки с разной начинкой, и даже бутылка самогона, которую Глеб где-то раздобыл.

Говорили о новостях, о планах, о деньгах.

– Сколько тебе не хватает? – спросила Вера, когда речь зашла о земле.

– Сто копов. – Матвей развёл руками. – Вроде мелочь, а найти негде.

Вера достала кошелёк, отсчитала монеты и положила на стол. Сто копов ровно – десять серебряных монет по десять копов каждая.

– Держи. Это от меня.

Матвей хотел отказаться, но Вера остановила его, положив руку на его ладонь.

– Бери. Это не просто так. Это чтобы у вас был дом. У всех. У тебя, у Полины, у Глеба, у Кости. У всех, кто здесь. Чтобы было куда вернуться. Чтобы было что защищать.

Он взял деньги и посмотрел на неё с благодарностью. В её глазах было что-то такое, отчего хотелось жить и бороться дальше.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что.

Полина смотрела на это и молчала. В её голове крутились мысли, которые она не решалась высказать вслух. Она видела, как Вера смотрит на Матвея. Видела, как Матвей смотрит на Веру. И внутри что-то сжималось.

Ночью, когда все разошлись, Матвей сидел на крыльце и курил. Рядом села Полина. Она долго молчала, потом заговорила.

– Ты чего не спишь?

– Думаю.

– О чём?

– О ней. О Вере.

Матвей повернулся к ней. В лунном свете её лицо казалось бледным и очень красивым.

– Что ты думаешь? – спросил он.

– Она тебя любит. Это видно.

– Я люблю тебя.

– Знаю. Но ей от этого не легче. И мне, если честно, тоже нелегко.

Он обнял её и долго сидел так, глядя на звёзды. Они горели ярко, как будто специально для них.

– Завтра иду в сельсовет, – сказал он. – Оформлять землю.

– Я с тобой.

– Хорошо.

Наутро они пошли вдвоём. Рука об руку, по главной улице, мимо колодца, мимо домов, мимо удивлённых взглядов. Люди смотрели, но никто не осуждал – свои.

Староста встретила их без удивления – видно, уже ждала. Она сидела за тем же столом, в тех же очках, и даже бумаги были те же.

– Деньги принёс? – спросила она, подняв голову.

Матвей высыпал на стол горсть монет. Все, что были – и свои, и Полины, и Кости, и Веры. Тысяча копов ровно, если не считать мелочи, которая осталась на хлеб.

Староста пересчитала, кивнула. Потом пересчитала ещё раз, для верности.

– Тысяча ровно. – Она полезла в ящик и достала завёрнутый в тряпицу свёрток. – Держи бумаги. Теперь это твоё.

Матвей развернул тряпицу. Внутри лежали д Утро после получения документов выдалось пасмурным. Небо затянуло серыми тучами, и в воздухе пахло дождём. Матвей стоял на крыльце и смотрел, как ветер гоняет пыль по дороге. В руках он сжимал бумаги на землю – уже настоящие, с печатями. Хотелось сразу бежать за околицу, смотреть на участок, мерить шагами, представлять, где будет дом. Но дождь мог пойти в любую минуту, да и дел накопилось много.

Из дома вышла Полина с кружкой чая. Протянула ему, прижалась плечом.

– Замерз?

– Нет. Думаю.

– О чём?

– О доме. О том, как будем строить. О том, что сначала надо лес купить, инструменты, с людьми договориться.

– Успеешь. Всё успеешь.

Он обнял её одной рукой, продолжая смотреть на дорогу. По улице уже шли люди – кто-то тащил доски, кто-то вёз на телеге мешки. Жизнь в посёлке текла своим чередом, не обращая внимания на его планы и мечты.

– Глеб просил зайти, – сказала Полина. – Говорит, дело есть. Важное.

– Что за дело?

– Не сказал. Сказал, чтобы пришёл, сам всё узнаешь.

Матвей допил чай и пошёл к мастерской. Глеб уже работал – стук молотка доносился даже с улицы. Внутри, как всегда, пахло металлом, маслом и табаком. Глеб сидел за верстаком и что-то мастерил, сосредоточенно щурясь.

– А, пришёл, – сказал он, не оборачиваясь. – Садись, сейчас покажу.

Матвей сел на табурет и стал ждать. Глеб ещё немного повозился, потом повернулся и положил перед ним на верстак что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу.

– Смотри.

Матвей развернул тряпицу и увидел нож. Не простой – длинный, с чёрным матовым лезвием и рукояткой, обмотанной кожей. Лезвие было покрыто какими-то узорами, похожими на письмена.

– Это что?

– Подарок. – Глеб достал папиросу, закурил. – Помнишь, ты мне говорил про свою пустоту? Про то, как она срабатывает, когда рядом магия?

– Помню.

– Так вот. Я подумал, что если добавить в металл кое-какие примеси, может получиться оружие, которое усиливает твою способность. Не знаю, сработает или нет, но попробовать стоит.

Матвей взял нож в руки. Тот лежал в ладони как влитой – тяжёлый, но удобный. Лезвие холодило кожу, но не обжигало.

– Откуда такие узоры?

– Это не узоры, – Глеб выпустил дым. – Это формула. Я нашёл в старых книгах. Говорят, древние маги так делали, чтобы зачаровывать оружие. Но мы не маги, мы пустые. Может, по-другому сработает.

– Спасибо, – сказал Матвей. – Я не знаю даже...

– Не благодари. Мы одна команда. Если ты сильнее, все мы сильнее.

Матвей спрятал нож за пояс и вышел на улицу. Дождь так и не начался, но тучи сгущались. Надо было успеть к дяде Васе, пока не полило.

Дядя Васа возился в огороде – что-то сажал, разгибаясь только для того, чтобы вытереть пот со лба. Увидев Матвея, он выпрямился и опёрся на лопату.

– А, хозяин! – крикнул он. – С бумагами?

– С бумагами.

– Ну, поздравляю. Теперь ты наш, земельный. – Он усмехнулся. – За чем пришёл?

– За лесом. Договаривались же.

– Помню, помню. – Дядя Васа вытер руки о штаны. – Я уже перетёр с лесорубами. Завтра с утра могут начать. Ты только покажи, что пилить и куда везти.

– Спасибо, дядь Вась.

– Да не за что. Живите.

Матвей пошёл обратно, но на полпути его догнал запыхавшийся Костя.

– Там, – выдохнул он, хватая ртом воздух. – Там на околице... люди какие-то... с оружием...

Матвей рванул к дому Полины. Сердце колотилось где-то в горле. Неужели опять?

На околице и правда стояли люди. Четверо, все при оружии, в форме, похожей на военную. Но не имперскую и не конфедератскую. Какую-то другую.

Глеб уже был там, стоял с автоматом наперевес. Рядом – Вера с пистолетом. Полина выглядывала из-за их спин.

– Кто такие? – крикнул Глеб.

Один из пришельцев вышел вперёд. Высокий, с жёстким лицом и холодными глазами.

– Мы ищем одного человека. Девушку. Полину Ветрову.

– Здесь таких нет, – ответил Глеб.

– Врёшь. – Глаза пришельца сузились. – Мы знаем, что она здесь. Отдайте её, и мы уйдём.

– Я сказал – нет здесь таких.

Пришелец усмехнулся и сделал шаг вперёд. Матвей выступил из-за спины Глеба.

– Стоять, – сказал он тихо, но твёрдо. – Ещё шаг – и я стреляю.

– Пустой, – пришелец посмотрел на него с интересом. – Интересно. Очень интересно. Но мы не за тобой.

– Всё равно – стоять.

Напряжение висело в воздухе, готовое лопнуть в любую секунду. Пальцы Матвея уже лежали на спусковом крючке. Вера подняла пистолет. Глеб взвёл затвор.

И вдруг пришелец улыбнулся.

– Ладно, – сказал он. – Сегодня не будем. Но мы вернёмся. И тогда ты, пустой, не помешаешь.

Он махнул рукой, и все четверо развернулись и ушли в лес.

Матвей выдохнул, только когда они скрылись из виду.

– Это те, – сказала Полина, бледная как мел. – Из Конфедерации. Новые.

– Вижу, – Глеб сплюнул. – Теперь их четверо.

– Что делать будем?

– Готовиться. И ждать.

Вечером они снова собрались у Полины. Сидели молча, каждый думал о своём. Вера курила, глядя в окно. Глеб крутил в руках папиросу, но не зажигал. Костя сжимал обрез так, что костяшки побелели.

– Надо укреплять дом, – сказал наконец Глеб. – Ставить ловушки, копать окопы. Если они придут, встретим как надо.

– А если их больше? – спросил Костя.

– Тогда будем драться. Отступать некуда.

Матвей слушал и думал о том, что только-только начала выстраиваться нормальная жизнь – и снова война. Снова страх. Снова кровь.

Но отступать он не собирался.

После ухода незнакомцев в посёлке воцарилась тревожная тишина. Люди расходились по домам, переговариваясь шёпотом, женщины загоняли детей во дворы, мужчины проверяли запоры на дверях. Матвей стоял на околице и смотрел на лес, в котором скрылись четверо вооружённых людей. Внутри клокотала злость – только всё начало налаживаться, только появилась надежда на нормальную жизнь, и снова эти.

Глеб подошёл сзади, положил руку на плечо.

– Пойдём, – сказал он. – Стоять тут бесполезно. Надо готовиться.

– К чему?

– К войне. Они не уйдут. Такие не уходят.

Они вернулись в дом Полины. Там уже собрались все – Вера сидела за столом с картой, Полина грела чай, Костя в углу чистил обрез, хотя тот был уже идеально чист.

– Садитесь, – сказала Вера, когда они вошли. – Надо обсудить, что делать дальше.

Матвей сел за стол, Глеб пристроился рядом на табурете. Вера развернула карту – это был план посёлка и окрестностей, нарисованный от руки, но довольно подробный.

– Вот здесь наш дом, – показала она. – Вот здесь лес, откуда они пришли. Вот здесь дорога к станции. Если они пойдут снова, то скорее всего вот этим путём.

– Почему ты думаешь? – спросил Глеб.

– Потому что здесь самый короткий путь. И здесь удобно подойти скрытно – лес подступает почти к самым огородам.

Глеб кивнул. Она была права.

– Что предлагаешь?

– Поставить наблюдателей. Ночью дежурить по очереди. И подготовить пути отхода – на случай, если нас будет слишком много.

– Отходить некуда, – сказал Матвей. – Это наш дом.

Вера посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.

– Понимаю. Но если их будет десять или двадцать – мы не отобьёмся. Надо быть готовыми ко всему.

Полина молчала, но по её лицу было видно, что она согласна с Верой.

– Ладно, – сказал Глеб. – Сегодня ночью дежурю я. Завтра – Матвей. Потом Костя. Вера и Полина – днём.

– Я тоже могу ночью, – возразила Вера.

– Нет. – Глеб посмотрел на неё. – Вы с Полиной будете днём. Ночью слишком опасно.

Она хотела поспорить, но передумала.

Весь день они готовились. Глеб принёс из мастерской ещё патронов, разложил по рюкзакам. Матвей проверил «Слепня» и новый нож – тот самый, с узорами. Нож лежал в руке как родной, и Матвею казалось, что от него исходит какое-то тепло. Или просто казалось.

К вечеру пришёл дядя Васа. Увидев приготовления, присвистнул.

– Серьёзно готовитесь, – сказал он. – Может, и нам, старикам, взяться за оружие?

– Сиди дома, дядь Вась, – ответил Глеб. – Если что – мы позовём.

– Смотрите, – он покачал головой. – Я, если что, с ружьём. Оно у меня старое, но бьёт метко.

После его ухода стало как-то спокойнее. Чувствовалось, что посёлок не бросит своих.

Ночью Матвей не спал. Лежал на диване, слушал, как за стеной дышит Полина, и думал. О том, что завтра начнётся строительство. О том, что придут лесорубы, будут валить лес, таскать брёвна. О том, что надо успеть, пока не началось.

Под утро он задремал и увидел сон. Будто стоит он на опушке леса, а перед ним – четверо тех самых, с оружием. Они молчат и смотрят. Потом один из них говорит: «Мы вернёмся. И ты не помешаешь». Матвей хочет выстрелить, но автомата в руках нет. Только нож. Тот самый, с узорами. Он бросается вперёд, но просыпается.

В комнате уже светло. За окном слышны голоса – пришли лесорубы.

Матвей вскочил, оделся и выбежал на улицу. Во дворе стояли трое мужиков с пилами и топорами, пили чай, который вынесла им Полина. Рядом переминался с ноги на ногу дядя Васа.

– А, хозяин проснулся! – крикнул он. – Веди давай, показывай, что пилить.

Матвей повёл их за околицу. Лес шумел, птицы пели, солнце поднималось всё выше. На душе было тревожно и радостно одновременно.

Они выбрали деревья, лесорубы взялись за работу. Матвей помогал, чем мог – оттаскивал ветки, подавал инструмент. К обеду было повалено пять сосен – хороших, прямых, без сучков.

– Хватит на первый раз, – сказал старший лесоруб. – Завтра ещё придём. Если надо.

– Надо, – кивнул Матвей.

Вечером, уставший, но довольный, он вернулся в дом. Полина ждала его с ужином. Глеб уже был там, сидел за столом, крутил в руках папиросу.

– Ну как? – спросил он.

– Нормально. Пять сосен повалили. Завтра ещё.

– Молодец. – Глеб закурил. – Я тут подумал. Надо нам самим укрепляться. Фундамент закладывать. Я завтра схожу, посмотрю место.

– Хорошо.

Полина налила всем чаю, села рядом. В доме было тепло и уютно, и на миг показалось, что никакой войны нет, что всё хорошо.

Но за окном темнел лес, и в его темноте таилась угроза.

Ночью дежурил Костя. Он сидел на крыльце, сжимая обрез, и смотрел в темноту. Матвей вышел к нему, присел рядом.

– Не спишь?

– Нет. – Костя усмехнулся. – Боюсь, что пропущу.

– Не пропустишь. Ты молодец.

Они сидели молча, слушая ночные звуки. Где-то ухал филин, где-то шуршали мыши. Ночь была тёплой и тихой.

– Матвей, – вдруг сказал Костя. – А что будет, если они придут?

– Будем драться.

– А если нас убьют?

– Не убьют.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. – Матвей посмотрел на звёзды. – Просто верю.

Костя кивнул и замолчал.

Утром пришла весть – в соседней деревне опять видели Пожирателей. Напали на дом, убили двоих. Люди в панике, просят помощи.

Глеб собрался быстро. Взял автомат, патроны, нож. Матвей хотел с ним, но Глеб остановил.

– Ты нужен здесь. Строй дом. А я схожу, посмотрю.

Он ушёл, и Матвей остался. Весь день он работал, но мысли были не здесь. Он думал о Глебе, о Вере, о Полине. О том, что всё повторяется.

К вечеру Глеб вернулся. Уставший, злой, с почерневшим от копоти лицом.

– Что там? – спросил Матвей.

– Плохо. Пожирателей было трое. Двоих убили, один ушёл. Люди в панике, боятся выходить из домов.

– Что делать будем?

– Готовиться. Они придут и сюда. Чуют, что здесь есть люди.

Вечером они снова собрались у Полины. Вера разложила карту, Глеб рисовал на ней отметки.

– Вот здесь видели Пожирателей вчера. Вот здесь – позавчера. Они движутся в нашу сторону. Через день-два будут здесь.

– Успеем подготовиться? – спросил Матвей.

– Должны. – Глеб посмотрел на него. – Завтра начинаем копать окопы. И ставить ловушки.

Ночь прошла тревожно. Матвей не спал, лежал и слушал тишину. Где-то далеко выли собаки, и этот вой казался зловещим предзнаменованием.

Утром он взял лопату и пошёл за околицу. Надо было успеть. Надо было защитить свой дом.окументы – плотная бумага с печатями и подписями. Его земля. Его имя в графе «владелец».

Он вышел на улицу и посмотрел на небо. Солнце светило ярко, птицы пели, и жизнь казалась прекрасной.

Полина взяла его за руку.

– Поздравляю, хозяин.

Он улыбнулся и поцеловал её.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты есть. За то, что верила. За то, что помогала.

– Я всегда буду, – сказала она. – Что бы ни случилось.

Они пошли домой, держась за руки, и на душе у обоих было тепло и спокойно.

Теперь у них была земля. Был дом в планах. Была надежда.

А это главное.

Глава 9 "Перед грозой"

Утро началось с гула. Матвей проснулся и первое, что услышал, был не птичий щебет и не привычный скрип колодца, а низкий, тяжёлый звук моторов. Земля под ногами вибрировала, когда он выскочил на крыльцо, на ходу натягивая куртку. Холодный утренний воздух ударил в лицо, но Матвей даже не почувствовал его — всё внимание было приковано к дороге.

Дорога, ещё вчера пустая и тихая, сейчас была забита техникой. Грузовики, бронетранспортёры, пушки на прицепах тянулись бесконечной вереницей, насколько хватало глаз. Солдаты сидели на бортах, свесив ноги, кто-то дремал, кто-то смотрел пустыми глазами в никуда, кто-то перебрасывался короткими фразами, заглушаемыми рёвом моторов. Матвей насчитал десяток машин, потом сбился — их было слишком много.

Из дома выскочил Глеб, на ходу застёгивая куртку, с папиросой, зажатой в зубах. За ним, кутаясь в платок, выбежала Полина. Вера появилась следом, уже полностью одетая, с пистолетом на поясе. Костя высунулся из окна и так и застыл, забыв закрыть рот.

— Ничего себе, — выдохнул Глеб, глядя на колонну.

— Это только начало, — раздался голос сбоку.

Громов уже стоял у калитки, разговаривал с каким-то офицером в зелёной шинели. Увидев Матвея, он махнул рукой:

— Идём! Новые люди подошли. Ваш отряд. Познакомишься.

Матвей на ходу затянул пояс и зашагал следом за Громовым. Они пошли вдоль колонны, пробираясь между грузовиками и солдатами. В лицо бил выхлопной дым, пахло бензином, мазутом, потом и ещё чем-то чужим, тревожным. Громов шагал быстро, Матвей еле поспевал, то и дело огибая ящики с боеприпасами и солдат, присевших отдохнуть прямо на обочине.

— Тут много разных, — говорил Громов на ходу, не оборачиваясь. — Маги, пустые, ополченцы. Всех свели в один отряд. Будут воевать вместе.

— Сработаются? — спросил Матвей.

— Придётся. — Громов сплюнул. — Война не спрашивает.

Они остановились у перевёрнутого ящика, на котором сидел человек. Мужик лет сорока пяти, с седой щетиной и усталыми глазами. В руках он сжимал старую одноствольную винтовку, потёртую, но ухоженную. Увидев Матвея, он поднялся, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Петрович, — представил Громов. — Охотник. Лес знает как свои пять пальцев.

Петрович смотрел на Матвея долгим взглядом. Потом кивнул.

— Помню тебя, парень. Ты в Ключах мародёров положил. Я тогда рядом был, из вагона. Помнишь?

Матвей кивнул. Внутри шевельнулось что-то тёплое. Петрович был там, в том аду. Видел, как он убивал.

— Теперь я с тобой, — сказал Петрович. — Если не прогонишь.

— Зачем идёшь? — спросил Глеб, подходя ближе.

Петрович закурил, затянулся глубоко, с хрипом.

— Дочку мою убили год назад. Наёмники. Я тогда ничего не сделал — старый был, слабый. — Он выпустил дым, посмотрел куда-то в сторону. — Теперь сделаю. Хоть одного, хоть двоих.

Глеб кивнул. Больше никто ничего не сказал.

Громов повёл их дальше. Через палатки, через костры, мимо солдат, которые провожали их взглядами. Остановились у небольшой палатки, где возились двое молодых парней. Они спорили так громко, что было слышно за двадцать метров.

— Ты дурак! — кричал один, рыжий, с веснушками, размахивая руками. — Я говорю, надо с флангов заходить! Магия всё решит, если правильно применить!

— А я говорю — в лоб! — отвечал второй, темноволосый, спокойный, стоявший, скрестив руки на груди. — Моя земля держит, твой огонь бьёт. Чего ещё?

— Того, что нас убьют, если ты не научишься думать!

Громов кашлянул. Парни обернулись.

— Степан и Илья, — представил Громов. — Маги. Степан — огонь-воздух, Илья — земля-вода. Братья.

Степан — тот самый рыжий, горячий — оглядел Матвея с ног до головы. Взгляд скользнул по автомату, по ножу на поясе, по лицу.

— Пустой? — спросил он с вызовом. — И что ты можешь?

Матвей промолчал. Он уже привык к таким вопросам.

Глеб шагнул вперёд, встал рядом:

— Он может больше, чем ты, маг. Проверено.

Степан вспыхнул, шагнул к Глебу. Илья мгновенно оказался между ними, положил руку брату на плечо.

— Хватит, — сказал он тихо, но твёрдо. — Потом разберётесь. Не сейчас.

Степан дёрнулся, но остался на месте. Илья посмотрел на Матвея и кивнул — спокойно, без вызова, почти уважительно.

Матвей кивнул в ответ.

Громов двинулся дальше. Они подошли к троим солдатам, сидевшим на траве. Те чистили автоматы и молчали — сосредоточенно, без лишних слов. Один из них, старший, с усталыми глазами и сединой в висках, поднял голову.

— Василий, Егор, Михей, — сказал Громов. — Пустые. Из гарнизона.

Василий кивнул Матвею.

— Наёмники наших положили. Троих. В прошлом месяце. — Он помолчал, погладил ствол автомата. — Мы с вами.

Коротко. Ясно. Матвей кивнул.

— Сколько вас? — спросил он.

— Трое. — Василий усмехнулся. — Маловато, но надёжно.

Егор и Михей подняли головы, кивнули и снова уткнулись в оружие.

Громов повёл Матвея дальше. Последняя остановка была чуть поодаль, у пенька, на котором сидела девушка. Она чистила длинную винтовку с оптическим прицелом, и делала это с такой сосредоточенностью, будто ничего вокруг не существовало. Светлые короткие волосы, холодные глаза, ни тени улыбки на лице.

— Зоя, — сказал Громов. — Лучший снайпер особого отряда. Воздух-тьма.

Зоя подняла голову. Взгляд скользнул по Матвею, по Глебу, по остальным — и вернулся к винтовке.

— Нужно будет — стреляю, — сказала она. Голос ровный, без эмоций. — Остальное не трогайте.

Больше она не сказала ни слова.

Они вернулись к дому. Глеб курил, ходил взад-вперёд по крыльцу, пинал доски.

— Ну что за сброд? — бормотал он, выпуская дым. — Маги, пустые, старик, девчонка с винтовкой, которая смотрит как на пустое место...

— Это наш отряд, — сказал Матвей. — Других не будет.

Глеб остановился, посмотрел на него.

— Знаю. — Он вздохнул. — Просто... страшно. Не за себя — за Полину. За Веру. За тебя.

— Мне тоже страшно.

Они сидели на крыльце, курили, смотрели на лагерь. Полина вышла, села рядом, взяла Матвея за руку. Вера стояла у перил, глядя на закат.

— Сколько нас? — спросил Костя, подходя с обрезом в руках.

Матвей пересчитал в уме: Петрович, Степан, Илья, Василий, Егор, Михей, Зоя, Громов, Глеб, Полина, Вера, Костя и он сам.

— Тринадцать, — сказал он. — Нас тринадцать.

— Чёртова дюжина, — усмехнулся Глеб.

— Маловато, — заметил Костя.

— Хватит. — Матвей посмотрел на юг, где за лесом, за линией фронта, ждали враги. — Хватит.

Громов подошёл к ним, присел на корточки.

— Завтра начнём подготовку, — сказал он. — Времени у нас неделя, может, чуть больше. Надо успеть.

— Успеем, — ответил Матвей.

Они сидели молча, слушая, как затихает лагерь. Костры гасли. Солдаты уходили в палатки. Где-то далеко пели — грустную, тягучую песню о доме.

Потом Полина положила голову Матвею на плечо.

— Неделя, — сказала она тихо. — А потом?

— А потом война.

Она не спросила больше ничего. Просто сидела рядом, и этого было достаточно.

Следующее утро началось не с гула моторов, а с криков. Матвей выскочил из палатки, на ходу хватая автомат, и увидел, что у крайнего костра собралась толпа. Глеб уже стоял там, с папиросой в зубах, и смотрел на что-то с мрачным выражением лица.

— Что там? — спросил Матвей, подбегая.

— Наши маги с пустыми не поделили что-то, — ответил Глеб. — Степан опять за своё.

В центре толпы стояли Степан и Василий. Степан, красный от гнева, размахивал руками, а Василий, спокойный, как скала, держал автомат наперевес.

— Ты, пустой, — кричал Степан. — Дорогу мне уступи! Я маг, я выше тебя по положению!

— Здесь нет положения, — спокойно ответил Василий. — Здесь все равны.

— Равны? — Степан засмеялся. — Ты даже искры не имеешь, а туда же!

Василий шагнул вперёд. Толпа затихла.

— Ещё раз назовёшь меня так, и я тебе покажу, что такое пустой, — сказал он тихо, но так, что услышали все.

Матвей пробился в центр, встал между ними.

— Хватит, — сказал он. — Оба остыньте.

Степан посмотрел на него с вызовом:

— А ты кто такой, чтобы командовать? Пустой, каких много.

— Я тот, кто пойдёт с вами в бой, — ответил Матвей. — И я не хочу, чтобы меня убили из-за ваших разборок.

Степан хотел возразить, но Илья подошёл и положил руку ему на плечо.

— Он прав, брат. Не время.

Степан дёрнулся, но промолчал.

Толпа начала расходиться. Матвей выдохнул.

Громов, который наблюдал за всем со стороны, подошёл и хлопнул его по плечу.

— Молодец. Но проблему это не решит. Нужен командир. Один, которого будут слушать все.

— Я не гожусь, — сказал Матвей.

— Посмотрим.

К обеду Громов собрал всех у штабной палатки. Тринадцать человек стояли полукругом, глядя друг на друга с недоверием. Степан и Илья держались вместе, Василий с солдатами — отдельно. Зоя стояла чуть поодаль, опираясь на винтовку. Глеб, Полина и Вера — рядом с Матвеем. Костя жался к ним.

— Слушайте сюда, — начал Громов. — Через неделю мы идём на юг. В разведку. Может, в бой. Нам нужен командир. Один. Который будет решать.

— Пусть маг командует, — сразу сказал Степан.

— Пустой лучше, — возразил Василий.

— У нас тоже есть маги, — вступил Глеб. — Вера, Полина, я. Но мы не тычем этим в лицо.

Степан посмотрел на них с удивлением. Он, кажется, не знал.

Громов поднял руку, призывая к тишине.

— Предлагаю так: проведём учебный бой. Две команды. Матвей наберёт свою, Степан — свою. Кто победит — тот и будет решать, кто командир.

— А если ничья? — спросил Илья.

— Тогда будем думать дальше.

Степан усмехнулся:

— Легко. Я их сделаю.

Матвей посмотрел на своих. Глеб, Полина, Вера, Костя, Петрович, Василий, Егор, Михей. Восьмеро. Плюс он сам — девять.

Степан оглядел свой отряд: Илья и Зоя. Трое.

— Это нечестно, — сказал он. — У нас трое, у них девять.

— Зови своих, — ответил Громов. — А они пусть своих.

— Больше некого.

— Значит, будешь воевать с тем, что есть. Как в настоящем бою.

Степан сжал кулаки, но промолчал.

Час пролетел быстро. Матвей собрал своих.

— Слушайте, — сказал он. — У них магия, и они сильны. Зоя вообще отдельный разговор. Но нас больше. Главное — не подставляться. Действовать по обстановке.

— А если они будут жечь? — спросил Костя.

— Тогда Вера прикроет светом, — ответил Матвей. — Глеб — землёй. Полина — тенями.

— Я могу отвлечь, — сказала Полина. — Моя тьма... она не боевая, но если создать тени, сбить прицел...

— Хорошо. — Матвей кивнул. — Вера, ты с ней. Петрович, Василий, Егор, Михей — держите центр. Глеб и Костя — правый фланг. Я — левый.

— А Зоя? — спросил Глеб.

— Она не с ними и не с нами. Но на всякий случай не подставляйтесь под её выстрелы.

Учебный бой начался.

Степан сразу рванул вперёд, пуская огненные шары. Глеб выставил земляную стену, прикрывая Костю. Илья начал поднимать валы, пытаясь отрезать пути отхода. Вера ответила светом, ослепляя их на секунду.

Матвей обошёл с фланга, держась в тени деревьев. Полина создавала хаос — тени метались, сбивая магов с толку, не давая прицелиться.

Василий с солдатами держал центр, не давая Степану прорваться. Петрович стрелял холостыми, отвлекая.

Степан злился, его атаки становились хаотичными. Илья пытался его успокоить, но брат не слушал.

— Сдавайтесь! — крикнул Степан. — Всё равно вас мало!

В этот момент Зоя, всё это время сидевшая в кустах, выстрелила холостым над головами пустых. Все замерли.

— Ничья, — сказала она, выходя. — Я могла бы перебить их, но не стала. А ты, — она посмотрела на Степана, — если бы не орал, а думал, может, и победил бы.

Степан опустил руки.

Громов вышел на поляну.

— Бой окончен. Ничья. Но вопрос с командиром остаётся.

— Пусть будет Матвей, — сказал Степан неожиданно. — Он хотя бы не орёт.

Все удивились. Матвей — больше всех.

— Ты серьёзно? — спросил Глеб.

— Он меня сделал вчера. И сегодня он не лез, а думал. — Степан посмотрел на Матвея. — Я не хочу подчиняться пустому, но если надо воевать — пусть будет он.

Василий кивнул.

— Я за.

Глеб, Полина, Вера — тоже.

Зоя пожала плечами.

— Мне всё равно.

Матвей хотел возразить, но Громов остановил.

— Решено. Командир — Матвей.

Они сидели у костра вечером. Степан и Илья рядом с пустыми. Зоя чуть поодаль, но ближе, чем вчера.

— Завтра начинаем готовиться, — сказал Громов. — Копать, ставить мины, учиться работать вместе.

Матвей смотрел на огонь и думал о том, что теперь он отвечает за тринадцать жизней. За Глеба, за Полину, за Веру, за Костю, за всех.

Полина взяла его за руку.

— Ты справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Следующие три дня прошли в непрерывной работе. Громов поднимал всех затемно, ещё до того, как солнце успевало выглянуть из-за леса. Отряд работал как единый механизм — или пытался работать, потому что на самом деле всё шло со скрипом.

Матвей вставал первым. Ещё в темноте он обходил лагерь, проверял посты, смотрел, все ли на месте. Глеб подкалывал его, что он теперь как настоящий командир, но в голосе слышалось уважение. Полина просто молча вставала рядом и шла за ним, не задавая вопросов.

В первый день Громов приказал копать окопы. Место выбрали за околицей, на пригорке, откуда открывался вид на лес и дорогу. Земля была тяжёлой, глинистой, лопаты вязли, как в тесте.

— Это зачем? — спросил Костя, вытирая пот со лба.

— Укрытия, — ответил Громов. — Если конфедераты пойдут в атаку, нам нужно где-то прятаться.

— А мы не в лес уйдём?

— Лес могут выжечь. Или заминировать. Окопы надёжнее.

Костя кивнул и снова взялся за лопату. Он старался изо всех сил, но видно было, что ему тяжело. Петрович, работавший рядом, подбадривал его короткими фразами: «Давай, малой, не сдавайся», «Правильно, глубже копай».

Степан и Илья сначала отказывались копать.

— Мы маги, — заявил Степан. — Наше дело — огонь и земля.

— Вот и используй землю, — ответил Громов. — Подними нам вал, чтобы пули не брали.

Илья быстро сообразил и за пару часов создал земляной бруствер, за которым можно было спрятаться. Степан помогал, но всё время ворчал, что это не его работа.

Зоя копать отказалась категорически. Она уходила в лес с рассветом и возвращалась только к вечеру, принося с собой то тушку зайца, то связку грибов. Громов не спорил — снайпер на вес золота, пусть лучше тренируется.

Василий с солдатами работали молча. Они были привычны к тяжёлому труду и не жаловались. Егор и Михей вообще почти не разговаривали, только переглядывались иногда. Матвей чувствовал в них какую-то глубокую усталость, будто они уже видели слишком много смерти.

На второй день начали ставить мины. Глеб объяснял Косте, как это делается:

— Растяжка должна быть низко, чтобы не зацепил случайно. Гранату ставишь вот так, фиксируешь. Если кто-то заденет — готово.

Костя слушал внимательно, запоминал. Руки у него дрожали, когда он впервые ставил растяжку, но Глеб не ругал, только поправлял.

— Научишься, — сказал он. — Я тоже не сразу умел.

Петрович учил стрелять. Не просто целиться, а чувствовать ветер, расстояние, движение. Он ставил банки на пни и заставлял всех по очереди сбивать их.

— Ты, маг, — обратился он к Степану. — Огнём можешь банку поджечь?

— Могу.

— А с пятидесяти метров?

Степан попробовал. Первые три раза промахнулся, потом попал. Петрович кивнул.

— Учись. Магия магией, а пуля пулей.

На третий день Громов устроил учения. Разбил отряд на две группы и заставил атаковать друг друга. Без патронов, врукопашную. Матвей оказался в группе со Степаном, Ильёй, Петровичем и Костей. Против них — Глеб, Полина, Вера, Василий, Егор, Михей и Зоя.

— Нечестно, — сказал Степан. — У них семеро, у нас пятеро.

— В бою тоже нечестно будет, — ответил Громов.

Учения закончились быстро. Группа Степана проиграла вчистую. Илья пытался поднять землю, но Вера ослепила его светом. Степан пустил огонь, но Глеб выставил стену. Петрович и Костя не успели ничего сделать — Зоя их просто переловила.

Матвей остался один против четверых. Он дрался, уворачивался, пытался прорваться, но Василий взял его в захват.

— Сдавайся, — сказал он.

— Сдаюсь, — выдохнул Матвей.

Вечером они сидели у котера, грязные, уставшие, но довольные.

— Мы как команда пока никакие, — сказал Громов. — Но прогресс есть.

— Какой прогресс? — буркнул Степан. — Нас размазали.

— Вчера бы ты после такого ушёл в лес и не вернулся. А сегодня сидишь и обсуждаешь. Уже прогресс.

Степан хотел возразить, но передумал.

Полина сидела рядом с Матвеем, чистила свой пистолет. Тот самый, конфедератский, с глушителем. Глеб заметил и подошёл.

— Красивый, — сказал он. — Дай посмотреть.

Полина протянула. Глеб крутил его в руках, цокал языком.

— Титан, встроенный глушитель, магазин на двенадцать. У наших таких нет.

— Потому и нет, — ответила Полина. — Это из Конфедерации. Я привезла.

— Откуда?

— Из прошлой жизни.

Глеб не стал расспрашивать. Вернул пистолет, сел рядом.

— Ты по ней скучаешь? — спросил он тихо. — По той жизни?

Полина помолчала.

— По людям скучаю. По оружию — нет.

Они сидели молча. Костер потрескивал, где-то в лесу кричала птица.

На четвёртый день пришли новости. Громов вернулся из штаба мрачный, как туча.

— Конфедераты подтягивают резервы, — сказал он. — У них там уже тысячи четыре. Может, пять.

— А у нас? — спросил Матвей.

— Три с половиной. Если повезёт — четыре.

— Значит, надо идти, — сказал Глеб. — Разведать, пока не поздно.

Громов кивнул.

— Завтра выступаем. Ночью. Всем быть готовым.

Они расходились молча. Каждый думал о своём.

Матвей не лёг спать. Сидел у костра, смотрел на огонь. Полина подошла, села рядом.

— Не спишь?

— Не могу.

— Я тоже.

Она взяла его за руку. Он сжал её пальцы.

— Страшно? — спросила она.

— Страшно.

— Я рядом.

Он посмотрел на неё. В свете костра её лицо казалось золотым.

— Знаю.

Они сидели так до рассвета.

Громов поднял их затемно, когда небо только начинало светлеть на востоке. Матвей уже не спал — он вообще почти не сомкнул глаз в эту ночь. Лежал, слушал дыхание Полины и думал о том, что через несколько часов уйдёт в лес, а она останется здесь.

— Пора, — тихо сказал Громов, присаживаясь рядом. — Собирай своих.

Матвей кивнул и бесшумно поднялся. Полина сразу открыла глаза — она тоже не спала.

— Я с тобой, — шепнула она.

— Нет. Ты остаёшься.

— Матвей...

— Так надо. — Он коснулся её щеки. — Я вернусь.

Она хотела возразить, но промолчала. Только сжала его руку.

Через полчаса они собрались у крайнего костра. Четверо: Матвей, Глеб, Зоя, Петрович. Громов проверил снаряжение, выдал патроны, сухпайки.

— Идёте до во-он той гряды, — он показал на карте. — Там, по данным разведки, их база. Посмотрите, сколько, где стоят, есть ли укрепления. Если сможете — возьмите языка. Но главное — не ввязывайтесь в бой.

— Ясно, — кивнул Матвей.

— Вернуться должны завтра к вечеру. Если через два дня вас не будет — считаем погибшими.

Никто не ответил. Громов посмотрел на них долгим взглядом, потом махнул рукой:

— С Богом.

Они ушли в лес, когда солнце ещё не показалось. Петрович вёл, ориентируясь по каким-то ему одному известным приметам: замшелый камень, сломанная ветка, особый запах. Матвей шёл следом, стараясь ступать бесшумно, но у него получалось плохо.

— Ногами мягче работай, — шепнул Петрович. — Сначала пятку ставь, потом перекатывайся. Как кошка.

Матвей попробовал — получилось лучше.

Зоя двигалась так, что её вообще не было слышно. Она шла чуть в стороне, периодически исчезая из виду — то ли магия, то ли просто навык. Глеб курить не мог, поэтому всё время крутил в пальцах незажжённую папиросу и злился.

— Долго ещё? — спросил он через час.

— Часа два, — ответил Петрович. — Если никого не встретим.

Лес постепенно менялся. Берёзы и осины сменились густым ельником, стало темнее, под ногами хлюпала вода. Пахло прелью и грибами. Где-то далеко стучал дятел.

— Стой, — вдруг сказала Зоя, появляясь из-за дерева. — Впереди люди.

Все замерли. Матвей прислушался — ничего необычного.

— Где? — одними губами спросил Глеб.

— Метров сто. Трое. Дозор.

Петрович кивнул и бесшумно исчез в кустах. Вернулся через несколько минут.

— Конфедераты, — сказал он. — Форма не наша. Сидят на привале, курят, не ждут никого.

— Обойти? — спросил Матвей.

— Нельзя, — ответила Зоя. — Они прямо на тропе. Если попытаемся обойти — можем напороться на ещё один дозор.

— Что предлагаешь?

Зоя посмотрела на него холодно.

— Убрать.

Матвей колебался. Убивать людей, которые просто сидят и курят... но если они поднимут тревогу, вся разведка пойдёт прахом.

— Делаем, — сказал он. — Тихо. Зоя, Петрович, вы снимаете часовых. Глеб и я — подстраховываем.

— Есть, — кивнула Зоя и исчезла.

Петрович двинулся следом, двигаясь с удивительной для его возраста лёгкостью.

Матвей и Глеб остались ждать. Секунды тянулись бесконечно. Глеб сжал папиросу так, что та сломалась.

— Всё будет хорошо, — шепнул Матвей.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Через пять минут вернулся Петрович. Вытер нож о штанину.

— Готово. Трое.

Зоя появилась следом, бесшумно, как тень.

— Можно идти.

Матвей заставил себя не смотреть на тела. Прошёл мимо, стараясь не думать.

Дальше двинулись быстрее. К полудню вышли к гряде, о которой говорил Громов. Петрович поднялся на склон, лёг в траву и долго смотрел в бинокль.

— Есть, — сказал он. — База.

Матвей подполз к нему. Внизу, в лощине, раскинулся укреплённый лагерь. Ряды палаток, окопы, пулемётные гнёзда, несколько грузовиков. Люди сновали туда-сюда, человек пятьдесят, не меньше.

— Ничего себе, — выдохнул Глеб. — Это не база, это целая армия.

— Тихо, — шикнула Зоя. — Смотрите.

Из-за леса показалась колонна грузовиков. Ещё солдаты, ещё оружие.

— Они усиливаются, — сказал Петрович. — Если ударят сейчас — наш лагерь не удержать.

Зоя достала блокнот и начала быстро зарисовывать схему. Матвей смотрел и считал, запоминал.

— Сколько их? — спросил Глеб.

— Пока около сотни. Но если подойдут ещё — будет больше.

Они пролежали на склоне почти два часа, наблюдая, запоминая, считая. К вечеру, когда начало темнеть, двинулись обратно.

На обратном пути чуть не нарвались на дозор. Зоя почувствовала их первой — замерла, подняла руку. Все застыли.

— Пятеро, — шепнула она. — Справа, метров пятьдесят.

— Обходим, — решил Матвей.

Они двинулись в обход, по болотистой низине. Вода хлюпала под ногами, но Зоя вела их так, что каждый шаг приходился на кочки. Матвей провалился один раз, по колено в ледяную жижу, но удержался от крика.

Когда дозор остался позади, они выдохнули.

— Чуть не попались, — сказал Глеб, выжимая штанину.

— Повезло, — ответила Зоя. — В следующий раз может не повезти.

К ночи сделали привал. Развели маленький костерок, спрятанный в низине, чтобы свет не было видно. Сушились, грелись, молчали. Усталость навалилась на всех.

— Ты как? — спросил Глеб у Матвея.

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Глеб усмехнулся и протянул папиросу. Матвей взял, закурил. Дым уходил в чёрное небо, где уже зажглись первые звёзды.

— Слушай, — сказал Глеб тихо. — Ты Полину береги. Она мне сестра.

— Берегу.

— Я знаю. — Глеб помолчал. — Ты ей нужен.

Матвей кивнул. Он не знал, что сказать.

Петрович и Зоя сидели чуть поодаль, не вмешивались. Петрович чистил ружьё, Зоя смотрела на звёзды.

— Красиво здесь, — вдруг сказала она. — Тихо.

— До утра тихо, — ответил Петрович. — А утром опять война.

Зоя ничего не сказала.

Они отдохнули часа три и снова двинулись в путь. К рассвету вышли к знакомым местам. Ещё несколько часов — и они будут дома.

Матвей шёл и думал о том, что скажет Полине. О том, что видел. О том, что теперь точно знает: война близко. Очень близко.

Когда показался лагерь, он почти бегом рванул вперёд. Полина ждала на том же месте, где он её оставил. Увидев его, она вскочила и побежала навстречу.

— Живой, — выдохнула она, обнимая.

— Живой.

Глеб подошёл, хлопнул его по плечу.

— Отдыхайте. Завтра доклад Громову.

Они пошли к палатке, но Матвей задержался. Посмотрел на юг, где за лесом осталась база конфедератов, сотни солдат, окопы, пушки.

— Война, — сказал он тихо.

Полина взяла его за руку.

— Мы вместе.

— Вместе.

Они ушли в палатку, и впервые за много дней Матвей уснул почти сразу. Без снов. Просто провалился в темноту.

Они вернулись в лагерь к полудню. Солнце стояло высоко, палило немилосердно, но Матвей почти не чувствовал этого. Ноги гудели, глаза слипались, в голове стоял тяжёлый туман усталости. Последние километры он шёл на автомате, просто переставляя ноги, и только сейчас, когда впереди показались знакомые палатки, позволил себе выдохнуть.

Громов встретил их у крайних палаток. Оглядел каждого долгим взглядом — грязных, мокрых, с красными от недосыпа глазами. Кивнул.

— Живы — уже хорошо. Отдыхайте час. Потом общий сбор у штаба. Все должны быть. Никаких отговорок.

Матвей кивнул и почти рухнул на траву рядом с палаткой. Трава была мягкой, пахло нагретой землёй и полынью. Он закрыл глаза, и мир покачнулся.

— Эй, командир, не засыпай, — услышал он голос Глеба. — Сдохнуть всегда успеешь.

Глеб рухнул рядом, с наслаждением вытянул ноги. Достал папиросу, прикурил, затянулся так глубоко, будто это был первый табак в его жизни.

— Ноги не чувствую, — сказал он. — И вообще ничего не чувствую. Даже страха.

— А курить чувствуешь, — усмехнулся Петрович, присаживаясь на бревно рядом.

— Курить — это святое. Единственное, что держит в этом мире.

Петрович хмыкнул и полез за своей папиросой. Закурили молча, глядя на лагерь, на солдат, снующих между палатками.

Полина вышла из палатки, увидела Матвея. На секунду замерла, потом подошла, села рядом на траву. Не слишком близко, но и не далеко.

— Живой, — сказала она.

— Живой.

— Я боялась.

— Я тоже.

Коротко. Сухо. Но Глеб, сидевший рядом, почему-то отвернулся. Будто знал, что происходит на самом деле.

— Отдыхайте, — сказал он, поднимаясь. — Я покурю в стороне.

Матвей кивнул. Полина проводила Глеба взглядом, потом посмотрела на Матвея. Встретились глазами — и сразу отвела.

— Тяжело было?

— Бывало легче.

— Отдохни. Я рядом.

Она сидела, смотрела на лагерь, на солдат. Матвей смотрел на неё. Каждую секунду, пока она не видела.

Час пролетел незаметно. Громов прислал вестового — всех в штаб.

Штабная палатка была большой, брезентовой, с картами на столах и тусклой лампой под потолком. Внутри уже собрались все: Степан и Илья сидели на ящиках, Василий с солдатами стояли у входа, Костя жался в углу, Петрович курил в рукав, Зоя замерла у карты. Вера сидела на скамье, теребила ремень автомата.

Матвей вошёл, стараясь не смотреть на Полину. Она вошла следом, встала у входа. Между ними было несколько метров и десяток чужих глаз.

— Все в сборе, — сказал Громов. — Докладывай.

Зоя вышла в центр, развернула блокнот с зарисовками. Голос у неё был ровный, холодный, как вода в горном ручье.

— База находится в лощине, в двадцати километрах отсюда. Координаты я отметила на карте. Укреплённый лагерь: окопы полного профиля, пулемётные гнёзда с фланговым прикрытием, блиндажи с перекрытиями в три наката. Минирование подходов — предположительно, противопехотные мины.

Она говорила сухо, по-военному, но каждое её слово ложилось в тишину, как камень в воду.

— Личный состав — около сотни человек. Возможно, больше. Во время наблюдения зафиксировали прибытие трёх грузовиков с подкреплением. Оценка — ещё тридцать-сорок человек.

Степан присвистнул.

— Сто сорок человек? Нас тринадцать.

— Не считая основных сил, — добавил Громов. — У имперской группировки здесь три с половиной тысячи. Но они не могут ударить первыми — это будет открытое вторжение. Политическое решение. Если мы начнём — нас никто не прикроет.

— Значит, мы сами? — спросил Василий. В его голосе не было страха, только констатация факта.

— Значит, сами.

В палатке повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом. Матвей видел лица каждого. Степан сжал кулаки, Илья смотрел в пол, Василий гладил автомат, Костя побелел, Петрович глубоко затянулся. Зоя стояла с каменным лицом.

Матвей краем глаза видел Полину. Она стояла неподвижно, только пальцы чуть сжимали пистолет на поясе.

— Что у них за оружие? — спросил Илья, нарушая молчание.

Глеб шагнул вперёд.

— Конфедератское. Мы видели автоматы, пулемёты, миномёты. У них даже броневики есть — лёгкие, колёсные. И приборы ночного видения у всех.

— И магия? — спросил Степан.

— Не знаем, — ответил Глеб. — Может быть. Но если они наёмники со всей Конфедерации, среди них могут быть маги. Надо готовиться ко всему.

Снова тишина. Костя сжал обрез так, что побелели костяшки. Он смотрел в одну точку и, кажется, ничего не видел.

— Кость, — тихо позвал Петрович. — Держись.

Костя вздрогнул, посмотрел на него.

— Я держусь.

— Вижу. Молодец.

Громов подошёл к карте, ткнул пальцем в точку.

— Что делать будем? Варианты?

Василий поднял голову.

— Можно ждать. Они сами придут. Укрепления у нас есть, мины поставим, встретим.

— А если не придут? — спросил Илья.

— Придут. Им нужна Полина.

Все посмотрели на неё. Полина стояла спокойно, с пистолетом на поясе. Матвей смотрел на неё вместе со всеми — и никто не заметил, как на секунду их взгляды встретились.

— Я пойду, — сказала она.

— Куда? — не понял Степан.

— Приманкой. Они ищут меня. Если увидят, что я здесь, одна, без защиты — они пошлют отряд. Мы устроим засаду и перебьём их.

— А если пошлют не отряд, а всю сотню? — спросил Глеб.

— Не пошлют. Они будут думать, что я одна. Пошлют человек десять-пятнадцать. Столько мы сможем взять.

— А если среди них будут маги? — спросил Илья.

— Значит, вы будете сильнее.

Степан смотрел на неё с уважением.

— Ты смелая, девушка. Я такого не ожидал.

— Я не смелая, — ответила Полина. — Просто другого выхода нет.

Матвей молчал. Он смотрел в карту, но видел только её. И боялся, что кто-то заметит.

— Ты командир, — сказал Громов, обращаясь к нему. — Тебе решать.

Все глаза устремились на Матвея. Он чувствовал этот взгляд физически — тяжёлый, давящий. И среди всех — её взгляд. Спокойный, доверчивый.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так. Полина будет приманкой. Мы выбираем место для засады. Готовим мины, позиции, пути отхода.

— Где? — спросила Зоя.

Матвей подошёл к карте, долго всматривался. Потом ткнул пальцем.

— Вот здесь. Овраг. Два выхода. Если мы перекроем оба — они в ловушке.

— А если их будет больше? — спросил Степан.

— Тогда будем драться. И отходить по одному. Рассредоточимся в лесу, запасные позиции.

— Кто командует отходом? — спросил Василий.

— Я, — ответил Матвей. — Я последний.

Полина чуть заметно кивнула. Только он это видел.

— Разумно, — сказал Громов. — Я доложу командованию, но помощи не ждите. Это ваша операция.

Начали распределять роли. Глеб и Костя — мины и подрыв. Зоя — снайперская позиция. Степан и Илья — магическая поддержка. Василий с солдатами — основной удар. Вера — медик и поддержка. Петрович — связной.

Матвей слушал, кивал, запоминал. Но краем сознания всегда знал, где стоит Полина. Что она делает. Куда смотрит.

Когда все разошлись, Матвей вышел из палатки последним. Полина ждала снаружи, делая вид, что поправляет ремень.

— Ты как? — спросила она тихо, не глядя на него.

— Нормально.

— Я рядом.

— Знаю.

Коротко. Сухо. Никто бы не заподозрил.

Она пошла к своей палатке. Он смотрел ей вслед несколько секунд, потом заставил себя отвернуться.

Глеб и Вера вышли из палатки вместе. Молча шли через лагерь, обходя костры и спящих солдат. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то пели сверчки.

Вера остановилась у своей палатки.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Подожди. — Глеб замялся. — Я хотел сказать...

— Что?

— Ничего. Завтра поговорим.

Она кивнула. В её глазах блеснуло что-то, похожее на разочарование. Или на надежду.

— Завтра, — сказала она и скрылась в палатке.

Глеб постоял, глядя на звёзды. Потом закурил и пошёл к себе.

Костя не спал. Он сидел у костра, обхватив колени руками. Рядом присел Петрович.

— Не спишь, малой?

— Не могу.

— Боишься?

Костя кивнул.

— Я тоже. — Петрович закурил. — Знаешь, когда мою дочку убили, я думал, что умру. От горя. Не умер.

— А как выжили?

— Работал. Лес, охота. А потом Матвей появился. Подумал: если он может — почему я не могу?

Костя слушал.

— Я в Белокаменске... я в погребе сидел. Трое суток. Слушал, как люди кричат. — Голос его дрогнул. — Не хоч Ночь опустилась на лагерь неожиданно быстро. Солнце ушло за лес, и сразу стало темно, только костры горели жёлтыми глазами в разных концах. Где-то пели солдаты — тягучую, грустную песню о доме, оставленном далеко. Где-то смеялись, заглушая страх. Где-то просто молчали, глядя в огонь.

Матвей сидел у костра и смотрел на угли. Рядом никого не было — все разошлись по делам, готовились к завтрашнему дню. Он остался один, и это было хорошо. Можно было просто сидеть и ни о чём не думать.

Не получалось.

Мысли возвращались к одному и тому же: завтра они идут на юг. Завтра Полина станет приманкой. Завтра кто-то из них может не вернуться.

— Не спишь?

Голос Громова вырвал его из размышлений. Сержант подошёл бесшумно, присел рядом на бревно.

— Не сплю.

— Я тоже. — Громов достал папиросу, закурил. — Старость, наверное. Или война.

— Война, — ответил Матвей.

Громов кивнул, выпустил дым в небо.

— Знаешь, я уже не считаю, сколько лет воюю. Двадцать? Двадцать пять? Сначала имперские кампании, потом граница, потом это. — Он помолчал. — А всё равно страшно. Каждый раз.

— Я думал, вы привыкли.

— Не привыкают. Привыкают только дураки. А дураки долго не живут.

Матвей смотрел на него. В свете костра лицо Громова казалось высеченным из камня — глубокие морщины, седина в висках, шрам через щёку. Сколько он видел смертей? Сколько друзей потерял?

— У вас есть семья? — спросил Матвей.

Громов усмехнулся.

— Была. Жена, дочка. Дочка выросла, уехала в город. Жена умерла пять лет назад. Так и остался один.

— Простите.

— Не за что. — Громов затянулся. — А ты? Я слышал, у тебя сестра где-то.

Матвей кивнул.

— Лина. В резервации осталась. Мёртвый Лог.

— Найдёшь. После войны.

— Если выживу.

Громов посмотрел на него долгим взглядом.

— Выживешь. Ты крепкий.

Они сидели молча, слушая, как потрескивают дрова.

Где-то в лагере запели новую песню. Кто-то подхватил. Голоса сливались в одно, грустное и красивое.

Из темноты вышла Зоя. Села чуть поодаль, положила винтовку на колени. Громов кивнул ей.

— Ты чего не спишь?

— Не хочу.

— Завтра трудный день. Отдохнуть бы.

— Я на работе отдыхаю, — ответила Зоя.

Громов хмыкнул.

— Как знаешь.

Матвей смотрел на неё. Зоя никогда не участвовала в общих разговорах, всегда держалась особняком. Но сегодня она села ближе, чем обычно.

— Можно спросить? — сказал он.

— Спрашивай.

— Почему ты здесь? Ты могла бы быть где-то ещё. В тылу, в безопасности.

Зоя посмотрела на него. В свете костра её глаза казались чёрными.

— А где безопасно? — спросила она. — В тылу? Там тоже убивают. Или просто живут, как овощи. Я лучше здесь.

— Тебе не страшно?

— Страшно. — Она помолчала. — Но это мой выбор.

Громов кивнул, будто одобряя.

— Хороший ответ.

Они снова замолчали. Костёр догорал, угли тлели красным.

Петрович сидел у своей палатки и чистил ружьё. Движения были медленными, почти ритуальными — тряпка, масло, снова тряпка. Рядом пристроился Костя, смотрел, не отрываясь.

— Можно? — спросил он.

— Чего?

— Почистить. Я умею.

Петрович усмехнулся и протянул ему ружьё.

— Держи. Только не сломай.

Костя взял оружие осторожно, будто боялся, что оно взорвётся. Провёл тряпкой по стволу, заглянул в дуло.

— Чистое, — сказал он.

— А то. Я за ним слежу.

— Сколько оно у вас?

— Давно. Ещё с молодости. — Петрович закурил. — Из него и дочку учил стрелять.

Костя замер.

— Простите...

— Не извиняйся. — Петрович смотрел в темноту. — Она хорошая была. Добрая. Замуж собиралась, детей хотела. А они...

Он не договорил. Костя молчал, не зная, что сказать.

— Ты, главное, живи, — сказал Петрович. — Живи и помни. Это главное.

— Буду.

Они сидели молча, глядя на звёзды.

В палатке братьев-магов горел тусклый свет. Степан лежал на спине, смотрел в потолок. Илья сидел рядом, листал какую-то книгу.

— Не спишь? — спросил Илья.

— Не могу.

— Думаешь о завтрашнем?

— Думаю, что мы идиоты, — сказал Степан. — Тринадцать против сотни. Это самоубийство.

— Может быть.

— А ты не боишься?

Илья отложил книгу.

— Боюсь. Но я боюсь не смерти. Я боюсь, что не смогу тебя защитить.

Степан посмотрел на брата. В его глазах было что-то, чего Илья не видел давно — благодарность.

— Ты всегда меня защищал, — сказал Степан. — С детства. Помнишь, когда отец пил, ты меня в сарае прятал?

— Помню.

— Тогда я думал, что ты просто брат. А теперь понимаю — ты отец мне был.

Илья усмехнулся.

— Не говори глупостей.

— Я серьёзно.

Они замолчали. Где-то далеко завыла собака.

— Завтра, если что, — сказал Степан, — ты уходи первым. Я прикрою.

— Нет.

— Илья...

— Нет, — повторил Илья. — Мы вместе. Или никак.

Степан хотел возразить, но передумал.

В палатке Веры горела свеча. Она сидела на одеяле, перебирая аптечку. Бинты, жгуты, обезболивающее — всё разложено, проверено, пересчитано. Всё равно не хватит, если начнётся бой.

Зашуршала ткань — в палатку заглянул Глеб.

— Не спишь?

— Нет.

— Можно?

Она кивнула. Глеб сел у входа, достал папиросу, но закуривать не стал — просто крутил в пальцах.

— Вера...

— Что?

— Я хотел сказать... — Он запнулся. — Если завтра что-то случится...

— Не случится.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Глеб смотрел на неё. Свеча освещала её лицо, делала его мягче, теплее. Он хотел сказать так много, но слова застревали в горле.

— Ты мне... — начал он.

— Я знаю, — перебила Вера. — Всё знаю.

Он удивился.

— Откуда?

— Вижу. Давно.

Глеб молчал. Она поднялась, подошла ближе, села рядом.

— Ты тоже мне, — сказала она тихо. — Но не сейчас. Потом.

— Когда потом?

— Когда вернёмся.

Глеб кивнул. Потом вдруг взял её руку, сжал.

— Договорились.

— Договорились.

Он вышел из палатки, и только тогда закурил.

Полина сидела у своей палатки одна. Смотрела на звёзды, считала. Одна, две, три... Сбилась.

Из темноты вышел Матвей. Сел рядом, чуть поодаль. Молчали долго.

— Не спится? — спросила она.

— Нет.

— Я тоже.

Он смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Она повернулась. Встретились глазами — и сразу отвернулись.

— Если что-то случится... — начал он.

— Не случится.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Он протянул руку, коснулся её пальцев. На секунду. Потом убрал.

— Я вернусь, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты тоже.

— Постараюсь.

Они сидели молча, глядя на звёзды. Костёр догорал, но им было тепло.

Ночь тянулась бесконечно.

Где-то в лагере запели новую песню. Кто-то плакал. Кто-то смеялся.

А они сидели рядом и молчали.

Последняя ночь перед войной.

Рассвет вставал над лагерем медленно, нехотя. Сначала небо на востоке посерело, потом порозовело, и только когда солнце уже почти показалось из-за леса, стало понятно: ночь кончилась. Последняя ночь перед выходом.

Матвей не спал. Он сидел у потухшего костра, глядя на угли, и думал о том, что через час они уйдут. Через час этот лагерь, эти палатки, этот посёлок останутся позади. А впереди будет лес, база конфедератов, бой. И неизвестно, кто вернётся.

Рядом завозились. Глеб выполз из палатки, зевнул, потянулся. Посмотрел на Матвея, ничего не сказал, просто сел рядом и закурил. Молчание было привычным — они уже не нуждались в словах.

— Воды бы, — сказал Глеб хрипло.

Матвей протянул флягу. Глеб отпил, вернул.

— Скоро выступаем?

— Через час.

— Успеем.

Они сидели молча, глядя на просыпающийся лагерь. Солдаты вылезали из палаток, гремели котелками, перекликались. Пахло утренней кашей и дымом. Обычное утро, каких было много. Но это утро было особенным.

Полина вышла из своей палатки, увидела Матвея, на секунду замерла. Потом подошла к костру, села на бревно напротив. Между ними было метра два и десяток чужих глаз.

— Как спалось? — спросила она.

— Плохо, — ответил Матвей.

— Я тоже не спала.

Глеб переводил взгляд с одного на другого, хмыкнул, поднялся.

— Пойду проверю снаряжение.

Он ушёл, оставив их вдвоём. Но даже вдвоём они не могли сказать того, что хотели. Слишком много вокруг было людей, слишком много глаз.

— Ты готова? — спросил Матвей.

— Готова.

— Если что-то пойдёт не так — уходи. Не жди никого.

— А ты?

— Я прикрою.

Полина посмотрела на него долгим взглядом.

— Только попробуй не вернуться, — сказала она тихо.

— Постараюсь.

Она чуть заметно кивнула и ушла к своей палатке.

Громов появился из штабной палатки, оглядел лагерь, подошёл к Матвею.

— Все готовы?

— Почти.

— Через час выступаем. Я проведу до оврага, дальше вы сами.

— Хорошо.

Громов помолчал.

— Знаешь, я много таких операций видел. Разные были. Некоторые заканчивались хорошо, некоторые — не очень.

— К чему вы это?

— К тому, что ты командир. От тебя сейчас зависит, кто вернётся, а кто нет. Не ошибайся.

— Постараюсь.

Громов кивнул и ушёл.

Матвей остался один. Сидел, смотрел на огонь, и думал о том, что сказал Громов. Не ошибайся. Легко сказать.

Петрович и Костя сидели у своей палатки, перебирали припасы. Костя выглядел бледным, но держался.

— Патроны пересчитал? — спросил Петрович.

— Два раза.

— Гранаты?

— Тоже.

— Молодец. В бою главное — не суетиться. Делай, что должен, и всё.

— А если страшно?

— Страшно будет. Но ты не один. Мы рядом.

Костя кивнул, сжал обрез.

— Я не подведу.

— Знаю.

Братья-маги сидели у своего костра, молчали. Степан смотрел в одну точку, Илья перебирал какие-то амулеты.

— Вспоминаешь дом? — спросил Илья.

— Не хочу.

— А я вспоминаю. Мать, отца. Как мы в детстве бегали.

— Лучше не надо.

Илья посмотрел на брата.

— Ты боишься?

— Боюсь.

— Я тоже.

Они замолчали. Где-то далеко запела птица.

Зоя сидела на пеньке, чистила винтовку. Делала это с такой сосредоточенностью, будто ничего вокруг не существовало. Подошёл Глеб, присел рядом.

— Не спится?

— Не хочу.

— Ты всегда одна?

— Всегда.

— Не тяжело?

Зоя посмотрела на него. В её глазах было что-то, чего Глеб не мог понять.

— Тяжело, когда есть кого терять. А у меня никого нет.

Глеб хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул и отошёл.

Вера сидела у своей палатки, перебирала аптечку в сотый раз. Глеб подошёл, сел рядом.

— Волнуешься?

— Всегда волнуюсь.

— А сейчас?

— Сейчас особенно.

Он взял её руку. Она не отдёрнула.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Она посмотрела на него, улыбнулась.

— Ты странный.

— Знаю.

— Но хороший.

Они сидели молча, держась за руки.

Громов собрал всех через час. Отряд выстроился у штабной палатки — тринадцать человек, тринадцать судеб. Громов прошёл вдоль строя, заглядывая каждому в глаза.

— Слушайте сюда, — сказал он. — Вы идёте в разведку. Может быть, в бой. Помощи не ждите. Если что-то пойдёт не так — вас никто не знает. Вы сами по себе.

— Мы знаем, — ответил Василий.

— Тогда всё просто. Делайте своё дело и возвращайтесь.

Он остановился напротив Матвея.

— Командуй.

Матвей кивнул. Посмотрел на своих: Глеб, Полина, Вера, Костя, Петрович, Степан, Илья, Василий, Егор, Михей, Зоя. Тринадцать.

— Пошли, — сказал он.

Они двинулись к лесу. Солдаты провожали их взглядами. Кто-то крестился, кто-то просто смотрел. Тётя Зина стояла у своей палатки, прижимая платок к груди.

— Вернитесь! — крикнула она.

Никто не ответил.

Они вошли в лес. Сразу стало темнее, тише. Только птицы пели да ветки хрустели под ногами.

Матвей шёл первым, за ним Полина, потом остальные. Через полчаса он остановился.

— Подождите, — сказал он. — Я скоро.

— Ты куда? — спросил Глеб.

— Надо.

Глеб посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Полину. Та чуть заметно кивнула.

— Иди. Мы подождём.

Матвей свернул с тропы и пошёл через лес. Он знал эту дорогу — ходил здесь много раз. К своему участку. К недостроенному дому.

Он вышел на поляну и остановился.

Фундамент был залит, первые брёвна уложены. Рядом валялись инструменты — топор, пила, молоток. Всё, что он оставил, когда началась эта кутерьма.

Матвей подошёл, провёл рукой по бревну. Кора была шершавой, тёплой. Он закрыл глаза и представил, как здесь будет. Крыльцо, окна, печка. Две комнаты — для них и для гостей. Огород, сарай, баня.

Всё, о чём они мечтали с Полиной.

— Красиво будет, — раздался голос сзади.

Матвей обернулся. Подошёл Глеб, остановился рядом, закурил.

— Ты зачем пришёл?

— Проверить, не сбежал ли командир.

— Не сбежал.

— Вижу.

Они стояли молча, глядя на недостроенные стены.

— Вернёмся? — спросил Глеб.

— Вернёмся.

— Дом достроим?

— Достроим.

— И будем жить?

— Будем.

Коротко. Сухо. Но каждый понимал, что это не просто слова. Это клятва.

Глеб выпустил дым.

— Пойдём. Ждут.

— Идём.

Они пошли обратно. Матвей обернулся на прощание — посмотрел на фундамент, на брёвна, на брошенные инструменты.

— Я вернусь, — сказал он тихо.

Лес не ответил.

Отряд ждал на тропе. Полина встретила его взглядом, но ничего не сказала. Только чуть заметно кивнула.

— Всё? — спросил Громов.

— Всё.

— Тогда пошли.

Они двинулись дальше. Лес становился гуще, тропа уже. Матвей шёл и думал о том, что оставил позади. О доме, о Полине, о будущем, которое может и не наступить.

Но он шёл. Потому что надо.

Потому что если не он — то кто?

Через час они вышли к оврагу. Громов остановил отряд.

— Дальше я не пойду. — Он показал на карту. — Ваша цель вон там, за тем холмом. Мы будем ждать вас двое суток. Если не вернётесь — уйдём.

— Понял, — кивнул Матвей.

Громов посмотрел на него долгим взглядом.

— Живи, командир.

— Постараюсь.

Громов развернулся и ушёл.

Матвей повернулся к отряду.

— Проверьте оружие. Дальше идём тихо, не разговариваем. Если увидите что-то — сигнал рукой. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда пошли.

Они двинулись дальше. Тринадцать человек против сотни. Тринадцать судеб против войны.

Позади остался недостроенный дом. Впереди была неизвестность.

Матвей не оглядывался.у больше.

— Не будешь. Мы вместе.

Они сидели молча, глядя на огонь.

Матвей лёг в палатке, но не спал. Слушал, как за тонкой тканью дышит ночь, как перекликаются часовые, как где-то далеко гудит мотор.

Потом услышал шаги. Лёгкие, почти бесшумные. Кто-то остановился у входа.

— Матвей, — шепнула Полина.

— Здесь.

Она зашла, села рядом. В темноте он видел только её силуэт.

— Не спится?

— Нет.

— Мне тоже.

Молчали долго. Потом она чуть подвинулась — просто чтобы быть ближе. Не касаясь.

— Ты боишься? — спросила она.

— За тебя — да.

— А за себя?

— Учился не бояться.

Она помолчала.

— Я вернусь.

— Знаю.

— Ты тоже вернись.

— Вернусь.

Она коснулась его руки. На секунду. Потом убрала.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Она вышла так же бесшумно, как вошла. Матвей закрыл глаза.

Завтра будет тяжёлый день.

Глава 10 "другая сторона"

ГЛАВА 10. ДРУГАЯ СТОРОНА

Она проснулась от того, что кто-то кричал за стеной.

Лина открыла глаза и долго лежала, глядя в потолок. Дощатый, с тёмными пятнами плесени в углах, с трещиной, идущей от стены к двери. Она знала эту трещину с детства — считала её картой, где можно путешествовать, не вставая с кровати.

Крик затих. Наверное, опять соседка, тётка Глаша. У неё иногда случалось — начинала кричать по ночам, будила всех. Говорили, муж у неё погиб на войне, вот и мерещится всякое.

Лина повернулась на бок и посмотрела на узкое окно под потолком. За мутным стеклом уже светало — небо из чёрного становилось тёмно-синим, потом серым. Ещё час, и надо будет вставать.

Она лежала и слушала привычные звуки: где-то кашлянул сосед, заскрипела дверь, зашлёпали по полу босые ноги. Кто-то пошёл к уборной, кто-то завозился, собираясь на работу. Обычное утро в Мёртвом Логе.

Резервация просыпалась.

Лина села, свесила ноги с кровати. Доски пола были холодными, она поёжилась, но быстро натянула старые носки, штопаные-перештопаные. Матвей, когда был здесь, всегда говорил: «Ноги в тепле держи, Лина. Всё остальное переживёшь». Матвей. Брат.

Она подошла к окну, встала на цыпочки, выглянула на улицу. Всё как всегда: бараки, грязь, колючая проволока на дальнем конце. Люди уже выходили — кто к колодцу, кто к сараям, кто просто сидеть на крыльце, греться в лучах солнца, если оно выглянет.

В комнату заглянула соседка, баба Нюра.

— Встала? — спросила она. — Поди, есть хочешь?

— Не хочу, — ответила Лина.

— Врёшь. По глазам вижу. Пошли, пока каша горячая.

Лина пошла за ней. В общей кухне уже сидели несколько человек — хмурые, невыспавшиеся, жевали молча. Кто-то пил кипяток, заедая хлебом. Кто-то просто сидел, глядя в одну точку.

Баба Нюра налила Лине в миску жидкой каши, положила кусок хлеба.

— Ешь, — сказала она. — Силы нужны.

— Зачем?

— А кто ж его знает. Может, пригодятся.

Лина ела медленно, чувствуя, как горячее разливается внутри. Каша была безвкусной, но другой не было.

В дверях показался мужик в телогрейке, запыхавшийся.

— Там машины! — выпалил он. — К воротам едут!

Все замерли. Ложка звякнула о миску. Кто-то поперхнулся, закашлялся.

Лина смотрела на дверь, не в силах пошевелиться. Машины. В резервацию редко приезжали машины. Только когда забирали людей. Она помнила прошлый раз — тогда забрали троих парней, и они не вернулись.

— Быстро в подпол! — зашипела баба Нюра. — Лина, бегом!

Но не успели. Дверь распахнулась с таким грохотом, что, казалось, слетит с петель. В проёме стояли люди в чёрной форме. Не имперской — другой, незнакомой. За ними виднелись солдаты с автоматами, и их стволы смотрели прямо в лица.

— Спокойно, — сказал тот, что вошёл первым. Старший, с холодными глазами и жёстким ртом. — Проверка документов. Все на улицу.

Никто не двинулся. Люди застыли, как статуи.

— Я сказал — на улицу! — рявкнул он.

Солдаты шагнули вперёд, и люди начали подниматься, выходить, спотыкаясь, прижимаясь друг к другу. Лина шла вместе со всеми, чувствуя, как дрожат ноги.

На улице уже построили всех жителей. Солнце поднялось выше, но ей было холодно. Очень холодно. Она сжимала руки в кулаки, вжимаясь в толпу, стараясь стать невидимой.

Старший шёл вдоль строя, вглядываясь в лица. Останавливался у некоторых, что-то отмечал в планшете. Солдаты с автоматами стояли по периметру, не сводя глаз с людей.

Он остановился напротив Лины.

— Сколько лет?

— Пятнадцать, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он посмотрел в свои бумаги, потом снова на неё.

— Белова Лина?

Сердце рухнуло куда-то вниз, в живот, в ноги. Она молчала, не в силах вымолвить ни слова.

— Белова Лина? — повторил он громче.

— Я, — выдавила она.

Он кивнул солдатам.

— Эту берём.

Солдаты шагнули к ней. Лина попятилась, но упёрлась спиной в кого-то. Рядом закричала женщина — её сына тоже хватали.

— Не трогайте! — закричала Лина, вырываясь. — Я никуда не пойду! Не трогайте!

Её схватили за руки, потащили к машине. Она билась, царапалась, кричала, но хватка была железной.

Баба Нюра рванулась из толпы, побежала к ней.

— Лина! Линочка! — кричала она, размахивая руками.

Солдат оттолкнул её прикладом. Баба Нюра упала в грязь, затихла.

— Баба Нюра! — закричала Лина, пытаясь вырваться. — Не трогайте её!

— Сидеть тихо, — рявкнул солдат, заталкивая её в кузов.

Она ударилась плечом о борт, но даже не почувствовала боли. Всё тело горело, в глазах стояли слёзы, но она сдерживала их, не знала зачем.

В кузове уже были другие дети. Человек десять. Кто-то плакал навзрыд, кто-то сидел молча, глядя в стенку, кто-то сжался в комок в углу. Лина прижалась к борту, обхватила колени руками.

Дверь захлопнулась, лязгнул засов. Стало темно, только тонкие полоски света пробивались сквозь щели.

Мотор завёлся. Машина тряхнула и тронулась.

Лина смотрела в щель, как удаляется резервация. Как тают фигурки людей. Как баба Нюра поднимается из грязи и смотрит вслед, прижимая руку к груди.

Рядом зашевелились.

— Держись, — сказал кто-то.

Она обернулась. Рядом сидела девочка чуть старше, с такими же испуганными глазами, но старающаяся держаться.

— Куда нас везут? — спросила Лина.

— Не знаю. — Девочка покачала головой. — Но говорят, обратно не возвращаются.

Лина снова уткнулась лицом в колени.

Машина тряслась на ухабах, и каждый толчок отзывался болью где-то глубоко внутри.

Она думала о Матвее. Где он? Жив ли? Узнает ли, что её забрали?

Или они больше никогда не увидятся.

Слезы всё-таки потекли по щекам, и она не стала их вытирать.

Машина тряслась уже несколько часов. Или дней? Лина потеряла счёт времени. В темноте кузова, среди таких же перепуганных детей, часы тянулись бесконечно.

Она сидела, привалившись к борту, и смотрела, как мелькают полоски света в щелях. Иногда машина останавливалась, дверь открывалась, им бросали буханку хлеба и ведро воды. Солдаты не смотрели на них, не говорили ничего. Просто делали своё дело и захлопывали дверь снова.

Рядом завозилась та самая девочка, что сказала «держись». Она подвинулась ближе, спросила тихо:

— Есть хочешь?

Лина покачала головой. Есть не хотелось. Хотелось домой. Хотелось, чтобы всё это оказалось страшным сном.

— Зря, — сказала девочка. — Неизвестно, когда ещё дадут.

Она протянула кусок хлеба, отломанный от своей порции. Лина взяла, заставила себя жевать. Хлеб был чёрствым, сухим, но она глотала, потому что понимала — силы понадобятся.

— Меня Лена зовут, — сказала девочка.

— Лина.

— Тёзки почти.

Они помолчали.

— Откуда ты? — спросила Лина.

— Из Красного Бора. Резервация. Там нас и взяли. Ночью. Ворвались, забрали тех, кто в списках.

— А у нас утром.

— Всё равно, — Лена вздохнула. — Результат один.

В углу заплакал мальчик лет семи. К нему подползла женщина — не мать, просто кто-то из старших, погладила по голове, зашептала что-то успокаивающее.

— Маленький ещё, — сказала Лена. — Не понимает.

— А ты понимаешь?

Лена посмотрела на неё долгим взглядом.

— Понимаю, что обратно дороги нет. Понимаю, что они просто так не отпустят. И понимаю, что надо держаться, если хочешь выжить.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала. У нас в резервации один парень был, его раньше забрали. Потом сбежал, вернулся. Рассказывал.

— И что рассказывал?

Лена понизила голос:

— Там лагеря. Их много по всей Конфедерации. В них детей учат... ну, разному. Магов — магии. Пустых — другому. Делают солдат.

— Солдат?

— Да. Которые не думают, не чувствуют. Просто выполняют приказы.

Лина смотрела на неё и не верила. Не могла поверить, что такое возможно.

— А тот парень? — спросила она.

— Его поймали через неделю. Расстреляли.

Машина снова остановилась. Дверь открылась, и в кузов заглянул солдат.

— Выходим.

Детей выгружали, как мешки с картошкой. Лина спрыгнула на землю и зажмурилась — солнце било прямо в глаза. Когда привыкла, открыла и замерла.

Они стояли посреди огромного лагеря. Ряды колючей проволоки, вышки с пулемётами, бараки — длинные, низкие, без окон. Люди в форме сновали туда-сюда. Машины, техника, запах бензина и гари.

— Добро пожаловать, — усмехнулся солдат.

Их построили, пересчитали, погнали к одному из бараков. Лина шла, стараясь не оглядываться по сторонам, но всё равно видела. Видела других детей — таких же, как они, но в серой форме. Они стояли ровными рядами, делали какие-то упражнения. Лица у них были пустые, глаза неживые.

— Не смотри, — шепнула Лена. — Просто иди.

В бараке пахло хлоркой и ещё чем-то кислым. Нары в три яруса, узкие проходы, никаких окон. Им выдали серую одежду, полотенца, кружки.

— Размещайтесь, — сказала женщина в белом халате. — Завтра начнётся ваша новая жизнь.

Лина выбрала место в углу, на нижних нарах. Села, обхватила колени. Лена пристроилась рядом.

— Новая жизнь, — повторила она горько. — Красиво сказано.

В барак завели ещё детей. Места заполнялись. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то пытался разговаривать.

Ночью Лина не спала. Лежала на жёстких нарах, смотрела в потолок и думала о Матвее. О том, что он даже не знает. О том, что, наверное, никогда не узнает.

Утром их подняли затемно. Повели в душевые, потом на завтрак — жидкая каша, хлеб, вода. Потом построили во дворе.

Перед ними стоял человек в форме, с нашивками, которых Лина не знала. Он говорил громко, чётко, и каждое слово врезалось в память.

— Вы больше не люди. Вы — материал. Из вас сделают солдат. Лучших солдат Конфедерации. Вы забудете свои имена, свои семьи, свои прошлые жизни. У вас будет только цель.

Лина смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна — не страха, не боли. Злости.

— А теперь — марш на плац! — рявкнул он. — Бегом!

Они побежали.

Первый день тренировок был адом. Бег, отжимания, приседания, снова бег. Солдаты с палками подгоняли тех, кто падал. Крики, боль, слёзы. К вечеру Лина валилась с ног, но не могла уснуть — всё тело горело.

Лена лежала рядом, тяжело дышала.

— Держись, — прошептала она. — Это только начало.

Лина кивнула. Она уже поняла: это война. И она должна выжить.

Ради Матвея. Ради того, чтобы когда-нибудь увидеть его снова.

Первая неделя в лагере слилась в один бесконечный день без начала и конца. Подъём затемно, когда за окнами ещё чернота, завтрак за пять минут — жидкая каша, кусок хлеба, кружка воды. Потом бег. Бежали всегда, в любую погоду. Под дождём, когда грязь летела из-под ног и залепляла глаза. Под солнцем, когда воздух плавился и нечем было дышать. Бежали, пока не начинали падать. Тех, кто падал, поднимали ударами палок. Тех, кто не вставал, уволакивали куда-то, и больше их никто не видел.

Лина бежала. Она не знала, откуда берутся силы, но бежала. Ноги гудели, лёгкие горели, перед глазами плыли красные круги, но она бежала. Потому что знала: остановиться — значит умереть. Матвей когда-то научил её терпеть. Он говорил: «Боль проходит, Лина. Всегда проходит. Надо только переждать». Тогда она не понимала. Теперь поняла.

После бега — тренировки. Бесконечные отжимания, приседания, ползанье по-пластунски через полосу препятствий. Коленки были сбиты в кровь, локти стёрты до мяса, но останавливаться нельзя. Инструкторы ходили между ними с дубинками и били тех, кто замедлялся. Не сильно, но больно. Чтобы не забывали.

Лена держалась рядом. Они старались не терять друг друга в этой серой массе одинаковых фигур. Ночью, на нарах, когда отключали свет, они шептались, пока хватало сил.

— Сколько ещё это продлится? — спрашивала Лина, глядя в потолок.

— Не знаю. — Голос Лены звучал глухо, устало. — Говорят, месяц тренировок, потом отбор. Кого-то отправляют дальше, в специальные лагеря. Кого-то оставляют здесь, на базе.

— А те, кого уносят?

Лена молчала долго. Потом ответила:

— Не выдерживают. Сердце останавливается или лёгкие. Или просто сдаются.

Лина сжимала зубы и смотрела в темноту.

Она не сдастся.

На десятый день их подняли среди ночи. Завыла сирена, в барак ворвались солдаты с фонарями, заорали, заставили строиться. Лина натягивала одежду на ходу, путаясь в рукавах, и думала только об одном: не отстать, не пропустить, не ошибиться.

Их вывели на плац. Ночь была холодной, ветер пробирал до костей. Вокруг горели прожектора, выхватывая из темноты такие же серые лица, как у неё. Впереди стояли люди в белых халатах. У них были планшеты, и они вглядывались в каждого, как в диковинных зверей.

— Медицинский осмотр, — шепнула Лена. — Сейчас будут проверять.

Их заводили в палатку по одному. Лина ждала своей очереди, глядя на звёзды. Они были такими же, как там, в резервации. Такими же далёкими и холодными.

— Белова!

Она вошла. Внутри пахло спиртом и чем-то кислым. Ей велели раздеться. Она разделась, стараясь не смотреть на людей в халатах. Её вертели, щупали, заглядывали в глаза, в рот, в уши. Ставили уколы, брали кровь.

— Пустая, — сказал один из них другому. — Но показатели высокие. Потенциал есть.

— Второй уровень?

— Да. Отправим в группу Б.

Лина не понимала, что это значит. Но спросить не решилась.

Когда вышла, Лена уже ждала. Её тоже осмотрели, но что сказали — молчала.

— Ты как? — спросила Лина.

— Нормально. Сказали, первый уровень.

— Это хорошо?

— Не знаю.

На следующий день Лену забрали. Просто подошли утром, взяли за руку и повели к машине. Она успела только обернуться и крикнуть:

— Держись, Лина!

И машина уехала.

Лина осталась одна.

Дальше дни потекли ещё быстрее и ещё тяжелее. Тренировки стали жёстче, нагрузки больше. Их учили не просто бегать и отжиматься. Их учили убивать.

Сначала на манекенах. Пластмассовых, безликих, но с нарисованными лицами. Надо было попасть ножом в горло, в глаз, в сердце. Лина попадала. Рука не дрожала. Инструктор хвалил: «Хорошая реакция, Белова».

Потом на животных. В клетках сидели собаки, кролики, даже несколько свиней. Им давали нож и приказывали. Лина смотрела на собаку и не могла. Маленькая, лохматая, похожая на ту, что жила в резервации и грела их с Матвеем холодными ночами.

— Делай, — сказал инструктор.

Лина стояла, сжимая нож.

— Делай, или умрёшь сама.

Она не двинулась. Тогда инструктор подошёл сзади и ткнул её электрошокером под рёбра. Боль была такой, что Лина упала на колени, закричала, забилась. А он стоял над ней и ждал.

— Вставай и делай.

Она встала. Подошла к собаке. Та смотрела на неё, не понимая, не боясь. Лина закрыла глаза и ударила.

Когда открыла, собака лежала на боку, и кровь текла по бетонному полу. Лину вырвало. Её тошнило долго, пока не осталась одна желчь. Инструктор смотрел и молчал.

В ту ночь она не спала. Лежала и смотрела в потолок, и перед глазами стояла эта собака. Маленькая, лохматая, с доверчивыми глазами.

Но на следующее утро её снова поставили в строй. И она снова бежала. И снова отжималась. И снова убивала.

Сначала было тяжело. Потом легче. Потом она перестала чувствовать.

Инструктор сказал: «Молодец, Белова. Ты учишься».

Лина не ответила.

Ночью, когда все спали, она лежала и думала о Матвее. О том, что он говорил. О том, что он делал. О том, что он бы ею гордился. Или нет? Она не знала. Она уже ничего не знала.

Только одно знала точно: она выживет. И когда-нибудь вернётся.

Если Матвей ещё жив.

На тридцатый день их перевели в другой барак. Это было не улучшение — просто следующий этап. Новый барак находился дальше от входа, ближе к лесу, и охранялся строже. Вокруг него было три ряда колючей проволоки, и по периметру ходили солдаты с собаками. Не такими, как та, которую заставили убить. Эти собаки были большими, злыми, с жёлтыми глазами. Они смотрели на людей, как на еду.

Лина вошла внутрь и сразу поняла: здесь всё иначе. В старом бараке было хотя бы шумно — дети плакали, разговаривали, ссорились. Здесь стояла тишина. Густая, давящая, мёртвая. На нарах сидели такие же, как она, но глаза у них были пустые. Никто не смотрел на новеньких. Никто не подошёл, не заговорил.

Она выбрала место в углу, села, обхватила колени. Рядом плюхнулся парень лет шестнадцати, худой, с длинными руками и нездоровой бледностью. Он посмотрел на неё, потом отвернулся.

— Здесь не разговаривают? — спросила Лина тихо.

— Не принято, — ответил он, не глядя.

— Почему?

— Потому что завтра кого-то могут не быть. Легче не знать.

Лина замолчала. Она поняла.

В новом бараке не было распорядка, к которому она привыкла. Никто не будил их по утрам, не гонял на пробежки. Они просто сидели и ждали. Чего — никто не объяснял.

На второй день их построили во дворе. Перед ними стоял человек в чёрной форме, без нашивок, с холодными глазами и жёстким ртом. Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в память.

— Вы прошли отбор. Теперь вы — материал второго уровня. Из вас будут делать оружие. Кто-то из вас станет солдатом, кто-то — лабораторным образцом. Кто-то не доживёт до конца. Это не важно. Важно только то, что вы теперь принадлежите Конфедерации. Вы забудете свои имена, свои семьи, свои прошлые жизни. У вас будет только номер и цель.

Он сделал паузу, обвёл взглядом строй.

— Сегодня вы пройдёте первую процедуру. Кто выживет — пойдёт дальше.

Лина чувствовала, как дрожат ноги, но заставила себя стоять ровно. Не показывать страх. Не показывать слабость.

Их заводили в белую палатку по одному. Выходили оттуда не все. Лина считала: вошли десять, вышло шесть. Четверо остались там.

Когда подошла её очередь, она шагнула внутрь и зажмурилась от яркого света. В палатке пахло химией и кровью. Ей велели лечь на стол, привязали ремнями руки и ноги. В лицо ударил свет, она ничего не видела, только слышала голоса.

— Пустая, повышенный потенциал. Начинаем с дозировки три.

— Есть.

Что-то кольнуло в шею. Лина закричала. Боль была такой, что, казалось, тело разрывается на части. Она выгибалась на столе, рвала ремни, кричала, пока не сорвала голос. А потом боль ушла так же внезапно, как появилась. Осталась только слабость и звон в ушах.

— Выдержала, — сказал голос. — Записываем: устойчивость высокая.

Ремни отстегнули. Лина сползла со стола, её вырвало прямо на пол. Кто-то подхватил под руки, вывел наружу.

Она стояла на коленях, хватая ртом воздух, и смотрела на землю. Рядом упал тот самый парень из барака. Его тоже вырвало.

— Жива? — спросил он хрипло.

— Жива, — ответила она.

— Повезло.

— Не знаю.

В тот день из их барака выжило двенадцать человек из двадцати. Восемь остались в белой палатке навсегда.

Ночью Лина лежала и смотрела в потолок. Тело болело, голова гудела, но она не могла уснуть. Рядом ворочался парень.

— Меня Костя зовут, — сказал он вдруг.

— Лина.

— Знаю, ты Белова. Нас всех теперь по номерам, но имена я запоминаю. Чтобы не забыть, кто мы.

— А если легче забыть?

Костя помолчал.

— Может быть. Но я не хочу забывать.

Лина повернулась к нему. В темноте его лица было не видно, только силуэт.

— Ты откуда?

— Из-под Новгорода. Резервация «Глухая». Меня год назад забрали. Уже год здесь.

— Год? — Лина удивилась. — Я думала, тут все недавно.

— Кто как. Кого-то быстро в расход, кто-то тянет. Я тяну.

— Зачем?

— А затем, что там, — он мотнул головой куда-то в сторону, — там хуже. Я слышал. Лагеря смерти. Институты. Где детей режут живьём.

Лина замолчала. Ей стало страшно. Не за себя — за Матвея. Где он? Что с ним? Жив ли?

— У тебя есть кто? — спросил Костя.

— Брат.

— Где он?

— Не знаю. Его забрали раньше. В армию.

— Пустой?

— Да.

Костя кивнул.

— Может, выжил. Пустые живучие.

— Надеюсь.

Они замолчали. За стенами барака выли собаки.

На следующее утро их снова построили. Снова повели в белую палатку. Снова уколы, боль, крики. Лина снова выдержала. Костя тоже.

Так продолжалось неделю. Каждый день — процедуры. Каждый день кто-то не выходил. Каждый день Лина видела, как уносят тела.

К концу недели из двенадцати осталось семеро.

Их перевели в другой барак — поменьше, но с кроватями, а не нарами. Даже выдали новую одежду. Не серую, а тёмно-синюю. Костя сказал, что это знак — они перешли на следующий уровень.

— Теперь нас будут учить по-настоящему, — сказал он.

— Чему?

— Убивать. Но не животных.

Лина смотрела на свои руки. Они уже убивали. Собаку. И не одну. Но людей? Она не знала, сможет ли.

Сможет.

Потому что иначе убьют её.

Ночью она снова думала о Матвее. Где он? Что с ним? Помнит ли он её?

Или уже забыл, как и она начинает забывать его лицо?

Она закрывала глаза и пыталась вспомнить. Нос, глаза, улыбку. Получалось всё хуже.

— Матвей, — шептала она в темноту. — Я помню. Я вернусь.

Никто не отвечал.

Месяцы в лагере слились в один бесконечный серый день. Лина перестала считать время. Сначала она отмечала дни зарубками на стене, но после того, как их перевели в очередной барак, стены были гладкими, без единой щели. Тогда она начала считать процедуры. Уколы, тесты, тренировки. После пятидесятой сбилась.

Костя держался рядом. Они стали неразлучны — два пустых, выживших в этом аду. Костя был старше на год, но выглядел старше на десять. Глаза запали, кожа обтянула скулы, но он не сдавался. В нём было что-то, что заставляло Лину тоже держаться.

Их вызывали на задания всё чаще. Склад боеприпасов в пригороде, мост через реку, узел связи на границе. Лина работала как машина — чётко, быстро, без эмоций. Костя прикрывал, страховал, вытаскивал из передряг. Они стали идеальной парой.

Инструкторы хвалили. Майор вызывал после каждого возвращения, хлопал по плечу, говорил: «Молодцы, ребята. Из вас выйдет толк».

Костя улыбался. Лина не улыбалась никогда. Внутри неё что-то умирало с каждым заданием.

Очередное задание пришло неожиданно. Майор вызвал их среди ночи, разложил карту на столе.

— Важный объект, — сказал он. — Склад горючего в глубине Империи. Если уничтожить его — парализуют снабжение на месяц.

— Где именно? — спросил Костя.

— В лесах, недалеко от Красного Яра.

Лина вздрогнула. Красный Яр. Матвей когда-то писал, что его отправили туда. Может, он ещё там? Может, они встретятся?

— Когда выступаем? — спросила она.

— Сейчас. Время не ждёт.

Им дали взрывчатку, документы прикрытия, карты. Лина спрятала детонаторы в рюкзак, проверила пистолет. Костя молча смотрел на неё.

— Ты как? — спросил он, когда они вышли в коридор.

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Он взял её за руку.

— Я рядом. Что бы ни случилось.

Она кивнула.

Дорога заняла сутки. Грузовик, потом пешком через лес. Костя вёл, ориентируясь по карте и звёздам. Лина шла следом, стараясь не думать о том, что где-то рядом может быть брат.

Склад оказался огромным. Цистерны с горючим, ряды бочек, охрана по периметру. Костя долго изучал его в бинокль, потом показал:

— Вон там, с северной стороны, пролезем. Охраны меньше. Заложим заряд здесь и здесь. Таймер на два часа — успеем уйти.

— Поняла.

Они пробрались через дыру в заборе, затаились за штабелями бочек. Пахло соляркой и мазутом, тяжёлый запах оседал в горле.

Костя достал взрывчатку, начал крепить к цистерне. Лина следила за охраной, считала шаги патрульных.

— Чисто, — шепнула она.

— Есть первый, — отозвался Костя. — Переходим ко второй.

Они двинулись вдоль рядов, прячась в тенях. Луна светила ярко, ночь была ясной, каждый звук разносился далеко. Лина слышала шаги охраны, но они были далеко, обходили периметр.

Костя закрепил второй заряд, проверил таймер.

— Полтора часа осталось. Успеваем.

— Надо проверить восточную сторону, — сказала Лина. — Там ещё цистерны, самые крупные.

— Рискованно. Там охраны больше.

— Надо.

Костя посмотрел на неё, кивнул.

— Идём.

Они двинулись к восточной части. Здесь было светлее — прожектора били через каждые пятьдесят метров. Лина ползла по-пластунски, чувствуя, как холодная земля пробирается под одежду. Костя следом.

Добрались до огромной цистерны. Костя достал взрывчатку, начал крепить. Лина следила за прожекторами.

И вдруг что-то случилось.

Лина смотрела на детонатор в руках Кости и видела не его. Она видела что-то другое. Что-то страшное. Глаза застилала пелена, в ушах зашумело.

— Нет, — сказала она.

Костя обернулся.

— Что?

— Не надо.

Она шагнула к нему, вырвала детонатор. Отбросила в сторону.

— Ты что, с ума сошла?! — зашипел Костя. — Лина!

Она не слушала. Подошла к цистерне, начала отдирать взрывчатку. Пальцы не слушались, но она рвала, сдирала, бросала на землю.

Костя схватил её за плечи, развернул к себе. Вгляделся в глаза и отшатнулся.

— Лина... что с тобой?

Её глаза были пустыми. Совершенно пустыми. Как у той собаки, которую она убила в первый раз. Как у людей, которых она убивала потом.

— Нельзя взрывать, — сказала она чужим голосом. — Нельзя.

— Это наше задание! Если мы не взорвём, нас убьют! Лина, очнись!

— Нельзя.

Она вырвалась, бросилась к следующему заряду. Костя побежал за ней, схватил, попытался оттащить.

— Лина! Посмотри на меня! Это я, Костя! Ты меня помнишь?

Она смотрела сквозь него. В голове был туман. Голоса, лица, кровь. Матвей, резервация, баба Нюра. Собака. Люди. Костя. Костя всегда рядом.

— Нельзя, — повторила она.

— Если не взорвём — нам конец. Ты понимаешь?

— Понимаю.

И снова поползла к цистерне.

Прожектор метнулся, осветил их. Где-то закричали.

— Тревога! — донёсся голос. — Там кто-то!

Костя рванул Лину за руку.

— Бежим! Сейчас же!

Она вырвалась. Упала на колени у цистерны, начала срывать последний заряд.

Костя заметался. Посмотрел на охрану, бегущую к ним. Посмотрел на Лину.

— Лина, пойдём! Прошу тебя!

Она не слушала. Руки тряслись, но она продолжала срывать провода, отбрасывать детонаторы. Глаза были безумными.

Костя шагнул к ней, чтобы снова схватить, оттащить силой.

Она обернулась и ударила его.

Коротко, резко, рукояткой пистолета в висок.

Костя охнул, пошатнулся, схватился за голову. Посмотрел на неё с неверием.

— Лина...

Она ударила снова. Тяжелее.

Костя осел на землю, завалился на бок. Потерял сознание.

Лина стояла над ним, тяжело дыша. В голове было пусто. Совершенно пусто. Только одна мысль: деактивировать. Остановить взрыв.

Она повернулась и продолжила срывать детонаторы.

Прожектора шарили по складу. Крики приближались. Но она не слышала.

Когда последний заряд был снят, она обернулась. Костя лежал без сознания. Охрана была в ста метрах и приближалась.

Лина посмотрела на него. Потом на рюкзак со взрывчаткой. Потом на склад.

Она подхватила Костю под мышки, потащила к забору. Тяжело, почти невозможно, но она тащила.

Перевалила его через дыру, вылезла сама. Охрана уже была на складе, орала, светила фонарями.

Лина оттащила Костю в кусты, рухнула рядом, тяжело дыша.

— Очнись, — прошептала она, тряся его за плечо. — Очнись, дурак.

Костя застонал, открыл глаза.

— Где мы?.. Что...

— Тихо. Охрана близко.

Он сел, схватился за голову.

— Ты меня... вырубила?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю. — Голос её дрожал. — Я не знаю, что со мной было. Просто... не могла позволить взорвать.

Костя смотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Ладно. Потом разберёмся. Что с заданием?

— Всё сняла. Склад цел.

— Нас убьют.

— Знаю.

Они сидели в кустах, слушая, как охрана мечется по складу. Потом Костя сказал:

— У меня есть идея.

— Какая?

— Возьмём часть взрывчатки, заложим в лесу. Подальше отсюда. Рванёт — они подумают, что мы ошиблись объектом. Или что задание выполнено.

— А склад?

— Останется цел. Но им не обязательно знать.

Лина посмотрела на него. Впервые за долгое время в глазах появилось что-то живое.

— Ты правда хочешь мне помочь? После того, что я сделала?

— Ты была не в себе. — Костя поднялся, пошатываясь. — Бывает. Теперь надо выбираться.

Они ушли в лес. Нашли поляну в километре от склада, заложили взрывчатку, поставили таймер на пять минут. Отошли подальше.

Взрыв разорвал тишину ночи. Огонь взметнулся к небу, осветил лес.

— Готово, — сказал Костя. — Теперь уходим.

Они шли всю ночь. К утру вышли к реке, умылись, напились. Лина смотрела на свои руки. Они не дрожали.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Спасибо.

Он усмехнулся.

— Не за что. Ты бы меня тоже не бросила.

— Не бросила бы.

Они пошли дальше.

Через два дня они вернулись в лагерь. Майор встретил их у ворот.

— Докладывайте.

— Склад уничтожен, — сказал Костя. — Взрыв видели за несколько километров. Охрана поднята, но мы ушли.

— Потери?

— Лёгкие. Царапины.

Майор посмотрел на них долгим взглядом. Потом кивнул.

— Молодцы. Отдыхайте.

Они пошли в свою комнату. Лина закрыла дверь, села на кровать. Костя рухнул на свою.

— Живы, — сказал он.

— Живы.

— Что с тобой было?

Лина молчала долго. Потом ответила:

— Не знаю. Просто... накрыло. Всё сразу. Слишком много.

— Бывает. — Костя закурил. — Со мной тоже бывало.

— И что ты делал?

— Терпел. Или ломался. Ты не сломалась. Ты просто... зависла.

Лина посмотрела на него.

— Ты мог меня убить. На складе.

— Мог.

— Почему не убил?

Костя усмехнулся.

— Потому что ты — всё, что у меня есть. Кроме тебя, никого нет.

Она кивнула. Молчание стало другим — не тяжёлым, не напряжённым. Тёплым, почти родным.

— Кость.

— Что?

— Мы выберемся. Когда-нибудь.

— Выберемся.

Она легла и закрыла глаза.

Впервые за долгое время ей приснился не кошмар. Просто лес, тишина и чьи-то шаги рядом.

Они вернулись в лагерь на рассвете. Костя шёл, слегка прихрамывая — неудачно спрыгнул с насыпи, но не жаловался. Лина молчала всю дорогу, смотрела под ноги и не проронила ни слова. Только когда за спиной захлопнулись ворота, она подняла голову и посмотрела на серое небо.

— Живы, — сказал Костя, останавливаясь рядом.

— Живы.

— Уже хорошо.

Их встретил майор. Оглядел с ног до головы, задержал взгляд на синяке под глазом Кости.

— Докладывайте.

— Задание выполнено, — отрапортовал Костя. — Объект уничтожен. Отход без потерь.

Майор кивнул.

— Сдайте оружие. Завтра получите новое.

— Новое? — переспросил Костя.

— Империя запустила производство новых автоматов. «Шторм» называется. На уцелевшем складе, который вы должны были взорвать.

Лина вздрогнула. Костя переглянулся с ней, но ничего не сказал.

— Теперь конфедерация отвечает тем же, — продолжил майор. — Элитные отряды получают усиленное вооружение. Вы теперь в их числе. Завтра в семь утра в оружейной.

Он развернулся и ушёл.

Ночью Лина не спала. Лежала на койке, смотрела в потолок и слушала, как за стеной воют собаки. Мысли крутились вокруг одного: склад уцелел. Тот самый склад, из-за которого она чуть не убила Костю. И теперь империя делает там новое оружие. Оружие, которое будут использовать против таких, как она.

— Не спишь? — тихо спросил Костя.

— Нет.

— Я тоже.

Он завозился, сел на кровати. В темноте его лица было не видно, только силуэт.

— Ты думаешь о том, что майор сказал?

— Думаю.

— Это не наша вина. Мы сделали всё, что могли.

— Знаю.

Костя помолчал.

— Завтра получим новые стволы. Может, хоть это порадует.

Лина не ответила.

Утром они стояли в очереди в оружейную. Вокруг такие же, как они — молодые, с пустыми глазами, в одинаковой серой форме. Кто-то курил, кто-то молчал, кто-то перешёптывался.

Когда подошла их очередь, оружейник выложил на стойку два одинаковых комплекта.

— P-15M. «Шквал-М», — сказал он. — Модифицированная версия. Глушитель, лазер, фонарь, коллиматор. Магазин на сорок. Беречь.

Костя взял оружие, повертел в руках. Присвистнул.

— Красивая игрушка.

Лина взяла своё. Автомат был лёгким, удобно ложился в руку. Глушитель удлинял ствол, лазер светил красной точкой. Всё новое, блестящее, смертоносное.

— Теперь мы серьёзные люди, — усмехнулся Костя.

Лина молчала. Она смотрела на оружие и думала о том, что где-то там, в имперских лесах, Матвей, может быть, держит в руках такой же новый «Шторм». Или лежит в земле. Или сидит в плену.

— Эй, — Костя тронул её за плечо. — Ты где?

— Здесь.

— Не похоже.

Они вышли из оружейной. Костя шагал рядом, то и дело поглядывая на неё.

— Ты даже не рада?

— Чему радоваться?

— Тому, что мы живы. Что у нас лучшее оружие. Что нас ценят.

Лина остановилась.

— Мне не нужно их оружие, Костя. Мне нужно найти брата.

Костя вздохнул.

— Знаю. Но без оружия ты его не найдёшь. И без подготовки. И без информации. А информацию дают тем, кто хорошо работает.

— Ты прав.

— Я всегда прав.

Она почти улыбнулась.

Через три дня их снова вызвали. Новое задание — разведка. Лагерь имперских сил в районе, где, по данным, держат пустых.

— Возможно, оттуда забирают людей для экспериментов, — пояснил майор. — Надо узнать, сколько, кто охраняет, есть ли пленные.

Лина смотрела на карту и не верила глазам. Точка была недалеко от Разъезда 104. Того самого, откуда Матвей писал ей последнее письмо.

— Выдвигаетесь сегодня ночью, — сказал майор.

Всю дорогу Лина молчала. Костя шёл рядом, не задавал вопросов. Только когда они вышли на позицию и залегли в кустах, он тихо спросил:

— Что с тобой?

— Здесь рядом. Разъезд 104.

— Откуда знаешь?

— Матвей писал оттуда. Последнее письмо.

Костя посмотрел на неё долгим взглядом.

— Думаешь, он там?

— Не знаю. Но если там... я должна его найти.

Они лежали в кустах до вечера. Лина смотрела в бинокль, всматривалась в каждое лицо, в каждую фигуру. Солдаты ходили по лагерю, курили, разговаривали. Матвея не было.

— Ничего, — сказала она, когда стемнело.

— Завтра ещё посмотрим.

Ночью они развели маленький костёр, спрятанный в низине. Костя курил, Лина смотрела на огонь.

— Расскажи, — сказал Костя. — Про него. Про брата.

Лина молчала долго. Потом заговорила.

— Мы в резервации жили. Мёртвый Лог. Бараки, грязь, голод. Он меня защищал. Всегда. Когда другие дети обижали — он заступался. Когда есть было нечего — отдавал последнее.

— Сильный?

— Сильный. И добрый. Хотя там, в резервации, добрыми не становятся.

— А стал?

— Стал. Он вообще... другой. Пустой, как и я, но другой.

Костя слушал, не перебивая.

— Потом его забрали. В армию. Живым щитом. Я осталась одна. А потом... потом меня тоже забрали.

— И ты ищешь его всё это время.

— Всё это время.

Костя затушил папиросу.

— Мы его найдём. Обещаю.

Лина посмотрела на него. В свете костра его лицо казалось мягче, почти родным.

— Зачем тебе это? Ты его не знаешь.

— Потому что он твой брат. Потому что ты — моя семья. А семья не бросает.

Она не знала, что Следующие две недели превратились в ад, но ад добровольный. Лина вставала затемно и шла на стрельбище. Костя тащился следом, сначала ворчал, потом втянулся. Они стреляли до дрожи в руках, до красных кругов перед глазами, до тех пор, пока инструктор не начинал выгонять их силой.

— Совсем с ума посходили? — кричал он. — Патроны не казённые, между прочим!

Но Лина не слушала. Она считала выстрелы, целилась, снова стреляла. «Шквал-М» стал продолжением руки. Глушитель, лазер, коллиматор — всё работало как единый механизм.

Костя сидел рядом, чистил оружие и смотрел на неё.

— Ты так до инфаркта достреляешься.

— Дойду — тогда и поговорим.

— Упрямая.

— Знаю.

Вечерами они сидели в комнате. Костя курил в форточку, Лина смотрела на карту, которую утащила из штаба. Разъезд 104 был отмечен красным крестиком. Она проводила пальцем по линиям дорог, считала километры, прикидывала маршруты.

— Нашла что-то? — спросил Костя.

— Пока нет.

— А ищешь?

— Ищу.

Он подошёл, сел рядом, посмотрел на карту.

— Лес там густой. Дорога одна. Если имперцы там, то либо закрепились, либо просто база временная.

— А если закрепились?

— Тогда штурмовать надо. А нас двое.

Лина промолчала.

На третью неделю их вызвал майор. В кабинете, кроме него, сидел человек в штатском — из тех, кого Лина научилась бояться. Особый отдел.

— Садитесь, — сказал майор.

Они сели.

— У меня к вам предложение, — начал человек в штатском. — Не задание, предложение. Добровольное.

— Какое? — спросил Костя.

— Мы знаем, что вы ищете брата, Белова. — Он посмотрел прямо на Лину. — Имперского пустого, который сейчас находится в районе Разъезда 104.

Лина замерла. Костя напрягся.

— Откуда вы...

— У нас есть свои источники. — Человек улыбнулся, но улыбка была холодной. — Мы можем отправить вас в тот район. В разведку. Но с одним условием.

— С каким?

— Вы принесёте информацию о том, что там происходит. Кто командует, сколько людей, какое оружие. И если встретите брата... — он сделал паузу, — вы должны будете его завербовать. Или убить.

Тишина повисла в кабинете. Лина чувствовала, как кровь стучит в висках.

— Выбирать вам, — добавил человек. — Но помните: мы всегда найдём способ вас контролировать.

Они вышли в коридор. Костя схватил Лину за руку.

— Не делай этого.

— Я должна.

— Они заставят тебя убить его!

— Не заставят.

— Лина! — Костя развернул её к себе. — Посмотри на меня. Я не дам тебе туда пойти одной.

— Ты не пойдёшь.

— Пойду. Потому что ты — моя семья. Помнишь?

Лина смотрела на него и видела в его глазах то, чего не ожидала увидеть ни в ком. Преданность. Настоящую, без условий.

— Кость...

— Мы пойдём вместе. И когда найдём твоего брата, решим, что делать. Вместе.

Она кивнула.

В ту ночь они не спали. Сидели на крыше барака, смотрели на звёзды. Костя курил, Лина молчала.

— Знаешь, — сказал он вдруг. — Я никогда не спрашивал, что ты будешь делать, если его не окажется там.

— Будет.

— А если нет?

— Тогда буду искать дальше.

— Всю жизнь?

— Всю жизнь.

Костя усмехнулся.

— Счастливый он, твой брат. Что у него есть такая сестра.

Лина посмотрела на него.

— У тебя тоже есть. Теперь.

Он кивнул.

Утром они пошли к майору. Сказали, что согласны.

Человек в штатском улыбнулся той же холодной улыбкой.

— Хороший выбор. Через три дня выдвигаетесь. Готовьтесь.

Три дня пролетели как один. Лина проверила «Шквал-М» сотню раз, уложила рюкзак, пересчитала патроны. Костя делал то же самое, но молча.

В ночь перед выходом она не спала. Лежала и думала о Матвее. Каким она его найдёт? Узнает ли? Простит ли?

Или придётся стрелять?

Она отогнала эту мысль.

На рассвете они вышли за ворота. Лагерь остался позади. Впереди был лес, дорога, Разъезд 104.

Они вышли затемно, когда лагерь ещё спал. Костя вёл, ориентируясь по карте и звёздам. Лина шла следом, ступая след в след, стараясь не думать о том, что с каждым шагом приближается к нему. К Матвею.

Лес встретил их тишиной. Только птицы иногда перекликались где-то в глубине, да ветки хрустели под ногами. Костя двигался бесшумно, по-звериному, и Лина училась у него, копировала движения.

Первый привал сделали через несколько часов, когда солнце уже поднялось. Костя развёл маленький костёр в низине, чтобы дым не было видно, вскипятил воду. Лина сидела на поваленном дереве, смотрела на огонь и молчала.

— Ешь, — Костя протянул ей сухарь и кружку с кипятком. — Дорога долгая.

— Не хочу.

— Надо.

Она взяла, заставила себя жевать. Сухарь был чёрствым, крошился во рту, но она глотала, потому что понимала — силы понадобятся.

— Сколько нам идти? — спросила она.

— Если без происшествий — дня три. Может, четыре.

— А если с происшествиями?

— Тогда дольше.

Костя закурил, глядя на неё сквозь дым.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Он усмехнулся.

— Ты всегда так? Когда страшно — врёшь, что нормально?

— А ты? Когда страшно — куришь?

— Курю. И вру тоже.

Она почти улыбнулась.

Днём они шли быстро. Костя вёл уверенно, обходя открытые пространства, держась опушки. Лина удивлялась, как он ориентируется в этом море зелени, где все деревья кажутся одинаковыми.

— Ты лесник? — спросила она.

— Нет. Профессия такая. Диверсант должен уметь всё.

— И где учили?

— В лагере. Там не только убивать учат.

Лина вспомнила первые дни в лагере. Бег, уколы, собак. Костю рядом.

— А ты откуда? — спросила она. — Я никогда не спрашивала.

Костя помолчал.

— Из-под Новгорода. Резервация «Глухая».

— Семья?

— Была.

— Что случилось?

Он долго молчал. Лина думала, что не ответит, но он заговорил:

— Мать умерла, когда я маленький был. Отец пил. Потом его забрали. Я остался один. В резервации меня приютила одна женщина, тётя Клава. Добрая была. Готовила вкусно. — Он усмехнулся. — А потом пришли они. И забрали меня. А тётю Клаву... не знаю. Наверное, убили.

— Жалко.

— Жалко. — Костя сжал зубы. — Я ей письмо хотел написать. Даже начал. А потом понял, что некуда отправлять.

Они шли молча долго.

К вечеру вышли к реке. Костя выбрал место для ночлега — под обрывом, где не видно с воды. Развёл костёр, достал сухпайки.

— Завтра будем обходить имперский пост, — сказал он, разворачивая карту. — Здесь, километрах в десяти. Надо быть осторожными.

— Прорвёмся.

— Прорвёмся.

Ночью Лина долго не могла уснуть. Лежала, смотрела на звёзды и думала о Матвее. Каким она его найдёт? Узнает ли? Она помнила его лицо, но с каждым годом оно становилось всё туманнее. Как в том сне — она видит его, но не может подойти.

— Не спишь? — тихо спросил Костя.

— Нет.

— Я тоже.

— О чём думаешь?

— О завтрашнем дне. — Он помолчал. — И о тебе.

— Обо мне?

— О том, что ты упрямая. И что я пойду за тобой хоть на край света. Даже если там будет армия имперцев.

Лина повернулась к нему. В темноте его лица было не видно, только силуэт на фоне звёзд.

— Зачем?

— Затем, что ты — моя семья. У меня больше никого нет.

Она не знала, что ответить. Просто кивнула.

Уснула она под утро. И снова приснился Матвей. Он стоял на поляне и звал её. Но когда она побежала к нему, поляна стала бесконечной, и он исчезал, таял в воздухе.

Проснулась в холодном поту. Костя сидел рядом, протягивал флягу.

— Приснилось?

— Ага.

— Страшное?

— Не страшное. Тяжёлое.

Она отпила воды. Руки дрожали.

— Всё будет хорошо, — сказал Костя. — Мы найдём его.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

На второй день они наткнулись на имперский патруль. Костя заметил первым, схватил Лину за руку и утащил в кусты. Солдаты прошли в десяти метрах, разговаривая о каких-то своих делах. Лина затаила дыхание, сжимая «Шквал-М».

Когда патруль скрылся, Костя выдохнул.

— Близко.

— Слишком близко.

— Надо обходить.

Они сделали крюк в несколько километров, потеряли полдня, но вышли к нужной точке только к вечеру.

На третий день лес начал редеть. Появились следы людей — примятьая трава, окурки, пустые консервные банки.

— Близко, — сказал Костя.

Лина чувствовала это каждой клеткой. Сердце колотилось, ладони потели. Она сжимала автомат и старалась дышать ровно.

К вечеру они вышли к холму. Костя поднялся первым, лёг в траву, достал бинокль.

— Есть, — сказал он. — Разъезд 104.

Лина подползла к нему, взяла бинокль.

Внизу раскинулся посёлок. Небольшой, серый, с деревянными домами и покосившимися заборами. Рядом — лагерь имперских сил. Палатки, техника, солдаты.

Лина искала одно лицо. Одно единственное.

— Видишь? — спросил Костя.

— Пока нет.

— Будем ждать.

Они залегли на холме. Ждать. Смотреть. Искать.

Впереди была ночь. И надежда.

Ночь на холме тянулась бесконечно. Лина лежала на спине, смотрела на звёзды и считала часы до рассвета. Костя сидел чуть поодаль, вглядываясь в темноту, где спал лагерь. Иногда он доставал бинокль, смотрел, потом убирал.

— Не спится? — спросил он.

— Нет.

— Я тоже не могу. Странное чувство — быть так близко и ничего не делать.

— Мы делаем. Мы ждём.

— Ждать — это тоже работа. Самая тяжёлая.

Лина повернулась к нему. В темноте его лица было не видно, только силуэт, подсвеченный звёздами.

— Ты боишься? — спросила она.

— Боюсь.

— Чего?

— Что что-то пойдёт не так. Что мы ошибёмся. Что ты не выдержишь.

— А ты?

— Я выдержу. Я рядом.

Она хотела сказать что-то ещё, но не успела. Где-то в лагере залаяла собака. Костя напрягся, прислушался. Лай стих.

— Просто собака, — сказал он. — Спи.

Но они не спали.

Утро началось с тумана. Белая пелена лежала на низине, скрывая лагерь, дома, лес. Лина смотрела, как она тает под лучами солнца, и ждала.

— Сейчас начнут просыпаться, — сказал Костя, поднимая бинокль. — Смотри внимательно.

Она смотрела.

Первые солдаты вышли из палаток, потянулись к полевой кухне. Запахло кашей и дымом. Кто-то чистил оружие, кто-то просто сидел и курил.

Лина искала одно лицо. Одно единственное.

— Вон там, — вдруг сказал Костя. — Смотри, у крайней палатки.

Она навела бинокль. Сердце остановилось, потом забилось с бешеной силой.

Матвей.

Он стоял у палатки, разговаривал с кем-то. Высокий, худой, в такой же серой форме, как у всех. Но это был он. Его лицо, его движения, его руки.

Лина смотрела и не могла оторваться.

— Он... — прошептала она. — Это он.

— Вижу, — тихо ответил Костя.

Она считала секунды, пока Матвей стоял на месте. Потом к нему подошла женщина. Молодая, с тёмными волосами, в такой же форме. Она что-то сказала ему, и он улыбнулся.

Лина замерла.

— Кто это? — спросила она.

— Не знаю. Наверное, из его отряда.

Матвей и женщина отошли от палатки, сели у костра. Он достал папиросу, закурил. Она сидела рядом, близко, очень близко.

Лина смотрела и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему она не знала названия. Не ревность. Другое. Страх, что он уже не тот, кого она помнила. Что у него теперь другая жизнь, другие люди.

— Лина, — тихо сказал Костя. — Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Она опустила бинокль, закрыла глаза. В голове крутилось одно: он жив. Он рядом. Но между ними — целая пропасть.

День тянулся бесконечно. Лина следила за каждым движением Матвея. Вот он пошёл к штабной палатке. Вот вернулся, сел чистить автомат. Вот снова разговаривал с той женщиной. Она всё время была рядом.

К вечеру Лина знала распорядок лагеря почти наизусть. Где стоят патрули, когда меняются караулы, кто с кем дружит.

— Хорошая работа, — сказал Костя. — Ты прирождённый разведчик.

— Я просто хочу его увидеть.

— Увидела.

— Мало.

Ночью они спустились ближе. Костя выбрал позицию в кустах, откуда лагерь просматривался, но сами они оставались невидимы.

— Что будем делать? — спросил он.

— Ждать.

— Чего?

— Возможности.

Она сама не знала, чего ждёт. Что он выйдет один? Что останется без охраны? Что она сможет подойти?

Время тянулось. Лина считала минуты, потом сбилась.

Матвей вышел из палатки. Один. Сел у костра, подкинул дров. Огонь осветил его лицо.

Лина сжала бинокль так, что побелели костяшки.

Он был в десяти метрах. Десяти. Она видела каждую черту его лица. Усталые глаза, щетину на щеках, шрам на скуле — откуда? Раньше не было.

— Лина, — шепнул Костя. — Не делай глупостей.

— Не делаю.

— Ты дрожишь.

— Холодно.

Он не поверил, но промолчал.

Матвей сидел у костра долго. Потом к нему вышла та женщина. Села рядом, что-то сказала. Он ответил. Она положила голову ему на плечо.

Лина замерла.

— Это его девушка? — спросила она.

— Не знаю. Может быть.

— У него есть девушка.

— Лина...

— У него есть жизнь без меня.

Костя взял её за руку.

— Он искал тебя. Он писал тебе письма. Он не забыл.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Потому что если бы у меня была сестра, я бы тоже искал.

Она смотрела на Матвея, на женщину рядом, на огонь.

— Я хочу подойти.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что если ты подойдёшь, вас увидят. И его убьют. И тебя.

— Я рискну.

— А я не дам.

Она рванулась, но Костя держал крепко.

— Пусти!

— Нет. Не пущу. Потому что ты потом спасибо скажешь.

Она билась в его руках, но он не отпускал. Потом затихла, уткнулась лицом ему в плечо.

— Тише, — шептал он. — Тише. Мы вернёмся. Обязательно вернёмся.

Она не плакала. Слёзы кончились давно.

Просто сидела и смотрела, как Матвей тушит костёр и уходит в палатку.

Женщина ушла следом.

Лина осталась одна.

Под утро они ушли. Костя вёл, оглядываясь на неё. Лина шла, не чувствуя ног. В голове было пусто.

Только одно: он жив. Он рядом. Но она не смогла.

Она вернётся.

Рассвет застал их далеко от Разъезда. Костя вёл, не спрашивая, не оглядываясь. Он просто шёл, выбирая дорогу, и Лина тащилась следом, не чувствуя ни ног, ни времени. В голове было пусто. Совсем пусто. Только одно изображение горело перед глазами — Матвей у костра, женщина рядом, её голова на его плече.

Остановились они только к вечеру. Костя выбрал место в низине, у ручья, развёл костёр. Лина села на камень и уставилась в огонь.

— Есть будешь? — спросил Костя.

— Нет.

— Надо.

— Не надо.

Он вздохнул, достал сухари, банку тушёнки. Нарезал, положил перед ней.

— Ешь. Я не сдвинусь, пока не съешь.

— Ты не моя нянька.

— А кто? — он посмотрел на неё. — Кто тебе ещё поможет?

Лина молчала. Потом взяла кусок хлеба, заставила себя жевать.

— Ты злишься? — спросил Костя.

— Не знаю.

— На меня? Что не пустил?

— Нет. На себя.

— За что?

— За то, что не смогла. За то, что струсила.

— Ты не струсила. Ты поступила правильно.

— Правильно? — она подняла на него глаза. — Я была в десяти метрах от него, Костя. Десяти! Я видела его лицо. Я могла дотронуться.

— И что бы ты сделала? Подошла, обняла, а потом вас обоих расстреляли? Думаешь, имперцы обрадовались бы, узнав, что у их бойца сестра в конфедератском спецотряде?

Лина молчала.

— Он бы не выжил, — тихо сказал Костя. — Его бы допросили, пытали, а потом убили. И тебя тоже. И меня за компанию. Хорошая была бы встреча.

— Я знаю.

— Знаешь, а внутри всё равно кипит.

— Кипит.

Он сел рядом, достал папиросу. Закурил, глядя на огонь.

— У него есть девушка, — сказала Лина.

— Похоже на то.

— Она красивая.

— Не знаю. Не разглядел.

— Красивая. И они... они вместе.

— Лина...

— Я не ревную. Я просто... он живёт своей жизнью. А я здесь, в лесу, с тобой, бегу неизвестно куда.

Костя молчал.

— Я думала, что мы встретимся, обнимемся, и всё станет как раньше. А оно не станет. Ничего не станет.

— Станет. По-другому, но станет.

Она посмотрела на него.

— Откуда ты всё знаешь?

— Не знаю. Просто верю.

Они сидели у костра долго. Ночь опустилась на лес, звёзды зажглись одна за другой. Где-то кричала птица, где-то шуршал зверь.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не дал мне тогда подойти. За то, что вытащил. За то, что ты есть.

Он усмехнулся.

— Не за что. Ты бы для меня сделала то же самое.

— Сделала бы.

— Вот и всё.

Они замолчали. Костер догорал, угли тлели красным.

— Мы вернёмся, — сказал Костя. — Когда-нибудь. Когда всё закончится. И тогда ты обнимешь его, и никто не посмеет вас разлучить.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Лина смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Ладно. Пошли спать. Завтра в лагерь.

Они легли у костра, прижавшись друг к другу для тепла. Лина закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без снов.

Утром они двинулись обратно. Дорога заняла два дня. Костя вёл, Лина шла следом. Разговаривали мало, но молчание было другим — не тяжёлым, не напряжённым. Тёплым, почти родным.

На третий день показались ворота лагеря. Охрана узнала их, пропустила без вопросов.

Майор встретил их в штабе.

— Докладывайте.

Костя разложил карту, показал расположение лагеря, количество солдат, маршруты патрулей. Говорил чётко, по-военному. Лина стояла рядом и молчала.

— Молодцы, — сказал майор, когда Костя закончил. — Хорошая работа. Отдыхайте.

Они вышли. Пошли в свою комнату. Лина рухнула на кровать, уставилась в потолок.

Костя сел рядом, закурил.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

— Но уже легче?

— Легче.

Он кивнул.

— Я рядом. Помни.

— Помню.

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встал Матвей. Его лицо у костра. Его улыбка. Женщина рядом.

Но теперь это не вызывало боли. Только тихую, светлую грусть.

Он жив. Он рядом. Она его видела.

И она вернётся.ответить. Просто кивнула.

На следующий день они вернулись в лагерь. Доложили, записали, отдали оружие на чистку. Лина шла по территории и вдруг услышала обрывок разговора:

— ...Разъезд 104... там активность имперских сил...

Она замерла.

— Что? — спросил Костя, подходя.

— Там. Они говорили про Разъезд.

— И что?

— Матвей там. Я знаю.

— Откуда?

— Чувствую.

Она побежала к карте в штабе. Костя за ней.

Карта висела на стене. Лина нашла точку. Разъезд 104. Провела пальцем по линии, ведущей оттуда к их лагерю.

— Он там. Или был там.

— Что будем делать?

Лина повернулась к нему. В глазах горел огонь, которого Костя не видел уже давно.

— Готовиться. Проситься на задание в тот район.

— Нас не пошлют.

— Пошлют, если мы будем лучшими.

Костя усмехнулся.

— Тогда нам нужно стать лучшими.

Они стояли перед картой, и впервые за долгое время у Лины была цель. Не задание, не приказ. Цель.

Найти Матвея.

Глава 11 "череда безумств"

Глава 11- череда безумств

Лина проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Или не тряс? Она открыла глаза и уставилась в темноту. Никого. Только Костя спит на соседней кровати, свернувшись калачиком, как ребёнок. Приснилось.

Она села, прижалась спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. За окном — ни зги, только ветер шуршит листвой. Или это не ветер? Шаги? Она прислушалась. Тишина.

— Лина.

Голос раздался откуда-то из угла. Тихий, шипящий. Она резко повернула голову. Никого.

— Лина, вставай.

Тело дёрнулось раньше, чем мозг успел понять — это Костя. Живой, настоящий, стоит над ней и трясёт за плечо.

— Ты чего? — спросил он, всматриваясь в её лицо. — Кричала во сне.

— Не кричала я.

— Кричала. Я слышал.

Она промолчала. Нашарила на тумбочке часы. Половина пятого утра.

— Вызывают, — сказал Костя. — Майор и с ним какой-то штатский. Из особого отдела.

Особый отдел. Слова отдались эхом в пустой голове. Особый отдел. Особый отдел. Она моргнула, и на секунду ей показалось, что стены комнаты покрываются трещинами, из которых сочится что-то чёрное.

— Лина!

— Что?

— Ты здесь? — Костя смотрел на неё с тревогой.

— Здесь. — Она встала, пошатнулась. — Идём.

Коридор был длиннее, чем обычно. И темнее. Лампочки мигали, выхватывая из мрака то чью-то спину, то пустоту. Лина шла и считала шаги. Пять, десять, пятнадцать. Коридор не кончался.

— Кость, — позвала она.

— Что?

— Мы идём?

— Идём. — Он шёл рядом, но голос доносился будто издалека.

Двадцать шагов. Двадцать пять. Тридцать. Коридор всё тянулся и тянулся, и Лина вдруг поняла, что они не сдвинулись с места. Стены плыли, лампочки гасли одна за другой.

— Кость...

— Здесь я. — Он взял её за руку. Ладонь была тёплой, живой. — Ты дрожишь.

— Холодно.

— Не холодно. Июль на дворе.

Она не ответила.

Штаб горел огнями. Яркими, режущими глаза. У входа стояли часовые — два силуэта, чёрных на фоне света. Они пропустили их без слов.

Внутри пахло табаком. И ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Лина сглотнула, пытаясь не дышать.

За столом сидел майор. Лицо его плыло, менялось — то старело, то молодело. Рядом стоял человек в штатском. Он смотрел прямо на неё, и от этого взгляда хотелось забиться в угол.

— Садитесь, — сказал майор. Голос гудел, как в бочке.

Они сели. Лина сжимала край стула, чтобы не улететь в темноту, которая клубилась по углам.

— Задание, — майор развернул карту. Бумага зашуршала, и этот звук показался ей оглушительным. — Элитный имперский отряд проник глубоко в тыл. Надо уничтожить.

Карта. Линии, точки, названия. Она смотрела и не видела. Потом вдруг одно слово всплыло из общей мешанины. Разъезд 104.

Воздух кончился.

— Ты чего? — шепнул Костя. — Бледная вся.

— Воды.

Он протянул флягу. Она пила жадно, давясь. Вода была холодной, почти ледяной, но внутри всё горело.

— Сколько человек? — спросил Костя. Голос его звучал нормально, по-человечески. Лина завидовала.

— По данным разведки — около десятка. Хорошо вооружены, есть маги.

— Кто пойдёт?

— «Тени». Все, кто есть. И вы двое.

Человек в штатском шагнул вперёд. Лина смотрела на его ботинки. Чёрные, начищенные. От них, казалось, исходило сияние.

— Задание особой важности, — сказал он. Голос скрежетал, как стекло по металлу. — Отряд должен быть уничтожен любой ценой. Любой.

Лина кивнула. Голова её кивнула, она сама не знала как.

— Вопросы?

— Никак нет, — ответил Костя. Она даже не поняла, откуда он взял силы говорить.

— Свободны. Через час выходите.

Они вышли. Коридор был таким же бесконечным, как и раньше. Лина шла и видела, как стены дышат. Вздымаются и опадают, как грудь спящего зверя.

— Лина, — Костя остановил её, взял за плечи. — Посмотри на меня.

Она посмотрела. Его лицо было единственным нормальным во всём этом кошмаре.

— Что с тобой?

— Не знаю. — Голос дрожал. — Мне кажется... я не здесь.

— Ты здесь. Я рядом.

— Кость, это там. Где Разъезд.

Он замер.

— Там, где мы были? Где тот лагерь?

— Да.

— Думаешь, он там?

— Не знаю. — Она закрыла глаза. — Боюсь знать.

Он обнял её. Крепко, по-братски.

— Мы сами по себе, помнишь? Что бы ни случилось.

— Помню.

— Я с тобой.

В комнате она собирала снаряжение. Руки двигались сами, на автомате. «Шквал-М» — проверить, патроны — пересчитать, нож — наточить. Всё как всегда. Но перед глазами плыли картинки, которых не было. Матвей, лежащий в крови. Матвей, стреляющий в неё. Матвей, улыбающийся той женщине.

Она тряхнула головой. Наваждение.

Через час они стояли в строю. Восемь человек. «Тени». Лина смотрела на их лица и видела под ними черепа. Кости, обтянутые кожей. Пустые глазницы.

— Выдвигаемся, — скомандовал командир.

Лина шагнула в темноту леса.

И темнота сомкнулась за ней.

Лес дышал. Лина слышала это каждым нервом — тяжёлое, влажное дыхание тысячи лёгких, скрытых в темноте. Ветви тянулись к ней, норовили зацепить за одежду, за волосы, за шею. Она шла, не чувствуя ног, только считая шаги, чтобы не сорваться в бег.

Костя держался рядом. Его плечо иногда касалось её — тепло, живое, единственное, что не давало провалиться в эту чёрную кашу у себя в голове.

— Три часа идём, — сказал он тихо. — Привал?

— Нет.

— Лина, люди устали.

— Пусть устают.

Он ничего не ответил. Только вздохнул.

Впереди шёл командир группы — мужчина с лицом, которого Лина не могла запомнить. Каждый раз, когда она смотрела на него, черты расплывались, менялись, становились то старше, то моложе. Иногда ей казалось, что у него вообще нет лица — только гладкая кожа, как у куклы.

— Стойте.

Голос командира вырвал её из оцепенения. Отряд замер. Лина тоже остановилась и поняла, что не помнит, как они сюда попали. Только что был лес, и вот уже поляна. Или это та же поляна? Она огляделась. Деревья были одинаковые. Все.

— Передохнём, — сказал командир. — Десять минут.

Лина опустилась на землю, прислонилась спиной к стволу. Кора была шершавой, живой. Она дышала — или казалось?

Костя сел рядом, протянул флягу.

— Пей.

Она отпила. Вода пахла железом.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом достал папиросу. Закурил, прикрывая огонёк ладонью.

— Я заметила его, — вдруг сказала Лина.

Костя замер, папироса застыла в пальцах.

— Где?

— Там. — Она кивнула в темноту, туда, где за деревьями угадывалась лощина. — Стоял под тем деревом. Смотрел на меня.

Костя проследил за её взглядом. Старая сосна с искривлённым стволом. Под ней — никого.

— Лина...

— Я не тронулась умом. — Голос её дрогнул. — Я заметила его. Он был там.

— Там никого нет.

— Был. Стоял и смотрел. А потом исчез.

Костя молчал. Он смотрел на неё и видел то, чего не замечал раньше — как дрожат её руки, как пульсирует жилка на виске, как зрачки расширены даже в темноте.

— Это был не он, — тихо сказал он. — Твой брат сейчас в лагере, внизу. Мы знаем это из разведки.

— Я знаю, что я заметила.

— Ты заметила то, что хотела заметить.

Она резко повернулась к нему. В глазах полыхнуло безумие — на секунду, всего на секунду. Потом погасло.

— Ты мне не веришь?

— Верю. — Он взял её за руку. — Я верю, что ты его заметила. Но это была не явь, Лина. Это был... знак. Или сон наяву. Или просто страх.

— Я не боюсь.

— Боишься. И правильно делаешь.

Она хотела возразить, но вдруг замерла, прислушиваясь. Где-то в лесу хрустнула ветка.

— Патруль, — шепнул Костя. — Тихо.

Они замерли, вжавшись в землю. Мимо прошли двое — тени на фоне тёмных стволов. Лина смотрела на них и видела лица. Не их лица — другие. Матвей, Полина, Вера, Глеб. Все они смотрели на неё из темноты.

— Лина. — Костя тряхнул её за плечо. — Ушли уже.

— Да.

— Ты где?

— Здесь.

— Нет, не здесь. Ты опять... уходила куда-то.

Она промолчала. Сжала «Шквал-М» так, что побелели костяшки.

— Мы близко, — сказал Костя. — Командир сказал, через час будем на позиции.

— Хорошо.

— Ты справишься?

— Должна.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Хотел что-то добавить, но передумал.

— Идём.

Они поднялись. Отряд уже строился, переговариваясь шепотом. Лина встала в строй, чувствуя, как на неё смотрят. Или казалось?

Лес сомкнулся вокруг них.

Позиция была выбрана грамотно — небольшой холм, поросший кустарником, откуда просматривалась вся лощина. Внизу горели костры, двигались тени, пахло дымом и жареным мясом. Лагерь жил своей обычной жизнью, не подозревая, что смерть уже смотрит на него со склона.

Или не смерть. Что-то другое. Что-то, что сидело в груди Лины и скреблось изнутри когтями. Иногда ей казалось, что если она откроет рот, оттуда полезет что-то чёрное, многоногое, с тысячей глаз.

Лина лежала на земле, прижимаясь щекой к холодной траве, и смотрела в бинокль. Руки не дрожали. Странно. Должны были. Внутри всё ходило ходуном, кричало, выло, билось в истерике, а руки — как чужие, спокойные, мёртвые. Иногда ей казалось, что это не её руки. Что кто-то отрезал её настоящие и пришил вот эти — чужие, резиновые, неживые.

— Видишь их? — шепнул Костя, устраиваясь рядом.

Лина повернула голову. Костя сидел рядом. Его лицо было нормальным. Пока что.

— Вижу.

Она видела. Каждое лицо, каждое движение. Матвей сидел у костра, чистил автомат. Рядом с ним — та женщина. Полина. Лина запомнила её имя из документов. Красивая. Спокойная. Чистая.

Не такая, как она.

Трава под локтями вдруг зашевелилась. Лина опустила глаза и увидела, как стебли обвиваются вокруг запястий, тянутся вверх, к лицу, лезут в рот, в нос, в уши. Она отдёрнула руку, закашлялась — трава была обычной травой. Просто ветер.

Но вкус земли остался во рту.

— Сколько их? — спросил Костя. Голос его звучал откуда-то издалека, будто из глубокого колодца. Или из могилы.

— Восемь. Может, девять.

— Маловато для элитного отряда.

— Разведка ошиблась.

Костя хмыкнул. Разведка никогда не ошибалась. Только когда ей платили за ошибку.

Лина смотрела на Матвея. Он поднял голову, посмотрел прямо вверх, на холм. Прямо на неё. Сердце остановилось, потом забилось где-то в горле, потом переместилось в глазницы. Она чувствовала, как пульс стучит в глазных яблоках, как они пульсируют в такт сердцу.

Вокруг его головы появился нимб. Тонкое, светящееся кольцо, как на старых иконах. Лина заморгала — нимб исчез. Но вместо него лицо Матвея начало меняться. Становилось то старше, то моложе, то чужим совсем. На секунду она увидела вместо брата того солдата, которого убила в первую неделю в лагере. Его мёртвые глаза смотрели на неё из лощины.

— Он видит меня, — прошептала она.

— Не может. Темно, далеко.

— Он видит.

Матвей смотрел долго. Потом отвернулся, что-то сказал Полине. Та засмеялась.

И вдруг смех этот разросся, заполнил всё вокруг. Лина слышала его отовсюду — из-за спины, из-под земли, с неба. Смех был чужим, нечеловеческим. В нём слышались голоса всех, кого она убила. Они смеялись над ней, потому что знали то, чего не знала она.

Она зажала уши, но смех не стихал. Он проникал сквозь пальцы, сквозь череп, сквозь всё.

— Лина! — Костя тряс её за плечо. — Ты чего?

— Смех... слышишь?

— Какой смех? Ничего не слышу.

Она опустила руки. Смех исчез. Только ветер шумел в ветвях. Но теперь в этом ветре слышался шёпот. Много голосов, шепчущих одно и то же.

Убей. Убей. Убей.

— Ничего, — сказала она. — Показалось.

Костя смотрел на неё с тревогой. Его лицо начало меняться — то становилось старым, то молодым, то женским. На секунду она увидела вместо него ту собаку, которую убила в лагере. Собака смотрела на неё и не винила. Просто смотрела.

— У тебя глаза... другие, — сказал Костя.

— Какие?

— Бешеные. Как у собаки перед припадком.

Она не ответила. Собака кивнула и исчезла. Костя снова стал Костей.

Командир подполз к ним, раздвигая кусты. Но это был не командир. Это была баба Нюра из резервации. Старая, сгорбленная, в грязном платке, с глазами, полными слёз.

— Линочка, — прошамкала она. — Зачем ты здесь? Зачем людей убивать собралась?

Лина замерла. Костя смотрел на неё, потом туда, где стоял командир.

— Лина, с кем ты разговариваешь?

— С бабой Нюрой. Не видишь?

— Там никого нет.

Лина моргнула. На месте бабы Нюры стоял командир — живой, настоящий, в камуфляже. Но за его спиной маячили тени. Много теней. Все они смотрели на неё.

— Через час атакуем, — сказал командир. — Расходимся по позициям. Белова, ты с Костей прикрываете левый фланг. Чтоб никто не ушёл.

— Чтоб никто не ушёл, — эхом повторила Лина.

— Не подведите.

Он уполз обратно. Лина смотрела ему вслед и видела, как его тело тает, растворяется в темноте, превращается в чёрную жижу, которая впитывается в землю. Земля зачмокала, заживая рану.

— Лина.

— Что?

— Ты слышала? Левый фланг.

— Слышала.

— Справишься?

— Должна.

Он вздохнул. Хотел что-то сказать, но не решился.

Время тянулось бесконечно. Лина считала удары сердца. Один, два, три... Но сердце билось не в такт. То быстро, то медленно, то замирало совсем. Она приложила руку к груди — сердце было на месте. Но билось где-то ещё. В висках, в пальцах, в глазах. Иногда ей казалось, что она видит своё сердце — маленький кусок мяса, пульсирующий где-то в воздухе перед лицом.

Внизу Матвей встал, подбросил дров в костёр. Пламя взметнулось, осветило его лицо. Усталое, но живое. Родное.

И вдруг рядом с ним появилась она. Девочка в сером платье, с растрёпанными косичками. Та самая, которой Лина была много лет назад. Девочка тянула руки к Матвею, дёргала его за рукав, а он не замечал. Смотрел на Полину.

— Кость, — позвала Лина.

— Что?

— Ты видишь там ребёнка?

— Где?

— Там. У костра. Рядом с ним.

Костя долго всматривался в темноту. Потом покачал головой.

— Никого нет, Лина.

— Нет, есть. Маленькая девочка. Она тянет к нему руки. А он не видит. Почему он не видит, Костя?

Костя повернулся к ней. Взял за плечи, заставил смотреть на себя. Его лицо было твёрдым, реальным, единственным островком в этом море безумия.

— Там никого нет. Только взрослые. Ты понимаешь?

— Но я вижу...

— Ты видишь то, чего нет. — Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в мозг, оставляло следы, как калёное железо. — Это война. Это усталость. Это твой страх. Но там никого нет.

Она смотрела на него и видела не его. Видела Матвея, который смеётся над ней. Видела Полину, которая показывает пальцем. Видела Веру с пистолетом у виска. Видела всех сразу, наложенных друг на друга, как в калейдоскопе.

— Лина!

— Что?

— Ты здесь?

— Здесь.

— Тогда смотри на меня. Не туда. Только на меня.

Она моргнула. Костя проявился — усталый, встревоженный, но настоящий. Единственное, что оставалось настоящим в этом мире.

— Я здесь, — сказала она.

— Нет, не здесь. Но хоть видишь меня — уже хорошо.

— Я вижу тебя.

— И что ты видишь?

— Друга.

Он усмехнулся. Грустно, почти беззвучно. Изо рта у него потекла кровь. Чёрная, густая. Она закапала на землю, и там, где падали капли, вырастали цветы. Красные, как маки.

— Это я, — сказал Костя, вытирая губы. — Запомни. Что бы ты ни увидела дальше — я это я. Твой друг.

— Запомню.

Цветы исчезли. Кровь исчезла. Костя стал обычным.

Снизу донёсся шум. Командир подал сигнал — приготовиться.

Лина передёрнула затвор «Шквала-М». Металл холодил пальцы, приводил в чувство. Насколько это вообще было возможно.

Земля под ней зашевелилась. Из травы потянулись руки — бледные, костлявые, с обломанными ногтями. Они хватали её за лодыжки, за щиколотки, тянули вниз, в чёрную жижу, которая ждала под тонким слоем почвы. Лина дёрнулась, ударила прикладом — руки исчезли.

— Ты чего? — Костя смотрел на неё.

— Руки... из земли...

— Лина, там ничего нет.

Она посмотрела вниз. Обычная трава. Обычная земля. Но она знала — там, под землёй, они ждут. Все, кого она убила. Они ждут, когда она провалится к ним.

— Сейчас начнётся, — сказал Костя.

— Знаю.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Они переглянулись. И в этом взгляде было всё — и страх, и надежда, и безумие, которое уже подбиралось к горлу, душило, не давало дышать. Глаза Кости стали чёрными. Совсем чёрными, без белков. Но голос оставался его.

— Я рядом, — сказал он.

— Знаю.

Внизу взлетела ракета. Осветила лагерь белым, безжалостным светом. И в этом свете Лина увидела тысячи лиц. Матвей, Полина, Вера, Глеб, Костя, баба Нюра, та собака, все солдаты, которых она убила, все дети из лагеря, которые не выжили. Они стояли внизу и смотрели на неё. Ждали.

— Вперёд! — заорал командир.

Лина побежала вниз, в этот свет, навстречу брату.

Земля под ногами плыла, деревья расступались и смыкались за спиной, воздух стал густым, как кисель, как кровь, как та чёрная жижа, что ждала под землёй. Она бежала и чувствовала, как внутри неё что-то рвётся, лопается, вытекает наружу чёрной жижей, смешивается с тем, что уже ждало внизу.

Сжимая оружие. И пустоту в груди.

Пустота росла. Заполняла всё. И в этой пустоте кто-то смеялся.

Она бежала вниз по склону, и каждый шаг отдавался в черепе гулким ударом колокола. Бум. Бум. Бум. Земля под ногами была мягкой, слишком мягкой — ноги утопали по щиколотку, по колено, по пояс. Лина оглянулась и увидела, что оставляет за собой не следы, а чёрные дыры, из которых сочится что-то густое и тёплое. Из дыр тянулись руки. Те самые. Костлявые, с обломанными ногтями. Они махали ей на прощание.

Не уходи, Лина... останься с нами...

Она побежала быстрее.

Впереди горели костры лагеря. Мелькали тени, гремели выстрелы. Лина видела, как «Тени» врезались в имперский отряд. Как Матвей упал, схватившись за плечо. Кровь на его рубашке расползалась чёрным пятном. Как Глеб захромал, получив пулю в ногу — он закричал, но не упал, продолжал стрелять. Как Вера и Полина отстреливались, прикрывая раненых.

— Кость! — крикнула она. — Там!

— Вижу!

Они побежали быстрее. Пули свистели над головой, но Лина их не слышала. Она слышала только шёпот. Тысячи голосов, шепчущих её имя.

Лина... Лина... Лина...

В ушах звенело. В глазах двоилось. Иногда ей казалось, что она бежит не по земле, а по телам. Мягким, тёплым, ещё живым.

Она ворвалась в гущу боя. Перед ней возник один из «Теней» — здоровый, с пулемётом, с лицом, которое она помнила. Они вместе пили чай три дня назад.

— Предательница!

Она выстрелила первой. В голову. Он упал, и из его головы вместо крови потекла чёрная жижа.

Сзади набегали другие. Лина развернулась и открыла огонь. Очередь прошила двоих. Они упали, даже не вскрикнув, и из них тоже потекла чёрная жижа.

— Лина! — Костя стрелял рядом, прикрывая её. — Справа!

Она развернулась. Ещё один. Выстрел. Готов. Чёрная жижа.

— Слева!

Ещё один. Выстрел. Готов. Чёрная жижа.

Они убивали «Теней» одного за другим. Восемь человек. Восемь её бывших товарищей. Все мертвы. Все текли чёрным.

Лина стояла среди трупов, тяжело дыша. «Шквал-М» дымился в руках. Кровь залила лицо, руки, одежду. Она лизнула губы — металлический вкус. Или это не кровь? Может, тоже жижа?

— Лина! — крикнул Костя. — Надо уходить!

— Матвей... — прошептала она. — Я должна...

Она рванула к брату.

Матвей лежал на земле, Полина перевязывала его плечо. Он поднял голову и увидел её. В его глазах отразилось что-то — узнавание? ужас? надежда?

— Лина...

Она сделала шаг. Второй. Третий. Четыре шага осталось до него. Три. Два.

И в этот момент сзади раздался выстрел.

Лина почувствовала, как что-то горячее обожгло поясницу. Резкая боль, темнота перед глазами. Она упала на колени. Чёрная жижа потекла из раны, смешиваясь с кровью.

— Лина!

Голос Кости. Она обернулась.

Позади стоял полковник. Тот самый, из особого отдела. В руках дымился пистолет. Он смотрел на неё с ненавистью. Его лицо было перекошено, но оно тоже текло — по щекам стекала чёрная жижа, капала на землю, шипела.

— Предательница, — прошипел он. — Я же говорил, что ты сдохнешь сегодня. Все вы, твари, сдыхаете.

Он поднял пистолет, целясь в голову.

— Прощай, Белова. Передавай привет своим.

Костя бросился на него, но полковник отшвырнул его ударом приклада. Костя упал, ударился головой о камень, затих.

Лина смотрела в чёрное дуло и видела там всё. Свою жизнь, свои смерти, своих убитых. Матвея, который был в трёх шагах, но остался недосягаем. Костю, который лежал без сознания. Полковника, чьё лицо плавилось, стекало, открывая под собой череп.

— Нет, — прошептала она.

Что-то в ней разорвалось. Не боль, не страх. Что-то другое. Чёрное, тягучее, что копилось годами. Оно вырвалось наружу, заполнило глаза, рот, уши.

Она вскочила.

Полковник не успел выстрелить. Она выбила пистолет ударом, вцепилась ему в горло. Они упали на землю, покатились.

Лина оказалась сверху. Рядом с её рукой был камень. Тяжёлый, с острыми краями. Она схватила его.

— Ты! — закричала она. — Ты! Ты! Ты!

Удар.

Камень вошёл в лицо. Хрустнули кости, брызнула кровь — красная, не чёрная.

Удар.

Ещё хруст. Крик полковника, переходящий в вой.

Удар.

Лицо перестало быть лицом.

Удар.

Черты исчезли, осталось мясо.

Удар.

Кровь заливала руки, брызгала в лицо, но Лина не останавливалась. Она била снова и снова, и каждый удар отдавался в её голове смехом. Тем самым смехом, который она слышала в лесу.

— Лина!

Голос издалека.

Удар.

— Лина!

Ещё удар.

— Лина, хватит!

Кто-то схватил её за плечи, оттащил. Она вырывалась, билась, кричала.

— Пусти! Пусти! Я его не добила!

— Добила! Смотри!

Перед глазами прояснилось. Костя держал её за плечи, его лицо было в крови — её? его? полковника? — но глаза были живыми, настоящими.

— Смотри, — повторил он. — Он мёртв.

Лина посмотрела вниз.

Там лежало то, что раньше было полковником. Голова превратилась в кровавое месиво, в котором угадывались осколки костей, зубы, что-то ещё. Камень, которым она била, валялся рядом, весь в крови и волосах.

— Я... я убила его...

— Да. Ты убила.

— Кость... у тебя кровь...

— Не моя.

Она посмотрела на свои руки. Они тряслись. Камень лежал рядом и смотрел на неё чёрными глазницами.

— Матвей... — прошептала она.

Она повернулась туда, где лежал брат.

Матвей смотрел на неё. Полина рядом зажимала ему рану. Глеб пытался подняться, опираясь на Веру. Все они смотрели на неё. На её руки. На камень. На труп.

— Лина... — позвал Матвей.

Она сделала шаг к нему. Один. Второй.

Кровь хлынула из раны в пояснице, ноги подкосились.

— Лина!

Она упала.

Костя подхватил её, не дал удариться головой о землю.

— Кость... я должна... к нему...

— Не сейчас. Ты истечёшь кровью.

— Мне всё равно...

— А мне нет.

Он подхватил её на руки и понёс в лес.

Лина смотрела на удаляющийся лагерь, на Матвея, который пытался встать и не мог. Глеб держал его, что-то кричал. Полина смотрела им вслед.

Матвей протянул руку.

Лина протянула свою.

Между ними был лес, ночь, кровь и безумие.

— Я вернусь, — прошептала она. — Я обязательно вернусь.

Костя нёс её, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Кровь капала на листву, оставляла чёрный след. В темноте этот след светился — или ей казалось?

— Не смей умирать, — шептал Костя. — Слышишь? Не смей!

— Кость...

— Что?

— Ты... ты моя семья.

Он споткнулся, чуть не упал.

— Знаю.

— И Матвей... тоже...

— Знаю.

— Я найду его...

— Найдёшь.

— Мы все будем вместе...

— Будем.

Лина закрыла глаза. В темноте кто-то смеялся. Но теперь этот смех был не страшным. Просто смех.

Она провалилась в чёрную жижу.

Но жижа была тёплой. И в ней плавал Матвей.

Она открыла глаза и увидела звёзды. Они были слишком яркими, слишком близкими — казалось, можно протянуть руку и дотронуться. Лина протянула. Пальцы коснулись пустоты, но на них остался холод.

— Лежи тихо.

Голос Кости вырвал её из забытья. Она повернула голову. Костя сидел рядом, разрывал её рубашку, пытался перевязать рану в пояснице. Руки его дрожали, были в крови.

— Больно, — прошептала Лина.

— Знаю. Терпи.

Она попыталась приподняться, но резкая боль пригвоздила к земле. Из раны текла кровь — тёплая, липкая. Лина смотрела на неё и видела, как она светится в темноте. Красным. Чёрным. Снова красным.

— Кость... где мы?

— В лесу. Далеко от лагеря.

— Матвей...

— Жив. Я видел, как его уводили.

— Я не дошла до него...

— Не дошла.

Лина закрыла глаза. Перед веками поплыли лица. Мёртвые лица. «Тени» — восемь человек, которых она убила. Они стояли вокруг неё и смотрели.

Она открыла глаза. Они стояли наяву.

Восемь тел сидели на пнях, образовав круг. Их лица были спокойны, почти умиротворены. Из ран на головах всё ещё сочилась чёрная жижа, стекала по щекам, капала на землю.

— Кость... — прошептала Лина. — Ты видишь?

— Что?

— Их. Они сидят вокруг.

Костя посмотрел туда, куда она показывала. Никого. Только пни, лес, темнота.

— Лина, там никого нет.

— Нет, есть. Восемь человек. Которых я убила.

Костя замолчал. Он смотрел на неё и видел, как её глаза расширяются, как зрачки пульсируют.

— Лина, это глюки. Ты потеряла много крови. Надо идти.

— Они говорят со мной.

— Что?

— Слышишь? Они спрашивают.

Тишина. Только ветер шумит в ветвях. Костя ничего не слышал.

— Лина...

— Зачем ты нас убила? — спросил один из «Теней». Тот самый, здоровый, с пулемётом. Его лицо было разворочено, но губы шевелились. — Мы же были свои.

— Вы хотели убить моего брата, — ответила Лина.

— Он враг.

— Он мой брат.

— Ты предала нас.

— Да.

— Зачем?

— Затем, что он мой брат.

— А мы? Мы не были тебе братьями?

Лина замолчала. Чёрная жижа текла из их ран, заливала лес, подбиралась к ней.

— Лина! — Костя тряс её за плечи. — Ты с кем разговариваешь?

— С ними.

— Там никого нет!

— Есть. Они здесь. Они всё время здесь.

Она вскочила, закричала:

— Зачем вы пришли? Зачем мучаете меня?

Мертвецы молчали. Только смотрели. Восемь пар пустых глаз.

Лина схватила «Шквал-М», нажала на спуск. Очередь ушла в лес, в деревья, в пустоту. Мертвецы даже не шелохнулись. Они продолжали сидеть и смотреть.

— Убирайтесь! — кричала она. — Убирайтесь!

— Лина! — Костя вырвал у неё автомат. — Прекрати! Там никого нет!

Она замерла. Посмотрела на него. Его лицо менялось — то становилось Костиным, то Матвея, то полковника с размозжённой головой.

— Ты... ты кто? — прошептала она.

— Я Костя. Твой друг.

— Друг?

— Да.

— А почему у тебя кровь из головы?

Костя потрогал голову. Рука осталась чистой.

— Нет у меня крови.

— Есть. Течёт чёрная.

— Лина, это глюки. Смотри на меня. Только на меня.

Она смотрела. Его лицо переставало плыть, становилось твёрдым, реальным.

— Кость...

— Я здесь.

— Мне страшно.

— Знаю. Я рядом.

Он обнял её. Она уткнулась лицом ему в плечо и зарыдала. Слёзы смешивались с кровью на щеках, капали на землю.

— Там они... всё время смотрят...

— Пусть смотрят. Им уже всё равно.

— Я убила их. Восьмерых.

— Ты спасла брата.

— Ценой их жизней.

— Такова война.

Она отстранилась. Посмотрела на него.

— Ты тоже умрёшь из-за меня.

— Может быть.

— И будешь сидеть на пне и смотреть?

— Если сяду — пни вместе будем.

Она почти улыбнулась.

Костя помог ей подняться. Рана в пояснице ныла, кровь сочилась сквозь повязку.

— Надо идти, — сказал он. — Скоро рассвет. Нас будут искать.

— Кто?

— Все. И конфедераты, и имперцы. Мы теперь ничьи.

— Ничьи, — эхом повторила Лина.

Они пошли. Лес качался, плыл, менялся. Деревья становились лицами, ветви — руками. Они тянулись к Лине, хватали за одежду, за волосы.

— Кость, они трогают меня...

— Это ветки. Не обращай внимания.

— Нет, это руки. Руки тех, кого я убила.

— Лина, смотри на меня. Иди за мной.

Она шла, глядя на его спину. Иногда спина становилась чужой — широкой, как у полковника. Иногда — худой, как у Матвея.

— Кость, не оборачивайся.

— Почему?

— Боюсь, что увижу не тебя.

Он обернулся. Это был Костя.

— Видишь?

— Вижу.

— Идём.

Она шла. Ноги подкашивались, рана болела, в глазах темнело. Но она шла.

В какой-то момент Костя споткнулся и упал. Лина наклонилась над ним и увидела, что это не Костя. Это Матвей.

— Матвей! — закричала она. — Ты здесь!

Он поднял на неё глаза. В них была боль.

— Лина... я ранен...

— Я вытащу тебя! Вставай!

Она тащила его, волокла по земле, спотыкалась, падала, поднималась снова.

— Держись! — кричала она. — Я не дам тебе умереть!

— Лина...

— Молчи! Не трать силы!

Она тащила его долго. Минуты, часы, годы. Лес не кончался, звёзды не двигались, время застыло.

Потом она упала. Обессиленная, истекающая кровью.

Посмотрела на того, кого тащила.

Это был не Матвей. Это был труп одного из «Теней». С развороченной головой, с чёрной жижей, текущей из ран.

Лина закричала.

— Лина!

Голос Кости вырвал её из кошмара. Он сидел в трёх шагах, прислонившись к дереву, и смотрел на неё с ужасом.

— Ты... ты тащила труп, — сказал он. — Я кричал тебе, а ты не слышала. Ты тащила его и разговаривала с ним как с Матвеем.

Лина посмотрела на свои руки. Они были в крови. Чужой крови. Чёрной.

— Я... я думала... это он...

— Знаю.

— Кость, что со мной?

— Ты теряешь рассудок, Лина. Кровопотеря, шок, безумие.

— Я схожу с ума?

— Да.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом засмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом в голос.

— Я схожу с ума, — повторяла она. — Я убила восьмерых, забила полковника камнем, тащила труп, думая, что это брат. Я схожу с ума!

Смех перешёл в рыдания. Она сидела на земле, раскачивалась, плакала и смеялась одновременно.

Костя подполз к ней. Обнял. Прижал к себе.

— Тише, — шептал он. — Тише.

— Кость... мне страшно...

— Я рядом.

— Я не хочу сходить с ума...

— Не сойдёшь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я с тобой.

Они сидели в лесу, обнявшись. Двое раненых, потерянных, обезумевших. Вокруг стояли мёртвые и смотрели. Деревья тянули руки. Звёзды падали с неба и гасли.

— Кость, — прошептала Лина. — Мы уже умерли?

Он посмотрел на неё. Улыбнулся. Грустно, устало.

— Не знаю. Но если умерли — то вместе.

Она кивнула.

— Вместе.

Они сидели так до рассвета.

Когда взошло солнце, мёртвые исчезли. Деревья стали деревьями. Кровь на руках оказалась просто кровью.

Лина посмотрела на Костю. Он спал, прислонившись к стволу.

— Я не оставлю тебя, — прошептала она. — Никогда.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.Утро началось с тишины. Лина открыла глаза и увидела небо. Серое, тяжёлое, без единого просвета. Оно давило на грудь, на лицо, на глаза. Она лежала и смотрела в эту серость, и ей было... хорошо. Просто хорошо. Без причины, без повода, просто хорошо.

— Лина.

Голос откуда-то сбоку. Она повернула голову. Рядом сидел Костя. Грязный, уставший, с красными глазами. Смотрел на неё с тревогой.

— Ты как?

— Хорошо, — сказала она и улыбнулась. Широко, до ушей, до глаз.

Костя замер. Такая улыбка на её лице смотрелась чужеродно, страшно. Как на трупе.

— Что хорошо? — спросил он осторожно.

— Просто хорошо. — Она села, потянулась. Рана в пояснице отозвалась болью, но она даже не поморщилась. — А где мы?

— В лесу. Третий день уже.

— А, да.

Она посмотрела на свои руки. Они были в крови. Засохшей, чёрной. Чья это кровь? Она не помнила. Но руки были грязные. Надо отмыть.

Она начала тереть их о траву. О листья. О кору. Кровь не оттиралась.

— Лина, что ты делаешь?

— Грязные.

— Они чистые.

— Нет, грязные. Видишь?

Она протянула ему руки. Костя посмотрел. На них не было крови. Только грязь, пот, царапины.

— Чистые, — сказал он.

— Ты врёшь.

Она тёрла сильнее. Кожа начала слезать, выступила сукровица. Она тёрла, не замечая боли.

— Лина! — Костя схватил её за запястья. — Хватит!

Она замерла. Посмотрела на него. Её глаза были пустыми. Совсем пустыми.

— Ты кто? — спросила она.

— Костя.

— Костя... — она повторила имя, будто пробуя на вкус. — А, да. Костя.

Она снова улыбнулась. Той же жуткой улыбкой.

— Пошли, — сказал он. — Надо идти.

— Куда?

— Подальше отсюда.

— Хорошо.

Она встала и пошла за ним. Спокойно, послушно. Слишком спокойно.

Лес плыл. Деревья качались, но ветра не было. Лина смотрела на них и не видела. Глаза были открыты, но они не смотрели. Просто смотрели внутрь себя.

— Лина.

Она не остановилась.

— Лина!

Она замерла. Обернулась.

— Что?

— Ты куда идёшь?

— За тобой.

— Ты в другую сторону идёшь.

Лина посмотрела на свои ноги. Она действительно шла не за ним, а в лес, в чащу.

— А, — сказала она. И ничего не добавила.

Она развернулась и пошла за ним. Спокойно, послушно.

К полудню она начала смеяться.

Просто шла и смеялась. Громко, на весь лес. Птицы взлетали, звери замирали. Костя шёл рядом и молчал.

— Лина, что смешного?

— Не знаю, — ответила она сквозь смех. — Просто смешно.

Она смеялась долго. Потом так же внезапно замолкла.

— Кость, а где Матвей?

— Он там, в лагере. Мы ушли.

— А почему мы ушли?

— Ты была ранена.

— А, да.

Она замолчала. Шла и молчала.

Через час спросила снова:

— Кость, а где Матвей?

— В лагере.

— А почему мы ушли?

— Ты была ранена.

— А, да.

И так по кругу. Каждый час. Одни и те же вопросы. Одни и те же ответы.

К вечеру она перестала есть. Костя совал ей в рот сухарь — она жевала. Но не глотала, пока он не говорил: «Глотай». Тогда глотала. Как робот.

Ночью она села и начала раскачиваться. Взад-вперёд, взад-вперёд. Костя сидел рядом и смотрел на неё.

— Раз, — шептала она. — Два, три, четыре, пять...

— Что ты считаешь? — спросил он.

Она не ответила. Продолжала считать.

— Шесть, семь, восемь...

— Лина.

— Девять, десять, одиннадцать...

— Лина!

Она замерла. Посмотрела на него. В темноте её глаза блестели, как у зверя.

— Я считаю, сколько я убила, — сказала она. — Но постоянно сбиваюсь. Помоги.

— Лина...

— Помоги, Кость. Я не могу одна. Их много.

— Их восемь.

— Восемь, — повторила она. — Точно восемь?

— Точно.

— Восемь. Восемь «Теней». И полковник. Девять.

— Девять.

— Я убила девять человек. За один день.

— Да.

— И Костя?

— Что?

— Ты тоже умрёшь из-за меня?

Он не ответил.

Она снова начала раскачиваться. Считать.

— Один, два, три, четыре...

Костя закрыл глаза. Спать он не мог. Слушал этот шёпот всю ночь.

Под утро она затихла. Костя открыл глаза. Лина сидела неподвижно, смотрела прямо перед собой. На губах застыла та же жуткая улыбка.

— Лина?

Она повернулась к нему. На секунду её глаза стали ясными. Осмысленными.

— Кость, — сказала она. — Я кажется, сошла с ума.

— Знаю.

— Это пройдёт?

— Не знаю.

— Ты останешься?

— Да.

Она кивнула. Улыбнулась. Уже не той жуткой улыбкой, а почти нормальной.

— Хорошо.

Через час она снова не узнала его. Смотрела и спрашивала:

— Ты кто?

— Костя.

— А где Костя?

— Я Костя.

— Нет, ты не Костя. Костя умер. Я видела.

— Лина, я живой.

— Нет. Ты врёшь. Костя умер там, в лесу. Я тащила его труп.

Она встала и пошла. В никуда, в лес, в темноту.

Костя догнал, схватил за руку.

— Лина, стой!

Она вырывалась, билась, кричала:

— Пусти! Я должна найти Костю! Он там, он ждёт!

— Лина, я здесь!

— Нет, ты не он! Ты кто-то другой!

Он ударил её по лицу. Не сильно, но достаточно, чтобы привести в чувство.

Она замерла. Посмотрела на него. В глазах появилось узнавание.

— Кость?

— Я.

— Ты живой?

— Живой.

— А я думала... я думала, ты умер.

— Я рядом.

Она обняла его. Крепко, до хруста.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи.

— Не уйду.

Они сидели так долго. Она дрожала. Он гладил её по голове.

— Кость, — сказала она тихо.

— Что?

— Я боюсь.

— Чего?

— Что я больше не выйду из этого. Что я навсегда останусь там.

— Где там?

— Внутри. Где они все.

Он не знал, что ответить.

— Я с тобой, — сказал он. — Что бы ни было.

Она кивнула.

Начался новый день. Лина встала, посмотрела на небо, улыбнулась той же жуткой улыбкой и пошла в лес.

Костя пошёл за ней.

И так будет всегда.

Избушку они нашли на четвёртый день. Старая, покосившаяся, с провалившейся крышей и выбитыми окнами, но печь внутри была цела. Костя заглянул в неё, пошевелил головешки — сухо. Можно топить.

— Лина, мы здесь переночуем, — сказал он. — Тепло будет.

Она не ответила. Сидела на пороге, раскачиваясь, и шевелила губами. Считала. Всегда считала.

Костя взял её за руку — холодную, безжизненную — и завёл внутрь. Посадил в угол, на старую кучу тряпья, пахнущего плесенью и мышами. Она села, не сопротивляясь. Продолжала раскачиваться.

— Сейчас печь затоплю, — говорил он, собирая щепки, ломая сухие ветки. — Согреешься. Есть у нас ещё сухари, воду вскипятим. Может, грибов найду завтра...

Тишина. Только шорох тряпья и тихий шёпот.

— ...восемь, девять, десять...

Костя замер. Потом продолжил разводить огонь.

Печь загудела, разгораясь. В избушке стало светлее. Тени заплясали на стенах, и в их танце Костя видел лица. Свои страхи, свои кошмары. Он тряхнул головой, отгоняя видения.

— Лина, смотри, огонь. Тепло сейчас будет.

Она не смотрела. Смотрела в угол. Раскачивалась.

— ...одиннадцать, двенадцать...

Он сел рядом. Взял её за руку. Холодная.

— Лина, послушай меня. Я сейчас буду говорить. Просто говорить. А ты слушай. Хорошо?

Тишина.

Он говорил долго. О маленьком городке, где родился. О матери, которая умерла, когда ему было пять. Об отце, который пил и бил. О том, как он сбежал из дома в двенадцать лет, как ночевал на вокзалах, как его поймали и отправили в резервацию.

Лина не реагировала. Только раскачивалась и считала.

— ...тринадцать, четырнадцать...

— А в резервации я встретил одну старуху, тётю Клаву. Она меня приютила, кормила. Я ей помогал по хозяйству. Дрова колол, воду носил. Она говорила: «Ты хороший мальчик, Костя. Ты выживешь».

Она замерла. На секунду перестала раскачиваться.

— Тётю Клаву убили, — продолжал Костя. — Когда меня забрали. Я потом узнал. Соседи рассказали. Она пыталась меня защитить, и они её...

Голос его дрогнул.

— Я никому не рассказывал, Лина. Только тебе.

Она молчала. Но смотрела на него. Не в угол — на него.

— Кость? — прошептала она.

— Я здесь.

— Кость...

Она протянула руку, коснулась его лица. Пальцы были холодными, но живыми.

— Ты живой?

— Живой.

— А я?

— Ты тоже.

Она смотрела на него долго. Потом улыбнулась. Не той жуткой улыбкой, а почти нормальной.

— Я помню тебя, — сказала она. — Ты мой друг.

— Да.

— А где Матвей?

— Там. В лагере. Мы ушли.

— А почему мы ушли?

— Ты была ранена. Я тебя нёс.

— Нёс...

Она замолчала. Снова начала раскачиваться.

— ...пятнадцать, шестнадцать...

Костя вздохнул. Чуда не случилось. Но она вернулась на минуту. Этого мало, но это что-то.

Они прожили в избушке три дня. Костя топил печь, кипятил воду, кормил её сухарями. Она ела механически, не чувствуя вкуса. Считала. Раскачивалась. Иногда замирала и смотрела в одну точку часами.

На четвёртое утро он проснулся от странного звука. Царапанье. Ритмичное, тихое.

Он открыл глаза.

Лина сидела в углу и царапала себе руки. Ногтями, спокойно, методично, сдирала кожу до крови. На руках уже были глубокие полосы, кровь капала на тряпки, но она не замечала. Смотрела в стену и царапала.

— Лина!

Он подскочил, схватил её за запястья. Она не сопротивлялась, но и не останавливалась. Пыталась вырвать руки, чтобы продолжать.

— Лина, прекрати!

— Грязно, — сказала она. — Руки грязные. Надо отмыть.

— Они чистые!

— Нет. Кровь. На них кровь. Всех, кого я убила.

Она вырвалась и снова начала царапать.

Костя нашёл верёвку, связал ей руки. Она не сопротивлялась. Сидела и смотрела на него пустыми глазами.

— Ты меня связываешь, — сказала она. — Зачем?

— Чтобы ты не делала себе больно.

— Мне не больно.

— Знаю.

Он сел рядом, обнял её. Она не реагировала. Сидела как кукла.

Ночью он уснул. Спал крепко, впервые за много дней.

Проснулся от запаха крови.

Лина сидела в том же углу. Верёвка валялась рядом — она перегрызла её зубами. Руки снова были в крови. Она сдирала кожу, уже глубже, до мяса.

— Лина!

Он подбежал, схватил её, оттащил от угла. Она не сопротивлялась, но смотрела на него с улыбкой. Той самой жуткой улыбкой.

— Грязно, — сказала она. — Надо отмыть.

— Нет, — он тряхнул её за плечи. — Нет, Лина. Посмотри на меня.

Она смотрела сквозь него.

— Посмотри на меня!

Он ударил её по щеке. Раз, другой.

Она моргнула. В глазах появилось что-то.

— Кость? — прошептала она.

— Я здесь.

— Ты... ты меня ударил?

— Да. Чтобы ты очнулась.

Она посмотрела на свои руки. Увидела кровь, раны, мясо.

— Это я... я сделала?

— Да.

— Зачем?

— Ты не в себе, Лина. Ты сходишь с ума.

Она молчала долго. Смотрела на руки. Потом на него.

— Помоги мне, — сказала она. — Пожалуйста.

Он сел рядом. Обнял её. Она уткнулась лицом ему в плечо.

— Я не знаю как, — сказал он. — Но я с тобой.

— Просто говори со мной.

— О чём?

— О чём хочешь. Только говори.

И он говорил. Всю ночь. О себе, о ней, о Матвее, о войне, о смерти, о жизни. О том, что боится. О том, что любил когда-то. О том, что никогда никого не любил так, как её.

Она слушала. Иногда отвечала. Иногда молчала.

К утру она заснула у него на плече. Спокойно, без кошмаров.

Костя не спал. Смотрел на неё и думал, что это, наверное, и есть любовь. Не та, про которую пишут в книгах. Другая. Болезненная, трудная, но настоящая.

Когда она проснулась, в её глазах было что-то новое. Не пустота. Не безумие. Что-то тёплое.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Я помню. Всё помню. И убитых, и полковника, и как тащила труп. И как ты меня нёс. И как говорил всю ночь.

— И что?

— И я хочу жить.

Он улыбнулся. Впервые за много дней.

— Хорошо.

— Но я не знаю как.

— Я научу.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла его за руку.

— Ты останешься?

— Всегда.

Они сидели в избушке, глядя на огонь. За окном светало.

Это был не конец. Но это было начало.

Глава 12 "Две стороны тишины"

Первая неделя в избушке слилась в один бесконечный день. Костя перестал различать утро и вечер, солнце и луну — были только крики Лины, её сбивающийся шёпот и запах крови. Но теперь, в отличие от первых дней в лесу, у них было чем дышать.

Два тактических рюкзака, которые они тащили с собой с самого начала, лежали в углу. Чёрные, конфедератские, с нашивками «Теней». Костя разобрал их в первый же день, разложил всё по кучкам: бинты, антисептики, обезболивающие, стимуляторы, сухпайки, сменная одежда, спички, ножи, патроны, гранаты, аптечки индивидуальные, перевязочные пакеты, жгуты, обеззараживающие салфетки. Конфедераты снаряжали своих бойцов щедро — на месяц автономного выживания всего хватало с лихвой. Костя пересчитал запасы, прикинул, как растянуть. Если экономить — на два месяца хватит.

Лина не узнавала его. Смотрела сквозь, шевелила губами, считала. Всегда считала. Один, два, три, четыре... Сбивалась и начинала заново. Иногда вскакивала, бросалась к двери, кричала, что ей надо идти, что они ждут. Костя ловил её, удерживал, укладывал обратно на кучу старой одежды, которой он застелил пол. Она не сопротивлялась — просто затихала и снова начинала считать.

Руки она изодрала в первые же дни. Костя не заметил, когда именно — просто проснулся однажды утром и увидел, что её пальцы в крови, а ногти обломаны. Она сидела в углу и царапала себя, спокойно, методично, будто делала самую обычную работу. Ногти оставляли глубокие борозды на коже предплечий, кровь капала на пол, на тряпьё, но она не замечала. Смотрела в стену и царапала.

— Лина, нет, — он подхватил её, оттащил, достал антисептик и свежие бинты. Она смотрела на него пустыми глазами и молчала.

— Грязно, — сказала она потом. — Руки грязные.

— Чистые.

— Кровь.

— Нет крови. Твоя кровь. Я её сейчас уберу.

Обрабатывал раны он быстро, как учили. Перекись шипела, попадая в ссадины, но Лина не чувствовала боли. Смотрела на свои руки, на розовую пену и молчала. Потом снова попыталась вырваться, чтобы продолжить.

— Лина, стой. Надо перевязать.

— Не надо.

— Надо.

Он бинтовал, а она смотрела на него с пустотой, от которой у него заходилось сердце.

— Надо было стимулятор ей вколоть, — думал Костя. — Но она и так на пределе. Ещё один стимулятор — и сердце может не выдержать.

Печь приходилось топить постоянно. Лес был сырой, холод пробирался сквозь щели, и Костя боялся, что Лина замёрзнет, простудится, умрёт прямо здесь, в этой забытой богом избушке. Он таскал хворост, разводил огонь, кипятил воду — и всё время говорил.

Он говорил без остановки. О себе, о ней, о том, что видел, о том, что помнил. Рассказывал про тётю Клаву, про резервацию, про первые дни в лагере. Про то, как его били в детстве, как он сбежал из дома, как ночевал на вокзалах. Про то, как встретил её в лагере и сразу понял, что она не такая, как все.

Она не отвечала, но иногда, когда он замолкал, вдруг поднимала голову и смотрела на него. Смотрела как на знакомого, которого не может вспомнить.

— Ты кто? — спросила она однажды.

— Костя.

— Костя... — повторила она, пробуя имя на вкус. — Костя мой?

— Твой.

— А где Матвей?

— Там. В Разъезде. Мы к нему идём.

— Идём, — эхом повторила она и снова уставилась в стену.

На пятый день он решился. Достал стимулятор, набрал половину дозы. Вколол ей в плечо, когда она спала. Сам сидел рядом и ждал. Сердце колотилось где-то в горле.

Через час она проснулась и впервые посмотрела на него осмысленно. Глаза были ясными, чистыми, без той жуткой пустоты.

— Кость?

— Я.

— Где мы?

— В избушке. В лесу.

— А Матвей?

— Жив. Мы к нему идём. Когда ты поправишься.

Она села, поморщилась от боли в пояснице. Посмотрела на свои руки — аккуратно забинтованные, чистые. Потом оглядела избушку, увидела рюкзаки, разложенные припасы, печку.

— Ты меня всё это время тащил?

— Ага.

— И кормил?

— Пытался.

— И перевязывал?

— Кто ж ещё.

Она помолчала. Потом сказала тихо:

— Спасибо.

Он чуть не заплакал. Сдержался.

— Есть хочешь?

— Хочу.

Он разогрел сухпай — армейскую кашу с мясом, залил кипятком, размешал. Она ела медленно, но с аппетитом. Впервые за много дней. Он смотрел, как она жуёт, и чувствовал, как отпускает напряжение, копившееся всё это время.

— Кость, — сказала она, доев.

— Что?

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Она взяла его за руку. Посмотрела в глаза. В её взгляде было что-то, чего он не видел давно — тепло.

— Я вернусь. Слышишь? Я вернусь.

— Знаю.

Они сидели так долго, глядя на огонь в печке. Потом она уснула. Спокойно, без кошмаров.

Костя сидел рядом и смотрел на неё. Думал о том, что это, наверное, и есть счастье. Просто сидеть и смотреть, как она спит.

Стимулятор кончился. Но у него был ещё один.

Утром она снова не узнала его. Сидела в углу, раскачивалась, считала. Костя вздохнул, достал новый бинт, подошёл к ней.

— Лина, давай руки перевяжу.

— Грязно, — сказала она. — Руки грязные.

— Я вымою.

Она посмотрела на него. На секунду в глазах мелькнуло узнавание.

— Кость? — спросила она.

— Я.

— Я опять?

— Немного.

— Прости.

— Не за что.

Она протянула руки. Он начал перевязывать.

Так и жили. День за днём. Иногда она приходила в себя, иногда проваливалась в бездну. Костя научился различать эти состояния по глазам. Чистые глаза — Лина здесь. Пустые — жди беды.

На десятый день она впервые вышла на крыльцо сама. Костя сидел у печки, чистил автомат, и вдруг услышал скрип двери. Обернулся — её уже не было.

Выбежал. Она стояла на крыльце, смотрела на лес. Ветер трепал её волосы, солнце освещало лицо.

— Красиво, — сказала она.

— Что?

— Всё. Живое.

Он подошёл, встал рядом.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь?

— Нет. Правда.

Она повернулась к нему. Улыбнулась. Обычной, человеческой улыбкой.

— Кость, я, кажется, начала выздоравливать.

— Похоже на то.

— Долго я так?

— Десять дней.

— Десять дней... — повторила она. — А Матвей?

— Там. Ждёт.

— Думаешь, ждёт?

— Уверен.

Она смотрела на лес долго. Потом сказала:

— Завтра начну тренироваться. Надо форму возвращать.

— Успеется.

— Нет. Чем быстрее, тем лучше.

Он кивнул. Спорить было бесполезно.

Вечером она сама перевязала себе руки. Аккуратно, умело, как учили. Костя смотрел и улыбался.

— Чего лыбишься? — спросила она.

— Радуюсь.

— Чему?

— Ты живая.

Она помолчала. Потом сказала:

— Спасибо тебе, Кость.

— За что?

— За то, что не бросил.

Он не ответил. Просто сел рядом и взял её за руку.

Они сидели у печки, глядя на огонь. За окном темнел лес. Где-то там был Разъезд, Матвей, новая жизнь.

А здесь, в избушке, была она. Живая. Настоящая.

И этого было достаточно

Вторая неделя в избушке тянулась бесконечно. Костя перестал считать дни, ориентируясь только по тому, как часто Лина приходит в себя. Иногда это случалось на час, иногда на несколько минут, иногда она просто открывала глаза, смотрела на него пустым взглядом и снова проваливалась в забытьё.

Стимуляторы он использовал с осторожностью. Половина дозы, потом четверть, потом снова половина — когда видел, что она слишком глубоко уходит. Она сама научилась просить. В редкие моменты ясности брала его за руку и говорила: «Кость, я чувствую, что скоро... Дай мне, пока я ещё здесь». Он вкалывал, и она оставалась с ним ещё немного.

— Ты как? — спрашивал он каждый раз.

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Этот диалог стал их ритуалом. Она улыбалась — слабо, но улыбалась — и он понимал, что она ещё держится.

На десятый день она впервые вышла на крыльцо без его помощи. Костя возился с печкой, когда услышал скрип двери. Обернулся — её уже не было. Выбежал, чуть не упав.

Она стояла на крыльце, прислонившись к косяку, и смотрела на лес. Солнце пробивалось сквозь кроны, золотило листву, падало на её лицо. Она щурилась, как кот, и улыбалась.

— Тёплый, — сказала она.

— Что?

— Ветер. Тёплый.

Он подошёл, встал рядом. Она повернулась к нему. В её глазах не было пустоты. Только усталость и что-то ещё — надежда, кажется.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Я хочу помыться.

Он согрел воду, налил в большой таз, который нашёл в углу. Она разделась без стеснения — они уже давно прошли эту границу. Смывала с себя грязь недель, смотрела, как вода темнеет, и молчала.

— Помоги, — попросила она, показывая на спину.

Он намылил ей плечи, провёл рукой по шрамам. Их было много — старых и новых. Она вздрогнула, когда он коснулся поясницы.

— Больно?

— Нет. Просто... помню.

— Что помнишь?

— Как он стрелял. Полковник. И как я била его камнем.

Он молчал. Что тут скажешь.

Когда она вымылась и оделась в чистую форму из рюкзака, Костя смотрел на неё и не узнавал. Чистая, с мокрыми волосами, со спокойным лицом. Почти прежняя.

— Чего смотришь? — спросила она.

— Думаю, что ты красивая.

— Врёшь.

— Не вру.

Она усмехнулась. Первый раз за долгое время.

Вечером она уснула сама. Без стимуляторов, без снотворного. Просто легла и закрыла глаза. Костя сидел рядом и слушал её дыхание. Ровное, спокойное.

— Спи, — шепнул он. — Я рядом.

Он не знал, что в эту ночь далеко отсюда, в лесу, Матвей впервые понял, что потерял Костю

Отряд двигался медленно. Глеб висел на плечах Веры, Матвей нёс его автомат и смотрел под ноги. Рана в плече ныла, но он терпел. Полина шла первой, раздвигая ветки, выбирая путь.

— Далеко ещё? — спросил Глеб хрипло.

— Дня три, — ответила Полина. — Если без приключений.

— А с приключениями?

— Дольше.

Ночь опустилась неожиданно. Полина нашла место для привала — небольшую поляну, прикрытую скалой. Развели костёр, разогрели остатки сухпайков. Матвей сидел в стороне и молчал.

— Ты как? — спросила Полина, садясь рядом.

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Она взяла его за руку. Он не отдёрнул.

Вдруг Глеб поднял голову.

— Тихо.

Все замерли. Где-то в лесу хрустнула ветка. Потом ещё одна.

— Патруль, — шепнула Вера.

Они погасили костёр, затаились. Тени скользнули между деревьев — четверо, может, пятеро. Конфедераты? Имперцы? В темноте не разобрать.

— Не двигаться, — прошептал Матвей.

Тени прошли мимо. Когда стихло, Полина перевела дух.

— Ушли.

— Давай подождём, — сказал Глеб. — Вдруг вернутся.

Ждали долго. В полной тишине, прислушиваясь к каждому звуку. Потом решили, что можно идти дальше.

— А где Костя? — вдруг спросила Вера.

Все оглянулись. Кости не было.

— Он был с нами? — спросила Полина.

— Я думал, он с тобой, — ответил Глеб.

— Нет. Он сзади шёл. Я думала...

Матвей уже бежал назад. Полина за ним.

— Костя! — крикнул он в темноту. — Костя!

Тишина. Только ветер шумит.

Они искали его до рассвета. Обшарили каждый куст, каждый овраг. Ни следа.

Когда взошло солнце, Матвей стоял на краю поляны и смотрел на лес. Полина подошла, тронула за плечо.

— Надо идти, — сказала она. — Нас могут найти.

— Он там, — Матвей мотнул головой в сторону леса. — Один. Раненый. Или...

— Не думай об этом.

— Как я не буду?

— Так надо.

Он закрыл глаза. Сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я не смог его защитить.

— Ты не виноват.

— А кто?

Полина молчала. Что тут скажешь.

Они вернулись к остальным. Глеб смотрел на них и сразу понял.

— Нет? — спросил он.

Матвей покачал головой.

Вера отвернулась. Глеб выругался сквозь зубы.

— Может, он отстал, — сказал он. — Может, догонит.

— Может, — ответил Матвей.

Но в голосе не было надежды.

Они двинулись дальше. Матвей шёл последним, всё время оглядываясь.

Костя не догонял.

Третья неделя в избушке началась с солнца. Оно пробилось сквозь мутное окно, упало на пол, на тряпьё, на лицо Лины. Она открыла глаза и долго смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потом вспомнила. Лес. Избушка. Костя.

Она села. Рана в пояснице ныла, но терпимо. Руки были перевязаны свежими бинтами — значит, ночью опять было. Она не помнила. И не хотела помнить.

Костя сидел у печки, чистил автомат. Услышав шорох, обернулся.

— Проснулась?

— Ага.

— Как ты?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Он усмехнулся. Подошёл, сел рядом. Протянул кружку с тёплой водой.

— Пей.

Она пила мелкими глотками, чувствуя, как тепло разливается внутри.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Я хочу помыться. По-настоящему.

Он кивнул. Пошёл греть воду, таскать её в большой таз, который нашёл в углу. Лина сидела и смотрела, как он возится. Уставший, заросший, но такой родной.

— Готово, — сказал он. — Давай помогу.

Она разделась без стеснения. Он уже видел её тело — перевязывал раны, обтирал от крови, тащил на себе. Но сейчас было по-другому. Она стояла перед ним живая, тёплая, настоящая.

— Садись, — сказал он, отворачиваясь.

— Кость.

— Что?

— Посмотри на меня.

Он повернулся. Она сидела в тазу, мокрая, с прилипшими к лицу волосами. Вода стекала по плечам, по груди, по животу.

— Потри спину, — попросила она. — Я не дотянусь.

Он подошёл, намылил руки, начал тереть ей плечи, лопатки, поясницу. Кожа была гладкой, тёплой. Он старался не думать о том, что видит.

— Сильнее, — сказала она.

Он тёр сильнее. Пальцы скользили по её спине, задерживались на шрамах.

— Хватит, — сказала она. — Теперь помоги встать.

Он подал руку, она поднялась. Вода стекала по её телу, собиралась каплями на груди, на животе. Костя смотрел и не мог отвести взгляд.

— Кость, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты можешь смотреть. Я не против.

Он замер. Она стояла перед ним, не прикрываясь, и смотрела прямо в глаза.

— Лина...

— Я знаю, что ты видишь меня. Всё это время. Когда перевязывал, когда тащил. Я хочу, чтобы ты видел. По-настоящему.

Он шагнул к ней. Протянул руку, коснулся её плеча. Потом ключицы. Потом груди.

Она закрыла глаза. Его рука была тёплой, шершавой, живой. Она положила свою ладонь поверх его, прижала сильнее.

— Чувствуешь? — прошептала она.

— Что?

— Сердце. Оно бьётся. Я живая.

— Живая, — эхом повторил он.

Она открыла глаза. Посмотрела на него. В её взгляде было что-то, чего он не видел раньше. Не безумие. Не пустота. Что-то тёплое, почти нежное.

— Кость, — сказала она. — Ты не представляешь, как важно, чтобы кто-то просто держал тебя за руку. Или... вот так.

Она прижала его ладонь сильнее.

— Я рядом, — сказал он. — Всегда.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — нормально, по-человечески.

— Помоги одеться. А то замёрзну.

Он подал ей чистую майку. Она натянула, мокрая ткань прилипла к телу. Он смотрел, как проступают очертания.

— Кость.

— Что?

— Иди сюда.

Он подошёл. Она обняла его, прижалась мокрой головой к его груди. Он обнял в ответ. Руки легли на её спину, на талию.

— Так хорошо, — прошептала она. — Просто... хорошо.

Он не ответил. Просто стоял и держал

В то же самое время, далеко от избушки, отряд Матвея пробивался через лес. Медленно, тяжело, с остановками.

Глеб висел на плечах Веры, еле переставляя ноги. Рана в ноге гноилась, температура поднялась, он бредил. Вера шла рядом, поддерживала, шептала что-то успокаивающее.

— Потерпи, — говорила она. — Ещё немного.

— Я терплю, — отвечал он сквозь зубы.

Матвей шёл впереди, смотрел под ноги. Плечо болело, но он не жаловался. Полина рядом, тоже молчала. Все были на пределе.

К вечеру остановились на привал. Развели костёр, вскипятили воду. Вера обрабатывала рану Глеба, он морщился, но не кричал.

— Крепкий, — сказала она.

— А то.

Матвей сидел в стороне, смотрел на огонь. Полина подошла, села рядом.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Она взяла его за руку. Он не отдёрнул.

— Костю жалко, — сказал он.

— Знаю.

— Он был... хороший. С самого начала. Из Белокаменска пришёл, а уже свой.

— Помню.

Полина придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Матвей обнял её свободной рукой, прижал к себе.

— Холодно, — сказала она.

— Я согрею.

Он гладил её по спине, по плечу, по волосам. Рука сама спустилась ниже, на поясницу, замерла там.

— Матвей, — шепнула она.

— Что?

— Ничего. Просто... позови, если что.

— Позову.

Они сидели так долго. Где-то в лесу кричала птица. Костёр потрескивал.

— Завтра придём, — сказала Полина. — Тётя Зина встретит.

— Ага.

— И будем жить дальше.

— Будем.

Она подняла голову, посмотрела на него. В свете костра её глаза блестели.

— Ты её найдёшь, — сказала она. — Сестру.

— Найду.

— Я тебе помогу.

Он кивнул. Потом наклонился и поцеловал её в лоб. Просто так.

Она улыбнулась и снова прижалась к нему.

Глеб тем временем лежал на импровизированной лежанке, глядя на звёзды. Вера сидела рядом, держала его за руку.

— Не спишь? — спросила она.

— Не могу.

— Больно?

— Не то слово. Но не нога. Внутри.

Она погладила его по руке.

— Костя?

— Ага. И всё это. Война. Смерть. Мы тут, в лесу, как звери.

— Мы не звери.

— А кто?

— Люди. Которые пытаются выжить.

Он повернул голову, посмотрел на неё.

— Вера, — сказал он.

— Что?

— Иди сюда.

Она легла рядом, прижалась к нему. Он обнял её здоровой рукой, притянул к себе.

— Так лучше, — сказал он.

— Так теплее.

— Теплее.

Она положила голову ему на грудь. Он гладил её по волосам, по спине, по плечам. Пальцы нашли шею, задержались там.

— У тебя руки холодные, — сказала она.

— Сейчас согреются.

Она усмехнулась. Прижалась ближе.

— Глеб, — прошептала она.

— Что?

— Я тоже... рада, что ты есть.

Он не ответил. Просто поцеловал её в макушку.

Ночь опустилась на лагерь. Два костра горели в двух разных концах леса. Две пары жались друг к другу, спасаясь от холода и страха.

Где-то в избушке Лина положила руку Кости себе на грудь и заснула с улыбкой.

Где-то у костра Матвей гладил Полину по пояснице, и она мурлыкала, как кошка.

Где-то на лежанке Глеб держал Веру за руку и слушал её дыхание.

Они были далеко друг от друга. Но все они хотели одного — жить.

Четвёртая неделя тянулась медленно, как смола. Лина приходила в себя всё чаще, но провалы всё ещё случались. Костя научился их предчувствовать — по тому, как начинали пустеть глаза, как пальцы начинали скрести по бинтам, как дыхание становилось прерывистым.

В такие моменты он просто садился рядом, брал её за руку и начинал говорить. О чём угодно — о погоде, о лесе, о том, что завтра надо бы пополнить запасы дров. Иногда это помогало. Иногда нет.

Сегодня был хороший день. Лина проснулась сама, без криков, без кошмаров. Села, потянулась, посмотрела на него ясными глазами.

— Кость.

— Я здесь.

— Есть хочу.

— Сейчас сделаю.

Он разогрел сухпай, накормил её. Она ела молча, но с аппетитом. Потом откинулась на тряпьё, довольно выдохнула.

— Кость.

— Что?

— Ты за мной всё это время ухаживаешь. А сам?

— Что я?

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Она усмехнулась. Поманила пальцем.

— Иди сюда.

Он подошёл. Села, усадила его рядом. Взяла его руки в свои, посмотрела. Кожа потрескалась, ногти обломаны, под ними грязь.

— Руки у тебя, — сказала она.

— Что руки?

— Красивые. Несмотря ни на что.

Он хотел возразить, но она приложила палец к его губам.

— Молчи. Я знаю, что говорю.

Она поднесла его руку к своим губам, поцеловала. Потом ещё раз. Потом прижала к своей щеке.

— Ты держал меня столько ночей. Теперь я подержу тебя.

Он закрыл глаза. Её кожа была тёплой, мягкой. Он чувствовал, как уходит напряжение, копившееся неделями.

— Лина, — прошептал он.

— Что?

— Я тебя... никогда не брошу.

— Знаю.

Она отпустила его руки, встала. Подошла к окну, посмотрела на лес.

— Скоро пойдём, — сказала она.

— Скоро.

— Ты со мной?

— Всегда.

Она обернулась. В её глазах стояли слёзы.

— Кость, я боюсь.

— Чего?

— Что Матвей не примет меня. Что я для него монстр. Что ты останешься, а он...

Он подошёл, обнял со спины. Прижал к себе. Руки легли на её грудь, и она накрыла их своими.

— Я никуда не уйду, — сказал он ей в затылок, туда, где родинка. — Даже если он не примет. Даже если весь мир отвернётся. Я останусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она повернулась в его руках, посмотрела в глаза.

— Поцелуй меня.

— Лина...

— Просто поцелуй. Я хочу знать, что я живая. Что я могу это чувствовать.

Он наклонился и поцеловал. Мягко, осторожно, будто боялся разбить. Она ответила. Прижалась сильнее, запустила пальцы в его волосы.

— Живая, — прошептала она, оторвавшись.

— Живая, — эхом отозвался он.

Они стояли так долго, обнявшись. За окном шумел лес.

Третий день в Разъезде тянулся бесконечно. Тётя Зина хлопотала у печи, готовила еду, поила всех травами, меняла повязки. Глеб лежал на лавке, бледный, но уже с нормальной температурой. Вера сидела рядом, держала за руку.

— Всё будет хорошо, — говорила она.

— Знаю, — отвечал он.

— Ты поправишься.

— Знаю.

— И мы...

— Вера.

— Что?

— Иди сюда.

Она легла рядом, прижалась к нему. Он обнял её здоровой рукой, притянул к себе.

— Так теплее, — сказал он.

— Теплее.

Матвей сидел на крыльце, курил. Плечо болело, но терпимо. Полина вышла, села рядом.

— Не спится?

— Не могу.

— Думаешь о ней?

— О ком?

— О сестре.

Он молчал долго. Потом кивнул.

— Я видел, как она убивала, — сказал он. — Хладнокровно. Жестоко. Это была не та девочка, которую я помню.

— Но это она.

— Да.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю.

Полина взяла его за руку. Переплела пальцы.

— Что бы ни случилось, я рядом.

— Знаю.

— И если захочешь её найти — я помогу. Если захочешь забыть — тоже.

Он повернулся к ней. Посмотрел долгим взглядом.

— За что мне это?

— Что?

— Ты. Такая... правильная. Добрая. За что мне такое счастье?

Она усмехнулась.

— Дурак.

— Знаю.

Она придвинулась, поцеловала его в щёку. Потом в губы. Коротко, но тепло.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра новый день.

Он кивнул. Встал, пошёл в дом. Полина осталась на крыльце, смотрела на звёзды.

Где-то там, в лесу, была девушка, которая убивала. Сестра её любимого.

Что-то подсказывало Полине, что они ещё встретятся.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Костя спал вполглаза, как всегда — одно ухо слушало лес, второе дыхание Лины. Она дышала ровно, спокойно, и это было хорошо. Значит, кошмары отступали.

Он уже задремал, когда услышал звук. Царапанье. Тихое, ритмичное, страшное.

Он открыл глаза. Лина сидела в углу, спиной к нему, и царапала себе руки. Спокойно, методично, будто делала самую обычную работу. Бинты уже были сорваны, ногти впивались в кожу, оставляя глубокие борозды. Кровь капала на пол, на тряпьё.

— Лина! — он подскочил, подбежал, схватил её за запястья.

Она не сопротивлялась. Смотрела сквозь него пустыми глазами и шевелила губами. Считала.

— ...двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять...

— Лина, посмотри на меня!

Она не реагировала. Пыталась вырвать руки, чтобы продолжить.

— Двадцать шесть, двадцать семь...

Он держал крепко. Подхватил её, оттащил от угла, усадил на тряпьё. Достал антисептик, свежие бинты. Руки тряслись, но он заставлял себя работать быстро.

Она молчала. Смотрела в стену и считала.

— ...тридцать один, тридцать два...

Когда раны были обработаны и перевязаны, Костя сел рядом. Взял её за руку, прижал к своей груди.

— Лина, я здесь. Слышишь? Я здесь.

— ...тридцать пять, тридцать шесть...

— Я не уйду. Никогда.

— ...тридцать восемь, тридцать девять...

Он гладил её по голове, по щеке, по плечам. Говорил без остановки, просто чтобы его голос звучал в тишине.

— Ты сильная, Лина. Ты выживешь. Мы вместе. Всегда вместе.

— ...сорок один, сорок два...

Так прошёл час. Или два. Он потерял счёт времени.

Под утро она затихла. Перестала считать. Посмотрела на него. В глазах появилось что-то человеческое.

— Кость? — прошептала она.

— Я здесь.

— Я опять?

— Немного.

— Прости.

— Не за что.

Она посмотрела на свои руки. На свежие бинты. На кровь, проступившую сквозь ткань.

— Я не помню, — сказала она. — Совсем не помню.

— Знаю.

— Это никогда не кончится?

— Не знаю.

Она заплакала. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам. Он обнял её, прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в шею.

— Кость, мне страшно.

— Знаю.

— Я боюсь, что однажды не вернусь. Останусь там насовсем.

— Не останешься.

— Откуда ты знаешь?

Он отстранился, взял её лицо в ладони. Посмотрел в глаза.

— Потому что я буду держать тебя. Всегда буду держать. И пока ты чувствуешь мои руки — ты здесь.

Она смотрела на него долго. Потом взяла его руку и положила себе на грудь.

— Тогда держи. Всегда.

Он кивнул. Прижал ладонь к её сердцу. Чувствовал, как оно бьётся — быстро, неровно, но сильно.

— Живая, — сказал он.

— Живая.

Она придвинулась и поцеловала его. Не так, как в прошлый раз — не осторожно, не робко. Жадно, отчаянно, будто хотела выпить его всего. Он ответил.

Их руки сплетались, находили друг друга, гладили, сжимали. Она сама расстегнула его рубашку, прижалась щекой к его груди. Он гладил её по спине, по талии, по бёдрам.

— Кость, — шептала она между поцелуями. — Не отпускай.

— Никогда.

— Что бы ни случилось.

— Что бы ни слушай.

Утром она проснулась первой. Лежала, глядя на него. Он спал, положив голову ей на грудь, и его рука всё ещё была там же, где он обещал держать.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — спокойно, тепло.

— Спасибо, — прошептала она.

Он не слышал.

Пятый день в Разъезде тянулся медленно. Глеб уже мог сидеть, даже пытался ходить, опираясь на Веру. Она ругалась, но помогала.

— Я сам, — говорил он.

— Сам ты ещё неделю не сможешь.

— Упрямая.

— Знаю.

Она усадила его на крыльцо, села рядом. Он взял её за руку.

— Вера, — сказал он.

— Что?

— Я хочу тебе сказать...

— Не надо.

— Почему?

— Потому что если скажешь, это станет настоящим. А я боюсь настоящего.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Тогда просто посидим.

— Посидим.

Она положила голову ему на плечо. Он обнял.

Матвей сидел в доме, смотрел в окно. Полина вошла, села рядом.

— Ты чего?

— Думаю.

— О чём?

— О ней. О Лине.

— Всё ещё?

— Всегда.

Она взяла его за руку.

— Ты должен её найти.

— Не знаю.

— Знаешь. Ты хочешь. Просто боишься.

— Боюсь.

— Чего?

— Что она не та, кого я помню.

Полина помолчала. Потом сказала:

— Мы все не те, кого помнят. Война меняет.

— Ты не изменилась.

— Изменилась. Просто ты не замечаешь.

Он посмотрел на неё. Впервые увидел то, чего не замечал раньше — тени под глазами, морщинки у губ, усталость в каждой линии.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— Что не замечал.

Она улыбнулась.

— Дурак.

— Знаю.

Она придвинулась, поцеловала его. Медленно, нежно. Он ответил.

— Иди сюда, — прошептал он.

Она забралась к нему на колени, обняла за шею. Его руки легли ей на поясницу, потом ниже. Она не возражала.

— Матвей, — шепнула она.

— Что?

— Я люблю тебя.

— Знаю.

— А ты?

— Я тоже.

Она поцеловала его снова.

На крыльце Глеб и Вера сидели обнявшись. В доме Матвей и Полина целовались, забыв обо всём. Где-то в лесу Лина просыпалась на груди у Кости.

Все они хотели одного — жить и любить.

Даже если завтра придётся умирать.

Шестая неделя в избушке стала переломной. Лина просыпалась уже четвёртое утро подряд без криков, без пустоты в глазах. Она садилась, смотрела на Костю и улыбалась. Обычной, человеческой улыбкой.

— Доброе утро, — говорила она.

— Доброе, — отвечал он.

Сегодня она встала первой. Подошла к окну, распахнула ставни. Солнце залило избушку, разогнало тени по углам. Воздух был тёплым, почти летним — июль входил в свои права.

— Кость, жарко будет, — сказала она.

— Лучше, чем холод.

Он подошёл, встал рядом. За окном лес стоял в полной зелени, птицы заливались на все голоса.

— Скоро пойдём, — сказал он.

— Скоро.

Она повернулась к нему, взяла за руку.

— Кость, я хочу тебе сказать.

— Что?

— Я больше не боюсь. Совсем. Ну, почти.

— Это хорошо.

— Это ты. Ты меня вытащил.

Он хотел возразить, но она приложила палец к его губам.

— Молчи. Я знаю, что говорю.

Она обняла его, прижалась. Он обнял в ответ. Руки сами легли на её спину, на талию.

— Кость.

— Что?

— Потрогай меня.

— Где?

— Везде. Просто потрогай. Я хочу чувствовать себя живой.

Он провёл руками по её спине, по плечам, по груди. Она закрыла глаза, выдохнула.

— Хорошо...

Он целовал её шею, ключицы, родинку под затылком. Она запрокинула голову, подставляясь.

— Ещё...

Они стояли так долго. Просто касались, дышали друг другом, чувствовали тепло.

Потом она сказала:

— Кость, нам пора собираться. Через три дня выходим.

— Готова?

— Да. С тобой — да.

Шестой день в Разъезде был обычным. Июльское солнце пекло немилосердно, люди прятались в тени, работали рано утром или под вечер. Глеб уже ходил без палки, хотя прихрамывал. Вера носилась с ним как с ребёнком, но он только усмехался.

— Вера, отстань, я сам.

— Сам ты ещё неделю будешь хромать.

— Ну и что?

— То.

Она подошла, взяла его за руку.

— Глеб.

— Что?

— Я по тебе скучала.

— Я здесь.

— Знаю. Но я всё равно скучаю по тому, что было до. Когда мы могли просто сидеть и не думать о войне.

— Это будет. Обещаю.

— Не обещай. Война не кончится.

— Тогда будем жить здесь и сейчас.

Она кивнула. Прижалась к нему.

Матвей с утра ушёл за околицу. Полина нашла его там. Он стоял на участке, где когда-то начал строить дом. Фундамент зарос травой, брёвна почернели под дождями и солнцем. Он смотрел на это и молчал.

— Тоскуешь? — спросила она, подходя.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что надо начинать заново. Дом. Жизнь. Всё.

Она встала рядом.

— Я помогу.

— Знаю.

— Мы построим. Большой, красивый. С крыльцом, с печкой, с огородом.

Он повернулся к ней. Посмотрел долгим взглядом.

— Ты правда готова жить здесь? В дыре? Со мной?

— С тобой — хоть в лесу.

— Полина...

— Что?

— Иди сюда.

Она подошла. Он обнял её, прижал к себе. Руки легли на поясницу, потом ниже. Она не возражала.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— И я построю этот дом. Для нас.

— Для нас.

Она поцеловала его. Долго, нежно, под июльским солнцем.

Вечером все собрались у тёти Зины. Глеб с Верой, Матвей с Полиной, сама тётя Зина хлопотала у печи. Пахло пирогами, разговорами, жизнью.

— Надо думать, что дальше, — сказал Глеб.

— Дальше — жить, — ответила Вера.

— Не получится. Конфедераты не отстанут.

— Значит, будем воевать и жить одновременно.

Матвей молчал. Смотрел на Полину. Она улыбнулась ему.

— Что скажешь? — спросила она.

— Скажу, что завтра начинаем строить дом.

Глеб присвистнул.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— А война?

— Подождёт.

Тётя Зина поставила на стол пироги.

— Вот это правильно, — сказала она. — Жизнь всегда важнее войны. Ешьте давайте.

Они ели, разговаривали, смеялись. Впервые за долгое время.

А где-то в лесу, в избушке, двое других тоже строили планы. На жизнь. На любовь. На встречу, которая изменит всё.

Седьмая неделя началась с того, что Лина проснулась и поняла: пора. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как тело наполняется силой, как мысли становятся ясными, как безумие отступает куда-то глубоко, в те тёмные углы, откуда оно приходило.

— Кость, — позвала она.

— Что?

— Сегодня последний день.

Он сел, посмотрел на неё. Она улыбалась. Спокойно, уверенно.

— Ты готова?

— Да.

— Не боишься?

— Боюсь. Но оставаться здесь боюсь больше.

Он кивнул. Встал, начал собирать рюкзаки. Она помогала. Движения были слаженными, будто они делали это тысячу раз.

— Патроны, — говорила она. — Гранаты. Сухпай на три дня. Вода.

— Аптечка.

— Бинты. Стимуляторы на всякий случай.

— Ножи.

— Документы.

К полудню рюкзаки были собраны. Они сидели на крыльце, смотрели на лес. Июльское солнце пекло, воздух дрожал над землёй.

— Красиво, — сказала Лина.

— Ага.

— Кость.

— Что?

— Ты не жалеешь?

— О чём?

— Что связался со мной. Что тащил всё это время. Что...

Он повернулся к ней. Взял за руку.

— Лина, заткнись.

— Что?

— Я ни о чём не жалею. Поняла?

Она смотрела на него долго. Потом улыбнулась.

— Поняла.

— Вот и хорошо.

Она придвинулась, поцеловала его. Просто так. Потом встала.

— Пошли.

— Прямо сейчас?

— А чего ждать?

Он поднялся. Взял рюкзак, автомат. Она сделала то же самое.

— Кость.

— Что?

— Ты со мной?

— Всегда.

— Тогда идём.

Они шагнули в лес. Избушка осталась позади. Впереди был Разъезд, Матвей, новая жизнь.

Седьмой день в Разъезде выдался суматошным. Матвей с утра ушёл на участок, Полина с ним. Они стояли среди заросшей травы и смотрели на почерневший фундамент.

— С чего начнём? — спросила она.

— С расчистки. Траву выкосить, мусор убрать, брёвна перебрать. Что гнилое — выбросить.

— Я помогу.

— Ты и так помогаешь.

— Мало.

Она взяла косу, которую дал дядя Васа, и начала косить. Матвей смотрел на неё и не верил глазам. Она двигалась легко, плавно, трава ложилась ровными рядами.

— Ты умеешь? — удивился он.

— В Конфедерации всему учили. И косить тоже.

Он подошёл, обнял её со спины. Она замерла, потом расслабилась.

— Матвей, я работаю.

— Я вижу.

— Отстань.

— Не хочу.

Она засмеялась. Он поцеловал её в шею.

— Вечером продолжу, — сказала она. — А сейчас дай сделать дело.

Он отпустил, но руку с её поясницы не убрал. Она закатила глаза, но улыбнулась.

Глеб и Вера возились в мастерской. Он сидел за верстаком, чинил какой-то механизм. Вера стояла рядом, подавала инструменты.

— Подай отвёртку.

— Какую?

— Вон ту, с красной ручкой.

— Эту?

— Ага.

Она подала. Их пальцы соприкоснулись. Замерли на секунду.

— Глеб, — сказала она.

— Что?

— Ты когда уже бросишь это вечное «подай» и просто скажешь что-нибудь нормальное?

— Например?

— Например, «Вера, иди сюда, я хочу тебя обнять».

Он отложил отвёртку. Повернулся. Взял её за руку и притянул к себе.

— Вера, иди сюда. Я хочу тебя обнять.

— Ну наконец-то.

Она обняла его. Он уткнулся носом в её волосы.

— Так лучше? — спросил он.

— Гораздо.

Вечером все собрались на участке. Матвей развёл костёр, Полина жарила картошку. Глеб и Вера сидели рядом, обнявшись. Тётя Зина пришла с пирогами.

— Ну что, строители, — сказала она. — Завтра начинаете?

— Завтра, — кивнул Матвей.

— Лес уже заказали?

— Дядя Васа обещал помочь.

— Хороший мужик. Поможет.

Полина разложила картошку по мискам. Все ели молча, глядя на огонь.

— Матвей, — сказал вдруг Глеб.

— Что?

— А что потом? Когда дом построите?

— Жить будем.

— А война?

— Будем воевать и жить. Как все.

Глеб кивнул. Вера прижалась к нему.

— Мы тоже, — сказала она. — Воевать и жить.

Тётя Зина вздохнула.

— Молодые вы мои. Когда же это кончится?

— Никогда, — ответил Матвей. — Война не кончается. Но жизнь — да. Жизнь продолжается.

Они сидели у костра. Звёзды зажигались одна за другой. Июльская ночь была тёплой, тихой, почти мирной.

Где-то в лесу двое других шли к ним. Сестра и тот, кто её спас.

Матвей не знал этого. Но чувствовал.

Он посмотрел в темноту леса и замер.

— Что? — спросила Полина.

— Ничего. Показалось.

Но он не мог отвести взгляд от чёрной стены деревьев.

Там кто-то был.

Он не знал, что это Лина.

Но сердце уже знало.Лес кончился неожиданно. Только что были деревья, густые, переплетённые ветвями, и вдруг они расступились, открывая пустое пространство, а за ним — посёлок.

Лина остановилась как вкопанная.

— Кость... — выдохнула она.

— Вижу.

Они стояли на опушке, спрятавшись в тени последних деревьев. Внизу, в лощине, раскинулся Разъезд 104. Дома, огороды, сараи. Люди ходили по улицам, таскали вёдра, чинили заборы. Обычная жизнь, которой она была лишена столько лет.

Лина смотрела и не могла отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, ноги стали ватными.

— Который? — спросил Костя.

— Что?

— Дом Матвея.

— Я не знаю. Он писал про тётю Зину. Про зелёный дом.

— Вон там, — Костя показал рукой. — Зелёная крыша, видишь?

Она увидела. Небольшой дом с палисадником, скамейкой у крыльца, трубой, из которой вился дым. Обычный, уютный, живой.

— Там он?

— Там.

— Кость... я боюсь.

Он обнял её со спины. Прижал к себе. Руки легли на её грудь, и она накрыла их своими.

— Дыши, — сказал он. — Просто дыши.

— А если он не захочет меня видеть?

— Захочет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он твой брат.

— Я убивала людей, Кость. Много.

— Он тоже.

— Я сходила с ума.

— А он потерял Костю. Того, другого Костю. Вы все теряли.

Она молчала. Смотрела на дом, где был брат.

— Кость, — прошептала она.

— Что?

— Поцелуй меня. Напоследок. Перед тем как я туда пойду.

Он развернул её к себе. Посмотрел в глаза. В них было всё — страх, надежда, любовь, безумие, которое никуда не делось, просто спряталось глубоко.

Он поцеловал её. Медленно, нежно, стараясь запомнить вкус её губ, тепло её тела, её дыхание.

— Я рядом, — сказал он, оторвавшись. — Что бы ни случилось. Я здесь.

— Знаю.

Она взяла его за руку.

— Пойдём. Вместе.

— Вместе.

Они шагнули из леса в открытое

Матвей сидел на крыльце и курил. День был тёплым, почти безветренным. Полина возилась в огороде — сажала что-то, полола, поливала. Он смотрел на неё и не мог налюбоваться.

— Помочь? — крикнул он.

— Сиди уж, герой. У тебя плечо ещё не зажило.

— Зажило почти.

— Почти не считается.

Он усмехнулся. Затянулся. Выдохнул дым в чистое небо.

Вчера они с Глебом разобрали почерневшие брёвна, оставшиеся от старого фундамента. Сегодня должны были привезти новый лес. Жизнь налаживалась.

Из-за угла вышел Глеб, прихрамывая, но бодрый. Сел рядом, попросил закурить.

— Дай.

— Сам купи.

— Жмот.

— Учись зарабатывать.

Глеб усмехнулся. Вытянул ногу, поморщился.

— Болит? — спросил Матвей.

— Терпимо.

— Вера знает?

— А то. Она теперь за мной как за ребёнком следит.

— Правильно.

Глеб посмотрел на него.

— Матвей, — сказал он.

— Что?

— Ты её найдёшь?

— Кого?

— Сестру.

Матвей замолчал. Смотрел в лес, туда, где за деревьями скрывался мир.

— Не знаю, — ответил он. — Она сама должна прийти.

— А если не придёт?

— Тогда, значит, не судьба.

Глеб кивнул. Больше не спрашивал.

Полина закончила с огородом, подошла, села на крыльцо с другой стороны. Прижалась к Матвею.

— Устала, — сказала она.

— Отдыхай.

— С тобой хорошо.

— Со мной всегда хорошо.

— Хвастун.

— Реалист.

Она засмеялась. Он обнял её свободной рукой, притянул ближе. Рука легла на поясницу, потом ниже. Она вздохнула, но не возражала.

Вдруг Матвей замер.

Полина почувствовала.

— Что?

— Там, — он кивнул в сторону леса. — Смотри.

Она посмотрела.

Из леса вышли двое.

Одна — девушка, худая, с длинными тёмными волосами, собранными в хвост. Вторая — парень, чуть постарше, с автоматом на плече, держащий девушку за руку.

Они шли прямо к ним.

Матвей встал.

— Матвей? — позвала Полина.

Он не ответил. Смотрел.

Девушка остановилась в десяти метрах. Отпустила руку парня. Сделала шаг. Ещё один.

— Матвей, — сказала она. Голос дрожал.

Он смотрел на неё. Вглядывался в черты, искал то, что помнил с детства. Ту девочку, что сидела с ним на крыше и считала звёзды.

— Лина? — выдохнул он.

— Я, — прошептала она.

И разрыдалась.

Глава 13 "Бездна"

Лина открыла глаза и долго не могла понять, где находится. Потолок был незнакомым — белым, чистым, без трещин и пятен плесени. Пахло деревом и травами. Тихо.

Слишком тихо.

Она прислушалась. Где-то за стеной тикали часы. Размеренно, громко, каждый удар отдавался в висках. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Счёт. Она всегда начинает считать.

— Раз, два, три, четыре... — шепнули губы сами.

Лина заставила себя замолчать. Сжала зубы так, что свело челюсть.

Рядом, на соседней кровати, спал Костя. Лицо у него было спокойным, почти беззащитным. Она смотрела на него и считала удары сердца. Ровные, сильные. Живой.

А те, кто не живой? Они тоже считают?

— Кость, — позвала она шёпотом.

Он открыл глаза сразу, будто и не спал. Посмотрел на неё, улыбнулся.

— Проснулась?

— Ага.

— Как ты?

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Он сел, потянулся. Хрустнули суставы. Под глазами тени, на скулах щетина. Уставший, но живой.

— Где мы? — спросила Лина.

— У тёти Зины. В доме.

— А Матвей?

— Там, на крыльце. Спит, наверное. Или курит.

Лина села. Голова закружилась, но она справилась. Встала, подошла к окну. Солнце уже поднялось, заливало двор золотом. На крыльце сидел Матвей, смотрел в никуда. В руке дымилась папироса.

За ним кто-то стоит.

Лина замерла. Присмотрелась. За спиной Матвея, в тени дома, стояла фигура. Размытая, но узнаваемая. Полковник. С размозжённой головой, с чёрной жижей, текущей из раны.

— Нет, — прошептала она.

— Лина? — Костя подошёл, встал рядом. — Что?

— Там... — она показала пальцем. — Ты видишь?

Костя посмотрел. Долго, внимательно.

— Никого, Лина.

— Он там. Стоит.

— Там никого нет.

Она зажмурилась. Сосчитала до десяти. Открыла глаза. Фигура исчезла. Только Матвей, только солнце, только чистое утро.

— Всё хорошо, — сказал Костя. — Я рядом.

— Знаю.

Она выдохнула. Заставила себя успокоиться.

— Я выйду, — сказала она.

— Я с тобой.

— Не надо. Я сама.

Он кивнул. Не спорил. Но остался стоять у окна, смотреть на неё.

Она вышла на крыльцо босиком. Доски были тёплыми от солнца. Матвей обернулся, посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не могла разобрать. Надежда? Страх? Боль?

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она села рядом. Молчали долго. Где-то пели птицы, где-то лаяла собака. Обычное утро.

Обычное? А кто там, за углом?

Лина покосилась на угол дома. Никого. Только тень от старого дерева.

— Ты как? — спросил Матвей.

— Нормально.

— Врёшь.

— Знаю.

Он усмехнулся. Протянул папиросу. Она покачала головой.

— Я не курю.

— А, да. Кость говорил.

— Что ещё он говорил?

— Что ты сильная. Что ты выжила. Что ты... боролась.

Она смотрела на него. В его глазах не было осуждения. Только усталость. И что-то ещё — тепло, которое она помнила с детства.

— Ты не боишься меня? — спросила она.

— Ты моя сестра.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Они все так говорят. А потом приходят ночью и садятся на пни.

Лина тряхнула головой, отгоняя видение. Краем глаза заметила движение в окне. Костя смотрел на неё. Не отрываясь. Следил.

Он боится, что я упаду.

Из дома вышла Полина с кружками чая. Поставила на перила, села рядом с Матвеем. Улыбнулась Лине.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Выспалась?

— Не очень.

— Потом доспишь. Чай горячий.

Лина взяла кружку. Обжигающие пальцы, но приятно. Тепло отдавало в ладони, поднималось выше.

Тепло. Живое. Настоящее.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Они сидели втроём на крыльце. Солнце поднималось выше. Где-то за домом возилась тётя Зина, гремела посудой. Жизнь продолжалась.

— Матвей, — сказала Лина.

— Что?

— Я рада, что ты жив.

— Я тоже.

— Я думала, ты умер. Много раз.

— Я тоже думал.

Она смотрела на него и думала о том, сколько лет прошло с тех пор, как они сидели на крыше барака и считали звёзды. Тогда звёзды гасли. А теперь светило солнце.

Но тьма никуда не делась. Она просто ждёт.

Лина отпила чай. Горячий, терпкий, с мятой. Хорошо.

— Лина, — сказала Полина тихо. — Ты как? Правда.

Она посмотрела на неё. Красивая. Добрая. Та, кого выбрал Матвей.

— Держусь, — ответила Лина. — Кость помогает.

— Он хороший.

— Знаю.

Полина улыбнулась. Просто так. Без жалости, без страха.

Может, всё будет хорошо.

Может быть.

Если тьма не вернётся.

Лина допила чай, поставила кружку.

— Пойду, полежу ещё, — сказала она.

— Иди, — кивнул Матвей. — Мы здесь.

Она встала. На секунду замерла, глядя в конец улицы. Там, в тени забора, снова мелькнула фигура. Или показалось?

— Лина? — голос Кости из окна.

— Иду.

Она вошла в дом. Костя ждал у двери. Взял её за руку, повёл к кровати.

— Ты видела? — спросил он тихо.

— Да.

— Опять?

— Немного.

Он уложил её, укрыл одеялом. Сел рядом.

— Я здесь, — сказал он. — Никуда не уйду.

— Знаю.

Она закрыла глаза. В темноте плыли лица. Полковник, «Тени», убитые. Но рядом был Костя. Тёплый, живой, настоящий.

— Считай со мной, — попросила она.

— До скольких?

— Пока не усну.

Он начал считать. Размеренно, спокойно.

— Один, два, три, четыре...

Она засыпала под его голос.

И тьма отступала. Ненадолго. Но сегодня этого было достаточно.

Лина лежала с закрытыми глазами, слушая, как за стеной разгорается утро. Голоса, шаги, звон посуды — обычные звуки обычной жизни. Но для неё каждый из них был острым, режущим, слишком громким.

Костя всё ещё сидел рядом. Она чувствовала его присутствие — тёплое, надёжное, единственное, что не давало провалиться в чёрную жижу, которая ждала за краем сознания.

— Не спишь? — спросил он тихо.

— Нет.

— Воды?

— Не хочу.

Он помолчал. Потом его рука легла ей на плечо. Просто легла. Тяжёлая, тёплая, живая.

— Ты как? — спросил он.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что они все на меня смотрят.

— Кто?

— Они. В окно. Из-за угла. С пеньков.

Костя не спросил, кто такие «они». Он знал.

— Лина, там никого нет, — сказал он мягко. — Только люди. Живые. Которые хотят тебе помочь.

— Они тоже так говорили. В лагере.

— Кто?

— Инструкторы. Говорили, что хотят помочь. А потом ставили опыты.

Он вздохнул. Убрал руку, но через секунду снова положил.

— Это не лагерь. Это Разъезд. Здесь тётя Зина, Матвей, Полина, Вера, Глеб. Они не сделают тебе больно.

— Ты уверен?

— Уверен.

— А если я сделаю больно им?

Костя молчал долго. Потом ответил:

— Тогда я буду рядом. Буду держать тебя. Не дам упасть.

Она открыла глаза. Повернулась к нему. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из камня — усталым, но твёрдым.

— Ты спишь вообще? — спросила она.

— Иногда.

— Когда?

— Когда ты спишь.

— А если я не сплю?

— Тогда я рядом.

— Это неправильно. Ты тоже должен отдыхать.

— Успею.

— Кость...

— Что?

Она хотела сказать что-то важное, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто взяла его руку и прижала к своей груди.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что.

Они лежали так долго. Его рука на её груди, её пальцы переплетены с его. Сердце билось ровно, спокойно. Впервые за долгое время.

За дверью послышались шаги. Кто-то прошёл по коридору, остановился, постучал.

— Лина? — голос Полины. — Там завтракать будем. Тётя Зина блинов напекла.

Костя посмотрел на неё.

— Пойдёшь?

— Не знаю.

— Я с тобой.

— А если я упаду? Прямо там, за столом?

— Подхвачу.

— А если начну считать?

— Посчитаю с тобой.

— А если увижу их?

— Скажешь мне. Я посмотрю туда и скажу, что там никого нет. Столько раз, сколько нужно.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Хорошо. Пойдём.

Она встала, натянула чистую рубашку, которую Костя оставил на стуле. Волосы растрепались, пришлось собрать их в хвост. В маленьком зеркале на стене отразилось чужое лицо. Худая, бледная, с глазами, в которых застыла тьма.

— Это не я, — прошептала она.

— Ты, — сказал Костя, подходя сзади. — Просто уставшая. Просто пережившая. Но ты.

Он обнял её со спины. Руки легли на грудь, и она накрыла их своими.

— Так лучше, — сказала она.

— Так теплее.

Они вышли на крыльцо. Матвей сидел там, курил. Увидел их, улыбнулся.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Лина села рядом. Костя остался стоять у двери, но она чувствовала его взгляд.

— Как ты? — спросил Матвей.

— Нормально.

— Врёшь?

— Немного.

Он усмехнулся.

— Я тоже вру. Когда говорю, что всё хорошо.

— А что не так?

— Война. Раны. Страх. Но вы здесь. Вы все. Это уже хорошо.

Лина смотрела на него. На его лицо, на шрамы, на усталость в глазах. Таким она его не помнила. Но это был он. Её брат.

— Матвей, — сказала она.

— Что?

— Ты простишь меня, если я опять сорвусь?

— Ты не виновата.

— Это не ответ.

— Прощу. Всегда прощу. Ты моя сестра.

— Даже если я убью кого-то?

Он посмотрел на неё долго. Очень долго.

— Я не дам тебе убить.

— А если не сможешь?

— Тогда буду рядом. Держать за руку. Как Кость.

Она кивнула. Этого было достаточно.

Сзади подошёл Костя. Сел с другой стороны. Взял её за руку. Матвей взял вторую.

— Так и будем сидеть? — спросил Матвей.

— Ага, — ответила Лина. — Пока солнце не сядет.

— А потом?

— Потом будем считать звёзды.

Матвей усмехнулся.

— Помнишь?

— Помню.

Они сидели втроём на крыльце. Солнце медленно ползло к закату.

И тьма молчала. Пока что.

Лина сидела на крыльце одна. Костя ушёл за водой — всего на пять минут, но без него воздух стал гуще, тяжелее. Она считала про себя, чтобы не сорваться. Раз, два, три, четыре...

Солнце уже перевалило за полдень, тени стали длиннее. В огороде никого не было, в доме тихо. Только где-то далеко стучал молоток — Глеб в мастерской.

Стук. Как тот, в лагере. Как стук молотка, которым забивали...

— Нет, — сказала она вслух. — Не думать.

Но мысли уже потекли, чёрные, липкие. Она снова была там. В бараке. Среди чужих лиц, среди запаха хлорки и страха.

— Лина?

Голос вырвал из оцепенения. Перед ней стоял Матвей. Когда подошёл — она не заметила.

— Ты чего? — спросил он. — Звала кого-то?

— Нет. Просто... разговариваю сама с собой.

— Бывает.

Он сел рядом. Достал папиросу, закурил. Затянулся, выпустил дым в чистое небо.

— Кость сказал, тебе нельзя оставаться одной.

— Кость много чего говорит.

— Он прав.

— Знаю.

Матвей смотрел на неё. Долго, изучающе. Потом взял её руку, размотал бинты. Лина хотела отдёрнуть, но он держал крепко.

Под бинтами были свежие царапины и старые шрамы. Много шрамов.

— Это всё ты? — спросил он.

— Иногда я. Иногда они.

— Кто они?

— Те, кого я убила. Приходят по ночам. Садятся на пни и смотрят.

Матвей молчал. Пальцы гладили её шрамы — осторожно, будто боялся сделать больно.

— Ты поэтому царапаешь себя?

— Чтобы не слышать их.

— А Кость?

— Он помогает. Говорит со мной. Держит за руку. Считает.

— Он хороший.

— Лучший.

Матвей кивнул. Снова посмотрел на неё.

— Лина, я хочу тебе помочь.

— Ты помогаешь. Ты здесь.

— Этого мало.

— Много. Ты жив. Я тебя вижу. Это уже много.

Он улыбнулся. Грустно, устало.

— Мы странная семья, — сказал он.

— Лучше, чем никакой.

— Это точно.

Они сидели молча. Где-то далеко лаяла собака. В небе плыли облака. Обычный день.

— Матвей, — сказала Лина.

— Что?

— Ты простишь меня, если я опять сорвусь?

— Ты не виновата.

— Это не ответ.

— Прощу. Всегда прощу. Ты моя сестра.

— Даже если я убью кого-то?

Он посмотрел на неё долго. Очень долго.

— Я не дам тебе убить.

— А если не сможешь?

— Тогда буду рядом. Держать за руку. Как Кость.

Она кивнула. Этого было достаточно.

Из-за угла показался Костя с двумя вёдрами воды. Увидел их, улыбнулся. Поставил вёдра, подошёл.

— Не скучали? — спросил он.

— Скучали, — ответила Лина.

Он сел с другой стороны. Взял её за руку. Матвей держал вторую.

— Так и будем сидеть? — спросил Матвей.

— Ага, — ответила Лина. — Пока солнце не сядет.

— А потом?

— Потом будем считать звёзды.

Матвей усмехнулся.

— Помнишь?

— Помню.

Они сидели втроём на крыльце. Солнце медленно ползло к закату.

— Ты должна это видеть, — сказал Матвей, протягивая руку.

Лина посмотрелась на его ладонь. Мозолистая, в шрамах, с обломанными ногтями — столько лет прошло, а она помнила эти руки. Они таскали её, когда она падала и разбивала коленки. Закрывали от холода в промёрзшем бараке. Гладили по голове, когда ей снились кошмары про пожары и погасшие звёзды.

Она вложила свою руку в его. Пальцы переплелись. Тёплые, живые, настоящие.

— Куда?

— На участок. Где дом будет.

Костя сидел на крыльце, грелся на солнце. Услышав разговор, поднял голову, посмотрел на неё вопросительно.

— Иди, — сказал он. — Я здесь подожду.

— Ты уверен?

— Иди. Посмотришь, отдохнёшь. Я никуда не денусь.

Она кивнула. Встала, отряхнула штаны, и они с Матвеем пошли по пыльной дороге.

Лина оглядывалась. Костя сидел на крыльце, смотрел им вслед. На его лице была та самая спокойная улыбка, которая всегда её успокаивала.

— Он хороший, — сказал Матвей.

— Лучший.

— Я заметил.

Они шли мимо огородов, где копошились люди. Мимо колодца, у которого бабы с вёдрами обсуждали последние новости. Мимо домов с покосившимися заборами и выцветшими занавесками.

Лина чувствовала на себе взгляды. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то со страхом, кто-то с откровенным любопытством. Она сжимала руку брата и старалась не обращать внимания.

— Не смотри на них, — сказал Матвей. — Смотри на меня.

— Стараюсь.

— Получается?

— Пока да.

— А если перестанет получаться?

— Тогда буду смотреть на Костю.

Матвей усмехнулся.

— Ревновать надо?

— Не надо. Ты брат. Он — всё остальное.

— Понятно.

Они вышли за околицу. Здесь уже начинались поля, а дальше — лес, тёмный, густой, уходящий к самому горизонту. Лина смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается знакомая дрожь.

— Не бойся, — сказал Матвей. — Лес как лес.

— Я знаю. Просто... там было много всего.

— Здесь другое. Здесь наши люди.

Участок был ровным, с небольшим уклоном к реке. Фундамент уже залили — серый, свежий, пахнущий цементом. Рядом лежали первые брёвна, оструганные, жёлтые, пахнущие смолой. Инструменты валялись прямо на траве — пилы, топоры, молотки.

— Красиво, — сказала Лина.

— Будет красиво. Когда достроим.

— Сам?

— С Глебом. И дядя Васа помогает. А теперь ещё и вы с Костей.

— Мы?

— Ага. Рук не хватает. А вы двое, говорят, в форме, сильные. Поможете.

Лина смотрела на фундамент, на брёвна, на инструменты. И вдруг почувствовала что-то, чего не чувствовала давно. Желание. Не убивать, не выживать, не прятаться. Просто делать. Строить. Создавать что-то своими руками.

— Я помогу, — сказала она.

— Правда?

— Правда.

— Не боишься, что топор в руки дадим?

— Я с топором умею. Не только ножом.

Матвей посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Верю.

Они постояли молча. Ветер шевелил траву, где-то в лесу кричала птица. Солнце грело лицо.

— Матвей, — сказала Лина.

— Что?

— Ты правда хочешь, чтобы я здесь была?

— Ты моя сестра.

— Это не ответ.

— Другого нет.

— А если я сорвусь? Если начну видеть их и кричать? Если брошусь на кого-нибудь с ножом?

Матвей повернулся к ней. Взял за плечи.

— Тогда мы будем рядом. Я, Костя, Полина, Глеб, Вера. Все. Держать тебя будем, пока не пройдёт.

— А если не пройдёт?

— Будем держать вечно.

Она смотрела на него и видела того мальчишку, который когда-то сидел с ней на крыше барака и говорил, что звёзды не гаснут просто так.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что.

Он обнял её. Крепко, по-настоящему, как в детстве.

Она уткнулась лицом ему в плечо. Зажмурилась. И в этот момент краем глаза заметила движение на опушке леса.

Там стоял полковник.

Всё такой же — с размозжённой головой, с чёрной жижей, текущей из раны. Он смотрел прямо на неё и улыбался. Медленно поднял руку и поманил пальцем.

Лина замерла. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Лина? — Матвей отстранился, посмотрел на неё. — Ты чего?

— Там... — она показала пальцем. — Ты видишь?

Матвей посмотрел. Долго, внимательно, вглядываясь в тень под деревьями.

— Никого, Лина. Только лес.

— Он там. Стоит.

— Кто?

— Полковник.

Матвей сжал её руку.

— Лина, полковник мёртв. Ты убила его. Мы все видели. Его нет.

— Я знаю. Но он там.

— Это тени. Игры разума. Кость рассказывал.

— Знаю.

— И что ты делаешь, когда видишь их?

— Смотрю на живых.

— Правильно. Смотри на меня.

Она посмотрела. В его глаза — серо-зелёные, такие же, как у неё.

— Я живой? — спросил он.

— Живой.

— Я здесь?

— Здесь.

— Я уйду?

— Нет.

— Значит, смотри на меня. Сколько нужно. Я никуда не денусь.

Она кивнула. Смотрела на него долго, пока дыхание не выровнялось, пока сердце не перестало колотиться.

Когда она снова посмотрела на опушку, там никого не было.

— Ушёл? — спросил Матвей.

— Ушёл.

— Вернётся?

— Всегда возвращается.

— Тогда будем смотреть друг на друга.

— Будем.

Они пошли обратно к дому. Лина держалась за руку брата и не оглядывалась.

Костя ждал на крыльце. Увидел их, встал, подошёл. Взял её за руку, заглянул в глаза.

— Видела? — спросил он тихо.

— Да.

— Сильно?

— Немного.

— Он на опушке?

— Ага.

— Ушёл?

— Ушёл.

— Вернётся?

— Всегда.

Костя кивнул. Притянул её к себе, обнял.

— Мы справимся, — сказал он. — Все вместе.

— Справимся, — эхом отозвалась Лина.

Матвей смотрел на них, на то, как Костя держит её, как она прижимается к нему, и улыбнулся.

— Я в дом, — сказал он. — Полина ждёт.

— Иди.

Он ушёл. Они остались вдвоём на крыльце.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Ты видел когда-нибудь мёртвых?

— Нет.

— А если бы увидел?

— Не знаю. Наверное, испугался бы.

— А ты не боишься, что я их вижу?

— Боюсь. Но не их. Боюсь, что ты уйдёшь за ними.

— Не уйду.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что я здесь.

Она посмотрела на него. В его глазах была та самая спокойная уверенность, которая держала её все эти недели.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Ты устал от меня?

— Нет.

— Врёшь.

— Не вру. Устал от войны, от беготни, от того, что приходится всё время быть начеку. Устал бояться, что ты не проснёшься. Но не от тебя.

— Я тоже устала.

— Знаю.

— Но когда ты рядом — легче.

— Я всегда рядом.

Она прижалась к нему. Закрыла глаза. Тьма дышала где-то рядом, но сегодня она не подходила ближе.

— Кость, — прошептала она.

— Что?

— Считай со мной.

— До скольких?

— Пока не усну.

Он начал считать. Размеренно, спокойно, тем же голосом, которым считал в избушке каждую ночь.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять...

Она дышала в такт. Вдох-выдох, вдох-выдох.

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать...

Она засыпала под его голос.

Ночь опустилась на Разъезд неожиданно быстро. Только что солнце золотило верхушки сосен, и вдруг — тьма, густая, плотная, накрывшая посёлок тёплым одеялом. Лина лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала, как за стеной переговариваются тётя Зина с Полиной. Голоса были тихими, уютными, почти домашними. Гремела посуда, пахло травами и хлебом.

Костя сидел рядом на стуле, дремал, прислонившись к стене. Она видела, как он устал — тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо, руки, которые всё равно лежали так, чтобы в любой момент можно было схватить автомат. Даже во сне он был начеку. Это лагерное не вытравить.

— Кость, — позвала она шёпотом.

Он открыл глаза сразу, будто и не спал.

— Что?

— Ложись сюда.

— Куда?

— Сюда. На кровать. Тесно, но поместимся.

— Лина...

— Ложись, я сказала.

Он не спорил. Перебрался на кровать, лёг рядом. Она прижалась к нему спиной, он обнял её со спины, рука привычно легла на грудь. Тёплая, тяжёлая, живая.

— Так лучше? — спросил он.

— Лучше.

За окном выл ветер. Где-то далеко лаяла собака. В доме было тихо. Только часы тикали в коридоре — мерно, успокаивающе.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Ты думаешь, у нас есть будущее?

— У всех есть будущее. Пока мы живы.

— Я не про то. Я про нас. Про тебя и меня. Про Матвея и Полину. Про Глеба и Веру. Про этот дом, который строят. Про то, что мы все здесь.

Он помолчал. Рука на её груди чуть сжалась, потом расслабилась.

— Думаю, что будущее есть у тех, кто его строит. А мы строим. Дом, отношения, жизнь. По кусочкам, по кирпичикам.

— А если война?

— Война всегда будет. Но и жизнь тоже.

— Ты так спокойно говоришь.

— Я научился. В лагере понял: если думать только о плохом — сдохнешь раньше времени. Надо думать и о хорошем.

— О чём ты думаешь?

— О тебе. О том, что ты рядом. О том, что мы выжили. О том, что завтра будет новый день.

— И не страшно?

— Страшно. Но когда ты рядом — меньше.

Она перевернулась, посмотрела на него. В темноте его глаза блестели — два тёплых огонька.

— Поцелуй меня, — сказала она.

Он поцеловал. Медленно, нежно, осторожно. Его губы были сухими, чуть шершавыми, но такими родными. Она запустила пальцы в его волосы, притянула ближе.

Когда они оторвались друг от друга, она улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

— Взаимно.

Они лежали, обнявшись, слушая тишину. За окном ветер стих. Где-то за стеной скрипнула половица — кто-то прошёл в туалет. Обычные звуки обычной жизни.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Я боюсь, что однажды проснусь и не узнаю тебя.

— Я буду рядом. Буду говорить, кто я. Столько раз, сколько нужно.

— А если я не поверю?

— Тогда буду молча сидеть рядом. Пока не поверишь.

— Это может быть долго.

— Я никуда не спешу.

— А если я опять начну царапать себя?

— Остановлю.

— А если буду кричать?

— Закрою рот рукой.

— А если ударю тебя?

— Увернусь.

— А если...

— Лина, — перебил он. — Я выдержу. Всё выдержу. Я уже столько выдержал. Ещё немного — не проблема.

— Ты святой?

— Нет. Просто твой.

Она уткнулась лицом ему в грудь. Он гладил её по голове, по спине, по плечам.

— Кость, — сказала она тихо.

— Что?

— Я люблю тебя.

Он замер. Рука на её спине остановилась.

— Что? — переспросил он.

— Люблю. Не знаю, когда это началось. Может, в избушке. Может, раньше. Но люблю.

Он молчал долго. Потом ответил:

— Я тоже.

— Тоже что?

— Тоже люблю. С самой первой минуты, как увидел тебя в лагере.

— Тогда почему молчал?

— Боялся.

— Чего?

— Что ты не выдержишь. Что уйдёшь в безумие и не вернёшься. Что я останусь один.

— А теперь?

— Теперь вижу, что ты здесь. Со мной. Живая.

Она подняла голову, посмотрела на него.

— И что теперь?

— Теперь будем жить.

— Просто жить?

— Просто жить. Работать, любить, ссориться, мириться. Всё как у людей.

— У людей?

— Ну, почти.

Она засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, от души.

— Ты дурак, Кость.

— Знаю.

— Хороший дурак.

— Это комплимент?

— Это констатация.

Он улыбнулся. Поцеловал её в лоб.

— Спи, — сказал он. — Завтра новый день.

— А если мне приснится кошмар?

— Разбужу.

— А если я закричу?

— Закрою рот рукой.

— А если...

— Лина. Спи.

Она закрыла глаза. Прижалась к нему.

— Кость.

— Что?

— Считай со мной.

— До скольких?

— Пока не усну.

Он начал считать. Размеренно, спокойно, тем же голосом, которым считал в избушке каждую ночь.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять...

Она дышала в такт. Вдох-выдох, вдох-выдох.

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать...

Тьма за окном сгущалась. Где-то на опушке леса стоял полковник. Смотрел на дом, на окно, за которым горел свет.

— Двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять...

Лина не видела его. Она спала. Впервые за долгое время — спокойно, без кошмаров.

Костя смотрел на неё. Гладил по голове. Считал дальше.

— Тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять...

За стеной стихли голоса. Погас свет. Разъезд заснул.

Утро началось с крика.

Лина открыла глаза и не поняла, где находится. Потолок был чужим — белым, чистым, без трещин. Стены чужими — оклеенные светлыми обоями, с фотографией в рамке. Запах чужим — травами, деревом, чем-то домашним.

Сердце колотилось где-то в горле, руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она не помнила, что ей снилось. Только темноту. Бесконечную, густую, вязкую темноту, из которой нельзя было выбраться.

— Тихо, тихо, я здесь.

Костя. Рядом. Тёплый, живой, настоящий.

Она повернула голову. Он сидел на краю кровати, смотрел на неё встревоженно. Под глазами тени, на щеках щетина, рубашка мятая — видно, даже не ложился.

— Приснилось? — спросил он.

— Не помню. — Она выдохнула, пытаясь успокоить дыхание. — Просто... темнота.

— Я здесь.

— Вижу.

Он протянул руку, вытер пот с её лба. Ладонь была шершавой, мозолистой, но такой родной, такой знакомой, что хотелось прижаться к ней и не отпускать.

— Сколько времени? — спросила она.

— Утро. Часов восемь.

— Ты спал?

— Немного.

— Врёшь.

— Немного, — повторил он с лёгкой усмешкой. — Но это нормально. Я привык. В лагере научились спать урывками.

— Это не лагерь.

— Знаю. Но привычка осталась.

Она села. Голова закружилась, но быстро прошла. В комнате было светло — солнце уже залило всё золотом, лучи пробивались сквозь тонкие занавески, рисовали на полу тёплые полосы.

— Надо вставать, — сказала она. — Неудобно перед тётей Зиной.

— Она не обидится.

— Всё равно. Нельзя всё время валяться.

— Можно. Ты заслужила.

— Кость...

— Ладно, ладно. Вставай.

Она встала, натянула чистую рубашку, которую тётя Зина оставила на стуле ещё вчера. Хлопковая, мягкая, пахнет свежестью. Не казённая, не военная, не та, в которой она спала неделями в избушке.

Костя смотрел на неё и улыбался.

— Чего лыбишься? — спросила она, поправляя воротник.

— Радуюсь.

— Чему?

— Ты живая. Ты встаёшь. Ты говоришь. Уже хорошо.

— Мог бы и повеселее чему-нибудь радоваться.

— Например?

— Не знаю. Что за окном солнце.

— И солнцу радуюсь.

— И что мы завтракать пойдём.

— И этому.

— И что ты меня любишь.

— И этому. Особенно этому.

Она подошла к нему, взяла за руку. Его пальцы переплелись с её — привычно, естественно, будто так было всегда.

— Кость.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что не бросил. За то, что смотришь на меня так.

— Как?

— Как будто я не чудовище.

— Ты не чудовище.

— Я убивала.

— Ты выживала.

— Это одно и то же.

— Нет. Разное. Чудовища не плачут по ночам. Чудовища не жалеют о том, что сделали. Чудовища не просят прощения.

— Я не просила.

— Попросишь. Когда будешь готова.

Она хотела возразить, но в дверь постучали.

— Лина, Костя, завтракать! — голос Полины, звонкий, весёлый. — Тётя Зина блинов напекла! Целую гору!

— Идём! — крикнула Лина.

Она посмотрела на Костю. Он кивнул.

— Пошли. А то остынет.

Они вышли в коридор. Пахло блинами — густо, маслянисто, так, что слюнки текли мгновенно. К этому запаху примешивался аромат свежезаваренного чая и ещё чего-то сладкого — варенья, наверное.

На кухне уже сидели все. Матвей — во главе стола, с папиросой в зубах, хотя курить в доме тётя Зина запрещала. Полина рядом — разрумянившаяся, с блестящими глазами. Глеб — бледный, с перевязанной головой, но улыбающийся. Вера рядом с ним — положила руку ему на плечо, не отходит ни на шаг.

Тётя Зина хлопотала у печи — маленькая, полная, в цветастом фартуке, с весёлыми морщинками вокруг глаз.

— Садитесь, садитесь! — замахала она, увидев Лину и Костю. — Блины стынут! Я их с пылу с жару, самые вкусные!

Лина села между Костей и Матвеем. Перед ней поставили тарелку — огромную, с горой блинов, румяных, маслянистых, с хрустящими краями. Кружка чая — горячая, обжигающая пальцы.

— Ешь, — сказал Матвей, пододвигая к ней варенье. — Ты худая слишком. Кожа да кости.

— Сам такой.

— Ну, мы оба не толстые. Но ты хуже.

— Спасибо за комплимент.

— Пожалуйста.

Полина засмеялась — звонко, искренне. Глеб усмехнулся в кружку, чуть не поперхнулся чаем. Вера шлёпнула его по спине.

— Осторожнее, — сказала она. — Тебе нельзя волноваться.

— Я не волнуюсь, я смеюсь.

— Одно другого не легче.

Лина смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, от которого бегут мурашки и перехватывает дыхание. Другое — глубокое, спокойное, почти забытое. То, которое бывает, когда ты наконец-то дома.

— Кость, — шепнула она.

— Что?

— Это называется семья?

— Похоже на то.

— У меня никогда не было.

— Теперь будет.

Она кивнула. Откусила блин. Тёплый, маслянистый, тающий во рту. Сладкое варенье — вишнёвое, с кислинкой. Чай — крепкий, с мятой.

— Вкусно, — сказала она, и это слово вместило в себя всё.

— Ешь ещё, — тётя Зина пододвинула тарелку. — Вон ты какая худая, кормить тебя надо и кормить.

— Спасибо, тёть Зин.

— Не за что, деточка. Живите, радуйтесь.

Лина ела. Слушала разговоры — о погоде, о ценах на крупу, о том, что дяде Васе надо помочь с крышей, что Глебу нельзя работать, но он всё равно лезет в мастерскую, что Вера за ним не уследит. Смеялась, когда все смеялись. Чувствовала себя почти нормально.

Почти.

Потому что краем глаза она всё время видела тень за окном.

Он стоял там, у забора, между кустами сирени. Полковник. Всё такой же — с размозжённой головой, с чёрной жижей, текущей из раны. Стоял и смотрел. Не заходил на территорию, не приближался. Просто смотрел.

Лина замерла с куском блина во рту.

— Лина? — Костя сжал её руку под столом.

— Всё хорошо.

— Точно?

— Точно.

Она сжала его руку в ответ. Заставила себя отвести взгляд от окна, посмотреть на него. На его глаза — тёплые, живые, настоящие.

— Ты где была? — спросил он тихо.

— Там. У окна.

— Он?

— Да.

— Сильно?

— Просто стоит. Смотрит.

— Пусть смотрит. Мы здесь.

— Знаю.

Завтрак продолжался. Полина рассказывала, как они с Матвеем будут достраивать дом. Глеб спорил с Верой о том, можно ли ему уже чинить аппаратуру. Тётя Зина подкладывала всем блины и приговаривала, что молодые должны хорошо есть.

Лина смотрела на них. Слушала их. Чувствовала их.

А за окном стоял полковник.

Но она не смотрела туда.

— Кость, — шепнула она.

— Что?

— Я справлюсь.

— Знаю.

— Потому что вы есть.

— Мы никуда не денемся.

Она кивнула. Доела блин. Взяла следующий.

Солнце поднималось выше. Тень за окном стояла долго. Потом исчезла.

— Ушёл? — спросил Костя.

— Ушёл.

— До завтра?

— Наверное.

— Значит, завтра снова будем смотреть на живых.

— Будем.

Она улыбнулась. Честно, открыто, по-настоящему.

— Кость, я люблю тебя.

— Я тоже.

— И их всех люблю.

— Они тоже тебя.

— Даже после всего?

— После всего — особенно.

Она кивнула. Откусила ещё кусок блина.

За окном светило солнце.После завтрака Лина вышла на крыльцо. Солнце уже поднялось высоко, грело немилосердно, но она всё равно зябко куталась в кофту, которую дала тётя Зина. Слишком большая, с чужого плеча, но мягкая и тёплая. Пахло травой и нагретым деревом.

Костя вышел следом. Сел рядом, закурил. Протянул пачку — она покачала головой.

— Не начинаю?

— Не начинаю.

— Молодец.

— А ты?

— А я дурак. Не могу бросить.

— Можешь. Просто не хочешь.

— Может быть.

— Это не «может быть». Это «не хочешь».

— Ладно, не хочу. Но когда захочу — брошу.

— Когда?

— Когда ты окончательно поправишься.

— Я уже поправилась.

— Нет.

— Кость...

— Лина, я видел тебя три недели назад. Ты тащила труп по лесу и думала, что это Матвей. Ты не поправилась. Ты просто научилась это скрывать.

Она замолчала. Смотрела на дорогу, по которой шла баба с коромыслом. На двух женщин у колодца, затараторивших о своём. На обычную жизнь, которая текла мимо.

— Ты прав, — сказала она тихо. — Я не поправилась.

— Но ты учишься. Это главное.

— А если не научусь?

— Тогда буду учить тебя всю жизнь.

— Это может быть долго.

— Я никуда не спешу.

Она посмотрела на него. В его глазах была та самая спокойная уверенность, которая держала её всё это время. Ни тени сомнения, ни капли жалости. Просто твёрдая, надёжная опора.

— Кость.

— Что?

— Я хочу помочь.

— С чем?

— С домом. Матвей сказал, руки нужны.

— Поможешь. Только не перетрудись.

— Я сильная.

— Знаю. Но ты ещё не оклемалась.

— Оклемалась.

— Врёшь.

— Немного.

Он усмехнулся. Затянулся, выпустил дым в небо.

— Ладно. Попросимся к Матвею. Вместе пойдём.

— Ты со мной?

— Всегда.

— Даже брёвна таскать?

— Даже брёвна.

— Ты раненый.

— Заживёт.

— Голова болит?

— Терпимо.

— Врёшь?

— Немного.

Она улыбнулась. Повторила его жест.

Из дома вышел Матвей, потянулся, хрустнул суставами. Под глазами тени — видно, тоже не спал. Но улыбался.

— Чего сидим? — спросил он. — Солнце уже вон где.

— Думаем, — ответила Лина.

— О чём?

— О доме. Хотим помогать.

Матвей посмотрел на неё, потом на Костю. Кивнул.

— Дело. Пошли.

— Ты уверен? — спросил Костя. — Она только вчера...

— Я в порядке, — перебила Лина. — Хватит надо мной трястись.

— Я не трясусь. Я забочусь.

— Это одно и то же.

— Для тебя — да. Для меня — нет.

Матвей усмехнулся.

— Спорите как старые муж и жена.

— Мы не муж и жена, — сказала Лина.

— Пока, — добавил Костя.

Она толкнула его в плечо. Он сделал вид, что больно.

Они встали и пошли по дороге. Лина между двумя мужчинами — братом и тем, кто стал ей ближе всех. Пыль поднималась из-под ног, оседала на штанинах. Пели птицы. Жизнь продолжалась.

На участке уже работал дядя Васа. Старый, седой, но ещё крепкий — вон как топором махал. Увидел их, отложил инструмент, вытер пот со лба клетчатым платком.

— А, помощники! — крикнул он. — А я тут один маюсь. Думал, ещё час — и лягу помирать.

— Рано тебе помирать, — сказал Матвей.

— А кому не рано? Все под Богом ходим.

— Мы безбожники.

— Тем более. Вам вообще нельзя.

Лина улыбнулась. Простой разговор, простые люди. Никто не смотрит на неё с ужасом, не шарахается, не крестится. Просто разговаривают.

— Что делать? — спросил Матвей.

— Вон брёвна подтащить. Вон туда, к фундаменту. А потом будем поднимать. Тяжёлые, черти. Но вы молодые, сильные. Справитесь.

Лина посмотрела на брёвна. Тяжёлые, смолистые, пахнущие лесом и смолой. Каждое — метра по четыре, в обхвате не обнять. Раньше она бы не справилась. Но лагерь научил её многому. Там или умри, или стань сильным.

— Я возьму, — сказала она.

— Одна? — удивился дядя Васа.

— Я сильная.

— Молодая ещё, надорвёшься.

— Не надорвусь.

Она подошла к бревну, присела, подцепила, выпрямилась. Бревно послушно легло на плечо. Тяжесть была знакомой — столько же весил «Шквал-М» с полным боекомплектом. Она понесла его к фундаменту, стараясь не шататься, не показывать, как дрожат ноги.

Матвей смотрел на неё и не верил глазам.

— Кость, — сказал он. — Это правда она?

— Она.

— Откуда сила?

— Лагерь. Там или умри, или стань сильным.

— Она стала.

— Стала.

— Я бы не смог.

— Смог бы. Если бы пришлось.

— Приходилось. Но не так.

— У каждого свой ад.

Лина донесла бревно, опустила, выдохнула. Руки тряслись, плечо ныло, но внутри было тепло — она делала дело. Настоящее, нужное, полезное.

Подошёл Костя, взял её за руку.

— Устала?

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

— Отдохни.

— Потом.

— Лина...

— Кость, я сказала — потом.

Он не спорил. Просто пошёл рядом к следующему бревну.

Они работали до вечера. Таскали брёвна, подавали инструменты, держали, где надо. Дядя Васа покрикивал, Матвей матерился, когда прищемляло пальцы, Полина приносила воду. К вечеру уложили шесть брёвен. Фундамент обрёл очертания будущего дома.

Лина еле держалась на ногах, но улыбалась.

— Ты чего светишься? — спросил Матвей, вытирая пот со лба.

— Дело делаю. Не убиваю, не воюю, не выживаю. Просто строю.

— Это хорошо.

— Это по-настоящему.

— А раньше что было?

— Раньше было не по-настоящему. Раньше было выживание.

— А теперь?

— Теперь жизнь.

Он обнял её. Крепко, по-братски.

— Я рад, что ты здесь.

— Я тоже.

Они пошли обратно. Костя поддерживал её под руку, но она не жаловалась. Ноги гудели, спина ныла, но на душе было легко.

— Кость.

— Что?

— Я счастлива.

— Правда?

— Правда. Впервые за долгое время.

— Это хорошо.

— Это ты.

— Я?

— Ты. И они. Все.

Он улыбнулся. Поцеловал её в висок, туда, где родинка.

— Идём домой. Тётя Зина ужин приготовила.

— Идём.

— Как думаешь, что сегодня?

— Не знаю. Но вкусно.

— Это точно.

Они шли по пыльной дороге, держась за руки. Солнце садилось за лесом, золотило верхушки сосен, окрашивало небо в оранжевый и розовый. Где-то лаяли собаки, где-то пели птицы, где-то кричали дети.

Обычный вечер в Разъезде 104.

Лина впервые за долгое время чувствовала, что у неё есть дом.

Не стены, не крыша над головой. А люди. Которые ждут, любят, принимают. Даже такую — сломанную, безумную, опасную.

— Кость.

— Что?

— Я не хочу это потерять.

— Не потеряешь.

— А если война?

— Будем воевать.

— А если нас убьют?

— Не убьют.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Она остановилась. Посмотрела на него.

— Ты всегда так веришь?

— В тебя — всегда.

— В меня нельзя верить.

— Можно. Я же верю.

— Я могу сорваться.

— Поймаю.

— Могу убить.

— Остановлю.

— Могу умереть.

— Не дам.

Она смотрела на него долго. В его глазах была та же спокойная уверенность. Ни капли сомнения.

— Кость.

— Что?

— Ты правда веришь, что у нас всё будет хорошо?

— Правда.

— Даже после всего?

— После всего — особенно.

— Почему?

— Потому что мы прошли самое страшное. Дальше будет легче.

— Ты так думаешь?

— Знаю.

Она улыбнулась. Прижалась к нему.

— Идём.

— Идём.

Они пошли дальше. К дому, где ждал ужин. К людям, которые стали семьёй. К жизни, которая продолжалась.

За спиной, на опушке леса, мелькнула тень. Полковник стоял и смотрел. Не приближался. Просто смотрел.

Лина чувствовала его взгляд. Но не оборачивалась.

Она смотрела на Костю.

И этого было достаточно

Солнце уже клонилось к закату, когда они закончили работу. Руки гудели, спина ныла, но на душе было легко — шесть брёвен уложили ровно, фундамент обретал настоящие очертания.

— Всё, шабаш, — объявил дядя Васа, отбрасывая топор. — Завтра продолжим. А то вы молодые, может, и выдержите, а я старый, мне кости беречь надо.

— Спасибо, дядь Вась, — сказал Матвей.

— Не за что. Дом у вас хороший будет. Крепкий.

Лина вытирала пот со лба, когда Костя подошёл и взял её за руку.

— Устала?

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

— Пошли, тётя Зина ужин обещала.

Они пошли обратно. Медленно, не спеша, наслаждаясь вечерней прохладой. Матвей и Полина чуть впереди.

Полина шла и что-то рассказывала — о доме, о том, где поставит печку, где повесит занавески. Голос у неё был звонкий, уставший, но счастливый. Она размахивала руками, показывая, и её тёмные волосы, собранные в хвост, подпрыгивали в такт шагам.

Матвей шёл чуть сзади и смотрел на неё.

Не мог оторвать взгляд.

Смотрел, как ходит её талия под тонкой тканью рубашки. Как перекатываются мышцы на спине. Как обтягивающие штаны повторяют каждое движение — плавное, женственное, сводящее с ума.

Особенно когда она идёт впереди.

Особенно когда она не видит.

Полина что-то сказала, обернулась, улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, но думал совсем о другом.

— Матвей, ты слушаешь? — спросила она.

— Ага.

— О чём я говорила?

— О занавесках.

— Правильно. А какого цвета?

— Красного.

— Синего, — поправила она и засмеялась.

Этот смех — последняя капля.

Он догнал её в два шага, положил руку на талию, притянул к себе. Она даже не удивилась — привыкла уже. Но в этот раз он не просто обнял.

Ладонь скользнула ниже, по упругой ткани, и шлёпнул.

Не сильно. Легко, почти игриво. Но попка под тканью вздрогнула — мягко, упруго, как желе, в которое ткнули пальцем. Она дёрнулась, охнула, обернулась.

— Матвей!

— Что? — он улыбался, глядя на неё сверху вниз.

— Люди же смотрят!

Она бросила взгляд назад. Лина и Костя шли метрах в десяти, но Лина смотрела прямо на них. И улыбалась. Впервые за долгое время — по-настоящему, открыто, тепло.

— Свои, — сказал Матвей. — Не стесняйся.

— Я не стесняюсь, я...

— Что?

— Ничего.

Она шутливо замахнулась, но он перехватил её руку, притянул к себе и поцеловал в висок.

— Идём, — сказал он. — Тётя Зина ждёт.

— Идём.

Они пошли дальше. Полина то и дело оглядывалась на Лину, но та уже смотрела на Костю. И улыбка не сходила с её лица.

— Кость, — шепнула Лина.

— Что?

— Они счастливы.

— Да.

— И мы?

— И мы.

— Ты думаешь?

— Знаю.

Она сжала его руку.

Впереди Полина шла, чуть покачивая бёдрами. Матвей снова смотрел на неё, и в глазах его было то, от чего у неё самой подкашивались колени, когда этот взгляд доставался ей.

— Матвей, — позвала она тихо.

— Что?

— Ты опять смотришь.

— А что мне делать? Ты красивая.

— Я знаю.

— Скромная какая.

— Я честная.

Он догнал её, обнял со спины, прижал к себе. Руки легли на грудь, он поцеловал её в шею.

— Матвей... люди...

— Свои.

— Тётя Зина заругает.

— Не заругает.

Она вздохнула, закрыла глаза. Его руки были тёплыми, надёжными, родными.

— Пойдём уже, — прошептала она. — Я есть хочу.

— Я тоже.

— Ты всегда хочешь.

— Только тебя.

Она засмеялась, высвободилась и побежала вперёд.

— Догони!

Он догнал через секунду, подхватил на руки, закружил. Она визжала, смеялась, колотила его по спине.

— Пусти, ненормальный!

— Не пущу.

— Матвей!

— Что?

— Я тебя люблю.

— Я знаю.

Он поцеловал её прямо там, посреди дороги, под закатным небом. Она обвила его шею руками, отвечала, забыв обо всём.

Лина и Костя стояли в стороне и смотрели.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Это называется любовь?

— Похоже на то.

— Красиво.

— Да.

— У нас так будет?

— У нас уже есть. Просто мы другие.

— Другие?

— Мы не такие громкие. Но это не значит, что меньше.

Она кивнула. Прижалась к нему.

— Идём, — сказала она. — А то они до утра целоваться будут.

— Идём.

Они прошли мимо. Матвей и Полина даже не заметили.

— Счастливые, — шепнула Лина.

— Счастливые, — согласился Костя.

Впереди ждал дом. Ждал ужин. Ждала жизнь.

Настоящая, тёплая, живая. ЧАСТЬ 10

Ночью Лина проснулась от тишины.

Слишком тихо. Ни ветра, ни собачьего лая, ни обычных ночных звуков. Только её сердце колотится где-то в горле.

Она повернула голову. Костя спал рядом, положив руку ей на грудь. Тёплый, живой, настоящий. Дышал ровно — значит, правда спал, а не притворялся.

— Кость, — шепнула она.

Он не проснулся.

Она осторожно убрала его руку, встала, подошла к окну. Луна светила ярко, заливая двор серебром. Тени от деревьев лежали на земле чёрными полосами.

За одним из кустов кто-то стоял.

Она знала кто.

Полковник.

Стоял и смотрел на дом. Не приближался. Просто смотрел.

Лина сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль помогла не закричать.

— Ты не настоящий, — прошептала она. — Ты мёртв.

Тень не ответила. Просто стояла.

— Лина?

Голос Кости. Она обернулась. Он сидел на кровати, смотрел на неё встревоженно.

— Что случилось?

— Ничего. Иди спать.

— Не ври.

— Он там. За кустом.

Костя встал, подошёл к окну. Посмотрел туда, куда она показывала. Долго, внимательно.

— Там никого нет, Лина.

— Есть. Я вижу.

— Я знаю. Но там никого нет.

Она закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Открыла.

Полковник стоял на том же месте.

— Не ушёл, — сказала она.

Костя взял её за руку. Повёл от окна, усадил на кровать.

— Смотри на меня, — сказал он. — Только на меня.

Она смотрела. В его глаза. В них была та же спокойная уверенность.

— Он там, — прошептала она.

— Знаю. Но ты здесь. Со мной.

— Я боюсь.

— Знаю. Я рядом.

— А если он войдёт?

— Не войдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Мёртвые не входят в дома, где живая любовь.

Она посмотрела на него.

— Ты веришь в это?

— Верю.

— Почему?

— Потому что иначе я бы давно сошёл с ума.

Она кивнула. Прижалась к нему.

— Посиди со мной, — попросила она.

— Посижу.

Они сидели обнявшись до рассвета. Когда взошло солнце, Лина выглянула в окно. За кустом никого не было.

— Ушёл? — спросил Костя.

— Ушёл.

— Вернётся?

— Всегда возвращается.

— Тогда будем сидеть вместе каждую ночь.

— Каждую ночь?

— Каждую.

— Устанешь.

— Не устану.

Она улыбнулась.

— Ты святой.

— Нет. Просто твой.

— Это одно и то же.

— Для меня — да.

Утром за завтраком Лина заметила, что Полина какая-то притихшая. Сидела, ковыряла вилкой в тарелке, на Матвея не смотрела.

— Что с ней? — шепнула Лина Косте.

— Не знаю. Может, поссорились.

Матвей тоже это заметил. Сидел хмурый, молчал.

— Полина, — позвал он.

— Что?

— Ты чего?

— Ничего.

— Не ври.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы.

— Ты вчера... при всех... — начала она.

— Что?

— Шлёпнул меня. При Лине, при Косте.

— И что?

— Неудобно.

— Они свои.

— Не в этом дело.

— А в чём?

Она замолчала. Отвернулась.

Матвей встал, подошёл к ней, опустился на корточки.

— Полина, посмотри на меня.

— Не хочу.

— Посмотри.

Она посмотрела.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И мне плевать, кто видит. Хоть весь посёлок.

— Но...

— Никаких «но». Ты моя. Я твой. И если я хочу шлёпнуть тебя по попе, я буду шлёпать. Хоть при тёте Зине.

Тётя Зина, стоявшая у печи, хмыкнула, но ничего не сказала.

Полина покраснела до корней волос.

— Матвей!

— Что? Это правда.

— Ты невозможный.

— Знаю.

Она не выдержала и улыбнулась. Он поцеловал её в лоб и вернулся на своё место.

Лина смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Кость, — шепнула она.

— Что?

— А мы так сможем?

— Шлёпать друг друга при всех?

— Нет. Быть... такими. Спокойными. Уверенными.

— Сможем.

— Когда?

— Когда перестанем бояться.

— Я боюсь.

— Знаю. Я тоже. Но мы учимся.

Она кивнула. Взяла его руку под столом.

Завтрак продолжался. Солнце поднималось выше. За окном пели птицы.

А за кустом уже никого не было.

Ночь опустилась на Разъезд тяжёлым, душным одеялом. Лина лежала на кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как тьма заползает внутрь через глаза, через уши, через поры.

Костя спал рядом. Устал за день — на стройке работали с рассвета, таскали брёвна, месили глину. Он вырубился почти сразу, как голова коснулась подушки. Дышал ровно, спокойно.

Лина завидовала этому спокойствию.

Голоса вернулись. Сначала тихие, на грани слышимости. Потом громче. Они звали её по имени, шептали, уговаривали, требовали.

— Лина... Лина... иди к нам...

Она зажимала уши, но голоса проникали сквозь пальцы.

— Ты убила нас... теперь ты должна быть с нами...

— Нет, — шептала она в ответ. — Нет.

— Ты наша... ты такая же...

— Я живая.

— Ты мёртвая внутри... просто ещё не поняла...

Она зажмурилась. В темноте под веками плыли лица. Полковник с размозжённой головой. «Тени» — восемь человек, которых она убила. Они сидели на пнях вокруг кровати и смотрели.

— Присоединяйся, — шептал полковник. — Здесь не больно. Здесь тихо.

— Нет.

— Ты устала. Мы знаем. Ты так устала...

— Нет.

— Посмотри на свои руки. Они в крови. Они всегда будут в крови.

Лина посмотрела. Руки были чистыми. Но она видела кровь. Густую, чёрную, въевшуюся в каждую пору.

— Грязно, — прошептала она.

— Очень грязно, — согласился полковник. — Надо отмыть.

— Надо.

Она села на кровати. Костя не проснулся — спал слишком крепко.

— Отмыть, — повторила она.

Ногти впились в кожу левой руки. Она провела ими по предплечью, оставляя глубокие борозды. Боль пришла не сразу — сначала только холод, потом жжение, потом кровь.

— Хорошо, — шептал полковник. — Ещё. Очищайся.

Она царапала сильнее. Кровь текла по руке, капала на простыню, на пол. Она не чувствовала боли — только облегчение. Вместе с кровью уходили голоса.

— Лина?

Голос Кости вырвал её из забытья. Она обернулась. Он сидел на кровати, смотрел на неё с ужасом.

— Лина, что ты делаешь?

— Отмываю, — ответила она спокойно. — Грязно.

— Руки! Ты вся в крови!

Он вскочил, подбежал, схватил её за запястья. Она не сопротивлялась — смотрела на него пустыми глазами.

— Лина, посмотри на меня!

— Я смотрю.

— Ты где?

— Здесь.

— Нет, не здесь. Ты опять там.

— Где?

— Внутри. С ними.

Он разжал её пальцы, посмотрел на руки. Глубокие царапины, кровь, кусочки кожи под ногтями.

— Твою мать, — выдохнул он.

— Не ругайся.

— Лина, как ты могла? Я же рядом был!

— Ты спал.

— Я не должен был спать!

Он заметался по комнате, нашёл аптечку, вернулся. Начал обрабатывать раны. Перекись шипела, попадая в ссадины, но Лина даже не морщилась.

— Больно? — спросил он.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Прости.

— За что?

— Что не уследил.

— Ты не виноват.

— Виноват. Я должен был...

— Кость, замолчи.

Он замолчал. Перевязал ей руки свежими бинтами.

— Готово, — сказал он.

— Спасибо.

— Не за что.

Она посмотрела на него. В его глазах была боль. Не физическая. Другая.

— Кость.

— Что?

— Иди сюда.

Он сел рядом. Она прижалась к нему. Он обнял.

— Ты устал от меня, — сказала она.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного. Но не от тебя. От этого. От того, что не могу тебя защитить даже от тебя самой.

— Ты защищаешь.

— Недостаточно.

— Достаточно.

— Лина...

— Кость, если бы не ты, меня бы уже не было. Ты держишь меня. Всегда.

Он молчал. Гладил её по голове.

Утром она вышла к завтраку с перевязанными руками. Все замерли.

— Что случилось? — спросил Матвей, вставая.

— Ничего, — ответила Лина. — Поранилась.

— Как?

— Случайно.

Матвей посмотрел на Костю. Тот едва заметно покачал головой.

— Ладно, — сказал Матвей. — Садись есть.

Лина села. Есть не хотелось. Она смотрела в тарелку и видела там лица.

— Лина, — позвала Полина. — Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

— Я знаю, каково это.

— Откуда?

— Я видела, что война делает с людьми. Не только снаружи.

Лина посмотрела на неё. Красивая, добрая, любящая. Та, кого выбрал Матвей.

— Полина, — сказала она.

— Что?

— Береги его.

— Кого?

— Брата.

— Буду.

— И себя.

— И себя.

— И Костю, если я...

— Не надо, — перебил Костя. — Не говори так.

— Кость...

— Не надо. Ты будешь. Я рядом.

Она кивнула. Опустила глаза.

Завтрак продолжился в тишине. Только ложки звенели о тарелки.

После завтрака Лина вышла на крыльцо. Села, глядя на лес. Костя рядом.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Они не ушли. Они ждут.

— Знаю.

— Что мне делать?

— Жить.

— Трудно.

— Знаю. Но я рядом.

Она посмотрела на свои перевязанные руки. Под бинтами саднили раны.

— Я хочу, чтобы это кончилось.

— Кончится.

— Когда?

— Когда ты победишь.

— А если не смогу?

— Сможешь.

— Откуда ты знаешь?

Он взял её за руку. Сжал.

— Потому что я в тебя верю.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Ладно. Попробую ещё.

— Не пробуй. Просто живи.

— Просто живи, — повторила она.

За спиной, на опушке леса, стоял полковник. Смотрел и улыбался.

Лина видела его. Но не обернулась.

Ночь опустилась на Разъезд тяжёлым, душным одеялом. Лина лежала на кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как тьма заползает внутрь через глаза, через уши, через поры.

Костя спал рядом. Устал за день — на стройке работали с рассвета, таскали брёвна, месили глину. Он вырубился почти сразу, как голова коснулась подушки. Дышал ровно, спокойно.

Лина завидовала этому спокойствию.

Голоса вернулись. Сначала тихие, на грани слышимости. Потом громче. Они звали её по имени, шептали, уговаривали, требовали.

— Лина... Лина... иди к нам...

Она зажимала уши, но голоса проникали сквозь пальцы.

— Ты убила нас... теперь ты должна быть с нами...

— Нет, — шептала она в ответ. — Нет.

— Ты наша... ты такая же...

— Я живая.

— Ты мёртвая внутри... просто ещё не поняла...

Она зажмурилась. В темноте под веками плыли лица. Полковник с размозжённой головой. «Тени» — восемь человек, которых она убила. Они сидели на пнях вокруг кровати и смотрели.

— Присоединяйся, — шептал полковник. — Здесь не больно. Здесь тихо.

— Нет.

— Ты устала. Мы знаем. Ты так устала...

— Нет.

— Посмотри на свои руки. Они в крови. Они всегда будут в крови.

Лина посмотрела. Руки были чистыми. Но она видела кровь. Густую, чёрную, въевшуюся в каждую пору.

— Грязно, — прошептала она.

— Очень грязно, — согласился полковник. — Надо отмыть.

— Надо.

Она села на кровати. Костя не проснулся — спал слишком крепко.

— Отмыть, — повторила она.

Ногти впились в кожу левой руки. Она провела ими по предплечью, оставляя глубокие борозды. Боль пришла не сразу — сначала только холод, потом жжение, потом кровь.

— Хорошо, — шептал полковник. — Ещё. Очищайся.

Она царапала сильнее. Кровь текла по руке, капала на простыню, на пол. Она не чувствовала боли — только облегчение. Вместе с кровью уходили голоса.

— Лина?

Голос Кости вырвал её из забытья. Она обернулась. Он сидел на кровати, смотрел на неё с ужасом.

— Лина, что ты делаешь?

— Отмываю, — ответила она спокойно. — Грязно.

— Руки! Ты вся в крови!

Он вскочил, подбежал, схватил её за запястья. Она не сопротивлялась — смотрела на него пустыми глазами.

— Лина, посмотри на меня!

— Я смотрю.

— Ты где?

— Здесь.

— Нет, не здесь. Ты опять там.

— Где?

— Внутри. С ними.

Он разжал её пальцы, посмотрел на руки. Глубокие царапины, кровь, кусочки кожи под ногтями.

— Твою мать, — выдохнул он.

— Не ругайся.

— Лина, как ты могла? Я же рядом был!

— Ты спал.

— Я не должен был спать!

Он заметался по комнате, нашёл аптечку, вернулся. Начал обрабатывать раны. Перекись шипела, попадая в ссадины, но Лина даже не морщилась.

— Больно? — спросил он.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Прости.

— За что?

— Что не уследил.

— Ты не виноват.

— Виноват. Я должен был...

— Кость, замолчи.

Он замолчал. Перевязал ей руки свежими бинтами.

— Готово, — сказал он.

— Спасибо.

— Не за что.

Она посмотрела на него. В его глазах была боль. Не физическая. Другая.

— Кость.

— Что?

— Иди сюда.

Он сел рядом. Она прижалась к нему. Он обнял.

— Ты устал от меня, — сказала она.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного. Но не от тебя. От этого. От того, что не могу тебя защитить даже от тебя самой.

— Ты защищаешь.

— Недостаточно.

— Достаточно.

— Лина...

— Кость, если бы не ты, меня бы уже не было. Ты держишь меня. Всегда.

Он молчал. Гладил её по голове.

Утром она вышла к завтраку с перевязанными руками. Все замерли.

— Что случилось? — спросил Матвей, вставая.

— Ничего, — ответила Лина. — Поранилась.

— Как?

— Случайно.

Матвей посмотрел на Костю. Тот едва заметно покачал головой.

— Ладно, — сказал Матвей. — Садись есть.

Лина села. Есть не хотелось. Она смотрела в тарелку и видела там лица.

— Лина, — позвала Полина. — Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

— Я знаю, каково это.

— Откуда?

— Я видела, что война делает с людьми. Не только снаружи.

Лина посмотрела на неё. Красивая, добрая, любящая. Та, кого выбрал Матвей.

— Полина, — сказала она.

— Что?

— Береги его.

— Кого?

— Брата.

— Буду.

— И себя.

— И себя.

— И Костю, если я...

— Не надо, — перебил Костя. — Не говори так.

— Кость...

— Не надо. Ты будешь. Я рядом.

Она кивнула. Опустила глаза.

Завтрак продолжился в тишине. Только ложки звенели о тарелки.

После завтрака Лина вышла на крыльцо. Села, глядя на лес. Костя рядом.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Они не ушли. Они ждут.

— Знаю.

— Что мне делать?

— Жить.

— Трудно.

— Знаю. Но я рядом.

Она посмотрела на свои перевязанные руки. Под бинтами саднили раны.

— Я хочу, чтобы это кончилось.

— Кончится.

— Когда?

— Когда ты победишь.

— А если не смогу?

— Сможешь.

— Откуда ты знаешь?

Он взял её за руку. Сжал.

— Потому что я в тебя верю.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Ладно. Попробую ещё.

— Не пробуй. Просто живи.

— Просто живи, — повторила она.

За спиной, на опушке леса, стоял полковник. Смотрел и улыбался.

Лина видела его. Но не обернулась.

— Лина, стой!

Голос Полины донёсся откуда-то издалека, сквозь густой, вязкий туман, застилавший сознание. Лина бежала к мастерской, не разбирая дороги. Ноги сами несли её туда, где голоса были громче всего.

— Лина!

Полина догнала её у самых дверей, схватила за руку. Лина обернулась. В её глазах не было ничего. Совсем ничего.

— Пусти.

— Ты не в себе. Пойдём со мной.

— Пусти, я сказала.

— Лина, посмотри на меня.

Полина смотрела прямо в эти пустые глаза и видела там бездну. Ту самую, о которой рассказывал Костя.

— Я не пущу тебя туда.

— Ты не понимаешь. Они там.

— Кто?

— Они. Все. Ждут.

Лина вырвала руку и влетела в мастерскую.

Внутри было полутемно. Пахло металлом, маслом и потом. Матвей, Костя и Глеб стояли у верстака, что-то обсуждали. Увидев Лину, все трое замерли.

— Лина? — Костя шагнул к ней. — Ты чего?

Она не ответила. Смотрела мимо него. Туда, где на верстаке сидел полковник. Рядом с ним — восемь «Теней». Все смотрели на неё.

— Пришла, — улыбнулся полковник. — Я знал, что придёшь.

— Заткнись.

— Лина, с кем ты разговариваешь? — Костя взял её за плечи.

— С ними. Ты не видишь?

— Там никого нет.

— Есть. Они здесь. Все.

— Лина, это галлюцинации. Посмотри на меня.

Она посмотрела. На Костю. На его лицо. На шрамы. На глаза, в которых была только она.

— Кость, — прошептала она. — Они говорят, что я должна к ним.

— Не должна. Ты должна быть здесь. Со мной.

— Они не отпускают.

— Я не пущу.

Он обнял её. Прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь.

— Всё хорошо, — шептал он. — Я здесь. Я рядом.

— Кость...

— Тсс. Я здесь.

Секунду было тихо. Потом Лина подняла голову. Посмотрела ему за спину. Там, в дверях, стояла Вера. Только что вошла.

И в этот момент мир Лины перевернулся.

Вера исчезла. Вместо неё в дверях стоял полковник. С размозжённой головой, с чёрной жижей, текущей из раны. Он улыбался.

— Ну, здравствуй, — сказал он. — Соскучилась?

— Нет.

— А я соскучился. По твоим рукам. По твоему ножу.

— Убирайся.

— Не уйду. Я пришёл забрать тебя.

— Нет.

— Ты моя. Всегда была.

— Нет!

Она вырвалась из рук Кости. Рванула вперёд. В руке оказался нож — откуда, она не помнила. Он просто был.

— Лина, нет! — крикнул Костя.

Но она уже не слышала.

Первый удар пришёлся Вере в живот. Та охнула, согнулась, схватилась за рану. Кровь хлынула между пальцев.

— Лина! — закричал Глеб.

Второй удар. Ещё глубже. Вера осела на пол, глядя на Лину расширенными от ужаса глазами.

— Лина, что ты наделала! — Костя схватил её сзади, пытаясь оттащить.

Но она смотрела на Веру и видела полковника. Который лежал на полу и улыбался.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты моя.

— Нет, — прошептала она. — Нет.

Глеб подбежал к Вере, упал на колени, пытался зажать раны. Кровь заливала его руки, его одежду, пол.

— Вера! Вера, смотри на меня!

Она смотрела. Глаза уже мутнели.

— Глеб... — прошептала она. — Больно...

— Я знаю. Держись.

Он рванул аптечку, начал перевязывать, но раны были глубокими. Слишком глубокими.

— Вера, не смей закрывать глаза! Слышишь?

— Я... я не...

Матвей бросился к Лине, оттащил её от тела. Она не сопротивлялась. Смотрела на свои руки. Они были в крови. Красной, настоящей, тёплой.

— Я... — прошептала она. — Я...

— Молчи, — сказал Матвей. — Просто молчи.

Глеб поднял голову. Посмотрел на Лину. В его глазах не было ничего, кроме боли.

— Ты... — голос его дрожал. — Ты убила её.

— Глеб, она не в себе, — начал Матвей.

— Заткнись!

Глеб встал. Руки его были в крови Веры. Он шагнул к верстаку, схватил автомат. Вскинул.

— Глеб, не надо! — крикнул Костя, бросаясь вперёд.

— Она убила Веру!

— Она не понимала!

— Мне плевать!

Он нажал на спуск.

Очередь ушла в потолок — Костя успел отвести ствол. Они сцепились, упали на пол, покатились.

— Пусти! — орал Глеб. — Пусти, она должна сдохнуть!

— Не дам!

— Она убила Веру!

— Она больна!

Костя был слабее, рана на голове открылась, кровь заливала лицо. Глеб оказался сверху, прижал его к полу.

— Прости, Костя, — сказал он. — Но она должна умереть.

Он поднял автомат.

В этот момент Полина шагнула вперёд. В руках у неё был пистолет Веры — тот самый, что выпал из её кобуры, когда она упала.

— Глеб, — сказала она тихо.

Он обернулся.

— Не надо.

— Она убила Веру.

— Я знаю.

— Она должна...

— Глеб, посмотри на меня.

Он посмотрел. В её глазах были слёзы.

— Если ты убьёшь её, ты убьёшь Матвея. Ты убьёшь Костю. Ты убьёшь всё, что у нас есть.

— Она...

— Я знаю. Но это не выход.

Глеб смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на Веру. Она лежала неподвижно, в луже крови.

— Вера... — прошептал он.

— Глеб...

Он медленно опустил автомат.

И в этот момент Полина выстрелила.

Глеб охнул, схватился за плечо. Пистолет выпал из рук. Он упал на колени, глядя на неё с неверием.

— Полина... зачем?

— Ты бы не остановился, — прошептала она. — Прости.

Глеб завалился на бок. Кровь потекла по руке, по груди, на пол.

— Глеб! — Вера закричала, пытаясь подняться, но раны не давали. — Глеб!

— Живой, — прохрипел он. — Кажется.

В мастерской стало тихо. Только капала кровь. С четырёх сторон.

Лина сидела на полу, глядя на свои руки. Они были в крови. Кровь Веры. Кровь Глеба. Кровь Кости, который пытался её защитить.

— Я... — прошептала она. — Я...

— Молчи, — сказал Матвей. — Просто молчи.

Костя подполз к ней. Взял за руку.

— Лина.

— Кость... я...

— Молчи. Я здесь.

— Я убила её.

— Нет. Это была не ты.

— Я. Моими руками.

— Это болезнь. Не ты.

Она смотрела на него. В его глазах не было ненависти. Только боль.

— Прости, — прошептала она.

— Не за что.

— За всё.

— Прощаю.

В углу Вера пыталась доползти до Глеба. Полина помогала ей, зажимая раны, плача.

Матвей стоял над всеми. Смотрел на сестру. На друга. На любимую. На кровь.

— Надо в дом, — сказал он. — Надо тётю Зину.

Никто не ответил.

Лина смотрела на свои руки. Кровь засыхала, темнела, въедалась в кожу.

— Грязно, — прошептала она. — Очень грязно.

Костя обнял её.

— Потом отмоем.

— Когда?

— Когда все будут живы.

— А если нет?

— Будут.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Она закрыла глаза. В темноте плыли лица.

Но рядом был Костя.

И этого было достаточно. На этот раз.

Глава 14 "Исцеление"

Утро после той ночи было тихим, почти нереальным. Солнце поднималось над лесом медленно, нехотя, будто тоже не верило, что кошмар закончился. Его лучи золотили верхушки сосен, пробивались сквозь занавески, ложились на пол тёплыми, золотистыми полосами. Пылинки танцевали в этих лучах, поднимаясь к потолку и снова опускаясь — бесконечный, успокаивающий танец.

В доме тёти Зины пахло травами — сушёной мятой, ромашкой, зверобоем, развешанными пучками под потолком. Пахло хлебом — свежим, только что из печи, с хрустящей корочкой. Пахло деревом, которым были выстелены полы, и ещё чем-то неуловимым — тем особенным уютом, который бывает только в местах, где живут по-настоящему, где каждый угол дышит теплом и заботой.

Лина лежала на кровати и смотрела в потолок. Доски были светлыми, чистыми, без трещин и пятен плесени, к которым она привыкла в резервации. В углу висела икона — маленькая, тёмная, с поблёскивающим окладом. Под ней теплилась лампадка, отбрасывая на стену дрожащие тени.

Рядом, на соседней кровати, спал Костя. Лицо у него было бледным — слишком бледным, с синевой под глазами. На лбу белела свежая повязка, сквозь которую чуть проступала розовая ниточка запёкшейся крови. Но дышал он ровно, спокойно, глубоко. Живой.

Она протянула руку, коснулась его пальцев. Тёплые. Сухие. Живые. Настоящие.

— Живой, — прошептала она.

— Ага, — ответил он, не открывая глаз.

— Ты не спал?

— Спал. Но чувствую, когда ты смотришь.

— Врёшь.

— Немного.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Улыбнулся уголками губ — той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело внутри.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь?

— Немного.

— Это хорошо. Немного можно.

Она улыбнулась в ответ. Солнечный луч упал ей на лицо, заставил зажмуриться.

В дверь постучали. Коротко, но настойчиво.

— Вставайте, сонь! — голос тёти Зины, бодрый и тёплый, как свежий хлеб. — Завтрак стынет! Блины, каша, яйца — всё, как вы любите!

— Идём! — крикнула Лина.

Она села. Голова не кружилась. Совсем. Встала. Ноги держали твёрдо, без дрожи.

— Смотри-ка, — сказал Костя, приподнимаясь на локтях. — Сама встала.

— Сама.

— Прогресс.

— Ага.

Он поднялся, чуть пошатываясь, схватился за спинку кровати. Она поддержала его под руку.

— Идём, — сказала она. — А то тётя Зина обидится. А тётю Зину обижать нельзя.

— Нельзя, — согласился он.

На кухне было шумно и вкусно. Тётя Зина хлопотала у печи — маленькая, полная, в цветастом фартуке, с весёлыми морщинками вокруг глаз. Она ловко переворачивала блины, снимала готовые, наливала тесто на сковороду. Шипение, пар, запах масла — всё это создавало атмосферу уюта, которая казалась невероятной после всего пережитого.

Полина накрывала на стол — расставляла тарелки, раскладывала ложки, поправляла вышитую скатерть. Движения у неё были плавные, спокойные, будто она делала это всю жизнь. На ней была простая светлая кофта и длинная юбка — ничего особенного, но Матвей, сидевший во главе стола, не сводил с неё глаз.

Вера сидела в углу с чашкой чая, закутанная в плед. Бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами — два удара ножом не проходят бесследно. Но живая. Сидела, смотрела на всех и улыбалась. Слабо, но улыбалась.

Глеб устроился рядом с ней — с перевязанным плечом, с рукой на перевязи, но уже без той жуткой бледности, что была вчера. Он держал её руку в своей здоровой и не отпускал, будто боялся, что она исчезнет.

Матвей сидел во главе стола. Напротив него стояла пустая тарелка, но он не смотрел на еду. Он смотрел на Полину. На то, как она двигается, как улыбается, как поправляет выбившуюся прядь волос. В его глазах было что-то, от чего у Лины защипало в груди.

— Садитесь, — сказал он, заметив Лину и Костю в дверях. — Места хватит.

Лина села между Костей и Матвеем. Перед ней тут же появилась тарелка — тётя Зина поставила её с лёгким стуком.

— Ешь, — сказала она. — Вон какая худая.

— Я не худая.

— Худая. Я лучше знаю. Я тут всех кормлю, я и вижу, кто сколько весит.

Полина засмеялась — звонко, искренне, заливисто. Вера улыбнулась, прикрывая рот ладонью. Глеб хмыкнул в кружку, чуть не поперхнулся чаем.

— Тёть Зин, — сказал он, — вы нас всех тут раскормите до размеров дома.

— И хорошо, — парировала она. — Худым на войне легче, а дома надо быть сытым и довольным.

— Дома, — эхом повторила Лина.

Это слово было странным. Незнакомым. Но приятным.

— А где дядя Васа? — спросил Костя, принимаясь за кашу.

— Придёт позже, — ответила тётя Зина, подкладывая ему ещё блинов. — Обещал брёвна привезти. Строить будем.

— Строить, — повторила Лина.

— Дом, — сказал Матвей, глядя на неё. — Наш дом.

Она посмотрела на него. В его глазах был свет. Тот самый, который она помнила с детства, когда они сидели на крыше и считали звёзды.

— Поможешь? — спросил он.

— Помогу.

— Руки не жалко?

— Руки отрастут.

Матвей кивнул. Протянул руку через стол, взял её ладонь в свою. Сжал.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

— За то, что ты есть.

— Ты тоже.

Завтрак продолжился. Говорили о доме — какой будет, из каких брёвен, где поставить окна, чтобы солнце светло с утра. Обсуждали печку — дядя Васа обещал сложить такую, что весь дом прогревать будет. Спорили о крыльце — с резными столбиками или просто.

Вера молча слушала, иногда кивала. Глеб вставлял замечания, когда речь заходила о проводке, электричестве, интернете. Оказывается, он уже всё продумал — где розетки, где выключатели, как провести кабель, чтобы не испортить вид стен.

— Я всё сделаю, — сказал он. — У меня руки на месте.

— А плечо? — спросила Вера.

— Плечо заживёт.

— Не торопись.

— Не буду. Но делать буду.

После завтрака Лина вышла на крыльцо. Села на верхнюю ступеньку, обхватила колени руками, смотрела на лес. Он был тёмным, густым, но не пугающим. Обычный лес. Просто лес.

Костя вышел следом. Сел рядом, чуть касаясь плечом.

— Красиво, — сказала она.

— Да.

— Тихо.

— Да.

— И никого.

— Нет полковника?

— Нет. Сегодня нет.

— Это хорошо.

— Да.

— А завтра?

— Не знаю.

— Если придёт — что будешь делать?

— Смотреть на тебя.

— Поможет?

— Помогало.

Он усмехнулся. Взял её руку, переплёл пальцы.

— Я рядом, — сказал он. — Всегда.

— Знаю.

— Даже если они придут.

— Знаю.

— Даже если будет страшно.

— Знаю.

— Даже если...

— Кость, — перебила она. — Замолчи.

— Почему?

— Потому что я хочу просто посидеть. С тобой. В тишине.

— Хорошо.

Они сидели молча. Солнце поднималось выше. Где-то в лесу запела птица — звонко, радостно, будто тоже радовалась новому дню.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Я, кажется, начинаю верить, что всё будет хорошо.

— Будет.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Она прижалась к нему. Он обнял, притянул ближе.

— Ты мой якорь, — прошептала она.

— А ты моя жизнь.

— Сильно сказано.

— Правда.

Впереди был длинный день. Много работы. Много боли. Много жизни.

Но сегодня было тихо.

И этого было достаточно.

Дождь шёл весь день и всю ночь. Лина слушала его, лёжа на кровати, прижавшись к Косте. Он спал — иногда просыпался, ворочался, бормотал что-то, но потом снова проваливался в сон. Голова заживала, но давалось ему это тяжело.

Утром дождь кончился. Солнце пробилось сквозь тучи, залило комнату золотом. Лина открыла глаза и улыбнулась. Просто так.

— Ты чего? — спросил Костя хрипло.

— Солнце.

— И что?

— Красиво.

Он посмотрел в окно. Солнце и правда било ярко, отражалось в лужах, играло на мокрых листьях.

— Красиво, — согласился он.

— Кость.

— Что?

— Я хочу выйти.

— На улицу?

— Ага.

— Холодно.

— Я оденусь.

— Слабая ещё.

— Кость, я не стеклянная.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Я с тобой.

— Ты лежи.

— Нет. Я с тобой.

Спорить было бесполезно.

Они оделись потеплее и вышли на крыльцо. Воздух был свежим, чистыми, пахло мокрой землёй и прелыми листьями. Где-то пели птицы — звонко, радостно, будто тоже радовались новому дню.

Лина села на ступеньку. Костя рядом. Молчали.

По дороге прошёл дядя Васа с телегой, гружённой брёвнами. Увидел их, остановился.

— А, молодёжь! — крикнул он. — Вылезли?

— Вылезли, — ответила Лина.

— Ну и правильно. Нечего в четырёх стенах сидеть. Воздух полезно.

— А вы куда? — спросил Костя.

— На участок. Брёвна везу. Строить начинаем.

— Помочь?

— Лежи уж, герой. С разбитой-то головой.

— Я здоров.

— Здоров он, — усмехнулся дядя Васа. — Ты себя побереги. Наработаетесь ещё.

Он тронул лошадь и поехал дальше.

Лина смотрела ему вслед. Потом на лес. Потом на свои руки. Они были чистыми. Никакой крови. Только кожа, бледная, с выступающими венами.

— Кость.

— Что?

— Я хочу работать.

— Рано.

— Не рано. Я устала сидеть.

— Работать тяжело.

— Я сильная.

— Знаю. Но всему своё время.

— А если я сейчас сорвусь?

— Не сорвёшься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я рядом. Буду держать.

Она вздохнула. Прижалась к нему.

— Ты всегда так говоришь.

— Правду говорю.

Из дома вышли Матвей и Полина. Оба в рабочей одежде, с инструментами. Матвей нёс топор, Полина — пилу.

— На стройку? — спросила Лина.

— Ага, — ответил Матвей. — Дядя Васа уже там.

— Я с вами.

— Рано.

— Матвей...

— Лина, ты только вчера из постели встала. Дай себе время.

— Я не хочу время. Я хочу дело.

Матвей посмотрел на неё долго. Потом на Костю. Тот пожал плечами.

— Ладно, — сказал Матвей. — Идём. Но если устанешь — сразу домой.

— Идёт.

Они пошли вчетвером. Лина между Костей и Матвеем. Полина чуть впереди, показывала дорогу, хотя дорогу все знали.

На участке уже кипела работа. Дядя Васа разгружал брёвна, Глеб, несмотря на рану, таскал доски, Вера сидела на пеньке и смотрела на него с беспокойством.

— Ты куда? — крикнула она, увидев Глеба с тяжёлым бревном.

— Дело делаю.

— Тебе нельзя!

— Надо.

Вера вскочила, подбежала, попыталась отобрать бревно. Глеб не отдавал.

— Отдай!

— Не отдам.

— Глеб!

— Вера, отстань.

— Ты раненый!

— Я живой.

Они смотрели друг на друга. Потом Глеб вздохнул, опустил бревно.

— Ладно. Давай вместе.

— Вместе?

— Ага. Ты с одной стороны, я с другой.

— Тяжело?

— Справимся.

Вера улыбнулась. Взялась за бревно. Вдвоём они понесли его к фундаменту.

Матвей смотрел на них и усмехался.

— Упрямые, — сказал он.

— Кто бы говорил, — ответила Полина.

— Я не упрямый. Я настойчивый.

— Это одно и то же.

— Разное.

Полина закатила глаза, но улыбнулась.

Лина взяла топор, подошла к бревну. Подцепила, попробовала поднять. Тяжело, но возможно.

— Помочь? — спросил Костя.

— Нет. Я сама.

Она подняла бревно, понесла к фундаменту. Ноги дрожали, руки тряслись, но она несла. Опустила, выдохнула.

— Молодец, — сказал дядя Васа. — Сильная.

— Я знаю.

— Но отдыхай. А то надорвёшься.

— Я в норме.

Она пошла за следующим бревном.

К вечеру они уложили десять брёвен. Лина еле держалась на ногах, но улыбалась.

— Устала? — спросил Костя.

— Нормально.

— Врёшь?

— Немного.

— Идём домой. Тётя Зина ужин обещала.

— Идём.

Они пошли обратно. Держась за руки.

Солнце садилось за лесом, золотило небо. Где-то пели птицы. Где-то смеялись дети.

Лина шла и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, от которого бегут мурашки. Другое — глубокое, спокойное, почти забытое.

— Кость.

— Что?

— Я, кажется, счастлива.

— Это хорошо.

— Это странно.

— Почему?

— Я забыла, как это.

— Теперь вспомнишь.

Она кивнула. Прижалась к нему.

— Кость.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За всё.

Он улыбнулся. Поцеловал её в висок.

— Не за что.Следующие дни слились в один бесконечный рабочий ритм. Утро начиналось с завтрака, потом все расходились по делам, а вечером собирались у костра, уставшие, грязные, но довольные.

Лина втянулась быстро. Оказалось, что физическая работа — лучшее лекарство от мыслей. Когда таскаешь брёвна, пилишь доски, забиваешь гвозди, в голове не остаётся места для голосов. Только стук, только боль в мышцах, только усталость, которая к вечеру валила с ног.

Костя работал рядом. Голова его заживала, повязку сняли, остался только розовый шрам, который со временем должен был побелеть. Он двигался осторожно, берег себя, но не отставал.

— Кость, — сказала Лина как-то вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат.

— Что?

— Ты зачем со мной?

— В смысле?

— Почему ты не уйдёшь? Не бросишь меня?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Лина, — сказал он. — Ты серьёзно?

— Да.

— Я уже сто раз отвечал.

— Ещё раз.

Он вздохнул. Взял её руку.

— Потому что ты — единственное, что у меня есть. Потому что без тебя я никто. Потому что я люблю тебя. И потому что ты бы меня не бросила.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— А если бы бросила?

— Ты бы не бросила.

Она смотрела на него. На его шрам, на глаза, на улыбку.

— Ты дурак, Кость.

— Знаю.

— Хороший дурак.

— Спасибо.

— Это комплимент?

— Это констатация.

Он засмеялся. Она тоже.

Днём на стройке случился забавный момент. Полина полезла на леса поправить что-то, а Матвей стоял внизу и смотрел. Смотрел не на леса — на неё. На то, как обтягивающие штаны облегают её фигуру, как двигаются бёдра, как напрягаются икры.

— Матвей, — позвала она сверху.

— Что?

— Ты там не упади.

— Я?

— Ты смотришь в одну точку уже пять минут.

Он покраснел. Полина засмеялась.

— Иди помогай лучше, — сказала она. — А не глазей.

— Я не глазею. Я контролирую.

— Конечно.

Она слезла, подошла к нему. Встала близко, почти вплотную.

— Нравится? — спросила она тихо.

— Что?

— Смотреть.

— Нравится.

— Потом посмотришь. Вечером.

Он сглотнул. Она улыбнулась и поцеловала его в щёку.

Лина видела это и улыбалась. Костя заметил.

— Чего лыбишься? — спросил он.

— Радуюсь.

— Чему?

— Они счастливы.

— Да.

— И мы?

— И мы.

— Ты думаешь?

— Знаю.

Глеб и Вера тоже приходили на стройку. Глеб, несмотря на раненое плечо, таскал всё, что мог. Вера ругалась, но помогала. Они работали вместе, как слаженный механизм.

— Глеб, не бери тяжелое, — говорила Вера.

— Легко.

— Я сказала — не бери.

— А ты мне указ?

— Да.

— С каких пор?

— С тех пор, как я тебя выходила.

Глеб усмехался, но слушался.

Дядя Васа командовал процессом. Он был главным — ставил задачи, ругался, если что-то шло не так, хвалил, если получалось.

— Эй, молодёжь! — кричал он. — Брёвна ровнее кладите! Чтоб ни щелочки!

— Стараемся, — отвечал Матвей.

— Плохо стараетесь! Ещё!

К вечеру все валились с ног. Тётя Зина встречала их ужином — горячим, сытным, вкусным. На столе всегда было много всего: суп, каша, мясо, пироги, компот.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала она. — Силы нужны.

— Спасибо, тёть Зин, — говорили все хором.

После ужина они сидели на крыльце. Кто курил, кто просто молчал. Лина клала голову на плечо Кости и слушала, как бьётся его сердце.

— Кость.

— Что?

— Я, кажется, привыкаю.

— К чему?

— К этому. К вам. К жизни.

— Это хорошо.

— Это страшно.

— Почему?

— Вдруг отнимут.

— Не отнимут.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Она закрывала глаза. Засыпала под его голос.

Так проходили дни. Один за другим. Бревно за бревном.

Дом рос.

Неделя пролетела как один день. Лина перестала считать время — просто просыпалась, ела, работала, ужинала, засыпала. И так по кругу. В этом ритме было что-то успокаивающее, почти медитативное. Голоса молчали. Полковник не приходил.

Она боялась радоваться. Но внутри уже начинало теплиться что-то похожее на надежду.

В субботу дядя Васа объявил выходной.

— Воскресенье — день святое, — сказал он. — Надо отдыхать.

— А если мы не хотим? — спросил Матвей.

— А я сказал — отдыхать. Нечего людей напрягать. Тем более девки наши вон как упахались.

Он кивнул на Полину и Веру, которые сидели на брёвнах, бледные, но довольные.

— Ладно, — согласился Матвей. — Отдыхаем.

Утро воскресенья выдалось солнечным и тёплым. Лина проснулась и долго лежала, глядя в потолок. Рядом тихо посапывал Костя. Она повернулась, посмотрела на него. Спящий, он казался почти ребёнком — беззащитным, спокойным, родным.

— Кость, — позвала она шёпотом.

— Ммм?

— Просыпайся.

— Зачем?

— День хороший.

— И что?

— Погулять хочется.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё сонно.

— Погулять?

— Ага.

— Куда?

— В лес.

— В лес? — он приподнялся на локте. — Ты уверена?

— Да. Просто лес. Не туда, где они.

— А если...

— Кость, я хочу проверить. Хочу понять, смогу ли я.

Он смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Я с тобой.

— Я знаю.

Они оделись потеплее, взяли с собой воду и хлеб. На кухне тётя Зина уже хлопотала.

— Куда это? — спросила она.

— В лес, — ответила Лина.

— Одна?

— С Костей.

Тётя Зина посмотрела на неё, потом на Костя. Кивнула.

— Далеко не ходите. К обеду возвращайтесь.

— Хорошо.

Они вышли. Лес встретил их тишиной и прохладой. Пахло прелой листвой, грибами и ещё чем-то неуловимо лесным. Лина шла первой, Костя чуть сзади.

— Не страшно? — спросил он.

— Пока нет.

— А если появится?

— Тогда ты рядом.

— Всегда.

Они шли долго. Лина останавливалась, рассматривала деревья, прислушивалась к звукам. Обычный лес. Просто лес. Никаких теней, никаких голосов.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Кажется, их правда нет.

— Рад?

— Не знаю. Странно. Привыкла уже.

— К плохому привыкать нельзя.

— Знаю.

Они вышли на поляну. Посередине стоял огромный валун, заросший мхом. Лина подошла, провела рукой по мху. Мягкий, влажный, живой.

— Красиво, — сказала она.

— Ага.

— Кость.

— Что?

— Иди сюда.

Он подошёл. Она обняла его. Просто так.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что не бросил. За то, что ведёшь меня.

— Я не веду. Я рядом.

— Это одно и то же.

— Разное.

— Для меня — одно.

Он поцеловал её в макушку.

— Пошли обратно, — сказал он. — Тётя Зина обедать ждёт.

— Пошли.

Они вернулись к обеду. За столом уже сидели все: Матвей, Полина, Глеб, Вера, дядя Васа. Тётя Зина носила тарелки.

— Нагулялись? — спросил Матвей.

— Ага.

— Страшно?

— Нет. Тихо.

— Это хорошо.

— Да.

После обеда Лина вышла на крыльцо. Села, глядя на лес. Костя вышел следом.

— Не идёт? — спросил он.

— Нет. Никого.

— Отвыкаешь.

— Учусь.

Из дома вышли Глеб и Вера. Сели рядом на лавку. Глеб взял Веру за руку.

— Лина, — сказала Вера.

— Что?

— Я хотела сказать... спасибо.

— За что?

— За то, что ты... борешься. Я вижу.

Лина посмотрела на неё. На её бледное лицо, на синяки под глазами, на шрамы.

— Вера, — сказала она. — Прости.

— Уже простила.

— Как?

— А ты как себя простила?

— Никак.

— Вот и я тоже. Но учусь.

Они сидели молча. Четыре человека, пережившие ад. Солнце грело лицо.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Мы справимся?

— Справимся.

— Все?

— Все.

— Даже они?

Она кивнула на Глеба и Веру. Глеб услышал, усмехнулся.

— Мы справимся, — сказал он. — Куда денемся.

Вера улыбнулась.

Вечером все опять собрались у костра. Дядя Васа рассказывал истории из молодости, тётя Зина подкладывала пироги. Лина смотрела на огонь и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Кость.

— Что?

— Я, кажется, дома.

— Это хорошо.

— Это странно.

— Почему?

— Я забыла, как это.

— Теперь вспомнишь.

Она кивнула. Прижалась к нему.

Завтра будет новый день. Новая работа. Новая жизнь.

Но сегодня было тихо.

И этого было достаточно.

Прошло ещё две недели. Дом рос не по дням, а по часам. Уже вырисовывались очертания первого этажа, и дядя Васа довольно потирал руки, глядя на ровные стены.

— Красота, — говорил он. — Настоящий дом будет. На века.

Лина работала наравне со всеми. Руки огрубели, на ладонях появились мозоли, но она не жаловалась. Наоборот — это чувство, когда делаешь что-то настоящее, своими руками, заполняло пустоту внутри.

— Лина, — позвал Матвей в середине дня. — Передохни.

— Не хочу.

— Надо. Вон, воды попей.

Она послушалась. Села на бревно, взяла кружку. Рядом пристроился Костя.

— Устала? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

— Я же вижу.

— А если и устала? Что такого?

— Ничего. Просто отдохни.

Она пила воду, глядя, как Глеб с Матвеем поднимают очередное бревно. Вера стояла рядом, на всякий случай, готовая подхватить, если Глеб сорвётся. Полина подавала инструменты.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Смотри. Как они.

— Красиво.

— Да. Семья.

— У тебя теперь тоже есть.

— У меня?

— Да. Мы все.

Она посмотрела на него. В его глазах была та же спокойная уверенность.

— Ты прав, — сказала она. — Есть.

Вечером, когда все собрались у костра, дядя Васа объявил:

— Завтра крышу начнём ставить. К концу недели первый этаж готов будет.

— А второй? — спросил Матвей.

— И второй успеем. Не боись.

— Я не боюсь. Я тороплюсь.

— Куда?

— Жить хочется.

Полина рядом с ним улыбнулась. Взяла его за руку.

— Жить будем, — сказала она. — Никуда не денемся.

— Ага.

Глеб сидел, привалившись к Вере. Она гладила его по здоровой руке.

— Глеб, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты как?

— Хорошо.

— Не врёшь?

— Не вру. Правда хорошо.

— И плечо?

— Заживает.

— И голова?

— На месте.

— И я?

— Ты — лучше всего.

Она улыбнулась. Поцеловала его в щёку.

Лина смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, от которого бегут мурашки. Другое — глубокое, спокойное, почти забытое.

— Кость, — шепнула она.

— Что?

— Я хочу тебе сказать.

— Говори.

— Я тебя люблю.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Я тебя очень люблю. Так, что иногда страшно становится.

— Почему страшно?

— Вдруг потеряю.

— Не потеряешь.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Она прижалась к нему.

— Кость.

— Что?

— Спасибо, что ты есть.

— Взаимно.

Ночью ей снова приснился полковник. Он стоял на опушке и смотрел. Не приближался. Просто смотрел.

Лина проснулась в холодном поту. Рядом спал Костя. Она прислушалась к себе — голоса молчали. Только тишина.

Она выдохнула. Прижалась к Косте.

— Я здесь, — прошептала она. — Я здесь.

Утром она рассказала ему.

— Он приходил, — сказала она.

— Во сне?

— Да.

— И что?

— Стоял. Смотрел.

— И всё?

— Да.

Костя обнял её.

— Это просто сон, — сказал он. — Он не настоящий.

— Я знаю.

— Боишься?

— Немного.

— Я рядом.

— Знаю.

Днём работа спорилась. Лина забыла о сне, забыла о страхах. Только брёвна, только молоток, только усталость, которая к вечеру валила с ног.

Вечером Матвей сказал:

— Через неделю первый этаж готов. Можно будет мебель завозить.

— Мебель? — удивилась Полина.

— Ага. Дядя Васа обещал кровать сделать.

— Кровать?

— Ну да. Спать где-то надо.

Она покраснела. Все засмеялись.

— Чего ты? — спросил Матвей.

— Ничего. Просто... не ожидала.

— А чего ожидала?

— Не знаю. Что долго ещё.

— Долго не будет.

Она улыбнулась.

Лина смотрела на них и думала о том, что у неё тоже будет дом. Не такой большой, не такой красивый, но свой. С Костей. Рядом с братом.

— Кость, — сказала она.

— Что?

— Мы тоже построим.

— Построим.

— Свой дом.

— Да.

— Маленький, но уютный.

— Как скажешь.

— Ты со мной?

— Всегда.

Она улыбнулась.

Завтра будет новый день. Новая работа. Новая жизнь.

Но сегодня было хорошо.

Ещё через неделю первый этаж был готов. Дом стоял, пахнущий свежим деревом, смолой и чем-то неуловимо новым. Матвей обошёл его кругом, потрогал стены, заглянул в оконные проёмы.

— Красиво, — сказал он.

— А ты сомневался? — усмехнулся дядя Васа.

— Нет. Просто... не верится.

— Верь. Завтра крышу начнём.

— А печка?

— И печку сложим. Успеем.

Полина подошла, встала рядом. Взяла Матвея за руку.

— Наш дом, — сказала она.

— Наш.

— Скоро заедем.

— Скоро.

Она улыбнулась.

Лина работала весь день не покладая рук. Носила доски, подавала инструмент, помогала там, где нужно. К вечеру она еле держалась на ногах, но на душе было легко.

— Устала? — спросил Костя.

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

— Отдохни.

— Потом.

— Лина...

— Кость, я сказала — потом.

Он не спорил. Просто был рядом.

Вечером, когда все сидели у костра, дядя Васа достал бутылку самогона.

— Ну что, — сказал он. — По маленькой? За дом.

— За дом, — согласился Матвей.

Налили всем, кроме тёти Зины — она отказалась, сказала, что за рулём, хотя никакого руля у неё не было. Выпили. Помолчали.

— Хорошо, — сказал Глеб. — Хорошо сидим.

— Ага, — кивнула Вера.

Лина смотрела на огонь и думала о том, что впервые за долгое время ей не хочется никуда бежать. Не хочется прятаться. Не хочется бояться.

— Кость.

— Что?

— Я, кажется, дома.

— Это хорошо.

— Да.

Ночью она снова увидела полковника. Он стоял на том же месте, на опушке. Но теперь не смотрел. Просто стоял, спиной к ней.

Лина проснулась. Прислушалась. Тишина.

— Уходи, — прошептала она. — Ты мне больше не нужен.

Никто не ответил.

Утром она вышла на крыльцо. Солнце уже поднялось, золотило верхушки сосен. Воздух был свежим, чистым, пахло травой и росой.

— Не спится? — Костя вышел следом.

— Нет.

— Он приходил?

— Да.

— И что?

— Стоял спиной.

— Это хорошо.

— Почему?

— Значит, уходит.

— Ты думаешь?

— Знаю.

Она прижалась к нему.

— Кость.

— Что?

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Очень.

— Я тоже.

Они сидели на крыльце, глядя на восход. Где-то пели птицы, где-то лаяла собака. Обычное утро обычного дня.

Из дома вышла тётя Зина, зевнула, потянулась.

— О, вы уже встали, — сказала она. — А я думала, молодёжь спит до обеда.

— Не спим, — ответила Лина.

— Это хорошо. Жизнь надо ловить, пока она есть.

— Ловим.

Тётя Зина улыбнулась и пошла топить печь.

Днём на стройку приехал грузовик с пиломатериалами для крыши. Матвей, Глеб и дядя Васа разгружали, Лина помогала. Костя тоже взялся, несмотря на протесты.

— Тебе нельзя, — сказала Лина.

— Можно.

— Кость...

— Лина, я не инвалид.

— Ты раненый.

— Зажило почти.

— Не почти, а почти.

— Хватит спорить.

Она вздохнула, но не стала возражать.

К вечеру материал разгрузили. Завтра предстояло ставить крышу.

— Устали? — спросил Матвей.

— Есть немного, — ответил Глеб.

— Завтра легче будет?

— Не будет. Крыша — дело сложное.

— Но мы справимся.

— Справимся.

Вечером Лина сидела на крыльце и смотрела на дом. Он уже почти живой. Скоро здесь будет тепло, уютно, по-настоящему.

— О чём думаешь? — спросил Костя, садясь рядом.

— О доме.

— О нашем?

— Обо всех.

— А о нашем?

— Тоже.

— Какой он будет?

— Маленький. Тёплый. С печкой.

— И с тобой?

— И с тобой.

— Хорошо.

— Да.

Она взяла его за руку.

— Кость.

— Что?

— Ты мой дом.

Он улыбнулся.

— Ты тоже мой.

Они сидели так долго. Где-то пели птицы, где-то смеялись люди. Жизнь продолжалась.

И это было хорошо.

Следующие дни были заполнены мелочами. Последними штрихами, без которых дом оставался бы просто коробкой, но с которыми он становился настоящим жильём.

Глеб возился с интернетом. Протянул кабель, настроил роутер, и теперь во всём доме ловил сигнал — быстрый, устойчивый, почти городской.

— Откуда у тебя столько знаний? — спросила Вера, глядя, как он колдует над настройками.

— Лагерь, — коротко ответил он. — Там всему учили. И убивать, и сети прокладывать.

— Полезно.

— Ага.

Вера подошла, обняла его со спины. Глеб замер, потом расслабился.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Да. Просто... непривычно.

— Что?

— Чтобы кто-то обнимал просто так. Не за заслуги, не за что-то. Просто так.

— Привыкай.

— Постараюсь.

Полина на кухне раскладывала посуду. Тётя Зина привезла целый ящик — тарелки, чашки, кастрюли, сковородки. Всё старое, но чистое, ухоженное, с историей.

— Это моё, — говорила она, выкладывая. — Ещё от мамы осталось. Пользуйтесь, на здоровье.

— Спасибо, тёть Зин, — сказала Полина.

— Не за что. Живите счастливо.

Матвей стоял в дверях и смотрел на неё. На то, как она двигается, как расставляет чашки, как улыбается.

— Чего смотришь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Любуюсь.

— Помог бы лучше.

— Я лучше полюбуюсь.

Она засмеялась, бросила в него прихваткой. Он поймал.

— Работничек, — сказала она.

— Я ответственный за красоту.

— Ах, за красоту? Ну-ну.

Она подошла, встала близко. Он обнял её за талию.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За всё. За дом. За то, что ты есть.

— Ты тоже строил.

— Я про другое.

— Я знаю.

Она поцеловала его. Легко, коротко, но тепло.

Лина с Костей возились во дворе. Дядя Васа привёз саженцы — яблони, вишни, смородину. Надо было посадить, пока земля не замёрзла.

— Копай здесь, — говорила Лина, показывая. — И здесь.

— Командуешь? — усмехнулся Костя.

— Ага.

— Нравится?

— Очень.

Они копали, сажали, поливали. Грязь летела во все стороны, но обоим было весело.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Я, кажется, начинаю привыкать к нормальной жизни.

— Это хорошо.

— Это страшно.

— Почему?

— Вдруг отнимут.

— Не отнимут.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Она остановилась, посмотрела на него. Земля на щеке, волосы растрепались, глаза блестят.

— Ты красивый, — сказала она.

— Врёшь.

— Нет. Правда.

— Я грязный.

— И что?

Он улыбнулся. Подошёл, обнял.

— Ты тоже красивая. Даже грязная.

— Особенно грязная?

— Особенно.

Они стояли, обнявшись, посреди будущего сада. Где-то пели птицы, где-то лаяла собака. Обычный день обычной жизни.

Вечером все собрались в гостиной. Впервые в полном составе, в новом доме, с новым светом, с новыми диванами.

— Хорошо, — сказал Глеб, развалившись в кресле.

— Очень, — согласилась Вера, сидя у него на коленях.

— Уютно, — добавила Полина, прижимаясь к Матвею.

Лина сидела в углу дивана, Костя рядом. Она смотрела на всех и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Кость, — шепнула она.

— Что?

— У нас есть семья.

— Да.

— Настоящая.

— Да.

— Я никогда не думала, что такое бывает.

— Теперь есть.

— Спасибо.

— За что?

— Что ты со мной.

— Я всегда с тобой.

Она прижалась к нему.

За окном темнело. В доме горел свет. Все были рядом.

И это было счастье. Самое простое. Самое настоящее.

Последние штрихи всегда самые приятные. И самые хлопотные.

Глеб целый день возился с телевизором. Огромная плазменная панель, которую Матвей с Полиной прикупили в городе, никак не хотела вешаться на стену ровно.

— Левее, — командовала Вера, стоя внизу. — Нет, правее. Ещё чуть-чуть. Стоп!

— Ты меня сейчас убьёшь, — ворчал Глеб, стоя на стремянке.

— Не убью. Ты мне нужен живой.

— Для чего?

— Для всего.

Он усмехнулся и затянул последний болт.

— Готово.

Вера включила телевизор. Экран засветился, заиграли яркие краски.

— Работает!

— А ты сомневалась?

— С тобой — никогда.

Глеб слез, подошёл к ней, обнял здоровой рукой.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что есть.

— Взаимно.

В кухне Полина колдовала над новой электроплитой. Тётя Зина стояла рядом и давала советы.

— Сначала прокали, — говорила она. — Чтоб запах новый ушёл.

— Уже прогрела.

— Теперь маслом смажь.

— Смазала.

— Теперь можно и жарить.

Полина засмеялась.

— Тёть Зин, я справлюсь.

— Я знаю, деточка. Но совет опытного человека никогда не лишний.

— Это точно.

Матвей сидел за столом и смотрел на них. На Полину, на тётю Зину, на этот дом, на эту жизнь.

— Хорошо, — сказал он.

— Что? — спросила Полина.

— Всё.

— Ага.

Она подошла, села к нему на колени. Он обнял.

— Устал? — спросила она.

— Нет. Счастлив.

— Это одно и то же.

— Разное.

— Для меня — одно.

Он поцеловал её в макушку.

Лина с Костей заканчивали с верандой. Дядя Васа показал, как стелить пол, как крепить перила. Работа спорилась, хотя руки уже гудели.

— Устала? — спросил Костя.

— Нормально.

— Врёшь?

— Немного.

— Отдохни.

— Потом.

— Лина...

— Кость, я сказала — потом.

Он улыбнулся. Подошёл, вытер пот с её лба.

— Упрямая.

— Знаю.

— Люблю.

— Знаю.

Она прижалась к нему.

— Кость.

— Что?

— Я хочу тебе сказать.

— Говори.

— Я никогда не думала, что у меня будет дом. Что у меня будет семья. Что я буду просто... жить.

— А теперь?

— Теперь верю.

— Это хорошо.

— Это ты.

— Я?

— Ты. И они. Все.

— Мы вместе.

— Да.

Вечером, когда стемнело, все вышли на веранду. Дядя Васа принёс самодельный фонарь, повесил на крюк. Свет мягко разливался по деревянному полу, по лицам, по рукам.

— Ну что, — сказал он. — По маленькой? За дом.

— За дом, — согласился Матвей.

Налили. Выпили. Помолчали.

— Красиво, — сказала тётя Зина, глядя на звёзды.

— Да, — ответила Лина.

— Тихо.

— Да.

— Хорошо.

— Да.

Костя обнял Лину. Она прижалась к нему.

— Кость.

— Что?

— Я дома.

— Я знаю.

— Ты тоже.

— Я рядом.

Она улыбнулась. Закрыла глаза.

В доме горел свет. На веранде было тепло. Рядом были те, кого она любила.

И этого было достаточно.Утро началось с того, что дядя Васа приехал на грузовике раньше обычного. Матвей вышел на крыльцо, зевая и потягиваясь, и увидел, как из кузова выгружают что-то огромное, замотанное в мешковину и верёвки.

— Это что? — спросил он.

— Кровать, — гордо ответил дядя Васа, вытирая пот со лба. — Твоя кровать.

— Моя?

— Для тебя и Полины делал. Месяц корпел.

Матвей подошёл ближе. Даже сквозь мешковину угадывались массивные очертания, резные ножки, высокая спинка.

— Тяжёлая, черт, — пожаловался дядя Васа. — Еле довёз.

— Помочь?

— А ты думал? Зови мужиков.

Матвей свистнул. Из дома выскочил Костя, из мастерской приковылял Глеб, даже Лина вышла посмотреть на шум.

— Ого, — сказала она, увидев размеры.

— Ого, — эхом повторил Костя.

Вчетвером они кое-как стащили кровать с грузовика и занесли в дом. Дядя Васа командовал, покрикивал, но в итоге кровать заняла своё место в спальне — ровно посередине стены, как и планировалось.

Когда сняли мешковину, все замерли.

Кровать была огромной. Настоящее произведение искусства — тёмное дерево, резное изголовье с узорами из листьев и винограда, массивные ножки, высокие столбики по углам. Она занимала почти половину комнаты, но смотрелась не громоздко, а величественно.

— Красота какая, — выдохнула Полина, появившись в дверях.

— Нравится? — довольно спросил дядя Васа.

— Очень.

Она подошла, провела рукой по резьбе. Пальцы скользили по дереву, останавливались на каждом узоре.

— Я там вырезал, — пояснял дядя Васа. — Листья — к жизни, виноград — к плодородию, птицы — к счастью.

— А это что? — спросила Полина, показывая на маленьких зверьков в углах.

— А это просто так. Для красоты.

Все засмеялись.

— Спать на ней можно? — спросил Глеб.

— Можно, — важно кивнул дядя Васа. — Я проверял. Не развалится.

— На себе?

— На себе и проверял.

Новый взрыв смеха.

— Ладно, — сказал дядя Васа. — Мебель завезли. Теперь ваша очередь.

— Наша? — переспросил Матвей.

— Ага. Постельное бельё. Тётя Зина обещала принести.

Как по команде, в дверях появилась тётя Зина. В руках она несла свёрток — аккуратный, перевязанный ленточкой.

— Вот, — сказала она, протягивая его Полине. — Бабушкино. Ещё от моей матери осталось. Берегла для особого случая.

Полина развернула. Шёлк перелился в солнечном свете, заиграл перламутром.

— Какая красота... — прошептала она.

Бельё было нежного кремового цвета, с тонкой вышивкой по краям — цветы, листья, какие-то неведомые узоры. Оно струилось в руках, перетекало, жило своей жизнью.

— Это... это слишком дорогое, — сказала Полина.

— Для тебя, деточка, ничего не жалко, — ответила тётя Зина. — Вы мои теперь. Семья.

Полина обняла её. Тётя Зина всплеснула руками, но потом обняла в ответ.

— Ладно, — сказала она, отстраняясь. — Хватит сырость разводить. Застилайте давайте.

Матвей взял бельё, подошёл к кровати. Полина помогала. Вдвоём они натянули простыню, расправили пододеяльник, взбили подушки.

— Красота, — сказал дядя Васа. — Прямо как в раю.

— Ага, — согласился Глеб.

— Ладно, — сказал Костя. — Пойдёмте, а то мешаем.

— Идём, — кивнул Глеб.

Они вышли. Лина задержалась на секунду, посмотрела на брата, на Полину, на эту кровать, на этот шёлк.

— Счастливые, — сказала она.

— Счастливые, — согласился Матвей.

Она улыбнулась и вышла.

Вечером, когда все разошлись, Матвей и Полина остались вдвоём. Сидели на кухне, пили чай, молчали.

— Ну что, — сказала она. — Завтра заезжаем?

— Завтра.

— А сегодня?

— А сегодня последняя ночь у тёти Зины.

— Жалко?

— Нет. Хочется уже сюда.

Она улыбнулась. Взяла его за руку.

— Скоро, — сказала она. — Очень скоро.

— Я знаю.

Он поцеловал её руку.

— Пойдём, — сказала она. — Завтра трудный день.

— Пойдём.

Они вышли из нового дома, закрыли дверь. На крыльце оглянулись.

— Наш дом, — сказала Полина.

— Наш.

— Ты рад?

— Очень.

— Я тоже.

Они пошли к тёте Зине, держась за руки.

Завтра будет новый день. Последний день ожидания. А потом — новая жизнь.

Последний день перед новосельем выдался суматошным. С утра приехал грузовик с мебелью — диваны, кресла, столы, стулья. Всё новое, блестящее, пахнущее фабрикой и пластиком.

Матвей носился как угорелый, таскал коробки, распаковывал, расставлял. Полина командовала, показывала, где что должно стоять.

— Сюда диван, — говорила она. — Нет, левее. Ещё. Стоп. Идеально.

— Ты как главнокомандующий, — усмехнулся Глеб, пришедший помогать.

— Я хозяйка.

— Это да.

Костя и Лина таскали мелкие коробки с посудой, текстилем, декором. Лина молчала, но глаза её блестели.

— Нравится? — спросил Костя.

— Да. Странно.

— Что странно?

— Что всё это — для них. Для жизни.

— Для счастья.

— Для счастья, — согласилась она.

К обеду гостиная была готова. Диваны стояли ровно, кресла уютно расположились вокруг журнального столика, шкаф поблёскивал стеклянными дверцами. В углу примостился торшер с тёплым абажуром.

— Красота, — выдохнула Полина.

— Ага, — согласился Матвей.

Глеб включил телевизор. Экран засветился, заиграли яркие краски.

— Работает, — констатировал он.

— Молодец.

— А то.

Вера сидела в кресле, закутавшись в плед, и улыбалась. Ей всё ещё было тяжело, но она не жаловалась.

— Вера, тебе помочь? — спросила Полина.

— Нет, я посижу. Посмотрю.

— Смотри.

Глеб подошёл, сел на подлокотник, обнял её.

— Устала? — спросил он тихо.

— Нет. Счастлива.

— За них?

— За всех.

— Я тоже.

На кухне тётя Зина колдовала над плитой. Пахло пирогами, жареным мясом, чем-то ещё вкусным и домашним.

— Тёть Зин, — заглянула Лина. — Помочь?

— Помоги, деточка. Картошку почисть.

— Хорошо.

Лина взяла нож, села за стол. Картошка была крупная, ровная, пахла землёй. Она чистила и думала о том, что впервые за долгое время делает что-то простое, обычное, человеческое.

— Лина, — позвала тётя Зина.

— Что?

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь?

— Немного.

— Но жива?

— Жива.

— Это главное.

Лина кивнула. Продолжила чистить.

Вечером собрались все. Дядя Васа пришёл с бутылкой самогона, тётя Зина с пирогами, даже Петрович заглянул на огонёк.

— Ну что, — сказал дядя Васа, поднимая рюмку. — За новоселье!

— За новоселье! — подхватили все.

Выпили. Закусили. Помолчали.

— Хорошо сидим, — сказал Глеб.

— Ага, — кивнул Костя.

Лина сидела рядом с ним, прижавшись к плечу. Смотрела на всех и не верила, что это реальность.

— Кость, — шепнула она.

— Что?

— Это правда?

— Что?

— Всё это. Люди. Дом. Ты.

— Правда.

— Не сон?

— Не сон.

— А если я сейчас проснусь?

— Не проснёшься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я здесь.

Она улыбнулась. Поцеловала его в щёку.

Полина сидела на коленях у Матвея, обвив его шею руками. Он гладил её по спине, по волосам, по плечам.

— Счастлив? — спросила она.

— Очень.

— Я тоже.

— Завтра наш день.

— Я знаю.

— Всё будет хорошо.

— Всё уже хорошо.

Глеб и Вера сидели в углу, тесно прижавшись друг к другу. Вера дремала, уронив голову ему на плечо. Он гладил её по руке, не отпуская.

Тётя Зина смотрела на всех и улыбалась.

— Мои вы, — сказала она тихо. — Все мои.

— Твои, тёть Зин, — ответил Матвей. — Все твои.

Ночь опустилась на дом. Гости разошлись. Остались только свои.

— Завтра, — сказала Полина.

— Завтра, — ответил Матвей.

Они вышли на крыльцо. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то пели птицы, где-то лаяла собака.

— Красиво, — сказала Полина.

— Да.

— Наш дом.

— Наш.

— Ты мой.

— Твоя.

Она улыбнулась. Он поцеловал её.

Завтра будет новый день. Самый важный.

А сегодня была тишина. И счастье.

Утро началось рано. Солнце только-только показалось из-за леса, а в доме тёти Зины уже кипела жизнь.

— Вставайте, сонь! — гремела тётя Зина. — В город ехать, пока жара не началась!

Матвей выполз из комнаты, протирая глаза. Полина уже была на ногах — умытая, причёсанная, в светлой кофте и джинсах.

— Ты чего такая бодрая? — спросил он хрипло.

— Жду.

— Чего?

— Поездки. Покупок. Всего.

Он улыбнулся. Подошёл, обнял.

— Красивая, — сказал он.

— Ты даже не смотрел.

— Смотрю.

— Врёшь.

— Немного.

Она засмеялась и чмокнула его в щёку.

Из соседней комнаты вышли Костя и Лина. Лина была бледнее обычного, но держалась ровно.

— Готова? — спросил Костя.

— Ага.

— Не боишься?

— Чего?

— Города. Людей.

— С тобой — нет.

Он улыбнулся, взял её за руку.

За завтраком собрались все. Вера и Глеб сидели в углу, закутанные в пледы.

— Завидуете? — спросил Матвей.

— Есть немного, — признался Глеб. — Но нам пока рано.

— Поправляйтесь.

— Стараемся.

— Мы вам привезём гостинцев, — пообещала Полина.

— Это можно.

После завтрака погрузились в старый дяди-Васин уазик. Машина чихала, кашляла, но завелась.

— Доедете? — с сомнением спросил дядя Васа.

— Доедем, — уверенно ответил Матвей.

— Ну, с богом.

Уазик тронулся, подпрыгивая на ухабах. Лина смотрела в окно на удаляющийся посёлок, на лес, на знакомые с детства пейзажи.

— Страшно? — спросил Костя.

— Нет. Странно.

— Что?

— Давно не выезжала. Забыла уже, как там.

— Там обычно. Люди, машины, магазины.

— Знаю. Но всё равно.

Дорога заняла часа два. Сначала лес, потом поля, потом начали появляться первые дома, потом частный сектор, потом многоэтажки.

— Город, — сказала Полина.

Лина смотрела во все глаза. Высокие дома, асфальт, разметка на дорогах, светофоры, люди на тротуарах — столько людей, сразу и не сосчитать.

— Ого, — выдохнула она.

— Нравится? — спросил Костя.

— Не знаю. Шумно.

— Привыкнешь.

Машина припарковалась у торгового центра. Стеклянный, блестящий, огромный.

— Ничего себе, — присвистнул Матвей. — И что, там всё есть?

— Всё, — подтвердила Полина. — Пошли.

У входа она остановилась, повернулась к Косте и Лине.

— Слушайте, — сказала она. — Мы с Матвеем платим. За всё.

— Что? — удивился Костя.

— За всё, — повторила Полина. — Выбирайте что хотите. Это наш подарок.

— Но...

— Никаких "но". Мы заработали, нам есть с чем жить. А вы... вы столько для нас сделали.

Костя посмотрел на Матвея. Тот кивнул.

— Она права, — сказал он. — Берите что надо. Не стесняйтесь.

Лина смотрела на них и не знала, что сказать.

— Мы не можем, — прошептала она.

— Можете, — ответила Полина. — Вы теперь семья. А в семье так принято.

— Как?

— Помогать друг другу.

Костя сжал руку Лины.

— Спасибо, — сказал он.

— Идите уже, — улыбнулась Полина. — Вон сколько всего.

Внутри пахло кофе, выпечкой и чем-то ещё неуловимо городским. Лина вертела головой во все стороны, пытаясь всё рассмотреть сразу.

— Не отставай, — шепнул Костя, сжимая её руку.

— Я здесь.

Первым делом зашли в магазин одежды. Полина сразу оживилась, забегала между вешалками, хватая то одно, то другое.

— Матвей, иди сюда! — крикнула она. — Примерять!

— Я?

— Ты!

Он покорно поплёлся за ней.

Костя с Линой остались у входа.

— Тоже хочешь посмотреть? — спросил он.

— Не знаю. А надо?

— Для себя — всегда надо.

Они пошли вдоль рядов. Лина трогала ткани, рассматривала фасоны, удивлялась ценам, но теперь уже без страха.

— Красивое, — сказала она, показывая на простой, но элегантный свитер.

— Меряй.

— Дорого.

— Полина сказала — любое.

— Всё равно неловко.

— Привыкай.

Она улыбнулась и взяла свитер.

Полина тем временем затащила Матвея в примерочную. Он стоял посреди крошечной кабинки, держа в руках брюки, и чувствовал себя полным идиотом.

— Ну что ты стоишь? — спросила она из-за шторки. — Меряй!

— Я при тебе?

— А что такого?

Он вздохнул и начал раздеваться.

Брюки сели идеально. Он посмотрел на себя в зеркало — вроде ничего, даже похож на нормального человека.

— Покажись, — потребовала Полина.

Он отдёрнул шторку. Она оглядела его с ног до головы.

— Хорошо. Берём.

— И всё?

— А что ещё?

— Я думал, ещё помучаешь.

— Успею.

Она чмокнула его в щёку и выпорхнула из примерочной.

Дальше были футболки, рубашки, куртка. Матвей покорно таскал пакеты и кивал, когда она спрашивала мнение.

В отделе белья Полина задержалась надолго.

— Отвернись, — сказала она.

— Зачем?

— Сюрприз будет.

Он отвернулся. Слышал, как она шелестит тканью, что-то бормочет, примеряет.

— Готово, — сказала она наконец.

Он обернулся. Она стояла перед ним в кружевном комплекте нежного персикового цвета. Тонкие лямки, прозрачные вставки, всё очень красиво и очень откровенно.

— Ну как? — спросила она.

Он не мог ответить. Только смотрел.

— Матвей?

— Иди сюда, — сказал он хрипло.

Она шагнула, он обнял её прямо посреди магазина.

— Нравится? — шепнула она.

— Очень.

— Домой?

— Домой.

— Сначала купить.

— Да, конечно.

Она засмеялась и убежала переодеваться.

Костя и Лина нашли уютный диванчик в углу и просто сидели, глядя на проходящих мимо людей. Рядом с ними уже стояло несколько пакетов — свитер, джинсы, пара футболок, что-то ещё.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Я, кажется, начинаю привыкать.

— К чему?

— К нормальной жизни.

— Это хорошо.

— Это странно.

— Почему?

— Вдруг отнимут.

— Не отнимут.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но верю.

Она прижалась к нему.

— Кость.

— Что?

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Очень.

— Я тоже.

Подошли Матвей и Полина, увешанные пакетами так, что их почти не было видно.

— Накупились? — спросил Костя.

— Накупились, — улыбнулась Полина. — А вы?

— Тоже.

— Покажете?

Лина показала пакеты. Полина одобрительно кивнула.

— Хороший выбор. Теперь у вас тоже есть обновки.

— Спасибо, — сказала Лина.

— Не за что. Вы свои.

Выехали из города уже под вечер. Уазик был забит пакетами под завязку. Матвей вёз аккуратно, но на ухабах всё равно подпрыгивали.

— Хорошо съездили, — сказала Полина.

— Да, — согласился Матвей.

— Ты доволен?

— Очень.

— И я.

Лина смотрела в окно на заходящее солнце. Рядом Костя держал её за руку.

— Кость.

— Что?

— У нас будет такой же день?

— Какой?

— Обычный. Счастливый.

— Будет.

— Когда?

— Когда построим дом.

— А если не построим?

— Построим.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Она улыбнулась. Закрыла глаза.

Дорога вела домой. К тем, кто ждал. К новой жизни. К счастью.

Вернулись затемно. Уазик подкатил к дому тёти Зины, и из него посыпались пакеты, коробки, свёртки — как конфетти из рога изобилия.

— Ничего себе! — всплеснула руками тётя Зина, выбегая на крыльцо. — Вы что, весь город скупили?

— Почти, — улыбнулась Полина, пытаясь удержать в руках сразу пять пакетов.

Из мастерской вышли Глеб и Вера. Вера всё ещё двигалась осторожно, держась за живот, но глаза её горели любопытством.

— Показывайте, — потребовала она. — Что накупили?

Все повалили в дом. Пакеты разложили на полу в гостиной, и началась примерка.

Полина первая вытащила свои покупки. Платья, кофты, джинсы — всё новое, красивое, пахнущее магазином.

— Это тебе, — сказала она, протягивая Вере уютный шерстяной свитер. — Примерь.

— Мне?

— Ага. Мы с Матвеем решили, что вы тоже должны порадоваться.

Вера посмотрела на свитер, потом на Полину. Глаза защипало.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что.

Глеб тоже получил подарок — тёплую куртку, которую давно хотел.

— Откуда знали? — удивился он.

— Ты говорил, — ответил Матвей. — Ещё когда дом строили, жаловался, что старая прохудилась.

— Я жаловался?

— Ага.

— А вы запомнили?

— Мы всё запоминаем.

Глеб посмотрел на куртку, потом на Матвея. Хотел что-то сказать, но не смог. Просто кивнул.

Костя с Линой разложили свои покупки скромнее, но с гордостью. Лина показала свитер, который выбрала, джинсы, пару футболок.

— Красиво, — сказала Вера. — Тебе пойдёт.

— Думаешь?

— Уверена.

Лина улыбнулась. Робко, но искренне.

Полина тем временем загадочно улыбалась и поглядывала на Матвея.

— А у меня есть кое-что ещё, — сказала она. — Но это потом.

— Что потом? — не понял он.

— Увидишь.

Все засмеялись.

Тётя Зина принесла чай и пироги. Устроились на диванах, на креслах, прямо на полу — кто где.

— Хорошо, — сказал Глеб, откидываясь на спинку дивана. — Как в раю.

— В раю не бывал, — усмехнулся Матвей. — Но здесь тоже неплохо.

— Ага.

Лина сидела в углу дивана, поджав ноги. Костя рядом. Она смотрела на всех этих людей — таких разных, таких родных — и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Кость, — шепнула она.

— Что?

— У нас есть семья.

— Да.

— Настоящая.