В ожидании рассвета "Предчувствие" книга 2

Глава 1

Глава 1

Лина открыла глаза.

В комнате было серо. Не темно, не светло — просто серо. Такой свет бывает ранней весной, когда солнце ещё не набрало силы, а зима уже отпустила землю. За окном — ни ветра, ни дождя, ни снега. Только тишина. Густая, тягучая, как старая патока. Она висела в воздухе, заполняла каждый угол, каждую щель между досками пола, каждую трещину в потолке.

Она лежала неподвидно, глядя в потолок. На досках была трещина — старая, ещё с того дня, когда они только заселились в этот дом. Тогда, год назад, трещина казалась частью уюта, какой-то особенной чертой, которая делала их жильё не просто стенами, а домом. Теперь она просто была. Как всё остальное. Как стены, как пол, как окно с мутным стеклом, которое давно следовало вымыть, но руки не доходили.

Она смотрела на эту трещину и думала о том, что год — это много. За год можно построить дом, родить ребёнка, забыть, как выглядит солнце. За год можно умереть. Но она не умерла. Она просто лежала здесь, в этой серости, и смотрела в потолок.

Рядом, на своей половине кровати, спал Костя.

Он лежал на спине, одну руку раскинув в сторону, другую подложив под голову. Дышал ровно, но иногда вздрагивал — будто ему снилось что-то, от чего нельзя проснуться, но и оставаться не хочется. Лина смотрела на него и думала о том, как сильно он изменился за этот год. Не внешне — всё тот же острый подбородок, те же тёмные круги под глазами, те же шрамы на пальцах. Внутри. Он стал тише. Раньше он хотя бы пытался шутить, хотя бы делал вид, что всё нормально. Теперь он просто молчал. Как и она.

Иногда, когда он спал, она смотрела на него и пыталась вспомнить, каким он был до войны. Не получалось. Память стирала лица, оставляя только звуки — голоса, шаги, дыхание. Дыхание она помнила. Оно было таким же, как сейчас. Ровным. Спокойным.

Она не хотела вставать.

Не потому что устала — она всегда была уставшей. Не потому что болела — она не знала, болит ли у неё что-то. Просто не было причины. Не было того щелчка внутри, который говорит: «вставай, пора». Была только серая пустота и тишина за окном. Иногда в этой тишине ей слышались голоса. Иногда она думала, что это просто ветер. Иногда не думала ничего.

Она лежала и слушала, как за стеной скребётся мышь. Каждую ночь она приходила в одно и то же место — под половицей у печки. Скребла, шуршала, иногда пищала. Полина говорила, что надо бы поставить мышеловку, но никто не ставил. Мышь была единственным живым существом в этом доме, кроме них, которое не смотрело на Лину с жалостью.

Но она всё равно встала.

Села на край кровати, опустив ноги на холодный пол. Доски скрипнули — старые, рассохшиеся, они жаловались даже от лёгкого прикосновения. Костя не пошевелился. Она замерла на секунду, прислушиваясь к себе. Ничего. Ни боли, ни тошноты, ни головокружения. Только пустота. Такая привычная, что она перестала её замечать. Как цвет стен. Как запах сырости. Как тот самый серый свет за окном.

Она посмотрела на свои руки.

Кожа была бледной, почти прозрачной на сгибах пальцев. Под ногтями — грязь, которая не отмывалась уже неделями. Она пробовала тереть щёткой, мылом, даже песком. Не оттиралось. Будто въелось в кожу навсегда, как напоминание о том, что она больше никогда не будет чистой.

Она сжала пальцы в кулак, потом разжала. Ничего. Ни хруста, ни боли, ни дрожи. Просто руки.

Она перевернула подушку.

На той стороне, где лежала её голова, было тёмное пятно. Небольшое, размером с монету. Тёмно-бордовое, почти чёрное, с неровными краями. Она смотрела на него несколько секунд, потом перевернула подушку обратно.

Пятна на подушке появлялись не в первый раз. Сначала она думала — потеет голова по ночам. Потом — старая ткань красится. Потом — просто грязь, занесённая с улицы. Она не проверяла, не нюхала, не терла. Просто переворачивала подушку и забывала. Так было проще.

Она встала и пошла умываться.

Коридор был тёмным и узким, как кишка. Доски под ногами прогибались, но она знала, куда наступать, чтобы не скрипело — через две от стены, на третью, потом снова через две. Она выучила этот маршрут ещё в первый месяц, когда поняла, что скрип будит Костю, а разбуженный Костя не может заснуть до утра.

Стены пахли сыростью и старым деревом. Тем особенным запахом, который въедается в одежду, в волосы, в лёгкие, и уже не выветривается. Он был везде — на куртках, на простынях, на полотенцах. Полина говорила, что это запах жизни. Лина думала, что это запах смерти, которая пока не пришла, но уже выбрала место.

Из кухни доносился голос Полины.

Она говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась кого-то разбудить. Лина не вслушивалась в слова — они были не для неё. Иногда в голосе Полины проскальзывала усталость. Иногда — что-то похожее на надежду. Но сегодня было просто ровное, спокойное бормотание. Как у тех, кто привык говорить сам с собой.

Она остановилась у двери в ванную, прислушалась.

— …не забудь купить крупы, — говорила Полина. — И спички. Спички кончились. А ты не забывай…

Лина не поняла, с кем она разговаривает. Может, с ребёнком в животе. Может, просто с воздухом. Полина часто так делала — перебирала вслух дела, будто кто-то должен был её услышать. Но слушать было некому.

Она зашла в ванную.

Ванная была маленькой, с низким потолком и единственным окошком под крышей. Свет сюда почти не попадал, поэтому даже днём приходилось включать лампу. Лампочка мигала — висела на одном проводе, и иногда казалось, что она вот-вот перегорит. Но она держалась. Как и всё остальное в этом доме.

Лина включила воду.

Из крана потекла холодная, мутноватая вода, пахнущая железом и чем-то ещё — то ли ржавчиной, то ли сырой землёй. Она подставила ладони, подождала, пока вода согреется. Она не согревалась. Холодная, мутная, пахнущая ржавчиной — такая же, как вчера. И позавчера. И месяц назад.

Она подняла голову к зеркалу.

На неё смотрело чужое лицо.

Бледное, с тёмными кругами под глазами, которые стали такими глубокими, что казались впадинами. Губы потрескались — она облизала их, и солёный привкус крови смешался с железным привкусом воды. Кожа на скулах натянута — худая, слишком худая. Она не помнила, когда ела в последний раз. Сегодня? Вчера? Она не голодала специально. Просто забывала. Или не хотела. Еда потеряла вкус где-то между войной и тишиной, и теперь жевать было просто движением челюсти, не больше.

Ола отвернулась от зеркала.

Набрала в ладони воды, плеснула в лицо. Холод обжёг кожу, и это было хорошо — холод отрезвлял, возвращал в реальность, где пока ещё не было боли. Она тёрла щёки, лоб, подбородок, пока кожа не начала гореть. Потом выпрямилась, вытерлась краем полотенца, которое висело на крючке уже неизвестно сколько дней.

Полотенце пахло сыростью. Она не помнила, когда его меняли в последний раз. Может, никогда. Или забыла. Или разницы нет.

Из коридора донеслись шаги.

Костя проснулся. Она узнала его по походке — тяжёлой, чуть шаркающей, будто он тащил за собой что-то невидимое. Он остановился у двери, зевнул.

— Ты встала? — спросил он спросонья. Голос хриплый, как будто он не пил воду всю ночь.

— Ага.

— Иду.

Она вышла из ванной. Он стоял в коридоре, тёр глаза кулаками. Взъерошенный, в старой майке, которая выцвела до серого и растянулась на плечах. Он выглядел так же, как вчера. И позавчера. И месяц назад.

— Завтрак скоро? — спросил он.

— Полина готовит.

— Хорошо.

Он ушёл умываться. Лина пошла на кухню.

Полина сидела за столом, положив руки на большой живот.

Ей было тяжело — это видели все, но она не жаловалась. Никогда. Даже когда ребёнок пинал её так, что перехватывало дыхание, она только гладила живот и что-то шептала. Лина не знала, что именно. Может, молитву. Может, имя. Может, просто звуки.

— Доброе утро, — сказала Полина.

— Доброе.

— Садись. Каша почти готова.

Лина села.

Стол был старым, с потёртой столешницей и ножками, которые давно следовало подкрутить. На нём стояла миска с хлебом, кувшин с водой и несколько тарелок. Всё чистое, но потёртое. Как и они сами.

Костя зашёл на кухню, сел рядом. От него пахло мылом и холодной водой. Он провёл рукой по волосам, откидывая их со лба, и посмотрел на Полину.

— Чего молчишь? — спросил он у Лины.

— Думаю.

— О чём?

— Так. Ни о чём.

Он не стал спрашивать дальше. Это было их правилом: не спрашивать, если не хочешь услышать правду. Правда всё равно была одна. Они жили. Или не жили. Разница становилась всё меньше.

Полина поставила перед ними тарелки с кашей.

Каша была жидкой, без масла, но горячей. Пар поднимался над тарелками и таял в воздухе, смешиваясь с серым светом из окна. Пахло деревом, дымом и чем-то далёким, почти забытым — детством, которого у Лины не было.

— Ешьте, — сказала Полина. — Силы нужны.

Лина взяла ложку.

Отправила кашу в рот. Вкуса не было. Тёплая масса без цвета, без запаха, без смысла. Она жевала механически, глотала через силу. Рядом Костя ел так же — молча, без аппетита, просто потому что надо.

Она смотрела в тарелку и думала о том, что когда-то еда была единственным, что приносило удовольствие. В резервации, в лагере, после лагеря — везде. Хлеб, каша, даже просто кипяток с солью. Теперь — нет.

Она отодвинула тарелку.

— Всё? — спросила Полина.

— Всё.

— Плохо ешь.

— Не голодна.

Полина хотела что-то сказать, но передумала. Она убрала тарелку, вытерла стол тряпкой, потом села на своё место, положив руки на живот. В кухне стало тихо. Только слышно было, как дышит Костя. И как где-то за стеной скребётся мышь.

За окном серело.

Лина смотрела в окно и не видела ничего. Только серый свет. Только пустоту. Только день, который не отличался от вчерашнего. И, наверное, не будет отличаться от завтрашнего.

Она подумала: «Это и есть жизнь после войны».

И ничего не почувствовала.Полина возилась у печи, наклоняясь с трудом. Каша кипела в чугунке, пахла дымом и чем-то пресным — тем самым запахом, который уже не чувствуешь после первой ложки, но который всё равно въедается в одежду, в волосы, в кожу. Лина смотрела на огонь и не видела его. Пламя было тусклым, дрова сырыми — они плохо горели, коптили, и чёрные разводы оседали на стенках печи, на потолке, на руках Полины, когда она поправляла заслонку.

Костя сидел рядом, смотрел в стол. Не на Лину, не на Полину, не в окно. Просто в стол. На потёртую столешницу, на царапины, которые остались от старых ножей, на тёмное пятно от кружки, которое не оттиралось. Он не спал — она видела по его глазам, по тому, как он сидел слишком прямо, будто ждал чего-то. Но не говорил ни слова.

Полина поставила перед ними тарелки. Каша была жидкой, почти без круп, но горячей. Пар поднимался над тарелками и таял в воздухе, смешиваясь с серым светом из окна. Пахло деревом, дымом и чем-то ещё — то ли старым хлебом, то ли просто пылью.

— Ешьте, — сказала Полина. — Силы нужны.

Лина взяла ложку. Отправила кашу в рот. Вкуса не было. Тёплая масса без цвета, без запаха, без смысла. Она жевала механически, глотала через силу. Рядом Костя ел так же — молча, без аппетита, просто потому что надо.

Полина села на своё место, положив руки на живот. Ребёнок, должно быть, толкнулся — она вздохнула и поправила край кофты, будто хотела придержать его.

— Шевелится, — сказала она.

— Часто? — спросил Костя.

— Всё время. Наверное, характер.

— В кого бы.

Полина не ответила. Она смотрела в окно, где за мутным стеклом угадывался серый день, такой же, как вчера, и такой же, как завтра.

Лина отодвинула тарелку.

— Всё? — спросила Полина.

— Всё.

— Плохо ешь.

— Не голодна.

Полина хотела что-то сказать, но передумала. Она убрала тарелку, вытерла стол тряпкой, потом села обратно. В кухне стало тихо. Только слышно было, как дышит Костя. И как где-то за стеной скребётся мышь — под половицей, у печки, каждую ночь.

Лина смотрела в окно. За стеклом было пусто. Ни деревьев, ни домов, ни людей — только серая пелена, которая висела там уже несколько недель. Иногда ей казалось, что это не погода. Иногда она думала, что это просто мир перестал быть цветным.

— Ты сегодня бледная, — сказал Костя.

— Не выспалась.

— Врёшь.

— Немного.

Он не стал спрашивать, почему. Он знал. Или не знал, но спрашивать не хотел.

Полина встала, подошла к печи, поправила дрова. Огонь вспыхнул ярче на секунду, потом снова закоптил.

— Ты к Тамаре ходила? — спросила она, не оборачиваясь.

— Зачем?

— Сказала, у неё лекарство новое.

— Не надо.

— Лина…

— Не надо, — повторила она.

Полина не настаивала. Она вернулась на своё место, положила руки на живот и закрыла глаза.

Костя посмотрел на Лину. Долго. Потом спросил:

— Пойдёшь со мной сегодня? Дрова надо колоть.

— Я слабая.

— Поможешь, чем можешь.

Она хотела отказаться, но не стала. Лучше колоть дрова, чем сидеть здесь, в этой тишине, где слышно, как мышь скребётся под полом.

— Ладно, — сказала она.

Костя кивнул. Ни улыбки, ни благодарности — просто кивок.

За окном серело. День начинался. Они вышли на крыльцо. Костя взял топор, стоявший у двери, — старый, с потрескавшейся рукоятью, обмотанной синей изолентой. Лина смотрела на его руки, на то, как пальцы сжимают дерево. Без перчаток. Он никогда не носил перчаток, даже зимой. Говорил, что не чувствует холода. Или ему было всё равно.

— Давай, — сказал он, кивнув на поленницу.

Дрова лежали у сарая — берёзовые чурбаки, расколотые пополам, но не до конца. Костя поднял один, поставил на колоду, размахнулся. Топор вошёл в дерево с глухим звуком, расколол чурбак на две неровные половины. Щепки разлетелись в стороны.

Лина стояла в стороне, прислонившись к стене сарая. На ней была старая кофта с длинными рукавами — та самая, в которой она спала. Серая, выцветшая, с катышками на локтях. Она чувствовала, как холод пробирается сквозь ткань, но не двигалась.

— Помогай, — сказал Костя, не оборачиваясь.

— Я смотрю.

— Смотреть не помощь.

Она отлепилась от стены, подошла ближе. Костя подал ей чурбак — тяжёлый, шершавый, пахнущий смолой. Она взяла его, поставила на колоду. Руки дрожали — не от холода, от слабости. Она замерла на секунду, собираясь с силами.

— Не надо, — сказал Костя, заметив. — Я сам.

— Ты позвал помогать.

— Передумал.

Она не стала спорить. Отошла в сторону, села на перевёрнутое ведро. Костя продолжал колоть. Размеренно, спокойно. Топор входил в дерево, раскалывал, выходил. Чурбаки падали на землю, щепки летели в разные стороны. Он не останавливался.

Лина смотрела на его спину. Лопатки двигались под старой футболкой — широкие, сильные. Он не изменился снаружи. Внутри — да. Но снаружи всё тот же Костя, который таскал её на себе через лес, когда она не могла идти.

Она вспомнила тот день. Вспомнила, как он нёс её, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Как кровь капала на листву, как он шептал: «Не смей умирать». Она не умерла. Но что-то внутри умерло точно.

— О чём думаешь? — спросил Костя, опуская топор.

— Так. Ни о чём.

Он не поверил, но не спросил. Поднял очередной чурбак, поставил на колоду. Удар. Раскол.

— Полина говорила, через месяц родит, — сказал он.

— Знаю.

— Боится.

— Все боятся.

Он остановился, вытер лоб рукавом. Посмотрел на неё.

— А ты?

— Чего?

— Боишься.

Она не ответила. Смотрела на свои руки. На бледную кожу, на грязь под ногтями, на въевшуюся в пальцы темноту.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я уже всё.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Поднял топор. Удар. Раскол. Щепки.

В воздухе пахло сырой древесиной и дымом. Где-то за домами лаяла собака — глухо, беззлобно, просто так. И снова тишина.

Лина встала, подошла к поленнице. Подняла расколотый чурбак, отнесла к крыльцу, сложила. Костя смотрел на неё, но ничего не сказал.

Она принесла ещё один. Потом ещё.

Руки дрожали, но она не останавливалась.

— Хватит, — сказал Костя.

— Ещё немного.

— Хватит, — повторил он.

Она остановилась. Выпрямилась, посмотрела на него. Он стоял напротив, топор в опущенной руке, лицо спокойное, почти безразличное.

— Ты не должна, — сказал он.

— Не должна чего?

— Умирать.

— Я не умираю.

Он не ответил. Отвернулся, положил топор на колоду, убрал щепки ногой.

Лина села обратно на ведро. Застегнула кофту до самого горла. Под рукавами, на коже, серебрилось. Она не смотрела. Не хотела знать, стало ли больше.

Костя закурил. Стоял у сарая, смотрел в лес. Дым тянулся вверх, таял в сером небе.

— Завтра приедут новые, — сказал он.

— Какие?

— Рабочие. Стройка.

— А, — сказала Лина.

Она не спросила, откуда он знает. Он всегда знал. Или делал вид.

— Будут жить в палатках, — продолжал Костя. — Пока бараки не достроят.

— Много?

— Десять. Может, больше.

Он докурил, затушил окурок о подошву, бросил в ведро с водой, стоявшее у крыльца.

— Пойдём, — сказал он. — Холодно.

Она встала. Ноги затекли, голова кружилась, но она сделала шаг, потом другой.

Костя ждал у двери. Когда она подошла, он открыл дверь и пропустил её вперёд.

В доме пахло тёплым деревом и кашей, которую Полина убрала в печь. Лена прошла на кухню, села на лавку. Костя сел рядом.

Полина возилась у окна — поправляла занавеску, которая всё равно висела криво.

— Холодно? — спросила она.

— Немного, — ответила Лина.

— Я чайник поставила. Скоро закипит.

Лина кивнула. Смотрела в стол. На царапины, на пятна, на потёртости.

Костя сидел рядом. Молчал.

В кухне было тихо. Только слышно было, как вода в чайнике начинает шуметь.

Полина села напротив, положила руки на живот.

— Мальчик, — сказала она. — Я чувствую.

— Откуда знаешь? — спросил Костя.

— Материнское чутьё.

Лина подняла голову. Посмотрела на Полину, на её живот, на руки, которые лежали поверх кофты, на бледные пальцы без колец.

— Назовёшь в честь Моти? — спросила она.

— Не знаю. Думаю.

— Он бы хотел.

Полина не ответила. Смотрела в окно.

Чайник закипел. Полина встала, заварила чай, разлила по кружкам. Поставила перед Линой и Костей, села обратно.

— Ты не пьёшь, — сказала она Лине.

— Не хочу.

— Надо.

Лина взяла кружку. Обожгла пальцы, но не отпустила. Поднесла к губам. Чай был горячим, терпким, с мятой. Она сделала глоток. Вкуса не было.

Полина смотрела на неё, потом перевела взгляд на Костю.

— Ты завтра на стройку? — спросила она.

— Да.

— С ними?

— С новыми.

Полина кивнула. Гладила живот круговыми движениями.

Лина поставила кружку. Чай остыл, не успев начаться.

— Пойду полежу, — сказала она.

— Иди, — сказал Костя.

Она встала, прошла в свою комнату, легла на кровать. Потолок был серым. Трещина — на месте.

Она закрыла глаза.

Тени не пришли. Или пришли, но она не открыла. Чайник давно остыл. Кружки стояли нетронутыми — у Кости, у Лины, у Полины. Полина смотрела в окно, Костя — на свои руки, сцепленные на столе. Лина — в пустоту.

В кухне было тихо. Не той тишиной, когда все молчат, потому что не о чем говорить, а той, когда слова есть, но их не произносят. Слишком тяжёлые. Слишком ненужные.

Полина вздохнула, поправила край кофты на животе. Ребёнок не шевелился — может, спал. Может, тоже затих.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Я пойду. Ужин на плите, разогреете сами.

— Ты не будешь? — спросил Костя.

— Не хочу.

Она вышла из кухни, прошлепала по коридору. Скрипнула дверь в её комнату — она закрылась.

Костя сидел, не двигаясь. Лина смотрела на кружку. На тёмный чай, который давно перестал парить. На остывшую мяту, которая плавала на поверхности, как мелкий мусор.

— Ты завтра на стройку? — спросила она.

— Да.

— С утра?

— С утра.

Она кивнула, будто это имело значение.

Костя встал, подошёл к плите, открыл дверцу. Внутри было темно — дрова прогорели, остались только красные угли. Он пошевелил их кочергой, подкинул щепок. Огонь вспыхнул, осветил его лицо на секунду — жёлтым, неживым.

— Иди спать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Не хочу.

— Тогда сиди.

Он закрыл дверцу, вернулся на своё место. Не сел — прислонился к стене, сложив руки на груди. Смотрел на печь, на огонь, который лизал чугун.

Лина смотрела на него.

Она думала о том, что когда-то, очень давно, они могли сидеть вот так и молчать, и это не было тяжело. Тишина была тёплой. Теперь она была холодной. Как вода в кране. Как стены. Как её руки.

— Кость.

— Что?

— Ты когда-нибудь думал, что будет после?

— После чего?

— После всего.

Он помолчал. Потом сказал:

— Нет.

— Врёшь.

— Может.

Она не стала спрашивать, что он имел в виду. Ей было всё равно.

За окном стемнело. В кухне горела только лампочка над столом — тусклая, с жёлтым светом, который не разгонял темноту, а делал её ещё более плотной. Тени от кружек, от тарелок, от их собственных рук ложились на стол чёрными пятнами.

Костя отвернулся от печи, посмотрел на неё.

— Ты не боишься, — сказал он.

— Чего?

— Что ты права.

Она не поняла, о чём он, но кивать не стала.

— Я устала, — сказала она.

— Знаю.

Он подошёл, протянул руку. Она не взяла. Он убрал руку, не сказав ни слова.

— Я спать, — сказал он.

— Иди.

Он ушёл. Она осталась одна.

Лина сидела за столом, смотрела на остывший чай. На мяту, которая плавала на поверхности. На тени, которые не двигались.

Она не знала, сколько прошло времени. Минута. Час. Может, ночь.

Мышь скреблась под полом.

Потом затихла.

Лина встала, подошла к окну. За стеклом было темно. Ни огней, ни звёзд, ни луны. Только чернота.

Она подумала: «Это и есть смерть».

И ничего не почувствовала.

Она выключила свет и пошла в комнату. Костя спал — она слышала его дыхание. Ровное. Спокойное.

Она легла на свою половину кровати, укрылась одеялом.

Закрыла глаза.

Тени пришли не сразу. Сначала был только ветер. Потом — шаги. Потом — голос.

— Лина.

Она не ответила.

— Лина.

Она не открыла глаза.

Тени стояли в углу. Молчали. Смотрели.

Лина сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Стена была холодной, но она уже привыкла — не замечала. За окном темнело, но свет в комнате не включали. Костя ушёл. Полина гремела на кухне. В доме пахло картошкой и ещё чем-то пресным, варёным, безвкусным.

Она смотрела на дверь. Дверь была приоткрыта, в щель пробивался жёлтый свет из коридора — тусклый, едва живой. Лампочка мигала. Иногда свет становился ярче, иногда почти гас, и тогда тени на стенах начинали двигаться.

Она не шевелилась.

Мышь скреблась под полом. Вчера она скреблась в одном месте, сегодня — в другом. Лина не знала, та же это мышь или другая. Может, они менялись. Может, их было много. Она не проверяла.

Из коридора донеслись шаги. Полина прошла к себе, потом вернулась на кухню. Звякнула кружка. Скрипнула половица. Потом тишина.

Лина закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, в комнате было почти темно. Лампочка в коридоре всё ещё горела, но свет пробивался слабо — будто уставал. За стеной слышалось дыхание. Костя вернулся и лёг на свою кровать. Он не храпел, не ворочался — просто лежал. Она слышала, как он дышит — ровно, спокойно.

Она смотрела в потолок. Трещина была на месте. Она не двигалась, не росла, не менялась. Просто была.

Мышь скреблась под полом. Потом перестала.

Лина закрыла глаза.

Мышь больше не скреблась.

Она лежала в тишине и слушала, как дышит Костя. Потом его дыхание стало ровнее — он уснул.

Лина не спала. Она смотрела в темноту и думала о том, что завтра будет такой же день. Серый. Холодный. Пустой.

Она не знала, сколько их ещё осталось.

Мышь не скреблась.

Лина закрыла глаза и провалилась в пустоту. Без снов. Без звуков. Без теней. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, ночь. За окном было темно, но когда стемнело — она не помнила.

Лина лежала на спине, смотрела в потолок. Трещина была на месте. Мышь не скреблась — может, уснула. Может, сдохла. Может, перебралась под другой дом.

Костя спал. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. Иногда он вздрагивал во сне, но не просыпался. Она не звала его.

В комнате было холодно. Печь не топили с вечера — берегли дрова. Она натянула одеяло до подбородка, но холод всё равно пробирался под него, лип к ногам, к рукам, к лицу.

Она закрыла глаза.

В темноте за веками было так же серо, как за окном.

Она думала о том, что когда-то, очень давно, она боялась темноты. В резервации, в бараке, где они жили с Матвеем, свет выключали рано, и она лежала, вглядываясь в черноту, боясь пошевелиться. Матвей говорил: «Не бойся, я рядом». Она верила.

Теперь она не боялась. И не верила.

Она открыла глаза.

В углу комнаты кто-то стоял. Лина не видела лица — только силуэт. Тёмный, почти чёрный, на фоне стены.

— Кость? — позвала она.

Тишина.

Она села. Сердце билось ровно — не быстрее, чем обычно.

— Ты здесь? — спросила она.

Никто не ответил.

Она протянула руку к выключателю — он висел на проводе у двери. Нащупала, щёлкнула.

Света не было.

Лампочка перегорела. Или отключили электричество. Она не знала.

Она опустила руку, села обратно на кровать.

Силуэт в углу не исчез. Он стоял и смотрел.

— Чего тебе? — спросила Лина.

Тишина.

Она не боялась. Не потому что была храброй. Просто ей было всё равно.

— Уходи, — сказала она. — Я не хочу тебя видеть.

Силуэт не двинулся.

Лина легла, отвернулась к стене.

Закрыла глаза.

Мышь не скреблась.

Она лежала и слушала, как дышит Костя. Потом его дыхание стало прерывистым — он что-то пробормотал во сне, но не проснулся.

Она не звала его.

Тени в углу не уходили. Она чувствовала их взгляд — холодный, пустой, чужой.

— Я не умру сегодня, — сказала она в стену. — Не дождётесь.

Тени молчали.

Она не знала, правда ли это.

Мышь заскреблась под полом. Сначала тихо, потом громче.

Лина открыла глаза.

В комнате было темно.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, ночь.

Костя спал. Тени в углу исчезли. Или не исчезли — в темноте не видно.

Она повернулась на спину, смотрела в потолок.

Трещина была на месте.

Мышь скреблась под полом.

Лина закрыла глаза и провалилась в пустоту. Без снов. Без звуков. Без теней.

Глава 2

Полина закричала в полночь.

Костя вскочил с кровати, даже не поняв спросонья, где он и что происходит. Крик повторился — не громкий, сдавленный, будто она боялась разбудить весь посёлок. Он рванул в коридор, на ходу натягивая штаны. Дверь в комнату Полины была открыта. Она сидела на кровати, обхватив живот руками, лицо белое, глаза расширены.

— Воды отошли, — выдохнула она. — Быстро за Тамарой.

Костя выбежал на крыльцо, даже не накинув куртку. Ночь была холодной, но он не чувствовал. Промчался через двор, постучал в дверь Тамары — громко, настойчиво. Та открыла не сразу, заспанная, в старом халате.

— Полина рожает, — сказал Костя.

Тамара кивнула, даже не спросив кто. Накинула пальто, взяла саквояж — тяжёлый, кожаный, с медными застёжками. Пошли обратно. Костя не помнил дороги. Только холод, только стук сердца, только голос Полины, который доносился из открытого окна.

Он ждал в коридоре.

Тамара закрыла дверь, сказала: «Сиди и не мешай». Костя сел на пол, прислонился спиной к стене. В руках он сжимал старый платок — Полинин, который она обронила неделю назад. Он не знал, зачем держит его. Просто не мог разжать пальцы.

Из комнаты доносились звуки. Полина дышала тяжело, иногда стонала, иногда кричала — коротко, отрывисто. Тамара говорила что-то тихо, спокойно, как будто убаюкивала. Костя смотрел в потолок и считал. Раз, два, три. Четыре, пять, шесть.

В какой-то момент он вспомнил, что Лины нет.

Она ушла вчера утром. Или позавчера. Он потерял счёт времени. Сначала думал — просто ушла в лес, как делала последние недели. Вернётся к вечеру. Не вернулась. Он искал, обошёл окрестности, спрашивал у людей. Никто не видел.

Макс ушёл искать её на рассвете. Вернулся ни с чем.

Костя хотел пойти сам, но Полина была на сносях, и он не мог оставить её одну. Теперь он сидел в коридоре, слушал, как она рожает, и думал о Лине.

Где ты? Что с тобой? Жива ли?

Ответа не было.

Тамара вышла через три часа. Усталая, но спокойная.

— Всё хорошо, — сказала она. — Мальчик. Крепкий. Она молодец.

— Можно войти? — спросил Костя.

— Подожди немного. Дай ей отдохнуть.

Он кивнул. Сел обратно.

Полина позвала его сама, когда рассвело. Костя вошёл, остановился у порога. Полина лежала на кровати, бледная, мокрая, но улыбалась. На руках она держала маленький свёрток. Из свёртка доносилось тонкое, требовательное попискивание.

— Иди сюда, — сказала она.

Он подошёл, сел на край кровати. Посмотрел на ребёнка. Маленький, красный, с кулачками, сжатыми у лица. Глаза закрыты. Костя протянул руку, осторожно коснулся щеки. Кожа была тёплой, нежной.

— Он похож на Мотю, — сказала Полина.

— Да.

— Ты видел его?

— Видел.

Она заплакала. Тихо, беззвучно. Костя не знал, что делать. Просто сидел рядом.

— Как ты его назовёшь? — спросил он.

— Матвей, — сказала Полина. — В честь...

Костя кивнул. Посмотрел на ребёнка. Матвей. Маленький Матвей. Тёзка того, кто не вернулся.

— Ты знаешь, где она? — спросила Полина.

— Нет.

— Она вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но вернётся.

Костя не ответил. Смотрел в окно. За стеклом серело. Начинался новый день. Лины не было.

Макс зашёл через час. Увидел ребёнка, остановился в дверях.

— Мальчик? — спросил он.

— Мальчик, — ответил Костя.

— Назвали?

— Матвей.

Макс кивнул. Подошёл, посмотрел на ребёнка. Потом на Костю.

— Я пойду искать, — сказал он. — Ты нужен здесь.

— Я уже искал.

— Значит, искал плохо.

Он ушёл. Костя остался.

Весь день он сидел у окна. Смотрел на дорогу. Ждал. Полина кормила ребёнка, укачивала, спала. Тамара приходила проведать, проверить швы, сказала, что всё заживает хорошо. Костя кивал, не слушая.

Макс вернулся к вечеру. Один.

— Ничего, — сказал он. — Следы есть. Но далеко. Она ушла на север.

— Жива?

— Похоже на то.

Костя выдохнул. Не понял — от облегчения или от страха.

Макс сел рядом, достал свой контейнер. Посмотрел на него, убрал обратно.

— Она сильная, — сказал он. — Справится.

— Знаю.

— Тогда чего боишься?

— Не знаю. Всего.

Они сидели молча. Ребёнок заплакал. Полина запела тихо, старую колыбельную, которую Костя не узнал.

За окном темнело.

Костя смотрел на дорогу и не видел ничего. Только серость. Только пустоту. Только ожидание.

Лина появилась на рассвете. Не пешком — на машине. Старый военный грузовик, крытый брезентом, с потухшими фарами и заляпанным грязью номером. Костя уже не спал — сидел на крыльце, курил, смотрел в лес. Увидел её, когда грузовик вывернул из-за поворота, и не поверил глазам.

Машина была забита под завязку. Костя подошёл, заглянул в кузов. Ящики с оружием — автоматы, пистолеты, гранаты, десятки магазинов, коробки с патронами. Аппаратура связи — рации, спутниковые телефоны, ноутбуки в защитных кейсах. Планшеты, карты, папки с документами, стопки бумаг, перевязанные бечёвкой. Медицинские модули — хирургические наборы, антибиотики, обезболивающие, кровезаменители. Продовольствие — армейские пайки, консервы, сухое молоко, галеты. Инструменты — наборы для ремонта, запасные детали, аккумуляторы.

И два человека — связанные, с кляпами во рту.

— Это пленные, — сказала Лина, спрыгивая из кабины. — Командир и его водитель. Тот, который в пальто, уехал. Но они знают, где его искать.

Костя смотрел на всё это и не знал, что сказать.

— Ты одна это сделала?

— А ты видишь кого-то ещё?

Она была грязной, уставшей, в крови — чужой, своей, уже не разобрать. Но глаза горели. Костя не видел такого огня в них.

— Ты стала сильной, — сказал он.

— Я была сильной. Просто забыла.

Она подошла к грузовику, достала последний ящик. Поставила на землю, открыла. Там были чертежи оригиналы. В кожаном переплёте, с пометками на полях, с расчётами и схемами.

— Они хранили их в бункере. Я забрала.

— Всё?

— Всё, что нашла.

Костя подошёл, взял в руки папку. Полистал. Не понял ни слова, но почувствовал тяжесть.

— Это то, что нужно, — сказала Лина. — Теперь они не смогут без нас.

— А мы?

— А мы будем готовиться.

Она посмотрела на дом, где спал маленький Матвей.

— Я успела, — сказала она.

— Да.

— Он родился?

— Да. Мальчик. Назвали Матвей.

Лина не улыбнулась. Но что-то в её лице изменилось.

— Хорошее имя, — сказала она. — Брат бы одобрил.

Она взяла автомат, забросила на плечо.

— Пойдём, — сказала она. — Работы много.

Костя пошёл за ней. В дом, где ждали ребёнок и будущее. И новая война.

Лина проспала почти сутки. Костя заходил несколько раз — проверить, дышит ли. Она дышала. Ровно, спокойно, без кошмаров. Когда открыла глаза, за окном было серо. Она не знала, утро это или вечер. Встала, прошла на кухню. Полина сидела за столом, кормила ребёнка. Увидела Лину, улыбнулась.

— Выспалась?

— Не помню, когда в последний раз так спала.

— Садись, я разогрею.

Лина села. Смотрела на ребёнка. Маленький, тёмные волосёнки, глаза ещё мутные, но уже живые. Полина гладила его по голове, напевала что-то тихое.

— Он похож на Мотю, — сказала Лина.

— Да. Все говорят.

— А ты что думаешь?

— Думаю, что он будет упрямым.

Лина усмехнулась.

Полина закончила кормить, перепеленала ребёнка, уложила в люльку. Села напротив.

— Пленные в подвале, — сказала она. — Ты их уже допросила.

— Да. Всё, что нужно, знаю.

— Зачем они тогда?

Лина посмотрела на Костю, который стоял в дверях. Тот кивнул.

— Просто так, — сказал он.

Они спустились в подвал вдвоём. Костя нёс фонарь, Лина — нож. Не тот, которым убивала в лагере, — другой, старый, с потёртой рукояткой. Она не знала, зачем взяла его. Просто рука сама потянулась.

В подвале было темно и сыро. Пахло землёй, плесенью и чем-то кислым — страхом, который не выветривается. Пленные сидели в углу, связанные, с кляпами во рту. Командир и водитель. Увидели свет, зажмурились.

Костя повесил фонарь на гвоздь, вбитый в балку. Свет был жёлтым, тусклым, но достаточным, чтобы видеть лица.

— Вынь кляп, — сказала Лина.

Костя вынул. Командир задышал часто, хрипло.

— Пожалуйста… — начал он.

Лина ударила его ножом. Не сильно — плашмя, по лицу. Голова мотнулась, из рассечённой брови потекла кровь.

— Я не для того пришла, чтобы слушать, — сказала она.

Костя стоял рядом, сложив руки на груди. Не вмешивался. Смотрел.

Лина ударила снова. Теперь ребром — по ключице. Хрустнуло. Командир закричал.

— Тише, — сказала она. — Ты разбудишь ребёнка.

Он затих. Только всхлипывал.

Она била его долго. Не спрашивала ничего. Не требовала ответов. Просто била — ножом, кулаком, ногой. Командир кричал, потом перестал кричать. Только стонал, когда она попадала по рёбрам, по лицу, по рукам, которые он поднимал в бесполезной защите.

Водитель смотрел на это и трясся. Кляп во рту не давал кричать, но из горла вырывались глухие, звериные звуки.

Костя подошёл к нему. Наклонился, вынул кляп.

— Смотри, — сказал он. — Смотри, что бывает с теми, кто приходит в наш дом.

Водитель смотрел. Глаза у него были безумные, мокрые. Он что-то бормотал — молитву или имя. Костя не слушал.

Лина остановилась. Командир лежал на земле, лицом вниз, дышал тяжело, с хрипом. Она пнула его в бок. Он не отреагировал.

— Живой, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Костя.

Она вытерла нож о штанину командира. Кровь была тёплой, густой.

— Хватит, — сказала она.

Костя кивнул. Снова заткнул кляп водителю, поправил верёвки на обоих.

— Завтра придём, — сказал он.

Они вышли наверх.

Лина села на крыльцо, смотрела на лес. Руки дрожали — не от холода, не от страха. Просто так. Костя сел рядом, достал папиросу, закурил.

— Удовольствие? — спросил он.

— Не знаю. Наверное.

— Помогает?

— Немного.

Он затянулся, выпустил дым.

— Ты стала другой.

— Я стала той, кем была.

Он не ответил.

Вечером они сидели на кухне. Полина уложила ребёнка, села с ними. Макс пришёл позже, сел в углу, молчал.

— Завтра мы едем в город, — сказала Лина. — Я и Макс.

— Зачем? — спросила Полина.

— Нужно кое-что разузнать. Про того человека в пальто.

— А пленные?

— Пусть сидят. Костя присмотрит.

Костя кивнул.

Утром они уехали. Лина за рулём, Макс на пассажирском. Грузовик был пуст — только автоматы, вода и сухпайки на пару дней.

Костя стоял на крыльце, смотрел вслед. Полина вышла, встала рядом.

— Вернутся, — сказала она.

— Знаю.

— Тогда чего боишься?

— Не знаю. Всего.

Она взяла его за руку.

— Мы справимся.

— Знаю.

Они стояли так долго. Пока грузовик не скрылся за поворотом.

Город встретил их запахом бензина и горелой проводки. Лина вела грузовик по разбитым улицам, объезжая ямы и груды строительного мусора. Макс сидел рядом, смотрел в окно. Он не был здесь несколько месяцев. И не скучал.

— Куда едем? — спросил он.

— На склад. Надо забрать кое-что.

— Что?

— Увидишь.

Она свернула в промзону, остановилась у обшарпанного здания с выбитыми окнами. Стены были в граффити, ворота заперты на навесной замок. Лина вылезла из кабины, достала ключ из кармана, открыла. Внутри было темно и пахло пылью. Она нашла выключатель, щёлкнула. Тусклые лампы под потолком замигали, загорелись.

Склад был забит ящиками. Новыми, с бирками, с пломбами. Макс присвистнул.

— Что это?

— Трофеи.

— Откуда?

— Из прошлой жизни.

Она подошла к стеллажу, провела рукой по ящику. Сдула пыль.

— Здесь оружие, боеприпасы, связь. И кое-что ещё.

Она открыла один ящик — автоматные магазины, новые, в заводской смазке. Второй — гранаты, учебные и боевые. Третий — аптечки, хирургические наборы, антибиотики. Четвёртый — рации, спутниковые телефоны, ноутбуки. Всё новое, дорогое, профессиональное.

Макс подошёл к стене, где висели на крюках бронежилеты и тактические шлемы.

— Ты когда всё это успела?

— Когда надо было — успевала.

Они грузили до вечера. Макс таскал ящики, Лина проверяла по списку. В грузовик поместилось не всё — пришлось оставить часть на складе.

— Заберём в следующий раз, — сказала она.

Макс кивнул, вытер пот со лба.

Она закрыла ворота, повесила замок.

— Теперь в другое место.

— Куда?

— Теперь кое-куда нужно мне, — сказал Макс. — Я тут недалеко.

Лина посмотрела на него.

— Что за место?

— Схрон. Нужно кое-что забрать.

— Оружие?

— Не совсем.

Она не стала спрашивать. Кивнула.

Схрон находился на окраине, в подвале заброшенного дома. Район был глухим — выбитые окна, облупившаяся штукатурка, редкие прохожие. Макс отодвинул ржавый лист железа, полез внутрь. Лина за ним.

В подвале пахло сыростью и химией. На полках стояли банки с реактивами, колбы, горелки, стеклянные трубки. В углу — несколько пластиковых контейнеров, холодильник с навесным замком, старый лабораторный стол.

— Это твоя лаборатория? — спросила Лина.

— Частично. Некоторые компоненты покупаю, некоторые синтезирую сам.

— Зачем?

— Чтобы жить.

Она не стала спрашивать. Помогла собрать оборудование — всё, что могло пригодиться в посёлке. Реактивы, колбы, защитные маски, перчатки. И три полных контейнера с готовыми таблетками. Макс упаковал всё в рюкзак и две сумки.

— Теперь к человеку, — сказал он.

— К кому?

— К тёте Вере. У неё можно узнать про того, в пальто.

Лина удивилась, но не подала вида.

— Откуда ты её знаешь?

— Раньше брал у неё кое-что. Она торгует информацией. Дорого, но надёжно.

— Ты не говорил.

— Ты не спрашивала.

Они вышли из подвала. Макс задвинул лист железа обратно.

Человек жил на окраине, в частном секторе. Дом был старым, но ухоженным — крашеные ставни, чистые окна, палисадник с цветами. Лина постучала. Открыла женщина лет сорока, в домашнем халате. Увидела Лину, улыбнулась.

— А, это ты. Проходи.

— Здравствуйте, тётя Вера.

— Здравствуй, здравствуй. А это кто с тобой?

— Макс. Мой… помощник.

— Помощник, значит. Ну проходите, проходите.

В доме пахло пирогами и старым деревом. Тётя Вера усадила их за стол, налила чаю. Лина пила маленькими глотками, не чувствуя вкуса.

— Что случилось? — спросила тётя Вера.

— Нужна информация. Про одного человека. Конфедераты. Полковник. В пальто.

Тётя Вера помолчала, посмотрела на неё долгим взглядом.

— Опасные вещи спрашиваешь.

— Знаю.

— Зачем тебе?

— Он хочет забрать то, что мне дорого.

Тётя Вера вздохнула. Встала, подошла к шкафу, достала блокнот.

— Полного досье у меня нет. Мало кто его видел. Но есть кое-что.

Она написала несколько строк на листке, протянула Лине.

— Имя — Степанов. Полковник. Спецотдел. Его база — старый бункер на севере. Туда приходят машины с припасами. И там же он появляется раз в месяц.

— Адрес?

— Координаты я дала. Больше ничего не знаю. Он осторожен. Встречается только с проверенными людьми. Лицо видели единицы.

Лина взяла листок, спрятала в карман.

— Спасибо.

— Не за что. Ты мать помнишь?

— Нет.

— Жаль. Она была хорошей женщиной.

Лина не ответила. Встала, кивнула Максу.

Они вышли.

В машине Лина достала листок. Координаты, имя, несколько пометок — приметы, марки машин, примерное число охраны. Макс смотрел через плечо.

— Этого мало, — сказал он.

— Но достаточно, чтобы начать.

Она завела мотор.

— Куда теперь? — спросил Макс.

— На базар. Нужно кое-что купить.

Базар шумел, пах специями и жареным мясом. Лина купила дальнобойные рации, запас аккумуляторов, несколько запасных магазинов к автомату. Макс нёс покупки, оглядывался.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Может, перекусим?

Лина посмотрела на него. Он улыбнулся.

— Ты хочешь есть?

— Я всегда хочу есть.

— Тогда давай.

Они нашли небольшой клуб на окраине — грязноватый, с вывеской, у которой не горели несколько букв. Внутри было темно, пахло перегаром и дешёвыми духами. Музыка гремела так, что закладывало уши. Лина взяла бутылку воды, Макс — пиво. Они сели за столик в углу.

— Ты здесь часто бывал? — спросила Лина.

— Когда-то да. Танцевал, знакомился с девушками.

— И как?

— Нормально. Пока не начались проблемы.

Он не уточнил, какие. Лина не спрашивала.

Они сидели молча, пили, смотрели на танцующих. Макс заметно расслабился — плечи опустились, лицо стало спокойнее. Лина чувствовала, как усталость отступает, но не позволяла себе расслабиться полностью.

Она вышла на улицу подышать. Макс остался — попросил ещё пива. Лина стояла у входа, смотрела на машину. Грузовик был припаркован под фонарём, ящики в кузове накрыты брезентом.

Она заметила их не сразу. Трое — двое у кабины, один у кузова. Сначала подумала — просто прохожие. Потом увидела, как один из них откинул брезент, заглянул внутрь.

Лина выругалась сквозь зубы. Рванула к машине, на ходу вытаскивая пистолет.

— Стоять!

Они услышали. Один побежал сразу, двое замерли на секунду, потом тоже рванули. Один тащил ящик — маленький, но тяжелый. Автоматные магазины.

Лина выстрелила в воздух. Они не остановились.

Она побежала за ними.

Макс выскочил из клуба, увидел, что происходит, и рванул следом.

Они бежали через дворы, через гаражи, через стройку. Пацаны были молодыми — лет по семнадцать-восемнадцать, в спортивных костюмах, в кепках. Один споткнулся, упал, выронил ящик. Лина подбежала, пнула его в бок.

— Лежать!

Он замер. Двое других скрылись за углом.

Макс догнал её.

— Туда, — сказал он, показывая.

Они побежали дальше.

Второй пацан выскочил из подворотни, попытался ударить Лину ножом. Она увернулась, ударила его рукояткой пистолета по лицу. Он упал, застонал.

Третий забежал в тупик. Увидел, что выхода нет, развернулся. Руки подняты.

— Не стреляйте, пожалуйста! Мы не знали, что это ваше!

Лина подошла к нему. Смотрела. Пистолет не опускала.

— Не знали?

— Не знали! Правда! Думали, брошенное!

Она смотрела на его лицо — молодое, испуганное, мокрое от слёз.

— Ты врёшь, — сказала она.

— Нет! Честно!

Она выстрелила.

Первый раз — в колено. Он закричал, упал. Второй раз — в плечо. Крик затих, перешёл в хрип. Третий раз — в голову.

Тишина.

Макс подошёл, посмотрел на тело.

— Он же сдался.

— Я видела.

— Зачем?

— Затем, чтобы другие не лезли.

Макс не ответил.

Они вернулись к машине. Второй пацан лежал там, где упал — живой, но в отключке. Третьего не нашли — сбежал.

Лина связала того, что был без сознания, бросила в кузов.

— Что с ним? — спросил Макс.

— Отвезу в посёлок. Костя допросит.

— А эти?

Он кивнул на два тела.

— Оставь. Пусть лежат.

Они сели в машину. Лина завела мотор.

— Ты изменилась, — сказал Макс.

— Я стала той, кем была.

— Ты стала жёстче.

— Я стала умнее.

Они выехали из города уже в сумерках. Лина вела быстро, Макс смотрел в окно.

— Ты не боишься, что они придут? — спросил он.

— Кто?

— Эти пацаны. Их друзья.

— Пусть приходят.

Она замолчала.

К посёлку подъехали ночью. Костя ждал на крыльце, с папиросой в руке. Увидел грузовик, встал, пошёл навстречу.

— Живы?

— Живы, — ответила Лина, вылезая из кабины. — И не одни.

Она кивнула на кузов.

— Там оружие, связь, оборудование, информация и один пленный.

Костя заглянул, присвистнул.

— Ты это всё достала?

— Мы, — поправил Макс.

Костя посмотрел на него, кивнул.

— Молодцы.

Они разгружали до утра. Лина устала, но не жаловалась. Костя таскал ящики, Макс помогал. Полина вышла с ребёнком на руках, посмотрела на гору оружия.

— Теперь мы готовы? — спросила она.

— Теперь да, — ответила Лина.

Она подошла к люльке, посмотрела на маленького Матвея. Он спал, сжимая кулачки.

— Я не дам их в обиду, — сказала она.

Ребёнок не ответил. Только вздохнул во сне.

Посёлок больше не был посёлком. Лина стояла на холме, откуда раньше они с Костей смотрели на лес, и не узнавала того, что раскинулось внизу. Вместо старых покосившихся домов — новые корпуса из бетона и стекла. Вместо грунтовых дорог — асфальт, ровный, чёрный, размеченный белыми полосами. Вместо тишины — гул машин, стук молотков, крики рабочих. Прошёл месяц. Или два. Лина перестала считать дни — они слились в одну серую, тягучую ленту, где утро не отличалось от вечера.

Она спустилась с холма, прошла мимо новых складов, мимо бетономешалок, мимо рабочих, которые уже привыкли к её молчаливому присутствию. Кто-то кивнул, кто-то отвернулся, кто-то не заметил. Она работала на разгрузке цемента — мешки были тяжёлыми, пыль лезла в глаза, въедалась в кожу. Работа помогала не думать.

Солнце стояло высоко, но не грело — висело в небе бледным пятном, как всегда в последние месяцы. Она подняла очередной мешок, донесла до штабеля, бросила. В спине стрельнуло, но она не обратила внимания. Тело привыкло к боли. Или она привыкла к телу.

На обратном пути к грузовику её накрыло.

Сначала просто закружилась голова — она остановилась, перевела дыхание. Потом к горлу подступила тошнота, резкая, сосущая, как тогда, в первые недели после возвращения. Лина отвернулась от людей, отошла за штабель, прижалась спиной к холодным мешкам. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. К горлу подкатила желчь, она сглотнула, зажмурилась, считая про себя. Раз, два, три. Четыре, пять, шесть.

Никто не видел. Рабочие были заняты, Костя — на другой стройке, Макс в своей лаборатории. Лина переждала приступ, вытерла лицо рукавом, отлепилась от мешков и пошла к дому. Ноги были ватными, но она заставляла себя идти — шаг за шагом, не останавливаясь.

В доме было тихо. Полина с ребёнком ушла к соседке, Костя ещё не вернулся. Лина закрыла дверь на щеколду, прошла в свою комнату, села на кровать. Сняла кофту.

Она не смотрела на свои руки уже несколько дней. Боялась. Знала, что серебро не исчезает, знала, что оно становится ярче, но не хотела видеть.

Сейчас она заставила себя посмотреть.

Пятна расползлись. Ещё месяц назад они были только на предплечьях, теперь тянулись к локтям, от локтей — к плечам. Кожа над ними набухла, покраснела, будто под ней зрела опухоль. На левой руке, там, где пятно было самым большим, серебро проступало сквозь кожу, поблёскивало в полумраке. Лина провела пальцем — больно. Острая, живая боль, от которой перехватило дыхание.

Она достала нож.

Старый, с потёртой рукояткой. Он лежал в тумбочке, завернутый в тряпицу. Лина не прикасалась к нему с того дня, как вернулась из города. Не хотела. Боялась, что не остановится. Но сегодня поняла: не остановиться — это тоже выход.

Она обработала лезвие спиртом. Спирт шипел, пах резко, химически. Села на кровать, поджала ноги. Ладонь дрожала, но она сжала челюсть и начала.

Первый разрез — вдоль пятна, неглубоко. Кровь выступила сразу — густая, тёмная, почти чёрная. Лина смотрела на неё и чувствовала, как напряжение уходит. Второй — поперёк, глубже. Края раны разошлись, показалось серебро — не кожа, не мышцы, а что-то чужое, инородное, живое. Оно блестело в свете лампы, будто насмехалось.

Она срезала его вместе с куском кожи. Кровь потекла сильнее. Лина зажала рану тряпкой, подождала, пока поток ослабнет. Потом аккуратно положила срезанный кусок кожи с серебром на бинт, завернула, положила в маленькую сумку — ту самую, с которой ходила в город. Зачем? Не знала. Может, потом покажет кому. Может, выбросит. Может, оставит на память.

Она взяла нож снова и сделала ещё два разреза. Не на руке. На животе. Там, где не было серебра. Просто так. Чтобы почувствовать. Чтобы напомнить себе, что она ещё жива. Лезвие вошло легко. Кровь выступила медленно. Лина смотрела на красные линии, рассекающие бледную кожу, и чувствовала странное облегчение.

Когда закончила, перевязала раны бинтами. Долго, аккуратно, как учили в лагере. Потом надела чистую футболку. Короткий рукав. Не прятала. Уже не хотела. Спрятала нож, а сумку с образцом оставила на стуле — завтра отнесёт Максу.

Утром она вышла к завтраку в той же футболке. Полина увидела бинты, открыла рот, но ничего не сказала. Костя перевёл взгляд на окно. Макс опустил глаза в тарелку. Лина села за стол, взяла кружку с чаем. Рука не дрожала. Она отпила. Вкуса не было. Но она пила.

Маленький Матвей улыбнулся ей из люльки. Лина не улыбнулась в ответ. Но посмотрела на него долго, не отрываясь.

Несколько дней спустя она вспомнила про сумку. Кусок кожи с серебром лежал там, завёрнутый в бинт, — она так и не отнесла его Максу. Замоталась. Стройка, проверки, ночные дежурства. Забыла. Или не хотела помнить.

Она взяла сумку и пошла к его лаборатории. Здание бывшего склада стояло на окраине, за новыми корпусами. Окна выходили на лес, дверь была обита железом. Лина постучала. Никто не ответил. Дёрнула ручку — не заперто.

Внутри пахло химией и потом. Горел тусклый свет. Макс сидел на полу, прислонившись к стене, и сжимал в руке блистер с таблетками. Лицо бледное, глаза бегают, пальцы дрожат. Вокруг него валялись пустые упаковки, шприцы, какие-то флаконы. Он не заметил её сразу. Смотрел в одну точку, дышал тяжело, с хрипом.

— Макс.

Он вздрогнул, поднял голову. Узнал, попытался улыбнуться. Получилось криво.

— А, это ты… — голос хриплый, чужой. — Не стучалась…

— Ты не слышал бы.

Он усмехнулся. Потом снова уставился в стену.

Лина стояла в дверях, сжимая сумку. Забыла, зачем пришла. Смотрела на него — на его дрожащие руки, на пустые блистеры, на тёмные круги под глазами. На то, как он борется с тем, что нельзя победить. Как она сама.

— Что ты принимаешь? — спросила она.

— Всё, что под руку попадётся.

— Зачем?

— Чтобы не думать.

Она молчала. Он посмотрел на неё.

— А ты зачем режешь себя?

Она не ответила. Подошла, села рядом на пол. Положила сумку на колени.

— Я тоже не думать, — сказала она. — Но это не помогает.

— Ничто не помогает, — сказал он. — Ничего.

Он протянул ей блистер. Она посмотрела на таблетки, потом на него.

— Не надо, — сказала она.

— Боишься?

— Нет. Не хочу.

Он убрал блистер, снова уставился в стену.

Они сидели молча долго. Потом Лина встала.

— Я пришла кое-что показать, — сказала она.

— Что?

Она взяла Полина пришла не одна. В руках у неё была старая тряпичная сумка, которую Лина не узнала. Сумка была потрёпанной, с выцветшей тканью, когда-то бывшей зелёной, а теперь ставшей просто серой, как всё вокруг. Полина села на стул у двери, положила сумку на колени, посмотрела на Лину. Глаза у неё были красные — не то от бессонницы, не то от слёз. Но губы чуть дрожали в улыбке. Странной, нервной, почти болезненной, но всё же улыбке.

Лина лежала на кровати, смотрела в потолок. Она не встала, не села, даже голову не повернула. Она просто смотрела на трещину в досках, которая была там с первого дня. Трещина не менялась. В отличие от всего остального.

— Я была на руинах, — сказала Полина. — Нашего старого дома.

Лина молчала. Она не была там ни разу. Не могла. Каждый раз, когда она думала о том месте, её начинало трясти. Не от холода. От воспоминаний. От запаха гари, который до сих пор иногда мерещился ей по ночам. От криков, которые она слышала даже в тишине.

— Там подвал уцелел, — продолжала Полина. — Я думала, там ничего нет. Просто земля и пепел. Но нашла.

Она расстегнула сумку. Молния заедала, Полина дёрнула несколько раз, потом просто разорвала ткань. Внутри оказалось несколько потрёпанных блокнотов в кожаном переплёте, стопка конвертов, перетянутых резинкой, и маленький металлический ящик, запертый на кодовый замок.

— Код я угадала, — сказала Полина, заметив взгляд Лины. — День рождения Моти.

Лина смотрела на ящик. На блокноты. На конверты. Не брала. Пальцы не слушались. Она чувствовала, как они немеют, как холод поднимается по рукам к плечам, к шее.

— Там не только это, — сказала Полина. — Там наличка. Много. Я не считала, но пачки толстые. И другие блокноты. И письма. Для тебя. Для меня. Для Кости.

— Что? — голос Лины был хриплым. Она не узнала его. Словно кто-то другой спросил, кто-то, кто жил в её теле, но не был ею.

— Он знал, — сказала Полина. — Знал, что может не вернуться. И оставил всё.

Лина села. Медленно, словно каждое движение давалось через силу. Взяла верхний блокнот. Провела пальцем по обложке — потёртой, с въевшейся грязью, с тёмным пятном, похожим на кровь. Открыла. Почерк Матвея — резкий, торопливый, с нажимом, будто он писал в спешке, боясь не успеть.

«Если вы это читаете — меня нет. Не плачьте. Всё, что я сделал, я делал для вас. Деньги не решают всего, но они дают время. А время — это самое ценное. Лина, ты не должна винить себя. Полина, расти сына. Костя, держись. Я знаю, ты прочитаешь это последним».

Лина перевернула страницу. Там был список. Цифры, даты, названия счетов. Она не вникала. Закрыла блокнот. Сжала его в руках так, что побелели костяшки. Глаза жгло, но слёз не было. Она разучилась плакать.

— Ты читала? — спросила она.

— Не всё. Только своё.

— Что он тебе написал?

Полина не ответила. Встала, подошла к кровати, села рядом. Протянула руку, сжала пальцы Лины. Ладонь у неё была тёплой, живой. Лина почувствовала это тепло и чуть не закричала — от неожиданности, от того, как давно она не чувствовала ничего, кроме холода. Даже Костя, когда держал её за руку, был просто тёплым. А Полина — живой. Почему-то это была разница.

— Он любил тебя, — сказала Полина. — Очень.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Он говорил о тебе. Всё время. Когда строил дом, когда считал деньги, когда думал о будущем. Он хотел, чтобы ты была рядом. Чтобы вы жили вместе. Чтобы у тебя была семья.

Лина смотрела на блокнот. На грязную обложку. На потрёпанные страницы.

— У меня не получилось, — сказала она.

— Получится.

— Не получится. Я умираю.

Полина молчала. Не сказала «не умираешь». Не сказала «всё будет хорошо». Просто молчала. И держала за руку.

— Там много? — спросила Лина.

— Очень. Я не считала.

— На всех хватит?

— На всех. И на посёлок. И на город.

Лина кивнула. Сжала блокнот в руках. Подумала о Матвее. О том, как он улыбался. О том, как она не успела попрощаться. О том, как добивала Мотю, чтобы он не мучился, и до сих пор слышит его дыхание — тяжёлое, прерывистое, последнее.

— Ты хотела строить, — сказала она. — Строй.

— А ты?

— А я посмотрю.

Полина хотела что-то сказать, но передумала. Встала, положила сумку на стул у двери.

— Там всё, — сказала она. — Когда будешь готова.

Она вышла. Шаги её были тяжёлыми — живот уже мешал ходить. Лина слышала, как она прошла по коридору, скрипнула половица, потом хлопнула дверь в её комнату.

Лина осталась одна. Сжимала блокнот. Смотрела на обложку, на буквы, которые вывела рука брата.

В комнате было тихо. Мышь не скреблась. Тени не приходили.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

— Войдите, — сказала Лина.

Вошел Костя. Сел на край кровати, посмотрел на блокнот.

— Полина сказала, — сказал он. — Что там?

— Письма. Деньги. Планы.

— Планы?

— Глеба. Чертежи какие-то.

Костя взял блокнот, полистал. Нахмурился. Чертежи были сложными, с множеством линий, цифр, пометок на полях. Глеб писал мелко, почти неразборчиво.

— Я ничего не понимаю в этом, — сказал он.

— Я тоже.

— Но он что-то задумал.

— Да.

Костя положил блокнот обратно. Посмотрел на неё. Под глазами у него были тени — он тоже не спал последние ночи. Или спал, но плохо. Волосы давно не стрижены, падали на лоб. Он откинул их привычным жестом.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

Он не спросил, что именно. Протянул руку. Она не взяла. Он не убрал.

— Лина.

— Что?

— Мы справимся.

— С чем?

— Со всем.

Она посмотрела на него. В его глазах была усталость, но не было жалости. Только что-то твёрдое. Как будто он решил что-то за них двоих. Как будто он уже знал, что будет делать, даже если она не будет рядом.

— Ты не знаешь, что будет, — сказала она.

— Знаю. Мы будем рядом. И всё.

— А если меня не будет?

Он замолчал. Долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Тогда я буду один.

— Ты справишься.

— Не хочу.

Она не ответила. Но руку взяла.

Его ладонь была тёплой. Как у Полины. Но по-другому. Полина держала за руку — как мать. Костя — как тот, кто не отпустит, даже если гореть в огне.

Они сидели так долго. Не говорили. Просто держались за руки.

Лина подумала: «Может, не всё потеряно».

И почти поверила.

Потом она вспомнила, как добивала Мотю. Как он смотрел на неё спокойными глазами. Как сказал: «Спасибо». И закрыл глаза.

Она сжала руку Кости сильнее.

— Не уходи, — сказала она.

— Никуда не уйду.

Он не спросил, почему. Он знал. Или не знал, но не спрашивал.

Лина закрыла глаза.

Тени не пришли. Или пришли, но она не смотрела.

Она думала о Матвее. О его письме. О том, что он писал: «Ты не должна винить себя».

Но она винила.

И ничего не могла с этим сделать.

Лина не помнила, как уснула. И спала ли вообще. Просто в какой-то момент комната стала светлее — не от солнца, его по-прежнему не было, а просто серость за окном стала чуть гуще, чуть плотнее, будто кто-то нажал на невидимую педаль и добавил света. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и сжимала в руке край одеяла. Пальцы затекли, но она не разжимала.

Рядом никого не было. Костя ушёл. Она не слышала, когда. Может, час назад. Может, давно. На стуле у двери всё ещё лежала сумка Полины — старая, выцветшая, с разорванной молнией. Лина смотрела на неё и не могла заставить себя встать. Не потому что боялась. Просто не было сил. Или желания. Она уже не различала.

Где-то за стеной послышались голоса. Полина с кем-то разговаривала — тихо, почти шёпотом, но Лина всё равно слышала обрывки. Про стройку, про новых людей, про деньги. Про деньги говорили долго. Полина называла суммы — большие, непривычные для этого места. Лина слушала и не верила. Не в то, что у Матвея было столько. А в то, что это теперь её.

Она села. Голова кружилась, но она заставила себя встать. Прошла к стулу, взяла сумку. Поставила на кровать, открыла. Внутри лежали блокноты, конверты, маленький металлический ящик. Она достала блокнот, который уже держала в руках. Открыла на первой странице. Почерк Матвея. Резкий, торопливый.

«Если вы это читаете — меня нет. Не плачьте...»

Она перевернула страницу. Списки. Цифры. Счета в банках, названия компаний, имена людей. Она не понимала половины. Но чувствовала масштаб. Это были не просто деньги. Это была целая империя, которую Матвей построил втайне от всех. Даже от неё. Даже от Полины.

Она закрыла блокнот. Положила обратно в сумку. Потом достала конверты. На одном было написано её имя. Почерк Матвея — крупный, уверенный. Она не стала открывать. Положила обратно. Не сейчас. Не могла.

Из коридора донеслись шаги. Костя. Она узнала его по походке — тяжёлой, чуть шаркающей. Он зашёл без стука, сел на стул, посмотрел на неё.

— Ты встала, — сказал он.

— Да.

— Ела?

— Нет.

Он не спросил, почему. Встал, вышел. Вернулся через минуту с тарелкой. Картошка. Вчерашняя, холодная, с застывшим жиром. Поставил на тумбочку.

— Ешь.

— Не хочу.

— Надо.

Она не стала спорить. Взяла вилку. Картошка была безвкусной, как и всё в последнее время. Но она жевала, глотала, жевала снова. Потому что Костя смотрел. Потому что если бы она не ела, он бы не ушёл.

— Ты читала? — спросил он, когда она отодвинула тарелку.

— Нет.

— Почему?

— Боюсь.

Он не удивился. Не сказал «не бойся». Просто кивнул.

— Я прочитал своё, — сказал он.

— И что там?

— Что я должен за тобой присматривать.

Лина усмехнулась. Горько, беззвучно.

— И как, получается?

— Пока да.

Она посмотрела на него. Он не отводил взгляд.

— Ты не обязан, — сказала она.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что обещал.

Она не знала, что ответить. Отодвинула тарелку, встала, подошла к окну. За стеклом было серо. Всё всегда было серым.

— Там чертежи, — сказала она. — Глеба.

— Видел.

— Понимаешь что-нибудь?

— Нет. Но Полина сказала, что это оружие.

— Оружие?

— Для пустых. Чтобы не зависеть от магов.

Лина повернулась к нему. Он сидел, сцепив руки на коленях, смотрел на неё спокойно.

— Ты веришь в это? — спросила она.

— Не знаю. Но Глеб верил.

Она вспомнила Глеба. Как он сидел в своей мастерской, копался в железках, чертил что-то в тетрадях. Она не придавала значения. Теперь — придавала.

— Что будем делать? — спросила она.

— Хранить. Пока не придёт время.

— А если не придёт?

— Придёт.

Она не стала спрашивать, откуда он знает. Он всегда так говорил. Всегда был уверен. Даже когда не имел права.

Лина села на кровать, взяла сумку. Достала конверт со своим именем. Долго держала в руках, вертела. Потом открыла.

Внутри был листок. Один. Без конверта, без лишних слов.

«Лина. Ты сильнее, чем думаешь. Ты всегда была сильной. Просто не замечала. Живи. Пожалуйста. Не сдавайся. Я буду рядом. Всегда. Твой брат».

Она сжала листок в кулаке. Глаза жгло, но слёз не было. Она разучилась плакать.

— Что там? — спросил Костя.

— Ничего. Просто письмо.

Она убрала листок обратно в конверт, конверт — в сумку. Встала, подошла к окну. За стеклом было серо. Всё всегда было серым. Но в груди вдруг стало чуть теплее.

Не от письма. Не от денег. От того, что кто-то верил в неё. Даже мёртвый.

— Кость.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— Что ты здесь.

Он не ответил. Но когда она обернулась, он смотрел на неё. И улыбался. Не широко, не громко — просто уголками губ.

Лина вышла на крыльцо. Не потому что хотела — потому что не могла больше сидеть в комнате. Стены давили, потолок нависал, даже трещина в досках казалась глубже, чем вчера. Она натянула старую кофту, застегнулась до самого горла, хотя на улице не было холодно. Просто привычка. Прятать.

Костя вышел следом, сел рядом на ступеньку. В руках у него была папироса — он закурил, выпустил дым в серое небо. Небо было низким, тяжёлым, будто нависло над самой крышей. Лина смотрела на него и думала, что никогда не видела здесь чистого неба. Может, его и не было. Может, она забыла.

— Ты сегодня не ела, — сказал Костя.

— Ела.

— Ложку.

— Достаточно.

Он не стал спорить. Затянулся, выпустил дым. Потом сказал:

— Полина хочет завтра съездить в город. Посмотреть, что там с деньгами. Снять наличку, перевести на счета.

— Зачем?

— Чтобы строить.

— А чертежи?

— Чертежи останутся здесь.

Лина кивнула. Смотрела на дорогу. У магазина копошились люди — новые рабочие, которых привезли вчера. Кто-то таскал доски, кто-то разгружал грузовик. Шум, голоса, жизнь. Такая чужая.

— Ты поедешь? — спросил Костя.

— Куда?

— В город.

— Зачем?

— Не знаю. Может, тебе нужно.

— Мне ничего не нужно.

Он не ответил. Докурил, затушил окурок о подошву, убрал в карман. Никогда не бросал на землю. Лина замечала это раньше, но не придавала значения. Теперь придала. Потому что мелочи стали важными. Потому что больших вещей почти не осталось.

— Кость.

— Что?

— Ты боишься?

— Чего?

— Что деньги кончатся. Что чертежи украдут. Что ничего не выйдет.

Он помолчал. Потом сказал:

— Боюсь. Но не этого.

— А чего?

— Что ты умрёшь раньше, чем мы успеем что-то построить.

Лина не ответила. Смотрела на свои руки. Они лежали на коленях, бледные, почти прозрачные. Под ногтями — грязь, которая не отмывалась. На коже — серебро, которое становилось ярче с каждым днём.

— Я не умру завтра, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но чувствую.

Он не спросил, что она чувствует. Боялся ответа. Или не хотел знать.

Из дома вышла Полина. С большим животом, с сумкой через плечо. Она остановилась на крыльце, посмотрела на них.

— Я к Тамаре, — сказала она. — Сказала, что у неё есть какие-то травы для отёков.

— Проводить? — спросил Костя.

— Не надо. Я сама.

Она пошла по дороге, тяжело переставляя ноги. Лина смотрела ей вслед и думала о том, что скоро у неё будет ребёнок. Скоро здесь появится новая жизнь. А она, может быть, уже не увидит.

— Пойдём, — сказал Костя.

— Куда?

— На стройку. Посмотрим.

— Не хочу.

— Надо.

Она не стала спорить. Встала, пошла за ним.

Стройка гудела. Люди таскали доски, заливали фундамент, стучали молотками. Кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то смеялся. Лина остановилась на краю, смотрела на это и не чувствовала ничего. Чужое. Всё чужое.

Костя подошёл к прорабу, о чём-то заговорил. Лина осталась одна. Стояла, смотрела на рабочих, на технику, на груды материалов.

— Вы новая? — спросил кто-то.

Она повернулась. Рядом стоял парень — лет двадцать, в грязной куртке, с каской в руках. Улыбался.

— Нет, — сказала Лина.

— А я думал, новая. Я здесь второй день, никого ещё не запомнил.

— Я не новая. Я просто не работаю.

— А кто вы?

— Никто.

Он хотел что-то сказать, но Костя уже вернулся. Встал между ними, посмотрел на парня. Тот поднял руки, усмехнулся и отошёл.

— Не надо, — сказала Лина.

— Чего?

— Отгонять людей. Я не стеклянная.

— Знаю. Но он мне не нравится.

Она не стала спрашивать, почему. Ей было всё равно.

Они пошли обратно. Молча. По дороге, мимо магазина, мимо колодца, мимо домов с выцветшими занавесками.

— Кость.

— Что?

— Ты веришь, что Глеб прав?

— В чём?

— Что пустые могут защитить себя без магии.

Он помолчал. Потом сказал:

— Не знаю. Но хочу верить.

— Почему?

— Потому что если не верить, то зачем всё это?

Она не ответила. Смотрела под ноги, на грязь, на лужи, на серый песок.

Вечером они сидели на кухне. Полина грела чай, Костя чистил автомат, Лина смотрела в стену.

— Я завтра в город, — сказала Полина. — Костя, ты со мной?

— Да.

— Лина?

— Нет.

— Почему?

— Не хочу.

Полина не настаивала. Поставила чайник на стол, разлила по кружкам. Чай был горячим, терпким, с мятой. Лина сделала глоток. Вкуса не было.

— Ты бы вышла, — сказала Полина. — Посмотрела бы, как город живёт.

— Мне не нужно.

— А что тебе нужно?

Лина не ответила. Поставила кружку, встала, пошла в свою комнату.

Лёгла на кровать, закрыла глаза.

Тени не пришли. Или пришли, но она не открыла.

Она думала о Матвее. О Глебе. О Полине, которая скоро родит. О Косте, который не отпускал её руку.

Она думала о том, что завтра они уедут в город, а она останется одна.

И почему-то это не пугало.

Она закрыла глаза и провалилась в пустоту. Без снов. Без звуков. Без теней.

Утро началось не так, как обычно.

Лина открыла глаза и не сразу поняла, что изменилось. Та же трещина в потолке, та же мышь под полом, та же тишина. Но что-то было иначе. Она повернула голову к окну — и замерла.

Солнце.

Не серый свет, не тусклое пятно за облаками — настоящее, живое солнце. Оно пробивалось сквозь мутное стекло, ложилось на пол жёлтыми полосами, играло на пылинках, которые танцевали в воздухе. Лина смотрела на это и не верила. Она забыла, как выглядит солнечный свет. Забыла, что он бывает жёлтым, а не серым.

Она села на кровати. Голова кружилась — как всегда, но сегодня почему-то легче. Или просто казалось. Она встала, подошла к окну, положила ладони на холодное стекло. Солнце грело пальцы. Сквозь стекло, сквозь холод, сквозь всё — грело.

На кухне гремела посудой Полина. Из коридора пахло кашей — не пресной, как обычно, а с маслом. Лина чувствовала запах и не могла понять, когда в последний раз она вообще чувствовала запахи.

Она вышла из комнаты, прошла на кухню. Костя уже сидел за столом, смотрел в окно. Увидел её, кивнул.

— Солнце, — сказал он.

— Вижу.

— Давно не было.

— Давно.

Полина поставила перед ними тарелки. Каша была горячей, с маслом, с кусочками хлеба. Лина смотрела на неё и чувствовала голод. Не тот, который заставлял жевать через силу. Настоящий. Живой.

— Ешьте, — сказала Полина. — Силы нужны.

Лина взяла ложку. Отправила кашу в рот. Вкус был. Не яркий, не праздничный, но был. Она жевала и чувствовала, как тепло разливается внутри. Не от каши. От того, что она снова чувствует.

— Ты сегодня бледная, — сказал Костя.

— Я всегда бледная.

— Нет. Сегодня меньше.

Она не ответила. Доела кашу, поставила тарелку. Полина смотрела на неё с удивлением — и с надеждой. Лина видела это. Отвернулась.

После завтрака она вышла на крыльцо. Солнце стояло низко, но светило ярко, отражалось в лужах, играло на мокрой траве. Лина села на ступеньку, подставила лицо. Тепло было непривычным. Почти забытым.

Костя вышел следом, сел рядом. Закурил. Дым тянулся вверх, таял в золотом свете.

— Хорошо, — сказал он.

— Да.

— Давно так не было.

— Давно.

Они сидели молча. Не говорили. Просто смотрели на солнце, которое наконец-то выглянуло.

Лина думала о том, что это, может быть, знак. Или просто погода. Но внутри что-то оттаяло. Чуть-чуть. Совсем немного.

— Кость.

— Что?

— Я хочу сегодня работать.

— На стройке?

— Да.

— Не передумаешь?

— Нет.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо.

Они встали и пошли.

Стройка гудела. Люди таскали доски, заливали фундамент, стучали молотками. Солнце освещало всё это, делало цвета ярче, тени чётче. Лина взяла лопату, начала копать. Земля была сырой, тяжёлой, но она работала. Не быстро, не сильно — просто делала.

Костя работал рядом. Не мешал, не помогал. Просто был рядом.

В обед она села на брёвна, вытерла пот со лба. Руки дрожали, спина болела, но внутри было тепло. Не от солнца. От того, что она делала что-то нужное.

Полина принесла обед. Картошка с мясом, хлеб, чай. Лина съела всё. Не потому что надо. Потому что хотела.

— Ты сегодня другая, — сказала Полина.

— Солнце, — ответила Лина.

— Не только.

Лина не ответила. Смотрела на стройку, на людей, на технику. На жизнь, которая продолжалась.

Вечером они сидели на крыльце. Солнце садилось, окрашивало небо в розовый и оранжевый. Лина смотрела на это и не могла отвести взгляд. Она забыла, как красиво бывает.

— Завтра, наверное, снова будет серо, — сказал Костя.

— Может быть.

— Но сегодня хорошо.

— Да.

Он взял её руку. Не спросил, не предложил — просто взял. Она не отняла.

— Лина.

— Что?

— Ты не умрёшь завтра.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но сегодня ты жива.

Она не ответила. Смотрела на закат.

И думала о том, что, может быть, он прав. Может быть, она ещё поживёт.

Солнце село. Небо потемнело. Появились первые звёзды.

Лина подумала: «Сегодня был хороший день».

И улыбнулась. В первый раз за много месяцев.

Макс появился на стройке после обеда. Лина увидела его первой — он шёл по дороге, засунув руки в карманы куртки, и смотрел под ноги. Куртка была расстёгнута, под ней — простая чёрная футболка, которая обтягивала широкие плечи и руки. Не те руки, которыми таскают доски. Те, которыми жмут штангу. Лина не разбиралась в этом, но сразу поняла: он не простой рабочий.

Он подошёл к прорабу, что-то спросил. Прораб кивнул в сторону Кости. Макс повернулся, посмотрел на Лину. Не на Костю — на неё. Взгляд у него был спокойным, даже ленивым, но каким-то тяжёлым. Как будто он видел больше, чем говорил.

— Ты новенькая? — спросил он, подходя. Голос низкий, ровный.

— Я здесь живу.

— А, ну да. Я Макс.

— Лина.

Он кивнул. Достал из кармана маленький пластиковый контейнер, открыл, вытряхнул на ладонь белую таблетку. Проглотил, не запивая. Убрал контейнер обратно.

Костя подошёл, встал между ними. Не агрессивно, просто — как стена.

— Ты к кому? — спросил Костя.

— К тебе. Сказали, ты тут главный.

— Главный — не я.

— А кто?

— Полина.

Макс усмехнулся. Закрыл глаза на секунду, будто ждал, пока таблетка начнёт действовать. Потом открыл, посмотрел на Костю.

— Ну, тогда к Полине. Но её нет.

— Будет вечером.

— Подожду.

Он отошёл, сел на брёвна, достал книгу. Лина смотрела на него и не знала, что думать. Он был не похож на других рабочих — не сутулился, не суетился, не оглядывался по сторонам. Сидел прямо, читал спокойно, будто вокруг ничего не происходило. Но пальцы у него дрожали. Едва заметно. Или ей показалось.

— Ты его знаешь? — спросил Костя.

— Нет.

— Он на тебя смотрел.

— Все смотрят.

Костя не ответил. Вернулся к работе. Лина осталась стоять, смотрела на Макса. Он читал, не поднимая головы. Только один раз перевернул страницу и замер на секунду — будто услышал что-то. Или будто таблетка отпустила не так, как надо.

Вечером, когда стемнело, Полина вернулась из города. Увидела Макса, нахмурилась.

— Ты кто? — спросила она.

— Макс. Я по поводу работы.

— Какая работа?

— Строительная. Я электрик.

Полина посмотрела на Костю. Тот кивнул.

— Ладно, — сказала Полина. — Завтра с утра приходи. Покажешь, что умеешь.

— Хорошо.

Макс встал, убрал книгу в карман. Посмотрел на Лину. Снова. На секунду дольше, чем нужно.

— Пока, — сказал он и ушёл.

Костя смотрел ему вслед. Лина смотрела на Костю.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего.

— Врёшь.

— Немного.

Она не стала спрашивать. Пошла в дом.

Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок. Мышь скреблась под полом. Тени не приходили. Или приходили, но она не открывала глаза.

Она думала о Максе. О его руках. О том, как он глотал таблетку, не запивая, будто делал это сотни раз. Он не смотрел на неё как на больную. Не как на умирающую. Просто как на человека.

Это было странно. И приятно. Она почти забыла, как это — когда на тебя смотрят без жалости.

Утром она встала раньше всех. Вышла на крыльцо. Солнца не было, но и серость была не такой густой. Дымка, которая обещала погоду.

Макс пришёл, когда она пила чай. Постучал, вошёл без приглашения.

— Можно? — спросил он.

— Ты уже внутри.

— Извините.

— Садись.

Он сел за стол, положил руки на столешницу. Пальцы длинные, сильные, в мозолях, но не таких, как у Кости. Другие. Лина смотрела на них и думала, что такие руки не только работают — они умеют ломать.

— Ты не похожа на других, — сказал он.

— На кого?

— На здешних. Ты тихая.

— Я всегда тихая.

— Нет, ты просто молчишь. Это разное.

Лина не ответила. Смотрела на него. Он не отводил взгляд.

— Зачем ты приехал? — спросила она.

— Работа нужна.

— Только работа?

Он помолчал. Потом сказал:

— Не только.

— А что?

— Не знаю. Ищу что-то.

— Что?

— Пока не нашёл.

Она не стала спрашивать. Допила чай, встала.

— Пойдём, — сказала она. — Покажу, где что.

Они вышли на улицу. Костя стоял у сарая, чистил автомат. Увидел их, кивнул.

— Макс, — сказал он. — Работать будешь?

— Буду.

— Тогда пошли.

Лина осталась на крыльце. Смотрела, как они уходят. Костя шёл быстро, Макс — спокойно, не спеша. Обернулся. Поймал её взгляд. Улыбнулся.

Лина не улыбнулась в ответ. Но внутри что-то дрогнуло.

Она подумала: «Странный он».

И пошла в дом.

Прошло несколько недель. Лина не считала дни, но чувствовала, как время тянется — не как резина, как раньше, а как ровная, спокойная нитка. Она просыпалась, ела, работала, ложилась спать. Иногда солнце выглядывало, иногда нет. Но серость уже не давила. Или она просто привыкла.

Сегодня она вышла на крыльцо и замерла.

Посёлок изменился. Не вдруг, не за одну ночь — постепенно, незаметно. Но сегодня она увидела это по-настоящему. Вместо старых покосившихся сараев выросли новые склады. Вместо грунтовой дороги — ровная, засыпанная щебнем. У магазина стоял бетонный фундамент — там обещали построить небольшую столовую. Дальше, за домами, поднимались стены двухэтажного здания. Школа. Или больница. Лина не спрашивала.

Она пошла по улице. Под ногами хрустел щебень, в воздухе пахло деревом и бетонной пылью. Люди работали — кто-то таскал доски, кто-то заливал фундамент, кто-то возился с проводкой. Кто-то окликнул её по имени. Она кивнула, не оборачиваясь.

Макс работал на крыше нового склада. Увидел её, помахал рукой. Лина махнула в ответ. Они не разговаривали много последние недели, но привыкли друг к другу. Он был рядом. Как стена. Как столб. Как что-то, на что можно опереться, если ноги не держат.

Она прошла дальше. У колодца встретила Полину. Та сидела на лавке, положив руки на большой живот. Увидела Лину, улыбнулась.

— Смотри, что сделали, — сказала Полина. — Всего месяц назад здесь были руины.

— Да.

— Деньги Матвея не зря потратили.

— Не зря.

Полина погладила живот. Ребёнок толкнулся — она охнула, засмеялась.

— Живой, — сказала она. — Скоро уже.

— Боишься?

— Боюсь. Но хочу.

Лина села рядом. Смотрела на стройку, на людей, на технику. На жизнь, которая кипела вокруг.

— Ты сегодня какая-то спокойная, — сказала Полина.

— Я всегда спокойная.

— Нет. Раньше ты была пустая. А теперь — спокойная.

Лина не ответила. Она не знала, что чувствовать. Внутри всё ещё была пустота, но теперь в ней что-то шевелилось. Не надежда. Не радость. Просто — движение.

Костя подошёл, сел рядом с другой стороны. Потёр лицо руками — устал, но не жаловался.

— Ты видел? — спросила Полина.

— Что?

— Крыху на складе.

— Видел. Макс молодец.

— Он вообще хороший работник.

Костя промолчал. Лина посмотрела на него. Он смотрел на стройку.

— Ты его не любишь, — сказала она.

— Я никого не люблю.

— Врёшь.

— Немного.

Она не стала спрашивать. Встала, отряхнула штаны.

— Пойду, — сказала она. — Помогу.

— Куда? — спросил Костя.

— К Максу. Он там один.

Костя хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул.

Лина пошла к складу. Макс слез с крыши, стоял внизу, пил воду из фляги. Увидел её, протянул флягу.

— Будешь?

— Нет.

— Правильно. Вода здесь хреновая.

Она села на бревно, смотрела, как он убирает инструменты. Двигался быстро, уверенно. Иногда останавливался, проводил рукой по лицу — устал, но не жаловался.

— Ты сегодня какой-то дерганый, — сказала она.

— Не выспался.

— Врёшь?

— Немного.

Он закончил, сел рядом. Достал из кармана маленький пластиковый контейнер, открыл, посмотрел внутрь. Что-то прикинул про себя, потом закрыл и убрал обратно. Лина заметила, но не спросила.

— Завтра надо будет съездить, — сказал он.

— Куда?

— В город. За материалами.

— Костя говорил.

Макс кивнул. Смотрел на стройку, но взгляд у него был рассеянный. Будто он видел что-то другое.

— Ты как? — спросила Лина.

— Нормально.

— Врёшь.

— Может.

Она не стала спрашивать дальше. Они сидели молча. Смотрели на жизнь, которая кипела вокруг.

Вечером они сидели на крыльце втроём — Лина, Костя, Полина. Макс ушёл к себе. Солнце садилось, красило небо в розовый и оранжевый.

— Завтра поедем в город, — сказал Костя. — За материалами.

— Я с вами, — сказала Лина.

Костя удивился. Полина тоже.

— Ты уверена? — спросила Полина.

— Уверена.

— Не боишься?

— Чего?

— Не знаю. Людей. Дороги.

Лина подумала. Потом сказала:

— Раньше боялась. Теперь нет.

Костя взял её руку. Она не отняла.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра едем.

Лина смотрела на закат и думала о том, что жизнь продолжается. Даже когда не хочется. Даже когда внутри пустота. Она продолжается. И ты идёшь. Или не идёшь — но она идёт.

Лина попросила спортзал сама. Не Полина, не Костя — она.

Это случилось через несколько дней после того, как она впервые вышла на стройку и почувствовала, как быстро устают руки, как дрожат ноги, как воздух застревает в горле после пары взмахов лопатой. Она не знала, почему это происходит. Думала — слабость после долгого безделья. Думала — недоедание. Думала — просто надо заставить себя.

Она подошла к Полине вечером, когда та сидела на крыльце с кружкой чая.

— Мне нужно место, — сказала Лина. — Где я могу заниматься.

— Заниматься чем?

— Тренироваться. Силовой.

Полина посмотрела на неё удивлённо.

— Ты хочешь качаться?

— Я хочу стать сильнее.

Полина хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула.

— Хорошо. Я поговорю с прорабом.

Через неделю забил ковш экскаватора. Ещё через три дня залили фундамент. Костя сам ездил в город за оборудованием — выбирал долго, придирчиво, как будто строил зал для себя. Лина не вмешивалась. Только раз сказала: «Не надо дорогого. Мне просто штангу и скамью».

— Будет дорого, — ответил Костя. — Ты этого заслуживаешь.

Она не спорила.

Зал открыли через две недели. Неофициально, без ленточек и речей. Просто Костя повесил замок, отдал ей ключ и сказал: «Это твоё». Лина вошла внутрь и замерла.

Светлые стены, бетонный пол, высокие окна. Вдоль стен — стойки для штанг, несколько тренажёров, беговая дорожка. Посередине — скамья для жима. Всё новое, блестящее, пахнущее пластиком и металлом.

Она подошла к скамье, провела рукой по мягкой обивке.

— Слишком много, — сказала она.

— Ничего лишнего, — ответил Костя. — Ты просила место. Вот оно.

Он вышел, оставив её одну.

Лина стояла посреди зала и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему она не могла дать имя. Не радость. Не страх. Что-то другое. Может, надежда. Может, злость. Может, просто желание — сделать хоть что-то, чтобы изменить то, что она пока не понимала.

Она подошла к стойке, сняла гриф. Тяжёлый. Холодный. Она взяла его в руки, сделала вдох, выдох. Подняла над головой. Руки дрожали, но она держала.

Опустила. Подняла снова.

Повторила десять раз.

Потом ещё.

Потом ещё.

На второй день она не могла поднять руки — мышцы горели, болели так, что она не могла спать. Костя принёс мазь, молча положил на тумбочку. Лина не сказала спасибо. Он и не ждал.

На третий день она снова пошла в зал. На четвёртый — тоже. На пятый она добавила блины — самые маленькие, по два килограмма. Гриф стал тяжелее. Руки тряслись сильнее. Но она не остановилась.

Через две недели она заметила, что может поднимать больше. Не намного, но чувствовала — тело слушается. Мышцы стали твёрже, спина — прямее, даже дышать стало легче. Или ей казалось.

Макс пришёл в зал случайно. Увидел свет в окнах, заглянул. Лина сидела на скамье, отдыхала между подходами.

— Можно? — спросил он.

— Заходи.

Он осмотрелся, присвистнул.

— Ничего себе. Это всё для тебя?

— Ага.

— Ты серьёзно качаешься?

— Пытаюсь.

Он подошёл к стойке, взял гриф, попробовал поднять. Легко. Слишком легко для обычного человека.

— Хочешь присоединиться? — спросила Лина.

— Не против.

Они тренировались вместе до вечера. Макс подсказывал технику, поправлял спину, показывал, как дышать. Лина слушала, кивала, пробовала. К концу тренировки она сделала жим лёжа с весом, который ещё неделю назад казался невозможным.

— Ты быстро прогрессируешь, — сказал Макс.

— Мне нужно.

— Зачем?

Она не ответила. Убрала гриф, повесила полотенце на плечо.

— Не знаю, — сказала она. — Просто нужно.

Макс не спросил, почему. Только кивнул.

Вечером она сидела на крыльце, смотрела на закат. Костя вышел, сел рядом.

— Сегодня ты подняла больше, чем вчера, — сказал он.

— На пять килограммов.

— Это много.

— Достаточно.

Он помолчал.

— Ты знаешь, зачем тебе это?

— Нет. Но чувствую, что должна.

Он взял её руку, сжал.

— Тогда продолжай.

Лина смотрела на свои пальцы. Они не дрожали.

Она подумала: «Может, я становлюсь сильнее».

Тренировка шла тяжело. Лина не могла взять вес, который брала вчера. Гриф давил на плечи, ноги дрожали, дыхание сбивалось после третьего повторения. Она сбросила штангу на стойки, отошла, вытерла пот со лба.

— Что с тобой? — спросил Макс. — Вчера ты делала больше.

— Не знаю. Нет сил.

— Ты плохо ела?

— Ела нормально.

— Выспалась?

— Да.

Он подошёл, встал рядом. Посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Не жалость. Беспокойство.

— Может, тебе нужен отдых? — спросил он.

— Нет. Мне нужно работать.

Она снова подошла к штанге, взялась за гриф. Попыталась поднять. Не смогла. Опустила, отошла, села на скамью.

Макс сел рядом. Достал из кармана маленький пластиковый контейнер, открыл. Внутри лежали две белые таблетки. Он вытряхнул одну, проглотил, не запивая. Контейнер убрал.

— Что это? — спросила Лина.

— Лекарство.

— От чего?

— Голова болит.

Она не поверила. Но не спросила.

Они сидели молча. Макс закрыл глаза. Лина смотрела на него. Через несколько минут его дыхание стало ровнее, плечи расслабились. Он открыл глаза — и они были другими. Спокойными. Слишком спокойными.

— Помогает, — сказал он.

— Что помогает?

— Таблетки.

Лина посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она не знала, от чего. От усталости. От страха. От того, что тело не слушается.

— Дай одну, — сказала она.

Макс повернулся к ней. Смотрел долго.

— Не надо, — сказал он.

— Дай.

— Лина…

— Дай, я сказала.

Он достал контейнер, вытряхнул таблетку. Положил на её ладонь. Белая, маленькая, без надписей.

— Ты уверена? — спросил он.

— Уверена.

Она проглотила. Не запивая. Как он.

Первые минуты ничего не происходило. Потом воздух стал другим. Плотнее, что ли. Каждый звук — гул вентиляции, скрип пола, дыхание Макса — стал отчётливее, громче. Потом тише. Потом всё поплыло.

Лина не поняла, когда закрыла глаза. И когда открыла.

Она стояла посреди зала. Одна. Макса не было. Штанги не было. Только бетонный пол, голые стены и высокий потолок, который уходил куда-то вверх, в темноту.

Она сделала шаг. Пол под ногами пошёл волнами. Ещё шаг — стены качнулись.

— Ты здесь, — сказал кто-то.

Голос был знакомым. Она обернулась. Никого.

— Кто здесь? — спросила она.

— Тот, кто всегда был.

Перед ней стоял Матвей. Живой. Целый. Улыбался.

— Ты умер, — сказала Лина.

— А ты?

Она не ответила.

— Ты знаешь, что с тобой? — спросил он.

— Нет.

— Узнаешь.

Он исчез. Стены качнулись снова. Лина упала на колени, зажмурилась.

— Лина!

Голос Макса. Громкий, резкий.

Она открыла глаза. Сидела на скамье, прислонившись к стене. Макс держал её за плечи, смотрел в лицо.

— Ты здесь, — сказал он. — Ты меня слышишь?

— Да.

— Что ты видела?

— Ничего.

Он не поверил. Но не спросил.

— Таблетка была сильной, — сказал он. — Я не знал, что она так на тебя подействует.

— Что это было?

— Не важно. Больше не принимай.

Лина кивнула. Встала. Ноги держали. Тело слушалось. Но внутри было пусто.

Она подошла к штанге, взялась за гриф. Подняла. Опустила. Подняла снова.

Макс смотрел на неё и молчал.

Вечером она сидела на крыльце одна. Костя ушёл к Полине. Солнце садилось, красило небо в розовый и оранжевый.

Она смотрела на свои руки. Они не дрожали.

Она подумала: «Что со мной происходит?»

И не знала ответа.сумку, открыла. Кусок кожи с серебром. Но смотреть уже не хотелось. Зачем? Он ничего не изменит. Она закрыла сумку.

— Ничего, — сказала она. — В другой раз.

Она вышла.

Макс остался сидеть на полу.

Лина шла к дому, сжимая сумку. Внутри лежал кусок её кожи, её крови, её серебра. Кусок, который мог бы что-то значить, если бы она не забыла. Если бы он не был таким. Если бы она не была такой.

Она подошла к мусорному баку, постояла секунду. Потом бросила сумку внутрь.

Не услышала, как она упала. Или не захотела слышать.

Дома её ждал Матвей. Маленький, тёплый, живой. Он улыбнулся ей, протянул ручонки. Лина взяла его на руки.

— Живи, — сказала она.

Ребёнок не ответил. Только улыбнулся.

И этого было достаточно.

Глава 3

Лина открыла глаза за час до рассвета.

В комнате было темно. За окном — ни луны, ни звёзд, только чернота, в которой тонули очертания новых корпусов, складов, вышек. Посёлок спал. Спал Костя рядом — дыхание ровное, рука на её плече, тяжёлая, тёплая. Спал маленький Матвей за стеной — ни звука, только тишина.

Она осторожно убрала его руку, села. Ноги сами нащупали сапоги, руки — автомат. «Шквал-М» стоял у кровати, заряженный, готовый. Она не включала свет. Не нужно было. Каждое движение она помнила наизусть.

Оделась. Куртка, разгрузка, запасные магазины — четыре, в каждый по тридцать патронов. Нож на поясе. Аптечка в кармане — кровоостанавливающее, бинты, жгут. Фляга с водой. Три сухпайка. Карта, сложенная в несколько раз, лежала во внутреннем кармане.

Всё как учили. Всё как делала сотни раз.

Костя не проснулся.

Она постояла секунду, глядя на него. Лицо спокойное, почти беззащитное. Таким она видела его редко. Обычно он был собран, напряжён, готов к любой угрозе. Во сне — другой. Простой. Почти живой.

Лина отвернулась.

На пороге остановилась. Обернулась на комнату, на кровать, на спящего Костю. На потолок, где всё ещё была та самая трещина. На окно, за которым серела ночь.

Она вышла. Дверь закрылась без звука. Ключ она оставила под ковриком — как всегда.

---

Посёлок спал. Огни в окнах погасли, только редкие фонари горели у складов. Новые корпуса темнели силуэтами, краны застыли стрелами вверх. Где-то за общежитием лаяла собака — один раз, потом замолчала.

Часовой у ворот — молодой парень, новенький, из тех, кого наняли две недели назад — увидел её, вскинул автомат, узнал, опустил.

— Вы куда? — спросил он.

— На работу, — сказала Лина.

— Ночью?

— Самая лучшая работа.

Она не улыбнулась. Он не стал спрашивать дальше.

Лина вышла за околицу, свернула на старую дорогу, которая вела к лесу. Ноги ступали по асфальту — новому, ровному, размеченному белыми полосами. Ещё месяц назад здесь была грязь и щебень. Теперь — дорога. Маленькая победа. Маленькая жизнь, которую они строили.

Она свернула на тропу, и лес принял её.

---

Она шла быстро, но не бежала. Экономила силы. До цели — около двенадцати километров. Она рассчитала маршрут ещё вчера: через овраг, потом по руслу пересохшего ручья, потом через вырубку. Лес должен был скрывать её до самого лагеря.

В рюкзаке за спиной лежали карты, план, надежда. В голове — холодный расчёт.

Данные разведки за последнюю неделю: колонна из двух грузовиков и двух легковых машин проходила по старой дороге раз в три дня. Везли припасы — ящики с патронами, еду, иногда оборудование. Охрана — человек тридцать, хорошо вооружённых, но без особой подготовки. Наёмники. Не солдаты.

Лина залегла в трёхстах метрах от дороги за два часа до предполагаемого прохода.

Место она выбрала заранее — небольшой пригорок, поросший кустарником, откуда открывался вид на участок дороги, где машины вынуждены были сбавить скорость из-за крутого поворота и разбитого асфальта. Она проверила ветер — дул в сторону дороги, значит, звук выстрелов будет относить от неё. Глушитель, конечно, есть, но лучше перестраховаться.

Лина легла на живот, выставила автомат, проверила прицел. «Шквал-М» с глушителем, лазерным целеуказателем и коллиматором был отлажен до идеала. Она проверила каждый магазин — патроны сидели плотно, без люфта.

Потом она ждала.

Первый час прошёл в тишине. Только ветер шумел в ветвях, да где-то далеко стучал дятел. Лина не шевелилась. Не пила, не ела, не чесалась. Она лежала и смотрела в прицел, сканируя дорогу. Второй час — тоже тишина. На третьем часу она услышала гул моторов.

Машины шли с юга, со стороны города. Два грузовика с брезентовыми тентами, два джипа — чёрные, без опознавательных знаков. Головной джип шёл первым, за ним грузовики, замыкал второй джип. Лина насчитала тридцать два человека — двое в кабинах джипов, по одному в кабинах грузовиков, остальные — в кузовах, под тентом, с автоматами на коленях.

Она не стала стрелять сразу.

Она ждала.

Головной джип проскочил поворот, сбросил скорость. Грузовики — за ним. Лина прицелилась в правую переднюю покрышку первого грузовика. Выстрел — глухой хлопок, покрышка лопнула, грузовик дёрнулся, вильнул, встал поперёк дороги. Второй грузовик затормозил, врезался ему в зад. Джипы остановились.

Шум, крики, лязг металла.

Лина стреляла дальше.

Она работала быстро, без паники. Выстрел — один наёмник падал. Выстрел — второй. Она била по тем, кто пытался организовать оборону, кто кричал громче всех, кто пытался достать оружие из кузова. Три выстрела — трое упали. Ещё два — ещё двое.

Люди не понимали, откуда стреляют. Глушитель гасил звук, ветер относил его в сторону. Наёмники палили наугад — в лес, в деревья, в небо. Кто-то кричал: «Слева!» — и все стреляли налево. Кто-то: «Справа!» — и все стреляли направо.

Лина не торопилась. Она выбирала цели, прицеливалась, стреляла. Перемещалась на несколько метров влево, снова залегала, снова стреляла. Дым от выстрелов смешивался с туманом, который поднялся от земли.

Один из джипов попытался развернуться и уехать. Лина прострелила ему двигатель. Джип чихнул, задымил, заглох. Из него выскочили трое — она сняла их по одному, пока они бежали к лесу.

Грузовики стояли, как вкопанные. В первом кузове кончились патроны — или кончились люди. Она не считала. Подошла ближе, держа автомат наготове. В кузове — тела. Много тел. Кто-то стонал, кто-то лежал неподвижно. Лина добила тех, кто ещё мог поднять оружие. Остальных оставила.

Она не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости, ни облегчения. Только холодный расчёт. Работа сделана.

Второй грузовик был целее. Брезент порван, но ящики в кузове не тронуты. Лина залезла внутрь, открыла один.

Патроны. Пятьдесят коробок. Не её калибр, но Костя использует.

Второй ящик — гранаты. Учебные и боевые. Она взяла несколько, положила в рюкзак.

Третий ящик — аппаратура. Ноутбуки, рации, блоки питания. Не нужно.

Четвёртый ящик — приборы. Лина замерла.

Прибор ночного видения. Новый, в упаковке, с инструкцией. Рядом — ещё один. Тепловизор. Компактный, крепится на шлем или на ствол. Она включила — работает. Чётко, ясно, даже в предрассветной мгле.

Она сунула оба прибора в рюкзак.

Пятый ящик — дымовые гранаты. Много. Десять, пятнадцать, двадцать штук. Лина взяла столько, сколько влезло в рюкзак и в карманы разгрузки. Восемь штук. Остальные присыпала тряпьём — пусть лежат.

Она вылезла из кузова, огляделась. На дороге — два джипа, два грузовика, тела, лужи крови. Тишина. Только ветер шумел в ветвях.

Лина подошла к головному джипу, заглянула в кабину. Карты. Блокнот с записями. Она забрала и то, и другое.

Потом отошла в лес, залегла в ста метрах от дороги. Достала флягу, отпила. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Она сжала их в кулаки, подождала.

Через несколько минут на дороге зашевелились. Кто-то из наёмников выжил — два человека, оба раненые, пытались уползти в лес. Лина смотрела на них в прицел, но не стреляла. Пусть живут. Расскажут своим.

Она подождала ещё час, пока совсем рассвело. Потом встала, отряхнула штаны и пошла дальше.

Лагерь конфедератов был в двух километрах к северу. Она знала это по картам, которые нашла в машине. Знала, что там ещё человек пятьдесят, может, больше. Знала, что полковник Степанов приезжает туда раз в несколько дней.

Она не знала, застанет ли его сегодня. Но знала, что должна попытаться.

Лес шумел. Ветви цепляли за куртку, за рюкзак. Лина шла быстро, не оглядываясь. В рюкзаке за спиной лежали приборы, гранаты, патроны. На поясе висел нож. В руках — автомат.

Она не знала, вернётся ли. Но знала, что должна идти.

Лина прошла с километр, когда поняла, что не может идти дальше в мокрой, пропитанной потом и кровью одежде. Куртка промокла насквозь, штаны липли к ногам, ботинки хлюпали. Она остановилась, прислонилась к дереву, закрыла глаза на секунду. Усталость навалилась тяжёлой волной, но она отогнала её.

— Надо вернуться, — сказала она себе вслух. Голос прозвучал глухо, будто чужой.

Она развернулась и пошла обратно.

Дорога к месту боя заняла меньше времени, чем она думала. Трупы всё ещё лежали там, где она их оставила. Грузовики стояли, водительские дверцы открыты, ветер шевелил брезент. В воздухе пахло гарью, кровью и чем-то сладковатым — запахом смерти, который она знала слишком хорошо.

Лина прошла к грузовикам, заглянула в кабину первого. На сиденье валялась куртка — чёрная, на подкладке, почти новая. Она скинула свою, мокрую, надела эту. Великовата в плечах, но тепло. В карманах нашла зажигалку и полпачки сигарет — не её, но пригодится.

Второй грузовик был забит ящиками. Она открыла один — армейское бельё, футболки, носки. Взяла несколько, сунула в рюкзак. Другой ящик — штаны, такие же чёрные, как куртка. Примерила — почти впору. Скинула свои, грязные, натянула новые. Старые бросила тут же.

В третьем ящике — аптечки. Она взяла одну, сунула в разгрузку.

На дороге, между трупов, валялась сумка — тактическая, чёрная, с ремнями. Лина подняла, закинула за спину. Внутри — фляга с водой (полная), сухпай (нетронутый), бинты и карта. Карта пригодится.

Она огляделась. Тишина. Никого. Только трупы и ветер.

Лина пошла дальше, но уже не в сторону лагеря — в сторону озера, которое отметила на карте ещё вчера. Километра три на восток. Она знала: если не отдохнёт сейчас, дальше не сможет.

Озеро оказалось небольшим, спрятанным между холмами, заросшими соснами. Вода была тёмной, почти чёрной, но чистой. Берег — песчаный, с редкими камнями. Лина остановилась на краю, сбросила рюкзак, разгрузку, куртку. Осталась в одной футболке — той, что с коротким рукавом.

Она разулась, стянула носки. Ноги гудели, пальцы были белыми от влаги. Она пошевелила ими, подождала, пока кровь вернётся.

Потом разделась до конца.

Футболка, штаны, бельё — всё бросила на песок. Вода была холодной — она вошла медленно, шипя сквозь зубы. Холод обжёг кожу, но через несколько секунд стало легче. Она зашла по пояс, по плечи, нырнула.

Всплыла, тряхнула головой. Волосы — светлые, почти пепельные, длиной до лопаток — разметались по воде. Она откинула их назад, провела руками по лицу, по шее, по плечам.

Вода смывала грязь, пот, кровь — чужую, свою, уже не разобрать. Лина смотрела на свои руки. Кожа была бледной, почти прозрачной, с синими прожилками. Серебро на предплечьях блестело под водой — ярко, насмешливо. Она не смотрела на него. Смотрела на себя.

Она была красивой. Не той красотой, которая бросается в глаза, — спокойной, почти холодной. Высокие скулы, тонкий нос, губы, которые редко улыбались. Глаза — серо-зелёные, с тяжёлыми веками, смотрящие прямо, без страха. Тело — стройное, с чёткими мышцами, но не перекачанное. На животе — свежие розовые полосы от порезов, на предплечьях — бинты, под ними — серебро. Шрамы — старые, белые, пересекающиеся, как карта.

Она провела рукой по животу, по рёбрам, по груди. Кожа была гладкой, холодной. Она чувствовала себя живой — впервые за долгое время. Или просто усталой настолько, что перестала чувствовать разницу.

Лина вышла из воды, вытерлась чистой футболкой из рюкзака. Надела новое бельё — сухое, чистое, пахнущее магазином. Футболку — чёрную, с коротким рукавом. Штаны — такие же чёрные, но удобные, не сковывающие движения. Куртку — ту, что взяла в грузовике, на подкладке, с карманами. Ботинки — старые, но сухие (она вытерла их травой).

Волосы она расчесала пальцами, собрала в высокий хвост. На шее — родинка, которую она раньше не замечала. Маленькая, тёмная, почти незаметная. Она коснулась её пальцем, потом убрала руку.

Разгрузку надела поверх куртки — плотно, но не тесно. Автомат повесила на плечо. Нож — на пояс. Рюкзак — за спину.

Она подошла к воде, посмотрела на своё отражение. Чистая, собранная, опасная. Красивая.

— Хватит, — сказала она себе. — Пора.

Она развернулась и пошла на север, к лагерю конфедератов.

Лес шумел. Ветки цепляли за новую куртку, но она не замечала. В рюкзаке лежали приборы, гранаты, патроны. В голове — холодный расчёт.

Она не знала, вернётся ли. Но знала, что должна идти.

Костя проснулся от того, что рядом было пусто.

Он не открыл глаза сразу — просто протянул руку, нащупал холодную простыню, скомканное одеяло. Пусто. Он сел, посмотрел на кровать Лины. Её не было. Одежда, которую она сняла вчера, висела на стуле. Автомата не было. Рюкзака не было.

Он не удивился.

Он злился, но не удивлялся.

Костя встал, прошёл в коридор. Заглянул в ванную — пусто. На кухню — пусто. Дверь в комнату Полины была приоткрыта — оттуда доносилось тихое сопение маленького Матвея. Полина спала. Он не стал её будить.

Он вернулся в спальню, сел на кровать, где спала Лина. Простыня была холодной. Она ушла давно. Часа четыре назад. Может, пять. Он провёл рукой по её подушке, по вмятине, где лежала её голова. Ничего не сказал. Просто сидел.

Потом встал, натянул штаны, накинул куртку. Вышел на крыльцо.

Утро было серым, холодным. Новые корпуса посёлка темнели на фоне неба, краны застыли, дорога блестела от ночного дождя. Рабочие уже собирались у прорабской — кто-то курил, кто-то пил чай из термосов, кто-то просто стоял, глядя в землю.

Костя закурил. Сделал глубокую затяжку. Выдохнул дым в серое небо.

— Она ушла, — сказал он вслух. Никто не услышал.

Он докурил, затушил окурок о перила, убрал в карман. Спустился с крыльца, пошёл к прорабской.

— Костя! — окликнул его прораб. — Бригада готова. Сегодня фундамент под пятый склад.

— Начинайте, — сказал Костя. — Я подойду позже.

Он прошёл на стройку, проверил поставку цемента, поговорил с электриками, выслушал доклад о готовности второго завода. Всё шло по плану. Всё шло без Лины.

Она ушла. Снова. Не сказав ни слова. Не попрощавшись. Костя злился, но не мог ничего изменить. Он знал: если она решила уйти, он не остановит её. Никогда не останавливал.

К обеду в прорабскую зашла Полина. Маленький Матвей спал у неё на руках, укутанный в тёплый плед. Она посмотрела на Костю, на его лицо, на то, как он сжимает папиросу в пальцах.

— Она ушла? — спросила Полина.

— Да.

— Надолго?

— Не знаю.

Полина вздохнула, поправила плед.

— Она всегда возвращается.

— Знаю.

— Тогда чего злишься?

Костя не ответил. Он не знал, что сказать.

После обеда к нему подошёл один из охранников.

— Там женщина, — сказал он. — Спрашивает работу. Говорит, экономист. Полина сказала показать стройку. Я подумал, вы лучше покажете.

Костя хотел отказаться, но передумал. Кивнул.

Женщина ждала у конторы. Лет двадцати пяти, невысокая, с тёмными волосами, собранными в пучок. Обычная куртка, джинсы, кроссовки. Ничего примечательного, кроме глаз — умных, быстрых, которые сразу оценили его, стройку, охрану.

— Вы Костя? — спросила она. — Меня зовут Соня. Полина сказала, что вы покажете объекты.

— Пойдём, — сказал он.

Они пошли по стройке. Костя показывал, она слушала, задавала вопросы — толковые, по делу. Про сметы, про поставки, про сроки. Костя отвечал односложно, но она не обижалась.

— У вас отличные показатели роста, — сказала она, глядя на новый склад. — За месяц — плюс тридцать процентов к прошлому кварталу. Вы это заметили?

Костя посмотрел на неё.

— Заметил.

— И кто этим управляет? Вы?

— Полина.

— А вы?

— Я стройка.

Соня улыбнулась. Не широко, не громко — просто уголками губ.

— Понятно. Вы человек дела. Я таких уважаю.

Костя не ответил.

Они прошли к оружейному заводу. Соня посмотрела на охрану, на пропускную систему, на камеры.

— Здесь серьёзно, — сказала она.

— Здесь серьёзно, — повторил Костя.

— И кто тут главный?

— Полина.

— А вы?

— Я стройка.

Она снова улыбнулась.

— Вы уже говорили.

Они вернулись к конторе. Полина вышла, взяла Соню за руку.

— Пойдём, я покажу тебе бухгалтерию. Костя, ты свободен.

Костя кивнул и ушёл.

Вечером он сидел на крыльце, курил. Соня вышла из конторы, увидела его, подошла.

— Можно? — спросила она.

— Садись.

Она села на ступеньку рядом, не слишком близко, не слишком далеко.

— Полина сказала, что вы строите город.

— Посёлок.

— Уже не посёлок. Я видела.

Костя промолчал.

— А вы здесь давно?

— Давно.

— И всегда такой молчаливый?

— Всегда.

Соня не стала спрашивать дальше. Просто сидела, смотрела на новые корпуса, на краны, на рабочих, которые расходились по домам.

— Здесь хорошо, — сказала она. — Спокойно.

— Пока да.

— А что потом?

Костя посмотрел на неё. Долго, внимательно.

— Потом будет война.

Соня не вздрогнула. Не отвела взгляд.

— Значит, надо готовиться.

— Уже готовимся.

Она кивнула.

— Я могу помочь. С логистикой, со снабжением. Полина сказала, что ей нужны руки.

— Полина решает.

— Я знаю. Но и вы тут главный.

Костя затянулся, выпустил дым.

— Я стройка, — сказал он.

— Вы тут главный, — повторила Соня. — Это видно.

Он не ответил.

Она встала, отряхнула джинсы.

— Ладно. Спокойной ночи, Костя.

— Спокойной.

Она ушла. Костя остался сидеть, глядя на лес.

Ветви качались. Ветер тянул с севера.

Лина была там. Он знал.

Лина вышла к лагерю конфедератов через два часа после того, как оставила озеро. Лес расступился, и она увидела их позиции — грамотно оборудованный лагерь в низине, между двумя холмами. Палатки, блиндажи, несколько грузовиков, джип. Вокруг — колючая проволока в три ряда, вышки с пулемётами, патрули.

Она залегла на склоне, в кустах, натянула капюшон. Достала прибор ночного видения — новый, из трофеев. Надела, включила. Мир стал зелёным, чётким, почти стерильным.

Лина считала.

Людей — около пятидесяти. Может, больше. Пулемётные гнёзда — два, на вышках. Ещё один — у въезда. Траншеи, бункеры. Джип — бронированный, с антенной. Значит, связь. Значит, командир на месте.

Она ждала.

Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Лина лежала неподвижно, не шевелясь. Дышала ровно, медленно. Она знала: терпение — её главное оружие. Не автомат. Не гранаты. Терпение.

Она смотрела, как меняются караулы. Каждые два часа — смена. Патрули обходят периметр каждые полчаса. Ужин — в семь вечера. Тогда охрана ослабевает — все в столовой, на постах остаются только сменщики.

Она считала шаги, секунды, расстояния.

К десяти вечера она знала всё. Распорядок, маршруты, слабые места. Лагерь был укреплён хорошо, но не идеально. Северо-восточный угол — там, где склон круче, патрули проходили реже. Туда можно подобраться незаметно.

Лина дождалась темноты.

Луна спряталась за тучи, стало темно, хоть глаз выколи. Она сняла прибор — не нужен, будет светиться. Поползла.

Земля была мокрой, холодной. Она двигалась медленно, перекатами, беззвучно. Каждый метр давался с трудом — кусты, камни, корни. Но она не останавливалась.

В лагере зажглись огни. Где-то заиграла музыка, раздался смех. Наёмники отдыхали после ужина. Лина не обращала внимания. Она ползла к цели.

Проход в ограждении она нашла с восточной стороны — там, где проволока была натянута слабее, а патрули проходили раз в час. Лина прорезала сетку кусачками — тихо, аккуратно. Протиснулась внутрь.

Она не знала, где находится штаб. Но знала, что искать — самую большую палатку, или бункер, или джип с антенной. Она двигалась вдоль складов, прячась за ящиками. Сердце билось ровно. Руки не дрожали.

Она нашла штаб — сборно-щитовой домик в центре лагеря. Свет в окнах, охрана у двери — двое. Лина залегла за штабелем бочек, стала ждать.

Через полчаса охрана сменилась. Новые посты ещё не заняли места. Лина скользнула к домику с тыльной стороны, где не было окон. Выбила замок ножом — тихо, в два движения. Зашла.

Внутри — стол, карты, ноутбук, рация. На стене — фотография полковника Степанова. Лина узнала его сразу. Холодные глаза, короткая стрижка, лёгкая усмешка.

Она открыла ноутбук. Пароль — не спрашивай. Она достала флешку, скачала данные. Сфотографировала карты. Забрала бумаги со стола.

На всё ушло не больше десяти минут.

Она выскользнула так же незаметно, как вошла.

Вернулась к проходу, выбралась наружу. Отошла в лес, залегла в ста метрах от лагеря. Сжала флешку в кулаке.

Она сделала это. Лагерь разведан, документы добыты. Теперь нужно уходить.

Но сначала — маленькая диверсия.

Она достала дымовые гранаты. Три штуки. И одну учебную — шумовую. Установила таймеры на час. Прокралась к складу с топливом — он был плохо охраняем. Заложила гранаты за бочки.

Теперь — быстро уходить.

Лина двинулась к ферме, где был тайник. Ноги гудели, спина ныла, но она шла. Шаг за шагом. Лес шумел. Ветви цепляли за куртку.

Она не знала, что в лагере, через час, когда сработают гранаты, начнётся паника. Что конфедераты подумают о налёте, что будут искать диверсантов. Что Степанов, который должен был приехать утром, получит доклад о проникновении.

Она не знала, что её трофеи — ноутбук, карты, планы — изменят ход войны.

Она просто шла.

Потому что должна была.

Ферма встретила её тишиной.

Старое, заброшенное здание стояло на краю поля, крыша местами провалилась, окна выбиты. Но стены были крепкими — из толстого бревна, сбитого когда-то на совесть. Лина вошла внутрь, огляделась. Пахло сеном, плесенью и мышами. В углу — остатки старой печи, рядом — нары, застеленные гнилой соломой.

Она скинула рюкзак, разгрузку, автомат. Прислонила «Шквал-М» к стене, рядом положила нож. Села на нары, вытянула ноги.

Тело гудело. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о себе — тупой, ноющей болью. Она закрыла глаза на секунду, но тут же открыла — нельзя расслабляться. Вокруг лес, враг, опасность.

Лина достала из рюкзака сухпай. Армейская порция — галеты, паштет, чай в таблетках. Она разжевала галету, запила водой из фляги. Вкуса не было — только сухая крошка, царапающая горло. Но она ела. Надо было.

Потом она проверила рану на плече. Пуля только оцарапала, но кровь запеклась, рукав прилип. Лина смочила бинт водой, осторожно отклеила ткань, промыла. Больно, но терпимо. Обработала антисептиком, наложила свежую повязку.

Достала карту, разложила на коленях. Отметила маршрут обратно. До посёлка — около двадцати километров. Если идти быстро, к утру будет. Но она не могла быстро. Слишком устала.

Лина откинулась на нары, закрыла глаза.

Она не спала — дремала, чутко, полусном. Каждый шорох, каждый скрип доски возвращал её в реальность. Ветер стучал ставней, где-то в углу шуршала мышь. Лина не обращала внимания. Она думала о Косте, о Полине, о маленьком Матвее. О том, что они сейчас делают. О том, что она скоро вернётся.

Потом села, достала блокнот и ручку. Коротко, без лишних слов:

«Придут через две недели. Готовьтесь. Л»

Свернула записку, сунула в целлофановый пакет. Спрятала в тайник — под оторванной половицей у печи. Костя знал это место.

Она снова легла. Тело требовало отдыха, но голова не выключалась. Лина смотрела в потолок — сквозь дыры видны были звёзды. Холодные, далёкие, чужие.

Она подумала о том, что когда-то, в детстве, они с Матвеем сидели на крыше и считали звёзды. Теперь она считала патроны, гранаты, километры.

Лина закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, без теней. Только темнота. Только тишина. Только усталость, которая взяла своё.

Она проспала часа три. Когда открыла глаза, за окном серело.

Лина встала, потянулась, хрустнув шеей. Надела разгрузку, автомат на плечо. Рюкзак за спину.

Она не знала, что в лагере конфедератов уже началась паника. Что дымовые гранаты сработали, и люди бегали с фонариками, стреляли в кусты. Что Степанов, узнав о проникновении, приказал усилить охрану и найти виновных.

Она просто шла.

Шаг за шагом. Лес шумел. Ветви цепляли за куртку.

Полина сидела на крыльце, укачивала Матвея. Ребёнок капризничал, выгибался, не хотел спать. Она что-то тихо напевала, но мелодия не помогала.

Костя подошёл, сел рядом, закурил.

— Не спит? — спросил он.

— Плохо себя чувствует. Зубы, наверное.

Он кивнул. Молчал долго, смотрел на лес. Полина ждала.

— Она ушла, — сказал он наконец. — Опять.

— Знаю.

— Не сказала. Даже записки не оставила.

Полина перестала напевать, посмотрела на него.

— Ты поэтому злишься?

— Я не злюсь.

— Врёшь.

— Немного.

Он затянулся, выпустил дым.

— Она могла сказать. Я бы понял. Мог бы помочь. Вместе.

— Она не умеет просить помощи, — сказала Полина. — Никогда не умела.

— Я не про просьбу. Я про… — он замолчал, подбирая слова. — Про то, чтобы не чувствовать себя брошенным.

Полина вздохнула.

— Она вернётся.

— Знаю.

— Тогда чего ты?

— Не знаю. Чувствую себя дураком.

Они замолчали. Матвей затих, прижался к матери, закрыл глаза.

За углом, у стены, стояла Соня.

Она не специально подслушивала — просто шла мимо, услышала голоса, остановилась. Сначала хотела уйти, но слова Кости зацепили. «Чувствую себя брошенным». Она замерла, прижалась к стене, затаила дыхание.

Полина заговорила тише, но Соня всё равно слышала.

— Ты знаешь, что она делает?

— Догадываюсь.

— И что?

— Жду.

— Злишься.

— Жду и злюсь.

Полина покачала головой.

— Она не умеет по-другому. Ты же знаешь.

— Знаю. Но легче не становится.

Соня сделала шаг назад, осторожно, чтобы не скрипнула половица. Потом развернулась и ушла к себе.

Она села на кровать, обхватила колени руками. В голове крутились обрывки разговора. «Она вернётся», «не умеет просить помощи», «ждать и злиться».

Соня улыбнулась. Тонко, почти незаметно.

Значит, Лина — слабое место. И Костя это знает.

Она не стала звонить. Не сейчас. Потом.

Она легла, закрыла глаза.

Лес шумел за окном.

Лина вышла с фермы, когда небо на востоке начало сереть.

Дождь всё ещё моросил — мелкий, противный, ледяной. Капли стучали по капюшону, стекали за воротник, холодили шею. Она запахнула куртку плотнее, поправила лямку рюкзака. Ноги гудели, спина ныла, но она шла. Надо было.

Она не спала нормально уже вторые сутки. Короткие часы на ферме — тревожные, полусонные — не вернули силы. Тело работало на остатках адреналина, на той злой, упрямой живучести, которая когда-то позволила ей выжить в лагере. Лина знала это чувство. Оно было знакомым, почти родным.

Лес встретил её тишиной. Птицы ещё не проснулись, ветер затих. Только хлюпанье грязи под сапогами и тяжёлое дыхание. Лина шла быстро, но не бежала. Экономила силы. Лагерь конфедератов был в нескольких километрах к северу. Она знала дорогу. Знала, что сегодня — шанс. Степанов должен быть там.

Она думала о задании. О картах, которые сфотографировала. О документах, которые лежали в рюкзаке. О том, что нужно сделать ещё одно дело — проверить, лично увидеть полковника, убедиться, что он там. А потом — уходить.

Повезло не сразу.

Она вышла на старую дорогу, когда услышала их. Голоса — негромкие, но отчётливые в утренней тишине. Лина замерла, прислушалась. Трое. Может, четверо. Шли со стороны леса, параллельно её маршруту. Она сразу определила: не местные. Местные ходят тише, знают лес. Эти шумят, переговариваются, не прячутся.

Лина свернула с дороги, залегла в кустах. Вытащила «Шквал-М», проверила глушитель. Прицелилась.

В просвете между деревьями показались фигуры. Чёрная форма, автоматы на плечах, идут лениво, не ждут опасности. Наёмники. Она видела таких раньше — в конвоях, в лагерях. Не солдаты, но опасные. Лина считала. Четверо. Двое впереди, двое сзади. Оружие — автоматы, у одного на поясе граната.

Она могла уйти. Обойти, не ввязываться. Но они шли в сторону, где у неё был тайник. Могли наткнуться на следы. Могли понять, что здесь кто-то был. Лина не могла рисковать.

Она выстрелила первой.

Очередь — короткая, три патрона. Первый наёмник упал сразу, даже не вскрикнув. Остальные замерли, не поняв, откуда стреляют. Лина перекатилась влево, сменила позицию. Второй выстрел — ещё один упал.

Третий и четвёртый открыли ответный огонь, но наугад, в сторону леса. Пули засвистели над головой, срезали ветки, застучали по стволам. Лина пригнулась, переждала. Глушители её «Шквала» делали выстрелы почти бесшумными, но наёмники палили из обычных автоматов — звук разносился по лесу, пугал птиц, эхом уходил в небо.

Лина высунулась, выцелила третьего. Пуля попала в плечо — он охнул, выронил автомат, упал. Четвёртый побежал. Не оглядываясь, ломая кусты, проваливаясь в грязь. Лина не стала стрелять. Пусть бежит. Расскажет своим. Посеет страх.

Она встала, отряхнула колени. Подошла к телам. Обыскала — патроны, фляга, аптечка. У одного нашла карту с пометками. Спрятала в карман. Забрала гранату с пояса третьего.

Повернулась, чтобы уйти, и почувствовала боль.

Острая, обжигающая, в левой руке. Сначала она не поняла — просто толчок, будто кто-то ударил палкой. Потом жжение, потом кровь. Она посмотрела на рукав — на чёрной ткани расплывалось тёмное пятно. Пуля зацепила локоть — не пробила, но рассекла кожу глубоко, до мышц.

Она обернулась. Третий наёмник, тот, кого она ранила в плечо, лежал на земле, но автомат всё ещё сжимал в руке. Он выстрелил — последний, отчаянный выстрел, когда уже падал. Глаза у него были мутные, но злые. Он смотрел на неё и пытался поднять ствол снова.

Лина не стала стрелять.

Она подошла к нему, выбила автомат ногой. Наёмник застонал, попытался отползти, но сил не было. Лина наступила ему на раненое плечо, надавила. Он закричал.

— Ты, — сказала она. Голос был спокойным, почти без эмоций. — Ты меня ранил.

Он не ответил. Только хрипел.

Она ударила его ногой в лицо. Кровь брызнула, смешиваясь с грязью. Ещё удар — в рёбра. Хрустнуло. Он завыл.

Лина била его долго. Не спеша, методично, без жалости. Ногами, кулаками, прикладом. Он кричал, потом захрипел, потом затих. Но она продолжала. Она хотела, чтобы он почувствовал то же, что чувствовала она. Боль, страх, унижение. Чтобы он знал, кто его убивает.

Когда он перестал дышать, она остановилась.

Стояла над ним, тяжело дыша. Лицо было в крови — не своей. Руки дрожали. Она вытерла их о его куртку.

— Живи, — сказала она. — Или не живи. Мне всё равно.

Она развернулась и пошла.

Лес снова принял её.

Дождь усилился. Лина шла, прижимая левую руку к груди, и считала шаги. Раз, два, три. Четыре, пять, шесть. Боль пульсировала в такт сердцу, но она не останавливалась. Кровь пропитала бинт, закапала на землю, смешиваясь с грязью. Лина не смотрела. Смотрела вперёд.

Она думала о Степанове. О том, что он, возможно, уже в лагере. О том, что нужно успеть до темноты. О том, что ранение — не повод отступать. Она знала: если вернётся сейчас, без доказательств, без головы, всё будет зря. Костя не поймёт. Полина не поймёт. А она сама не простит.

До лагеря оставалось километра три. Потом два. Потом один.

Лина шла. Лес шумел. Дождь стучал по капюшону. Она шла, потому что должна была.

За ней, в грязи, остался наёмник. Он был ещё жив. Чуть-чуть. Кровь текла из разбитой головы, из сломанных рёбер, из раненого плеча. Он смотрел в серое небо и не мог пошевелиться. Никто не услышит его. Никто не придёт.

Он будет лежать здесь до тех пор, пока не умрёт. Или пока не истечёт кровью. Или пока его не найдут свои.

Но это будет не скоро.

Лина ушла.

Она даже не обернулась. Он пытается быть таким же чистым, как твоя улыбка, но у него выходит только цветом.Соня заперла дверь на щеколду и достала телефон.

Комната была маленькой — временное жильё для новых работников, общага на окраине посёлка. Голые стены, железная кровать, тумбочка, вешалка. Пахло сыростью и дешёвым мылом. Окно выходило на лес — тёмный, шумящий, враждебный.

Она села на кровать, проверила, задёрнуты ли шторы. Задёрнуты. Плотно. Свет от экрана не пробьётся наружу.

Номер был набран заранее, вбит в память телефона без имени — только цифры. Соня нажала вызов.

Трубку подняли после второго гудка.

— Слушаю.

Голос холодный, без приветствия. Степанов. Она узнала бы его из тысячи. Такой же, как тогда, при первой встрече — спокойный, властный, ледяной.

— Объект выбыл, — сказала Соня. — Направление — лес, северо-восток. Предположительно, к лагерю.

— Данные о передвижении?

— Точечные. Ушла ночью. Оружие, рюкзак. Документы, которые она искала, вероятно, при ней.

— Где командир отряда?

— На месте. Эмоционален. Привязан к объекту.

— Используй это.

— Уже.

Пауза. В трубке шипели помехи — связь была неустойчивой, глушилки работали на полную.

— Что ещё? — спросил Степанов.

— В посёлке строят заводы. Оружейный, аккумуляторный. Людей много, охрана усиливается. Через две недели они будут готовы к обороне.

— Сроки?

— Неделя — десять дней. Потом будет поздно.

Степанов молчал. Соня слышала его дыхание — ровное, спокойное. Он никогда не нервничал. Или умело это скрывал.

— Продолжай наблюдение, — сказал он. — О результатах доложишь после.

— Есть.

— И, Соня.

— Слушаю.

— Не подведи.

Связь оборвалась.

Соня убрала телефон в карман, легла на кровать, закрыла глаза. В голове прокручивала разговор. Всё сказала правильно. Без лишнего. Без паники.

Она пролежала так минут пять, прислушиваясь к звукам за окном. В посёлке было тихо — только ветер шумел в ветвях, да где-то далеко лаяла собака. Потом села, достала блокнот и ручку. Записала время разговора — на случай, если понадобится отчитаться детально.

Мысль о том, что она делает, не вызывала ни стыда, ни страха. Только холодную, размеренную уверенность. Она знала, зачем здесь. Знала, что будет дальше. И знала, что Лина — ключ. И слабость.

Но если Лина слабость, то её можно использовать. А если использовать, то победа близка.

Соня убрала блокнот, выключила свет. Легла, натянула одеяло до подбородка.

Глаза закрылись не сразу. Она думала о том, что в штабе, куда она докладывала, сейчас, возможно, происходит что-то важное. О том, что полковник готовит операцию. О том, что через неделю — десять дней всё решится.

Она не знала, что в ту самую минуту, когда она говорила со Степановым, в его штаб уже ворвалась Лина. Что выстрелы уже гремят, что полковник хватается за лицо, а кровь заливает карту на столе.

В трубке, когда связь прервалась, раздались не просто помехи.

Там был выстрел. И крик.

Соня не поняла этого тогда. Подумала — глюки связи. Лес глушит.

Она ошиблась.

Спустя несколько минут — или часов, она не знала — её телефон завибрировал. Короткое сообщение. Одно слово:

«Отбой».

Соня сжала телефон в руке, прочитала ещё раз. Отбой. Значит, всё кончено. Либо Степанов справился. Либо — нет.

Она не стала перезванивать. Не стала уточнять. Лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала, как шумит лес.

Мысль о том, что она только что разговаривала с человеком, на которого напали, пришла не сразу. А когда пришла — не вызвала ничего. Ни страха, ни волнения. Только холод.

Соня закрыла глаза.

Сон не шёл. Она думала о Косте, о Полине, о маленьком Матвее. О том, что всё это рухнет. Скоро. И она будет смотреть.

А за окном шумел лес.

Где-то там, в темноте, Лина уже уходила из лагеря, сжимая в руке окровавленный нож. Где-то там Степанов лежал на земле, зажимал рассечённую щёку, хрипел, звал на помощь. Где-то там начиналась новая война.

Соня не знала этого. Но чувствовала.

Она уснула под утро. Без снов. Без звуков. Без теней.

Лина вошла в лагерь как тень. Тепловизор на стволе превращал ночь в оранжево-красную карту: тела людей светились даже сквозь брезент палаток, даже сквозь тонкие стены штабного домика. Она видела их всех — спящих, курящих, просто сидящих в темноте. Пятьдесят три человека. Она знала это число, но не считала их по головам. Считала углы, проходы, смены караула.

Она двинулась от восточного края, где склон был круче, а часовые ходили реже. Тепловизор показывал двойку на вышке — один спал, привалившись к пулемёту, другой курил, смотрел в лес. Лина обошла вышку с тыла, бесшумно поднялась по лестнице. Спящего убрала ножом, курящего — выстрелом в затылок. Тела сложила так, чтобы не мешали. Пулемёт она не тронула — пусть стоит, не вызовет подозрений.

Она спустилась, скользнула к палаткам. Тепловизор подсказывал: в первой — четверо, все спят. Лина откинула полог, зашла внутрь. Четыре выстрела. Глушитель делал своё дело: хлопки тонули в храпе соседней палатки. Она вышла, пригнулась, перебежала к грузовикам.

Там было двое — возились с двигателем, матерились. Лина подобралась сзади, положила обоих очередью. Тела упали в грязь, она оттащила их под машину. Перерезала топливные шланги — пусть текут, пусть пахнут. Тепловизор показывал, что в радиусе тридцати метров никого. Она двинулась дальше.

У штабного домика она замерла. Изнутри доносились голоса. Один — мужской, властный, с металлическими нотками. Другой — женский, тихий, почти неразборчивый. Лина прижалась к стене, прислушалась. Женщина говорила по телефону — судя по паузам, слушала ответы. Обрывки фраз долетали сквозь шум генератора:

— …объект выбыл. Направление — лес… …на месте. Эмоционален. Привязан к объекту… …строят заводы… через две недели… …неделя — десять дней…

Лина нахмурилась. Свой голос. Холодный, спокойный. Предатель. Где-то там, в посёлке, среди тех, кто пьёт чай с Полиной, кто здоровается с Костей. Она не стала вслушиваться дальше — не время. Зачистка важнее. Она запомнила интонацию, ритм речи, манеру делать паузы. Потом — найдёт.

Она отползла от штаба, скользнула к складу с боеприпасами. Тепловизор показывал одного у входа — курил, смотрел в небо. Лина подошла сзади, зажала рот, полоснула ножом по горлу. Тело оттащила в тень. Внутри склада было ещё двое — спали на ящиках. Она вошла, выстрелила. Оба затихли, даже не проснувшись.

Дальше была палатка связи. Там сидел один, в наушниках, что-то настраивал. Лина сняла его с двадцати метров — пуля пробила голову, он упал на аппаратуру. Она подошла, разбила рацию прикладом, выдернула провода. Тишина.

Лагерь начинал просыпаться. Кто-то вышел из палатки справить нужду, кто-то завозился, закашлял. Лина ускорилась. Тепловизор показывал красные фигуры — они шевелились, выходили из палаток, но ещё не понимали, что происходит. Она убирала их по одному: кто-то получал пулю, кто-то — нож. Без шума, без паники.

Она работала, как машина. Каждое движение — выверено, каждый выстрел — точен. Тепловизор помогал видеть сквозь стены, предугадывать движения. Она обходила группы, убирала одиночек, не давая им поднять тревогу.

Когда первые крики раздались — кто-то наткнулся на тело — Лина уже была у штаба. Она выбила дверь, ворвалась внутрь. Степанов сидел за столом, сжимая пистолет. Глаза расширились, но он не успел выстрелить — Лина сбила его руку своей, пистолет упал на пол. Она ударила его прикладом в лицо, раз, другой. Кровь брызнула на карту, на стол, на пол. Степанов закричал, но крик быстро перешёл в хрип — она прижала его коленом к полу, выхватила нож.

— Это за посёлок, — сказала она.

Нож вошёл в щёку, рассек кожу до уха. Степанов заорал, забился, но Лина держала крепко. Она смотрела, как кровь заливает его лицо, пальто, стол. Потом отпустила.

— Живи с этим.

Она встала, отряхнула колени. Разбила рацию, выдернула все провода. Ноутбук — в рюкзак. Телефон — разбила об пол, вынула аккумулятор.

Снаружи уже стреляли — её дымовые гранаты сработали, подняли панику. Люди бегали с фонарями, стреляли в кусты, кричали. Лина выскользнула из штаба, скользнула к проходу. Тепловизор показывал хаос: красные фигуры метались, накладывались друг на друга, застывали у тел.

Она вылезла из лагеря, побежала в лес.

Лес принял её. Тёмный, мокрый, пахнущий прелью и гарью. Она шла быстро, не оглядываясь. Левая рука болела, пульсировала, бинт промок. Но она не останавливалась. В рюкзаке лежали трофеи — документы, карты, ноутбук. В голове — обрывки разговора. Женский голос. Холодный. Свой. Предатель.

Она не знала, кто это. Не запомнила имени. Но знала, что когда вернётся в посёлок, прислушается. К каждому голосу. К каждому слову.

Лина шла. Лес шумел. Дождь начинался снова — мелкий, противный, ледяной. Она запахнула куртку, прижала левую руку к груди. Боль пульсировала в такт сердцу, но она не останавливалась.

Она вернётся. И тогда начнётся новая война.

Костя проснулся до рассвета. Сон не шёл, тело ныло от усталости, но глаза открылись сами собой. Он лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной посапывает маленький Матвей. Тишина. Только ветер шумел за окном, да где-то далеко лаяла собака.

Он встал, натянул штаны, накинул куртку. Вышел на крыльцо. Утро было серым, холодным. Новые корпуса посёлка темнели на фоне неба, краны застыли, дорога блестела от ночного дождя. Рабочие ещё не вышли — только редкие огни в окнах общежитий.

Костя закурил. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в серое небо. Он думал о Лине. Она ушла три дня назад. Или четыре. Он потерял счёт. Ни звонка, ни весточки. Только пустота в кровати по ночам и холод в груди.

Он докурил, затушил окурок о перила, убрал в карман. Прошёл на стройку, проверил поставку цемента, поговорил с прорабом, выслушал доклад о готовности пятого склада. Всё шло по плану. Всё шло без Лины.

К обеду он не выдержал. Сказал Полине, что уходит на пару часов, взял автомат, рюкзак и двинулся в лес.

Тропы были мокрыми, скользкими. Ветви цепляли за куртку, за лицо. Костя шёл быстро, не оглядываясь. Он знал, куда идти — к старой ферме, где Лина оставляла записки в прошлый раз. Тайник под половицей, у печи. Он проверил его уже дважды — пусто. Но сегодня ноги сами несли туда.

Ферма встретила его тишиной. Крыша местами провалилась, стены почернели от времени. Костя вошёл внутрь, нашарил в темноте знакомую половицу, поддел ножом. Под ней — целлофановый пакет. Он вытащил, развернул.

Записка. Короткая, без лишних слов:

«Придут через две недели. Готовьтесь. Л».

Костя сжал бумагу в кулаке. Жива. Она жива.

Он выдохнул — не понял, от облегчения или от страха. Прочитал ещё раз, перевернул. На обороте — координаты. Отметка на карте, где Лина оставила тайник с трофеями. Костя сунул записку в карман, вышел из фермы.

Лес шумел. Ветви качались, где-то стучал дятел. Костя постоял минуту, глядя на серое небо. Потом развернулся и пошёл к посёлку.

Он думал о том, что она сделала. О том, что она рисковала, пока он спал в тёплой постели. О том, что злился на неё, а она воевала. О том, что не сказал ей главного — останься. Не уходи. Или возьми меня с собой.

Он вернулся в посёлок уже в сумерках. Полина встретила его на крыльце, с ребёнком на руках. Маленький Матвей спал, укутанный в плед.

— Нашёл? — спросила она.

— Да.

— Что там?

— Придут через две недели. Надо готовиться.

Полина кивнула. Не спросила о Лине. Костя не стал объяснять.

Вечером он сидел на крыльце, курил. Соня вышла, села рядом. Не спросила разрешения.

— Ты сегодня сам не свой, — сказала она.

— Устал.

— Врёшь.

— Немного.

Она не стала спрашивать. Просто сидела, смотрела на стройку, на огни, на лес. Костя смотрел на неё. Вспоминал голос Лины, её холодный взгляд, её руки в бинтах. И вдруг почувствовал — что-то не так. Что-то в этой женщине, сидящей рядом, было неправильным. Слишком правильным.

— Соня, — сказал он.

— Что?

— Откуда ты приехала?

— Из города. Я говорила.

— До войны?

Она помолчала, потом ответила:

— Из пригорода. Маленький дом, сад, собака. Потом всё сгорело.

Костя кивнул. Всё звучало правдоподобно. Но что-то царапало изнутри.

Он докурил, затушил окурок, встал.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной.

Соня осталась сидеть.

Костя ушёл в дом, лёг на кровать. Простыня всё ещё хранила запах Лины — сладковатый, с примесью пороха и пота. Он закрыл глаза.

Сон не шёл.

Он думал о ней. О том, что она вернётся. О том, что нужно готовиться к войне. О том, что он больше не позволит ей уходить одной.

За окном шумел лес. Где-то там, в темноте, Лина уже возвращалась домой. С ноутбуком в рюкзаке, с ножом на поясе, с раной в локте, которая всё ещё болела. Она шла. Шаг за шагом. Километр за километром.

Она знала, что её ждут. И знала, что в посёлке — предатель. Женщина с холодным голосом. Она не знала имени, но знала, что найдёт.

Лина шла. Лес шумел. Дождь начинался снова.

Она вернётся. И тогда начнётся новая игра.

Лина вышла из леса на рассвете. Дождь кончился, но воздух оставался сырым, холодным. Куртка промокла, прилипла к телу, левая рука ныла, бинт пропитался кровью и грязью. Она шла медленно, но ровно — не хромала, не сгибалась под тяжестью рюкзака. В посёлке не должны были видеть её слабость.

Она прошла мимо новых складов, мимо бетономешалок, мимо рабочих, которые уже выходили на стройку. Кто-то кивнул, кто-то отвернулся, кто-то не заметил. Она не обращала внимания. Смотрела вперёд, на дом, где горел свет в окне.

Костя ждал на крыльце. Курил, смотрел на лес. Увидел её — встал, бросил папиросу, затушил ногой. Не побежал навстречу. Просто стоял и смотрел.

Лина подошла, остановилась в трёх шагах. Грязная, мокрая, с перевязанной рукой. Автомат на плече, рюкзак за спиной.

— Жива, — сказал он.

— Жива.

— Надолго?

— Не знаю.

Он кивнул. Не спросил, где была. Не спросил, что случилось. Просто протянул руку, взял её рюкзак, закинул себе на плечо.

— Пойдём, — сказал он. — Полина чай поставила.

Она пошла за ним. В доме пахло хлебом и травами. Полина стояла у печи, грела руки. Увидела Лину, улыбнулась — устало, но тепло.

— Живая, — сказала она.

— Живая.

— Садись, чай горячий.

Лина села за стол. Костя поставил рюкзак у двери, сел напротив. Полина налила чай в кружки, поставила перед ними.

Из соседней комнаты послышался плач — маленький Матвей проснулся. Полина вздохнула, пошла к нему.

Лина смотрела в кружку, не пила. Костя смотрел на неё.

— Ты ранена, — сказал он.

— Царапина.

— Врёшь.

— Немного.

— Покажи.

Она закатала рукав. Бинты были тёмными, промокшими. Костя встал, принёс аптечку. Молча перевязал, не спрашивая. Она не благодарила.

Когда Полина вернулась с ребёнком, дверь скрипнула — кто-то вошёл. Лина подняла голову. В дверях стояла женщина — невысокая, тёмные волосы собраны в пучок, обычная куртка, джинсы. Глаза серые, умные, быстрые.

— Это Соня, — сказал Костя. — Экономист. Полина взяла её на работу.

Соня улыбнулась — вежливо, сдержанно.

— Здравствуйте, — сказала она.

Лина смотрела на неё. Что-то в этой женщине было не так. Не внешность — взгляд. Слишком спокойный, слишком изучающий. Лина не могла объяснить, что именно, но внутри кольнуло.

— Здравствуйте, — ответила она. Голос холодный, ровный.

Соня не отвела взгляд. Улыбнулась снова.

— Вы, наверное, устали с дороги. Я не буду мешать.

Она вышла, закрыв за собой дверь.

Лина смотрела на дверь, потом на Костю.

— Давно она здесь? — спросила она.

— Неделю. Хороший специалист. Полина довольна.

— А ты?

— Я не доверяю новым.

Лина кивнула. Отпила чай. Вкуса не было. Она смотрела в окно, где за занавеской мелькнула тень. Та же женщина. Шла к конторе, не оглядываясь.

— Кость, — сказала Лина.

— Что?

— Смотри в оба.

Он посмотрел на неё долго, но не спросил почему. Только кивнул.

Лина допила чай, поставила кружку. Встала, прошла в свою комнату, легла на кровать. Тело гудело, рука болела, голова кружилась. Она закрыла глаза.

В голове крутились обрывки разговора в лагере. Женский голос. Холодный, спокойный. Свой. Предатель.

Лина не знала, кто это. Но знала, что найдёт.

Она провалилась в сон — без сновидений, без звуков, без теней.

За окном светало. Начинался новый день.

Глава 4

Костя проснулся от того, что за окном кто-то ходил. Не крался, не прятался — просто ходил. Размеренно, тяжело, как ходят люди, которым некуда спешить. Он не стал смотреть, кто это. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной посапывает маленький Матвей. Рядом — пустота. Лины не было. Она ушла на рассвете, даже не шелохнувшись. Он не обижался. Не злился. Ему было всё равно.

Он встал, натянул штаны, вышел в коридор. Полина уже гремела посудой на кухне. Увидела его, кивнула.

— Чай будешь?

— Буду.

Он сел за стол. Полина поставила перед ним кружку, села напротив. Маленький Матвей возился в люльке, гулил, тянул ручки.

— Ты сегодня какой-то, — сказала Полина.

— Какой?

— Не знаю. Отстранённый.

Он не ответил. Отпил чай. Вкуса не было. Как всегда.

— У Лины скоро день рождения, — сказала Полина. — Ты помнишь?

Он замер. Нет, не помнил. Он вообще перестал помнить даты. Они слились в одну серую ленту.

— Когда?

— Через неделю. Ты бы подарил ей что-нибудь. Она в последнее время… сама не своя.

Костя кивнул. В голове щёлкнуло. Подарок. Что-то, что может её вернуть. Или хотя бы заставить посмотреть на него не холодно.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Он допил чай, встал, вышел. Ноги сами понесли к лаборатории. К Максу.

В лаборатории пахло химией и потом. Горел тусклый свет, в углу работал вентилятор, гнал спёртый воздух. Макс сидел за столом, склонившись над колбами. Пальцы дрожали, глаза бегали. Перед ним стоял ряд пузырьков — одни пустые, другие полные. Он что-то смешивал, сыпал порошок, капал из пипетки. Не заметил Костю.

Костя смотрел на него. На то, как Макс поправляет несуществующие очки — привычным жестом, который Костя видел сотни раз. У Глеба. Макс повторил его точь-в-точь. Потом стукнул пальцем по столу — три раза, коротко, резко. Тоже Глеб.

Костя не чувствовал ничего. Ни боли, ни ностальгии, ни жалости. Просто смотрел.

— Ты вовремя, — сказал Макс, не поднимая головы. — Ещё минута — и было бы поздно.

— Что делаешь?

— Работаю.

— Вижу.

Макс поднял голову. Глаза красные, зрачки расширены. Он был на грани. Костя видел это, но не пытался остановить. Ему было всё равно.

— Слушай, — сказал Костя. — Нужна винтовка. Снайперская. Самая лучшая, какую можно собрать.

— Зачем?

— Подарок.

Макс усмехнулся. Криво, нервно.

— Кому?

— Лине.

— Дорогой подарок.

— Деньги есть.

— У нас денег — куры не клюют, — сказал Макс и засмеялся. Смех был нервным, почти истеричным. Он схватил пузырёк, отпил прямо из горла. Костя не двинулся.

— Ты не остановишь меня? — спросил Макс.

— Нет.

— Почему?

— Не вижу смысла.

Макс посмотрел на него долго, потом отставил пузырёк.

— Ладно. Помогу. Но сначала надо закупиться. В городе.

— Хорошо.

Костя развернулся и пошёл к двери.

— Ты изменился, — сказал Макс ему вслед.

Костя не обернулся.

— Все меняются.

Костя вышел от Макса и направился к конторе. Утро было серым, холодным, но дождь наконец перестал. Рабочие уже собирались у новых складов, кто-то курил, кто-то пил чай из термосов. Костя прошёл мимо, не здороваясь. Ему было всё равно.

В конторе горел свет. Полина сидела за столом, что-то писала в планшете. Увидела его, подняла голову.

— Ты кого-то искал?

— Макса. Всё нормально.

— Он опять в своей лаборатории?

— Да.

Полина вздохнула, отложила планшет.

— Ты бы поговорил с ним. Он в последнее время сам не свой.

— Он всегда сам не свой.

— Раньше он хотя бы работал. А теперь…

Она не договорила. Костя не стал спрашивать. Ему было всё равно.

Он вышел, пошёл на стройку. Ноги сами несли его между штабелями досок, бетонными блоками, грудами арматуры. Рабочие расступались, кивали, но он не отвечал. Он смотрел в одну точку и не видел ничего.

К обеду он вернулся в контору. Полина ушла домой кормить Матвея. В помещении было тихо. Костя сел за стол, достал телефон. Нашёл номер Сони.

— Алло? — голос у неё был спокойный, чуть удивлённый.

— Это Костя. Завтра едем в город.

— Зачем?

— За машинами.

— За машинами?

— Да. Две.

Пауза. Соня, видимо, переваривала информацию.

— Хорошо. Во сколько?

— В восемь утра. Будь у ворот.

— Буду.

Он сбросил вызов, убрал телефон. Не спросил, хочет ли она. Не объяснил, зачем. Просто поставил перед фактом.

Вечером он сидел на крыльце, курил. Впервые за долгое время не затушил окурок, а просто бросил его в траву. Посмотрел на дымящийся бычок, потом отвернулся. Ему было всё равно. Из дома доносился голос Полины — она укачивала Матвея, напевала что-то тихое. Костя слушал и не слышал. Смотрел на лес и не видел.

Лина вернулась затемно. Усталая, грязная, с автоматом на плече. Прошла мимо него, не сказав ни слова. Костя не окликнул её. Ему было всё равно.

Он докурил, пошёл в дом. Лёг на кровать, отвернулся к стене. Лина уже спала — или делала вид. Он не проверял.

Утром он встал раньше всех. Умылся, оделся, взял рюкзак с деньгами — много, целая сумка. Вышел на улицу. У ворот уже ждали Макс и Соня. Старый грузовик стоял на месте, двигатель ещё не остыл. Макс был бледный, с красными глазами, но держался. Соня — свежая, улыбчивая, в чистой куртке.

— Ты вовремя, — сказал Костя.

— Я всегда вовремя, — ответила Соня.

Он сел за руль. Макс и Соня — в кузов, на ящики. Двигатель зарычал, и они выехали за околицу.

Дорога была пустой. Лес с двух сторон, серое небо, редкие огни. Костя вёл быстро, не глядя по сторонам. В голове была пустота. Он не думал о Лине, не думал о войне, не думал о будущем. Он просто ехал.

В городе они сразу направились в автосалон. Стеклянное здание на окраине, полное новых машин — блестящих, пахнущих пластиком и кожей. Костя прошёл внутрь, Макс и Соня за ним. Продавец — молодой парень в дешёвом костюме — сразу подскочил.

— Чем могу помочь?

— Мне нужны две машины. Самые быстрые, самые резкие.

— Бюджет?

— Неограничен.

Продавец опешил, но быстро пришёл в себя. Провёл их к стенду, показал две — серебристую и чёрную. Обе спортивные, низкие, с хищными линиями кузова. Капоты длинные, колёсные диски литые, салоны кожаные, пахнущие дорогим табаком и деньгами.

— Эти. Три литра, турбина, полный привод. Разгон до сотни — четыре секунды.

— Берём, — сказал Костя.

— Обе?

— Обе.

Продавец засуетился, побежал оформлять документы. Костя достал сумку с деньгами, выложил на стойку пачки купюр. Не торговался. Не проверял. Просто отсчитал нужную сумму и подвинул продавцу.

— Ключи.

Продавец дрожащими руками протянул два брелока. Костя взял, один кинул Максу.

— Это тебе.

Макс поймал, посмотрел на ключ, потом на машину. Чёрная, блестящая, с тонированными стёклами.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Зачем?

— Затем, что могу.

Макс хотел возразить, но передумал. Сел за руль чёрной, провёл пальцем по панели. Кожа, карбон, запах новой машины. Он включил зажигание, двигатель зарычал мощно, сочно.

— Хорошая, — сказал он.

— Ещё бы.

Костя сел в серебристую, завёл двигатель. Улыбнулся — впервые за долгое время. Не потому что было весело. А потому что захотелось.

Они выехали из салона и остановились на парковке. Соня вылезла из грузовика, подошла к серебристой машине, провела рукой по капоту.

— Красивая, — сказала она.

— Садись, — ответил Костя.

Она села на пассажирское сиденье, провела пальцем по сенсорному экрану.

— Ты всегда такой импульсивный?

— Нет. Просто сегодня захотелось.

Макс подъехал на чёрной, посигналил. Костя кивнул, и они тронулись.

Город мелькал за окнами. Витрины, люди, светофоры. Костя вёл быстро, перестраивался из ряда в ряд, обгонял. Соня не боялась, только улыбалась.

— Тебе нравится скорость? — спросила она.

— Мне нравится забывать.

Она не стала спрашивать, что именно.

Они выехали на трассу, разогнались до ста пятидесяти. Ветер свистел, двигатель ревел. Костя чувствовал, как машина слушается каждого его движения. Как будто она была продолжением его рук, его ног, его пустоты внутри.

Макс держался рядом, чёрная машина не отставала. Он тоже поймал кайф — это было видно по его лицу, по тому, как он сжимал руль, как улыбался.

Они проехали так километров двадцать, потом свернули на заправку. Остановились, вылезли. Костя закурил, Макс — тоже. Соня купила кофе в автомате.

— Хорошие тачки, — сказал Макс.

— Да.

— А что дальше?

Костя посмотрел на него, потом на лес.

— Заедем ещё в одно место.

— Какое?

— Увидишь.

Он не объяснил. Докурил, бросил окурок в урну — не в траву, как вчера. Потом сел за руль, завёл двигатель.

Макс и Соня последовали его примеру.

Они поехали дальше — в город, к оружейной лавке. Но это уже будет другая поездка, другая часть.

А пока — они неслись по трассе, и Костя чувствовал, как пустота внутри становится чуть меньше. Или ему просто казалось.

Он знал, что это ненадолго. Но ему было всё равно.

Из автосалона они выехали, но Костя не повернул в сторону посёлка. Он взял левее, в сторону промышленной зоны, где среди старых складов и заброшенных цехов пряталась оружейная лавка. Макс понял, не спрашивая. Соня смотрела в окно, но не задавала вопросов.

Дорога сузилась, асфальт сменился бетонными плитами, кое-где пробитыми травой. Костя вёл осторожно, объезжал ямы. Чёрная машина Макса держалась сзади, не обгоняла.

Лавка оказалась в полуподвальном помещении, без вывески, с железной дверью и камерой над входом. Костя постучал три раза, подождал, постучал ещё два. Дверь открыл хмурый мужчина с татуировками на руках — стволы, черепа, какие-то надписи. Увидел Костю, кивнул.

— Давно не был.

— Дела были.

— Проходи.

Костя вошёл, за ним Макс и Соня. Внутри пахло металлом, маслом и порохом. Стены были увешаны образцами — от охотничьих карабинов до армейских автоматов. В витринах — пистолеты, ножи, оптические прицелы. Соня рассматривала, но ничего не трогала.

— Что нужно? — спросил хозяин.

— Снайперская винтовка. Сборка. Детали — лучшие.

— Деньги есть?

— Есть.

Хозяин кивнул, ушёл в подсобку. Вернулся с карбоновым стволом, лёгким прикладом из полимера, оптическим прицелом с переменной кратностью. Разложил на прилавке.

— Ствол — фланцевый, ручная работа. Приклад — регулируемый. Оптика — ночное видение, тепловизор, баллистический вычислитель. Это последнее слово техники.

— Цена?

— Такая, что ты захочешь сесть.

Костя не улыбнулся. Достал из рюкзака пачку купюр, положил на прилавок.

— Хватит?

Хозяин пересчитал, присвистнул.

— Хватит. И останется.

Он упаковал детали в пластиковый кейс, закрыл на замок, протянул Косте.

— Не балуй. Такая винтовка — не игрушка.

— Знаю.

Они вышли. Соня несла кейс, Костя закурил. Макс стоял у чёрной машины, смотрел на лес.

— Теперь куда? — спросил он.

— В клуб. Но сначала перекусим.

Они нашли небольшую закусочную на окраине. Заказали кофе, сэндвичи, пирожные. Ели молча. Соня смотрела на Костю, улыбалась. Он не отвечал на улыбку.

— Ты всегда такой хмурый? — спросила она.

— Всегда.

— А улыбаться умеешь?

— Не помню.

Она не обиделась. Откусила сэндвич, отпила кофе.

— Ты странный, Костя.

— Знаю.

Макс усмехнулся, но ничего не сказал. Доел, вытер рот салфеткой.

— Ладно, веди нас в свой клуб.

Костя кивнул. Они вышли, сели в машины, поехали в центр.

Клуб назывался «Неон». Стеклянное здание, светодиодные вывески, очередь из желающих попасть внутрь. Костя подошёл к вышибале, сунул ему купюру, и их пропустили без вопросов.

Внутри было темно, громко, пахло духами и алкоголем. Стробоскопы били по глазам, музыка давила на уши. Люди танцевали, смеялись, пили. Костя заказал столик на троих, бутылку виски, сок. Соня села рядом, Макс — напротив.

— За что пьём? — спросил Макс.

— За жизнь, — сказал Костя. — Или за то, что от неё осталось.

Они выпили. Соня не отставала. Макс быстро захмелел, начал хохотать, рассказывать какие-то байки. Костя слушал вполуха. Смотрел на танцпол, на людей, которые веселились, забыв о войне, о смерти, о прошлом. И завидовал им. Не потому что они были счастливы, а потому что могли забыть.

Ближе к полуночи они выбрались из клуба на свежий воздух. Макс еле стоял на ногах, опирался на капот чёрной машины, бессмысленно смеялся. Соня кружилась по парковке, раскинув руки, напевала что-то невнятное. Костя стоял, смотрел на них, и ему было смешно. Не потому что он был пьян — он был трезвее их обоих. А потому что всё это казалось ему таким ненастоящим, таким ненужным, что оставалось только смеяться.

— Смотри! — крикнул Макс и достал из кармана зажигалку.

Он поднёс её к бензобаку чёрной машины. Костя не остановил его. Соня взвизгнула от восторга. Макс чиркнул зажигалкой, пламя лизнуло край бака — и машина вспыхнула. Ярко, весело, красиво.

— Гори! — заорал Макс, отступая. — Гори!

Они хохотали, глядя, как огонь пожирает новенькую чёрную машину. Костя тоже смеялся — первый раз за долгое время. Не потому что было смешно, а потому что хотелось смеяться. Хотя бы над этим.

Соня танцевала вокруг огня, как шаманка, размахивала руками, что-то выкрикивала. Костя подошёл к ней, обхватил за талию, притянул к себе. Она не сопротивлялась. Они танцевали — пьяно, глупо, без музыки. Костя кружил её, она хохотала, запрокидывая голову.

— Ты сумасшедший! — крикнула она.

— Знаю!

Он шлёпнул её по попе — легко, игриво. Она не обиделась, только засмеялась громче. Прижалась к нему, положила голову на плечо.

— Мне хорошо с тобой, — сказала она.

— Не говори глупостей.

— А я говорю, что хочу.

Он не ответил. Смотрел, как догорает чёрная машина. Пламя поднималось к небу, дым валил столбом. Где-то завыла сирена — но далеко, не здесь. Костя знал, что нужно уходить. Но не хотел.

Они уехали на серебристой — втроём, втиснувшись на заднее сиденье. Макс уснул почти сразу, положив голову Соне на колени. Соня гладила его по волосам, напевала. Костя вёл молча, смотрел на дорогу. В голове было пусто.

Они вернулись в посёлок под утро. Полина ждала на крыльце. Увидела их — пьяных, в обнимку, на одной машине (чёрной не было) — ничего не сказала. Посмотрела на Костю долгим взглядом и ушла в дом.

Макс молча ушёл в лабораторию. Соня пошла к себе. Костя остался один.

Он стоял на крыльце, курил, смотрел на лес. В голове было пусто. Не больно, не горько — просто пусто. Он бросил окурок в траву. Раньше он никогда так не делал.

Он не знал, зачем купил эти машины. Не знал, зачем повёз Соню в клуб. Не знал, зачем сжёг чёрную. Не знал, зачем танцевал с Соней. Ему было всё равно.

Он пошёл в дом, лёг на кровать. Лина спала — или делала вид. Он отвернулся к стене и закрыл глаза.

Сон не шёл. Он лежал и смотрел в стену, пока не начало светать.

Утро пришло без стука. Костя открыл глаза и понял, что не слышал, как за окном начинался рассвет. В комнате было серо, холодно, и рядом никого. Лина ушла, даже не оставив запаха на подушке. Он лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной посапывает маленький Матвей. Внутри было пусто — не боль, не обида, не злость. Просто пустота, которая давно стала привычной.

Он сел, натянул штаны, прошёл босиком в коридор. Половицы скрипели, как всегда. Из кухни доносился запах хлеба и травяного чая. Полина возилась у печи, не оборачиваясь. Костя сел за стол, и она поставила перед ним кружку, даже не спросив, хочет ли он.

— Ты сегодня рано, — сказала она.

— Не спалось.

— Это заметно.

Она села напротив, посмотрела на него долгим взглядом. Костя не отвёл глаз, но и не сказал ничего.

— Ты вчера вернулся под утро, — сказала Полина. — С Соней. И без Макса.

— Он ушёл в лабораторию.

— А ты?

— А я спать.

Полина покачала головой, но спорить не стала.

После завтрака он вышел на крыльцо, закурил. Серебристая машина стояла у ворот одна — чёрной не было. Вчера он сжёг её, не думая. Просто захотелось. Теперь смотрел на пустое место и не чувствовал ничего.

Он докурил, бросил окурок в траву — не затушил, как раньше. Просто бросил. Ему было всё равно.

Пошёл в лабораторию.

Лаборатория Макса находилась на окраине посёлка, в бывшем овощехранилище. Внутри пахло химией, потом и ещё чем-то сладковатым — теми самыми таблетками, которые Макс синтезировал и принимал. Горел тусклый свет, в углу работал вентилятор, гнал спёртый воздух.

Макс уже был там. Сидел за столом, разбирал детали винтовки, разложенные в идеальном порядке: ствол, приклад, оптический прицел, затворная группа, мелочёвка. Рядом стояли пузырьки — некоторые пустые, некоторые полные. Костя заметил, что один из них открыт, и часть порошка рассыпана на столе.

— Ты как? — спросил Костя, садясь напротив.

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

Макс поднял голову. Глаза красные, зрачки расширены. Пальцы дрожали, когда он брал ствол.

— Давай собирать, — сказал Костя.

— Давай.

Они работали молча. Костя держал приклад, Макс крепил механику. Сначала всё шло гладко — как будто они делали это сотни раз. Макс поправлял несуществующие очки, стучал пальцем по столу. Костя смотрел на его руки и видел Глеба. Но не чувствовал ничего.

Потом начались споры. Сначала из-за пустяка — какой смазки лучше использовать. Костя сказал: «Глеб всегда брал эту». Макс усмехнулся: «Глеб мёртв. Мы не в музее».

— Ты ничего не понимаешь в баллистике, — сказал Костя.

— А ты понимаешь в людях?

— Не твоё дело.

— Моё, если я здесь с тобой сижу.

Слова стали резче. Макс упрекнул Костю в том, что он не остановил его вчера, не отвёл от машины. Костя ответил, что ему всё равно. Макс закричал: «Тебе всегда всё равно! Поэтому она и ушла!»

Костя ударил первым.

Не сильно — просто толкнул в плечо. Макс ответил. Они сцепились, упали на пол, покатились между столами. Посыпались инструменты, треснуло стекло, что-то с грохотом упало. Костя ударил Макса в лицо, Макс — в живот. Они катались по полу, тяжело дыша, пока не замерли.

Макс лежал на спине, смотрел в потолок. Костя сидел рядом, вытирал разбитую губу.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Макс.

— Что?

— Всё. Машины, клубы, драки. Ты сам не свой.

— Я забыл, какой я.

— А хочешь вспомнить?

Костя не ответил. Встал, оглядел разгром. Стенд с приборами был разбит — тот самый, баллистический компьютер, который они не могли найти несколько месяцев. Теперь он лежал на полу в осколках.

— Это был единственный, — сказал Макс.

— Знаю.

— Ты не жалеешь?

— Нет.

Макс поднялся, отряхнул штаны. Посмотрел на пузырьки, на рассыпанный порошок. Потом на Костю.

— Я ухожу.

— Куда?

— Не знаю. Подальше.

Он собрал пузырьки, сунул в карман. Вышел, не попрощавшись. Дверь хлопнула.

Костя остался один. Стоял посреди разгромленной лаборатории, смотрел на осколки. В голове было пусто. Не больно, не горько — просто пусто.

Он поднял ствол, приклад, оптику. Проверил — не повреждены. Начал собирать винтовку сам. Без Макса, без слов, без души. Просто механически, как учили.

Через два часа винтовка была готова. Лёгкая, точная, страшная. Костя поднёс её к свету, проверил баланс. Хорошо. Но радости не было.

Он убрал винтовку в кейс, спрятал в тайник. Потом вышел на крыльцо, закурил.

Лес шумел. Где-то там была Лина. Где-то там — война. А здесь — он. Один. С пустотой внутри.

Ночью он не спал. Лежал, смотрел в потолок. За стеной возился маленький Матвей — Полина укачивала его, напевала что-то тихое. Костя слушал и не слышал.

Он встал, подошёл к окну. В лаборатории горел свет. Макс вернулся. Костя видел его тень — он сидел за столом, наклонив голову. Может, работал. Может, принимал таблетки. Костя не пошёл к ним. Ему было всё равно.

Костя взял винтовку и вышел из лаборатории. Кейс был тяжёлым, но он не чувствовал веса. В голове пульсировала одна мысль: сейчас или никогда. Он подошёл к дому, толкнул дверь. Внутри было тихо. Полина ушла гулять с Матвеем, Лина сидела на кровати в своей комнате, смотрела в стену. Даже не обернулась, когда он вошёл.

— Лина.

Она не ответила. Только повела плечом, будто отгоняла муху.

— Я хочу тебе кое-что показать.

Он открыл кейс, достал винтовку. Карбоновый ствол поблёскивал в тусклом свете, оптика смотрела вперёд немигающим глазом. Костя протянул её Лине, как приношение.

— Это тебе. Собрал сам. Лучшая, какую можно было сделать.

Лина повернула голову. Посмотрела на винтовку, потом на него. Взгляд был пустым — не холодным, не злым, просто отсутствующим. Как будто она смотрела сквозь него, сквозь стены, сквозь время.

— Зачем? — спросила она.

— День рождения у тебя. Я хотел…

— Не надо.

Она отвернулась. Костя замер. Винтовка повисла в его руках ненужной игрушкой.

— Лина, я старался. Я хотел, чтобы ты…

— Ты не понимаешь, — перебила она. Голос тихий, почти без интонации. — Ты никогда не понимал.

— А что я должен понимать?

Она встала, подошла к окну. Половицы скрипели под её босыми ногами. Костя видел её спину, бледную шею, волосы, собранные в пучок. Она была так близко, но между ними была пропасть, которую он не мог преодолеть.

— Ты не слышишь их, — сказала она. — Не видишь. Для тебя это просто стены, просто лес, просто люди. А для меня… — она запнулась. — Для меня каждый угол полон теми, кто уже умер. Они говорят. Они зовут. Я не могу их выключить.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты не знаешь, каково это — когда внутри тебя живёт кто-то чужой. Когда ты не можешь отличить сон от яви. Когда ты срезаешь с себя кожу, чтобы проверить, что ты ещё жива.

Костя молчал. Он смотрел на её руки, на бинты, которые она носила уже несколько недель. Бинты были свежими — значит, она продолжала резать себя.

— Я не заражён, — сказал он. — Это правда. Я не вижу ваших теней, не слышу ваших голосов. Но я вижу тебя. И мне больно смотреть, как ты умираешь.

— Ты не можешь мне помочь.

— Я знаю. Но я хочу быть рядом.

Лина повернулась к нему. В её глазах мелькнуло что-то — не благодарность, не гнев, а усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Рядом — это не значит понять. Ты стоишь на берегу и смотришь, как я тону. И даже не можешь бросить мне спасательный круг, потому что не знаешь, где он.

— Научи меня.

— Нельзя научиться тонуть.

Она подошла, взяла винтовку из его рук. Провела пальцем по стволу, по прикладу, по оптике.

— Хорошая, — сказала она. — Спасибо.

— Ты примешь?

— Приму. Но не как подарок. Как оружие. Оно мне пригодится.

Она поставила винтовку у стены, рядом с кроватью. Костя смотрел на неё и не знал, что сказать. Он хотел обнять её, но боялся, что она отстранится. Он хотел уйти, но ноги не слушались.

— Лина.

— Что?

— Я не хочу терять тебя.

— Ты уже потерял. Всех потерял. И себя тоже.

Она вышла из комнаты, оставив его одного. Костя стоял, смотрел на пустую стену. На потолке всё ещё была трещина — та самая, что появилась, когда они только заселились. Он смотрел на неё и не чувствовал ничего. Не боль, не обиду, не злость. Только пустоту.

Он вышел на крыльцо, закурил. Лес шумел. Где-то там, в темноте, бродили тени. Он их не видел. Но знал, что они там.

Полина вернулась с Матвеем. Ребёнок спал, укутанный в плед. Она посмотрела на Костю, хотела что-то сказать, но передумала. Прошла в дом.

Костя докурил, бросил окурок в траву. Не затушил. Ему было всё равно.

Он знал, что Лина права. Он не понимал. Не мог понять. Но он был здесь. И это было единственное, что он мог ей дать.

Лина сидела на кровати, сжимая в руках винтовку. Смотрела на неё долго, потом поставила у стены. Легла, закрыла глаза.

В углу комнаты кто-то стоял. Она не смотрела туда. Знала, что там пустота. Но иногда пустота говорит.

— Он хороший, — прошептал голос. Голос Моти.

— Знаю, — ответила она.

— Но он не спасёт тебя.

— Никто не спасёт.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Глава 5

Глава 5

Лина выехала затемно, когда посёлок ещё спал. Серебристая машина — та самая, которую Костя пригнал из города почти год назад, — мягко урчала двигателем, фары выхватывали из темноты стволы деревьев. Она не сказала никому, куда едет. Костя спал в своей новой квартире в новостройке, Полина возилась с Матвеем, Макс, наверное, опять сидел в лаборатории. Ей было всё равно. Ей нужно было в город — забрать заказ.

Она выехала за околицу и прибавила газу. Дорога была пустой — только лес, только серое небо, только редкие огни далёких хуторов. В салоне пахло кожей и табаком — запах, который остался от Кости. Лина не выветривала его специально. Или просто не замечала.

Она вела машину и думала о том, как всё изменилось за последние месяцы. Костя съехал. В комнате, которую он освободил, теперь пусто — Полина пока не решила, что с ней делать. Маленький Матвей научился ходить и теперь то и дело тянул руки к Лине, говорил «ма-ма» — не ей, конечно, Полине, но Лина всё равно каждый раз замирала на секунду. Серебро под кожей расползлось выше локтей, теперь оно доходило почти до плеч. Она не смотрела на него. Не хотела знать.

На одном из поворотов она чуть не вписалась в стоящий на обочине грузовик — старый, ржавый, с потухшими фарами. Объехала его, выругалась сквозь зубы. В зеркале заднего вида увидела, как из кабины вылез мужик, посмотрел вслед, покачал головой. Лина не остановилась. Ей было всё равно.

Через час она въехала в город. Город встретил её запахом бензина и горелой проводки. Улицы были пустыми — редкие прохожие, редкие машины. Она свернула в промзону, где среди старых складов и заброшенных цехов пряталась оружейная лавка. Припарковалась, постучала условным стуком. Ждала минуту, потом ещё. Дверь открыл знакомый мужик — тот самый, у которого они с Костей брали детали для винтовки. Увидел Лину, кивнул.

— Заказ готов?

— Как договаривались. Две коробки патронов, тепловизор, бронежилет лёгкий. И рация.

— Давай.

Он ушёл в подсобку, вернулся с двумя ящиками. Лина открыла один, проверила. Патроны лежали ровными рядами, блестели свежей смазкой. Тепловизор был в заводской упаковке, бронежилет — лёгкий, керамический, почти новый. Рация — армейская, с запасным аккумулятором.

— Всё в порядке, — сказала она.

— Я не обманываю.

Она заплатила, не торгуясь. Отсчитала пачки купюр, положила на прилавок. Мужик пересчитал, кивнул, убрал в сейф.

— Ты одна? — спросил он.

— Одна.

— А где твой напарник?

— Не знаю.

Он не стал спрашивать дальше. Лина загрузила ящики в багажник, села за руль. Завела мотор, выехала со стоянки.

Выезжая из промзоны, она остановилась на светофоре. Зажёгся красный. Рядом, на тротуаре, шаталась компания — трое мужиков, пьяные, грязные. Один из них заметил Лину, что-то крикнул, засмеялся. Лина не обратила внимания. Загорелся зелёный, она нажала на газ, но мужик прыгнул на капот.

— Стой, красавица! Подвези!

Лина вылезла из машины. Спокойно, не спеша.

— Слезь, — сказала она.

— А то что?

Она ударила первым. Не раздумывая — кулаком в челюсть. Мужик отлетел, упал на асфальт. Двое других бросились к ней. Один с ножом — дешёвый выкидной, лезвие блеснуло. Лина перехватила руку, вывернула, ударила локтем в лицо. Кость хрустнула, нож упал. Второй попытался ударить сзади — она ушла в сторону, толкнула его на капот, приложила головой о металл.

Первый, тот, с ножом, пытался подняться. Лина наступила ему на руку, наклонилась, подняла нож. И, не раздумывая, ткнула его в плечо. Неглубоко, но больно. Мужик заорал, забился. Лина выдернула лезвие, вытерла о его куртку.

— В следующий раз будет горло, — сказала она. — Понял?

Он закивал, зажимая рану. Двое других лежали на асфальте, не шевелились.

Лина выпрямилась, посмотрела на нож. Покрутила в пальцах, потом кинула в урну.

— Живите, — сказала она. — Если сможете.

Она села в машину и уехала. В зеркале заднего вида видела, как один из них пытается встать, падает, снова встаёт. Ей было всё равно.

Лина ехала и вдруг вспомнила. Тот наёмник в лесу. Конвой у посёлка, несколько месяцев назад. Она тогда устроила засаду, перебила почти всех. Один остался — тот, кто ранил её в локоть. Она избила его ногами, кулаками, прикладом. Он просил пощады. Она не дала. Оставила умирать в грязи. Сейчас она почти жалела об этом. Почти.

Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

Лина знала, что вечером ей нужно быть на старой ферме. Там её должна была ждать женщина по имени Варя — та, что нашла её через знакомых, та, что хотела поговорить. Лина не знала, зачем. Но решила приехать заранее. Осмотреться. Подготовиться.

Она выехала за город и свернула на просёлок. Ферма показалась из-за поворота — старая, покосившаяся, с провалившейся крышей. Лина припарковалась у сарая, вылезла. Достала автомат, проверила магазин. Потом села на крыльцо, закурила. Лес шумел. Где-то далеко лаяла собака. Солнце уже поднялось, но небо оставалось серым.

Лина ждала.

Она ждала почти час. Солнце поднялось выше, но небо оставалось серым. Она сидела на крыльце фермы, курила, смотрела на дорогу. Автомат лежал на коленях — на всякий случай. Лес шумел. Где-то далеко стучал дятел. В воздухе пахло сыростью и прелыми листьями.

Она не просто ждала. Она осматривалась. Ферма была старой, но не разрушенной до конца. Крыша местами прохудилась, но брёвна стен ещё держали. Крыльцо скрипело, но не проваливалось. Лина подумала, что если когда-нибудь понадобится убежище — это место подойдёт. Не сейчас. Может, никогда. Но заметку в голове сделала.

Она услышала её раньше, чем увидела. Шаги — уверенные, негромкие. Кто-то шёл по тропе, не прячась, не таясь. Лина подняла голову.

Из лесу вышла женщина. Невысокая, крепкая, в чёрной куртке и тактических штанах. Короткие светлые волосы, серые глаза, на поясе — нож-танто. Она держалась спокойно, но во взгляде было что-то опасное. Лина не встала. Не убрала автомат.

— Ты опоздала, — сказала она.

— Не люблю приходить первой.

Варя остановилась в нескольких шагах, посмотрела на Лину, на автомат, на крыльцо.

— Одна?

— Как видишь.

— Хорошо. Я тоже.

Она достала пачку сигарет, закурила. Лина молчала. Ждала.

— Ты знаешь, кто я, — сказала Варя.

— Нет.

— Я та, кто следит за вашими проблемами уже несколько недель.

— Не знаю таких.

— А я тебя знаю. И про твоего Костю знаю. И про Макса. И про то, как вы посёлок отстраиваете.

Лина не ответила. Варя достала телефон, открыла видео, протянула.

— Посмотри.

Лина взяла телефон. На экране было темно, но камера снимала хорошо. Парковка у клуба «Неон». Две машины — серебристая и чёрная. Макс, пьяный, стоит у чёрной, в руке зажигалка. Рядом — Костя. И Соня.

Она смотрела, как Макс подносит зажигалку к бензобаку, как машина вспыхивает, как они хохочут. Как Костя не останавливает его. Как танцует с Соней, обнимает её, шлёпает. Как смеётся.

Лина смотрела и не чувствовала ничего. Только холод.

— Откуда это? — спросила она, возвращая телефон.

— Случайно снимала. Я тогда была в клубе, следила за одним типом. А наткнулась на ваших.

— Зачем ты мне это показываешь?

— Чтобы ты знала, с кем имеешь дело. Он больше не твой.

— Он и не был.

Варя убрала телефон. Затянулась, выпустила дым.

— Я не просто так тебя искала. Мне нужно место. Я одна, работы нет, а стрелять умею. Ты можешь научить меня тому, чему не учат на полигонах.

Лина посмотрела на неё долгим взглядом. Варя не отвела глаз.

— Я не учитель.

— А я не ученица. Я предлагаю сотрудничество. Ты показываешь, я делаю. Без лишних вопросов.

— Откуда ты знаешь, что я соглашусь?

— Потому что ты тоже одна. И потому что у тебя больше нет причин отказываться.

Лина встала. Автомат висел на плече. Она подошла ближе, остановилась в шаге от Вари.

— Я не знаю тебя. Не знаю, кто ты и зачем здесь. Если ты врёшь — я это пойму. И тогда ты не уйдёшь с этой фермы.

— Я не вру, — сказала Варя. — Мне нечего терять.

Лина смотрела на неё. Варя не отводила взгляд.

— В посёлке есть одна комната, — сказала Лина. — Бывшая. Моего… бывшего. Она пустует. Будешь жить там. Свои порядки не устанавливать. Оружие не светить. Полина — главная. Костя — командир. Я — никто.

— Ты — не никто.

— Это тебе только кажется.

Она развернулась, пошла к машине.

— Один шаг против нас — и ты труп, — сказала она, не оборачиваясь. — Запомни.

Варя посмотрела ей вслед.

— Запомнила.

Лина открыла дверь, но не села. Посмотрела на ферму ещё раз. На крышу, на стены, на крыльцо. Подумала: «Может, когда-нибудь вернусь сюда. Не с ней — одна». Потом тряхнула головой, села за руль.

Варя устроилась на пассажирском сиденье, положила рюкзак на колени.

— Далеко?

— Час.

— Расскажешь по дороге?

— Нет.

— Я не болтливая.

— Тем лучше.

Лина выехала на просёлок. Лес шумел. Ветви цепляли за стёкла. Она вела машину и думала о том, что только что впустила в дом чужого человека. О том, что Костя скажет. О том, что Полина подумает.

Ей было всё равно.

Варя молчала. Смотрела в окно. Дорога была пустой. Только лес, только серое небо, только редкие огни.

Лина не смотрела на неё. Смотрела на дорогу. И думала о ферме. О том, что когда-нибудь, может быть, она вернётся туда. Одна. Чтобы просто сидеть на крыльце и слушать лес.

Машина въехала в посёлок, когда солнце уже поднялось выше крыш. Лина вела медленно, объезжая лужи. Варя смотрела в окно. Новостройки, асфальт, редкие прохожие — всё это она уже видела в чужом телефоне, но сейчас, вживую, посёлок казался больше. И тише.

— Неплохо, — сказала Варя.

Лина не ответила. Она смотрела на дорогу, на дома, на людей. В голове было пусто.

Она припарковалась у дома Полины. Глушила двигатель, вылезла. Варя следом, с рюкзаком за спиной. Дом был лучшим в посёлке — двухэтажный, с большими окнами, резными ставнями и высокой крышей. Кирпичный низ, деревянный верх. Крыльцо с коваными перилами. Внутри — просторные комнаты, высокие потолки, настоящая ванная и туалет. Полина не жалела денег на ремонт.

Из дома никто не вышел. На крыльце никого. Только Матвей возился в песочнице у забора — Полина стояла рядом, поправляла ему шапку.

Лина подошла к Полине, остановилась. Варя ждала в стороне.

— Это Варя, — сказала Лина, кивнув в её сторону.

Полина посмотрела на гостью. Долго, внимательно.

— Здравствуйте, — сказала Варя, подходя ближе.

— Здравствуй, — ответила Полина. — Лина говорила о тебе. Не много, но говорила.

— Я не болтливая.

— Это хорошо.

Полина взяла Матвея на руки. Ребёнок смотрел на Варю с любопытством, тянул руку.

— Это Матвей, — сказала Полина. — Мой сын.

— Красивый, — сказала Варя.

— Спасибо.

Полина передала Матвея Лине. Та взяла его, не глядя. Ребёнок ухватился за её куртку, засмеялся.

— Ты с оружием? — спросила Полина у Вари.

— Есть нож.

— В доме не носи. Дети.

— Хорошо.

Лина вернула Матвея Полине, забрала рюкзак Вари, понесла в дом. Варя за ней.

Внутри пахло хлебом и травами. Кухня была просторной, с большой плитой и длинным столом. Лина прошла в коридор, открыла дверь в комнату. Бывшая комната Кости. Пустая, чистая, с голыми стенами. Окно выходило на лес.

— Располагайся, — сказала Лина, ставя рюкзак на пол. — Кровать новая. В шкафу пусто. Ванная — в конце коридора.

— Хорошо, — сказала Варя.

Лина вышла, закрыла дверь.

Варя осталась одна. Сняла куртку, повесила на спинку стула. Достала из рюкзака нож-танто, положила на подоконник. Потом огляделась, подошла к окну. Лес шумел. Ветви качались.

На кухне Лина сидела с Полиной. Матвей возился на полу, складывал кубики.

— Она кто? — спросила Полина.

— Не знаю.

— Зачем привезла?

— Пригодится.

Полина покачала головой, но спорить не стала.

Через час Варя вышла из комнаты. Без ножа, в одной футболке. Подошла к кухне, остановилась в дверях.

— Чай будешь? — спросила Полина.

— Буду.

Она села за стол. Лина подвинула ей кружку. Матвей смотрел на Варю во все глаза.

— Это кто? — спросил он. Косноязычно, но понятно.

— Варя, — ответила Полина. — Наша гостья.

— Варя, — повторил Матвей и засмеялся.

Лина смотрела на него. На его улыбку, на его глаза. И не чувствовала ничего. Только усталость.

На следующий день Лина проснулась от того, что в окно бил свет. Не тот, к которому она привыкла за последние месяцы — мутный, серый, едва живой. Сегодня солнце пыталось светить по-настоящему. Оно поднялось над лесом, залило комнату жёлтыми пятнами, но тепла не было. Только свет. Холодный, чужой, будто кто-то включил лампу и забыл выключить.

Она села на кровати, посмотрела на свои руки. Серебро под кожей блестело на солнце. Она не прятала. Уже не было сил. Пальцы дрожали — не от холода, от слабости. Она сжала их в кулак, разжала. Ничего.

За стеной возился Матвей — Полина вставала раньше всех. Лина слышала, как она разговаривает с ребёнком, как ставит чайник, как ходит по кухне. Тихие, уютные звуки, от которых когда-то становилось тепло. Теперь — просто шум.

Потом шаги затихли, и кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — сказала Лина.

Вошла Варя. Уже одетая, с ножом на поясе, волосы собраны в хвост. Свежая, выспавшаяся — будто и не переезжала вчера.

— Полина сказала, завтрак готов.

— Иди, я скоро.

Варя кивнула и вышла. Лина слышала, как её шаги удаляются по коридору. Твёрдые, уверенные. У неё не было причин сомневаться. У Лины — тоже. Но всё равно внутри сидел холодок. Не страх — осторожность.

Она встала, натянула джинсы, кофту с длинными рукавами. Подошла к окну. За стеклом было солнечно, но по-прежнему холодно. Листья на деревьях пожелтели, но не опадали. Осень застыла, будто боялась сделать следующий шаг. Солнце висело низко, бледное, почти белое, как старая фотография. Оно светило, но не грело. Только подчёркивало тени.

Лина провела пальцем по стеклу. Оно было холодным. Как всё.

На кухне уже сидели все. Полина разливала кашу, Матвей стучал ложкой по столу, Варя пила чай. Костя не пришёл — теперь он завтракал в своей новой квартире. Иногда забегал, когда нужно было что-то забрать или передать, но сегодня — нет.

— Садись, — сказала Полина.

Лина села. Взяла ложку, отправила кашу в рот. Вкуса не было. Как всегда. Она жевала механически, глотала через силу. Рядом Варя ела с аппетитом, но молча.

Матвей смотрел на неё во все глаза.

— Лина, — сказал он. Косноязычно, но чисто.

— Что?

— Дай.

Он протянул руку к её тарелке. Лина отодвинула.

— Ешь свою.

Он засмеялся. Полина погладила его по голове.

— Не приставай.

После завтрака Лина вышла на крыльцо. Солнце уже поднялось выше, но небо оставалось бледным, выцветшим. Она закурила. Рядом села Варя.

— Ты всегда такая молчаливая? — спросила она.

— Всегда.

— Хорошо. Я тоже.

Они сидели молча, смотрели на лес. Где-то вдалеке стучал дятел. Ритмично, успокаивающе.

— Сегодня тренировка? — спросила Варя.

— Да. После обеда.

— Хорошо.

Лина докурила, бросила окурок в банку у крыльца. Раньше она бросала их в траву. Теперь нет. Мелочь, но Полина попросила.

Она встала, потянулась. В спине хрустнуло.

— Пойду, — сказала она.

— Куда?

— К Максу.

Варя не спросила, кто это. Лина не объяснила.

Лаборатория Макса находилась на окраине, в бывшем овощехранилище. Лина толкнула дверь — не заперто. Внутри пахло химией, потом и чем-то сладковатым. Горел тусклый свет, в углу работал вентилятор. Макс сидел за столом, склонившись над колбами. Он не обернулся.

— Ты как? — спросила Лина, садясь напротив.

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

Макс поднял голову. Глаза красные, под ними тени. Он похудел — ещё больше, чем в прошлый раз. Руки дрожали, когда он брал пробирку.

— Ты ел? — спросила Лина.

— Не помню.

— Надо.

— Зачем?

Она не ответила. Не знала, что сказать.

Макс отставил колбу, посмотрел на неё.

— Ты привела новую?

— Да.

— Кто она?

— Варя.

— Хорошая?

— Не знаю. Но стреляет метко.

Макс усмехнулся. Криво, беззвучно.

— Хоть кто-то.

Лина встала.

— Приходи сегодня. Поужинаем вместе.

— Может быть.

Она вышла. На улице снова было солнечно. Холодно, но светло.

Лина вернулась домой и застала Варю во дворе. Та сидела на корточках у песочницы и смотрела, как Матвей пересыпает песок из одного ведёрка в другое. Ребёнок что-то лепетал, иногда поднимал голову и улыбался. Варя не улыбалась в ответ, но и не отворачивалась.

— Ты нравишься детям, — сказала Лина, подходя.

— Не знаю. Я просто сижу.

— Это уже много.

Варя поднялась, отряхнула колени.

— Когда тренировка?

— Через час. Я переоденусь.

Лина прошла в дом. В комнате было тихо. Солнце светило в окно, но не грело. Она сняла кофту, посмотрела на свои руки. Серебро стало ярче — или ей казалось? Она провела пальцем по предплечью. Кожа была гладкой, холодной. Ни боли, ни зуда. Только равнодушие.

Она надела чистую футболку, поверх — лёгкую куртку. На пояс — нож. Автомат брать не стала — для тренировки достаточно.

Варя уже ждала на крыльце. В руках у неё был пистолет — тот самый, короткоствольный, с глушителем. Она крутила его в пальцах, проверяла магазин.

— Пошли, — сказала Лина.

Они пошли на окраину, к пустырю. Дорога была пустой. Только ветер шумел в ветвях, да где-то лаяла собака. Лина шла быстро, Варя не отставала.

На пустыре они остановились. Лина достала из рюкзака несколько пустых банок, расставила на пнях.

— Стреляй, — сказала она.

Варя вскинула пистолет. Три выстрела — три банки слетели. Лина кивнула.

— Хорошо. Теперь в движении.

Она показала, как перекатываться, как стрелять с колена, как не замирать на месте. Варя повторяла. Молча, сосредоточенно. Пот катился по лицу, но она не вытирала.

Через час Лина остановила её.

— Достаточно.

— Я могу ещё.

— Не надо. Мозги закипают.

Они сели на траву. Солнце стояло высоко, но не грело. Лина достала флягу, отпила, протянула Варе. Та взяла, тоже отпила.

— Ты хорошо стреляешь, — сказала Лина. — Но в бою по-другому.

— Знаю.

— Ты не знаешь. Ты не нюхала пороха.

Варя посмотрела на неё.

— А ты?

— Нюхала. И не раз.

Они замолчали. Вдалеке стучал дятел. Лина вытерла пот со лба рукавом.

Вдруг с опушки донёсся треск. Лина вскочила, схватила нож. Варя — пистолет.

Из кустов вышел пёс. Большой, лохматый, с грязной шерстью. Посмотрел на них, вильнул хвостом и лёг на землю.

— Чей? — спросила Варя.

— Ничей. Бродячий.

Лина опустила нож. Подошла к псу, протянула руку. Тот понюхал, лизнул.

— Хороший мальчик, — сказала Лина. — Иди домой.

Пёс не уходил. Лёг на траву и закрыл глаза.

— Похоже, он выбрал тебя, — сказала Варя.

— Похоже.

Лина почесала пса за ухом. Тот довольно засопел.

— Ладно, — сказала она. — Будешь жить у нас.

Она встала, отряхнула штаны. Пёс поднялся, пошёл за ней.

Варя посмотрела на них, покачала головой.

— Странная ты, Лина.

— Знаю.

Они пошли обратно. Пёс бежал впереди, вилял хвостом. Солнце светило, но не грело. Листья на деревьях шуршали.

Когда они подошли к дому, на крыльце сидел Костя. Увидел пса, нахмурился.

— Это что?

— Пёс, — ответила Лина. — Будет жить у нас.

— Ты с ума сошла? Сначала эту, — он кивнул на Варю, — теперь пса.

— Он бездомный.

— И что?

— И теперь он наш.

Костя хотел возразить, но передумал. Сплюнул, ушёл.

Пёс лёг на крыльце, положил голову на лапы.

Варя посмотрела на него, потом на Лину.

— Имя есть?

— Не знаю. Придумаем.

Лина села рядом с псом, почесала за ухом.

— Ты теперь Бродяга, — сказала она. — Будешь жить здесь.

Пёс вильнул хвостом.

Варя усмехнулась.

— Ладно, Бродяга, — сказала она. — Добро пожаловать.

Вечером они сидели на крыльце. Лина курила, Варя пила чай из кружки, которую принесла Полина. Матвей уже спал, в доме было тихо. Только ветер шумел в ветвях, да где-то далеко лаяла собака.

— Расскажи о себе, — сказала Лина.

— Зачем?

— Просто. Мы теперь живём вместе.

Варя помолчала. Поставила кружку на перила.

— Я родилась в городе. Отец — военный, мать — учительница. Жили нормально. Потом война. Отец погиб в первый год. Мать умерла от голода, когда мне было четырнадцать.

— И ты осталась одна?

— Одна. Попала в приют, потом в интернат. Потом на курсы стрелков. Потом в охрану складов.

— И не воевала?

— Не довелось. Патрули, посты, проверки. Ни одного выстрела по живой цели.

Лина затянулась, выпустила дым.

— А хочешь?

— Не знаю. Наверное, нет. Но умею.

Они замолчали. Варя взяла кружку, отпила.

— А ты? — спросила она.

— Что я?

— Ты воевала?

— Воевала.

— И как?

— Нормально. Я жива.

— Это не ответ.

— А другого нет.

Варя не стала спрашивать дальше. Они сидели молча, смотрели на лес. Звёзды уже зажглись, но их было мало — небо висело низкое, тяжёлое.

— Ты боишься умереть? — спросила Варя.

Лина посмотрела на неё. Долго.

— Нет. А ты?

— Не знаю. Думаю, да.

— Это нормально.

Лина хотела встать, но вдруг замерла. Перед глазами на секунду всё поплыло — лес, крыльцо, лицо Вари. Она увидела толпу. Грязные лица, злые глаза. Крики. Выстрелы. Кровь на снегу.

— Лина? — Варя коснулась её плеча.

Морок исчез. Лина моргнула, посмотрела на свои руки. Серебро блестело на свету.

— Всё нормально, — сказала она. — Показалось.

— Что?

— Не важно.

Она встала, бросила окурок в банку.

— Пойду спать. Завтра рано вставать.

— Зачем?

— Чувствую, что будет тяжелый день.

Варя не стала спрашивать. Кивнула.

Лина ушла в дом. Варя осталась на крыльце, смотрела на звёзды. Лес шумел. Где-то далеко стучал дятел.

Она не знала, что завтра всё изменится.

Утром Лина проснулась от того, что за окном кто-то ходил. Не крался, не прятался — просто ходил. Размеренно, тяжело, как ходят люди, которым некуда спешить. Она не стала смотреть, кто это. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной посапывает маленький Матвей.

Потом встала, натянула штаны, вышла в коридор.

В доме было тихо. Полина возилась на кухне, но сегодня без обычного напева. Лина заглянула — та сидела за столом, сжимала кружку с чаем, смотрела в одну точку.

— Ты чего? — спросила Лина.

— Не спалось.

— Приснилось что-то?

— Нет. Просто… не по себе.

Лина не стала спрашивать. Села напротив. Полина подвинула ей кружку. Чай был тёплым, горьким. Лина отпила, поставила.

— Варя где? — спросила она.

— Ушла на окраину. Сказала, проверит старые посты.

— Одна?

— Одна.

Лина кивнула. Полина смотрела на неё долгим взглядом.

— Ты ей доверяешь?

— Не знаю. Но стреляет хорошо.

— Этого мало.

— Знаю.

Они замолчали. В окно светило солнце — бледное, холодное. Лина смотрела на его лучи, на пыль, которая танцевала в воздухе. И думала о том, что когда-то, очень давно, она не замечала таких мелочей. Теперь замечала. Может, потому, что времени осталось мало.

Полина встала, подошла к окну, поправила занавеску.

— Ты виделась с Костей? — спросила она.

— Нет.

— Он заходил вчера. Спрашивал о тебе.

— И что ты сказала?

— Что ты спишь.

Лина усмехнулась. Горько, беззвучно.

— Правильно.

Полина не ответила.

После завтрака Лина вышла на крыльцо. Закурила. Солнце стояло низко, но не грело. Ветки качались. Где-то стучал дятел. Она смотрела на лес и думала о Варе. О том, что та сказала вчера. О том, что она не воевала. О том, что ей предстоит.

Она докурила, бросила окурок в банку. Пошла к лаборатории.

Макс был на месте. Сидел за столом, склонившись над чертежами. Увидел Лину, кивнул.

— Ты как? — спросила она.

— Держусь.

— А выглядишь — будто не спал неделю.

— Почти угадала.

Макс поднял голову. Глаза красные, под ними тени. Он похудел — ещё больше, чем в прошлый раз. Руки дрожали, когда он брал карандаш.

— Ты ел? — спросила Лина.

— Не помню.

— Надо.

— Зачем?

Она не ответила. Села напротив, посмотрела на чертежи. Какие-то схемы, цифры, расчёты.

— Что это?

— Взрывчатка. Новая.

— Зачем?

— На всякий случай.

Лина кивнула. Не стала спрашивать.

Макс отодвинул чертежи, посмотрел на неё.

— Ты привела новую?

— Да.

— Кто она?

— Варя.

— Хорошая?

— Не знаю. Но стреляет метко.

— Хоть кто-то.

Макс усмехнулся. Криво, беззвучно.

— Ты бы поел, — сказала Лина.

— Может быть.

Она встала, пошла к двери.

— Лина, — окликнул Макс.

Она обернулась.

— Береги себя.

— Постараюсь.

Она вышла. На улице снова было солнечно. Холодно, но светло.

Лина застала Варю на крыльце. Та сидела, чистила пистолет — разобрала, протирала детали тряпкой, собирала обратно. Делала это быстро, умело, без лишних движений.

— Ты скучаешь по дому? — спросила Лина, садясь рядом.

— Нет.

— Почему?

— Не по чем.

Лина достала папиросу, закурила. Варя закончила с пистолетом, убрала его в кобуру.

— А ты? — спросила она.

— Что?

— Скучаешь по прошлому?

Лина выпустила дым.

— Не помню уже, каким оно было.

— Врёшь.

— Может.

Варя посмотрела на неё. Долго, внимательно.

— Ты изменилась.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Просто вижу.

Лина не ответила. Докурила, бросила окурок в банку. Солнце уже клонилось к закату, небо стало розовым. Редко, но бывало.

— Завтра пойдём на стрельбище, — сказала Лина. — Настоящее. Не банки.

— Хорошо.

Варя встала, потянулась.

— Пойду, приготовлю ужин. Полина просила помочь.

— Иди.

Варя ушла в дом. Лина осталась одна.

Она смотрела на лес и думала о том, что завтра, возможно, начнётся что-то новое. Или, наоборот, закончится старое.

Она не знала. И не хотела знать.

Ночь опустилась на посёлок быстро. Солнце село, и сразу стало темно — ни луны, ни звёзд, только редкие огни в окнах. Лина сидела на крыльце, курила. Варя вышла, села рядом.

— Не спится? — спросила она.

— Не могу.

— Я тоже.

Они молчали. Ветер шумел в ветвях. Где-то далеко лаяла собака.

— Завтра, — сказала Лина.

— Что завтра?

— Не знаю. Но чувствую — что-то будет.

Варя посмотрела на неё.

— Ты веришь в предчувствия?

— Не знаю. Но они меня редко обманывают.

Она затянулась, выпустила дым.

— Ты готова?

— К чему?

— К тому, что придётся стрелять не по банкам.

Варя помолчала.

— Надеюсь.

— Этого мало.

— А что ещё?

Лина не ответила. Докурила, бросила окурок в банку.

— Пойду спать. Завтра рано вставать.

— Я с тобой.

Они встали, пошли в дом. В коридоре было темно. Лина нащупала дверь своей комнаты, остановилась.

— Варя.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты здесь.

Варя не ответила. Только кивнула.

Лина зашла в комнату, легла на кровать. Закрыла глаза.

Сон не шёл. Она думала о завтрашнем дне. О том, что он принесёт. О том, что она готова.

Или не готова.

Но это уже не важно.

Глава 6

Лина лежала на кровати и смотрела в потолок. Тело было тяжёлым, чужим — будто не её. Она закрыла глаза, сосредоточилась на дыхании. Вдох. Выдох. Ещё вдох. И привычное усилие — не физическое, не мышечное, а какое-то другое, то, которое она не могла объяснить даже себе. Она решила выйти. И вышла.

Вот она, всё ещё лежит на кровати — бледная, худая, с серебряными пятнами на руках. Дышит ровно. А вот она, настоящая, уже парит под потолком, бестелесная, как дым. Лина сквозь стену. Не провалилась, не ударилась — просто просочилась. Коридор, лестница, кухня.

Полина стояла у окна, смотрела на улицу. Матвей спал в люльке — она видела, как вздымается его грудь. Тихо, спокойно. За окном ещё темно, но уже сереет.

— Ты получил сообщение? — спросила Полина.

Костя сидел за столом, сжимал кружку с чаем. На столе лежала карта — новая, с разметкой районов, и рядом — старый ноутбук с открытым имейлом. Он смотрел в экран, хмурился.

— Да. Идут с юга. Человек двенадцать, может больше. Завтра будут на въезде.

— Что будем делать?

— Впустим. Их нельзя не пустить — это город. Не стенами же обносить.

Лина хотела крикнуть: «Не надо». Но голоса не было. Она была только взглядом, только слухом. Бестелесной, как тень.

Она выплыла на крыльцо. Утро было серым, холодным. Солнце только показалось из-за леса, бледное, не греющее. Ветер шумел в ветвях. Где-то далеко стучал дятел. Лина парила над ступеньками, смотрела на пустую дорогу. И тут она увидела их.

Они пришли не завтра. Они пришли сегодня.

Из леса, с южной стороны, по главной дороге вышли люди. Грязные, уставшие, с пустыми глазами. Их было немного — человек десять, может, двенадцать. Они двигались медленно, как тени, спотыкаясь на кочках, держась друг за друга. Женщины с узлами, мужчины с самодельными палками, дети, которые уже не плакали — у них не было сил.

Лина смотрела на них сверху, как птица. Слышала их дыхание — хриплое, тяжёлое. Слышала, как стучит сердце Кости — быстрее, чем обычно. Как Полина поправляет платок на голове — нервно, не глядя.

Костя вышел из дома, встал на дороге. Автомат висел на плече — не угрожающе, скорее на всякий случай. Беженцы остановились. Старший — худой мужчина с седой щетиной, в рваной куртке, подпоясанной верёвкой — сделал шаг вперёд.

— Мы пришли с юга, — сказал он. — Ищем ночлег. На день, на два. Есть нечего, воды нет.

Костя молчал. Смотрел на них. На женщину с ребёнком на руках — мальчик смотрел на Костю большими глазами, не моргая. На старика, который опирался на палку. На молодого парня с татуировкой на шее — тот оглядывался, запоминал.

— Заходите, — сказал Костя. — Но не в центр. В Новый квартал. За заводами. Там пустующие дома.

— Спасибо, — прошептала женщина.

Беженцы двинулись вперёд. И вдруг один из них, пожилой мужчина с седыми волосами, пошатнулся и рухнул на землю. Без звука, без крика — просто осел, как мешок. Костя подбежал, опустился на колени, пощупал пульс.

— Живой. Голодный.

Он подхватил мужчину на руки — легко, будто ребёнка — и понёс в дом Полины. Беженцы замерли, смотрели. Полина махнула рукой, приглашая остальных следовать за ней.

Лина смотрела на всё это сверху. И вдруг заметила его. Один из беженцев стоял чуть поодаль, не двигался. Невысокий, коренастый, в чёрной куртке, которая была чище, чем у остальных. Он не нёс узла, не тащил сумку — только маленький рюкзак за спиной. Держался прямо, смотрел по сторонам спокойно, оценивающе. Когда Лина взглянула на него, он поднял голову и посмотрел прямо на неё — туда, где она парила. Улыбнулся. Тонко, почти незаметно. И поднял руку.

Два пальца вверх.

Лина замерла. Паника ударила в горле, холодом разлилась по груди. Она узнала этот жест. Она помнила его. Полковник. Тот самый, с разбитой головой, с чёрной жижей, текущей из ран. Тот, кто стоял на опушке и ждал. Тот, кто говорил с ней в кошмарах.

Но сейчас он был здесь. Живой? Настоящий? Или просто показалось?

Она хотела закричать, но голоса не было. Она хотела вернуться в тело, но не могла — страх парализовал её. Человек в чёрной куртке опустил руку, отвернулся и пошёл за остальными, даже не оглянувшись. Лина смотрела ему вслед, и внутри неё росла тяжёлая, ледяная уверенность: это не совпадение. Он знал, что она здесь. Он знал, что она смотрит.

Рывком она вернулась в тело. Открыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Дыхание сбилось. Она села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было тихо. Только Матвей посапывал за стеной.

Варя заглянула в дверь.

— Ты чего? Бледная вся.

— Ничего.

— Беженцы пришли. Пойдём, посмотрим.

Лина встала, натянула куртку. Пальцы дрожали — не от холода. Варя смотрела на неё, но не спрашивала.

Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось, но не грело. Ветер шумел в ветвях. Беженцы уже заходили в старые дома в Новом квартале. Костя стоял у въезда, разговаривал с Полиной. Лина смотрела на них. На женщину с ребёнком, на старика, на молодого парня с татуировкой.

На человека в чёрной куртке, который уже скрылся в доме.

— Ты кого-то ищешь? — спросила Варя.

— Нет.

— Врёшь.

— Да.

Варя не стала спрашивать. Они пошли к окраине. Лина не знала, что будет дальше. Но чувствовала — что-то начинается. Или уже началось.

Они шли молча. Лина курила, Варя смотрела по сторонам. Новый квартал встретил их запахом сырости и запустения. Старые цеха, заброшенные склады, дома с выбитыми окнами. Раньше здесь жили рабочие завода, который сгорел ещё в войну. Теперь здесь селились беженцы.

Лина оглядывалась. Всё выглядело серым, мёртвым, неприветливым. Безлюдные улицы, редкие фонари, покосившиеся заборы. В одном из дворов ржавела старая машина без колёс. В другом — куча битого кирпича и засохшая трава. Воздух пах гарью и прелью, будто здесь не жили годами.

— Почему их сюда? — спросила Лина. — Здесь даже воды нет.

— Потому что центр уже занят, — ответила Варя. — А новых домов не напасешься. Полина решила: пусть обживают эту часть. Здесь раньше завод был, рабочие жили. Водопровод есть, надо только починить. А электричество можно от генераторов дать.

— Дорого.

— Всё дорого. Но Полина что-то придумает.

Лина промолчала. Она не знала, что именно придумает Полина, но чувствовала, что беженцев ждёт нелёгкая жизнь.

Они подошли к дому, где уже толпились люди. Беженцы разгружали свои узлы, кто-то нёс доски, кто-то таскал воду из бочки. Женщина с ребёнком пыталась закрыть дыру в стене картонкой. Старик сидел на крыльце, смотрел в одну точку. Молодой парень с татуировкой на шее стоял в стороне, курил, оглядывался.

Варя огляделась, кивнула на двух человек, стоявших у крайнего дома.

— Знакомься. Это мои люди.

Они подошли ближе. Один — высокий, худой, с холодными глазами, в чёрной тактической куртке. Второй — низкий, коренастый, с короткой стрижкой и вечно нахмуренным лицом. Оба держались спокойно, но во взгляде чувствовалась опасность.

— Денис, — представил высокий. — А это Женя.

— Лина, — ответила она.

— Знаем, — сказала Женя. — Та самая Белова. Варя много рассказывала.

— Например?

— Например, что ты опасная. И что с тобой лучше дружить.

Лина посмотрела на Варю. Та пожала плечами.

— Правда.

— Ладно, — сказала Лина. — Что вы здесь делаете?

— Помогаем беженцам обустроиться, — ответил Денис. — И следим, чтобы не было беспорядков.

— Полина попросила, — добавила Женя. — Чтобы никто не буянил. Квартал большой, сами не справятся.

Лина кивнула. Она смотрела на беженцев. На женщину с ребёнком, на старика, на молодого парня с татуировкой. На человека в чёрной куртке, который стоял чуть поодаль и не проронил ни слова.

И вдруг она увидела его. Тот самый, с двумя пальцами. Он стоял у стены, прислонившись спиной, и смотрел на неё. Не прятался, не отводил взгляд. Просто смотрел. Лина сделала шаг к нему, но Варя остановила её.

— Не подходи. Пока не надо.

— Почему?

— Он не простой беженец. Я вчера навела справки. Его зовут Игнат. Говорят, он был офицером. Сбежал с юга.

— И что?

— А то, что такие, как он, быстро берут власть в таких местах. Будут проблемы.

Лина смотрела на Игната. Он по-прежнему не отводил взгляд. В его глазах не было страха, не было просьбы. Только спокойствие и что-то ещё — то, что Лина не могла прочитать.

— Пусть берёт, — сказала она. — Пока он нам не мешает.

— А если начнёт?

— Тогда решим.

Она отвернулась и пошла дальше. Варя за ней.

Денис и Женя остались у крайнего дома. Они уже разговаривали с несколькими беженцами, объясняли, что можно делать, а что нельзя. Лина слышала обрывки фраз: «не шуметь», «не воровать», «не занимать чужие дома». Всё звучало разумно, но холодно.

— Ты им доверяешь? — спросила Лина.

— Абсолютно, — ответила Варя. — Они со мной давно. Денис был в контрактниках, Женя — из охраны складов. Оба стреляют, оба молчат, когда надо.

— И много у тебя таких?

— Пока четверо. Ещё двое на подхвате. Хватит.

Лина не стала спрашивать, зачем Варе целый отряд. Она и так знала: для контроля. Для защиты. Для того, чтобы в этом городе, который рос слишком быстро, был хоть какой-то порядок.

Они прошли мимо колодца. Вода была мутной, но беженцы уже набирали её в вёдра. Женщина с ребёнком стояла в очереди, устало переминаясь с ноги на ногу. Старик сидел на лавке, держал пустую кружку. Молодой парень с татуировкой курил, смотрел на Дениса и Женю с недоверием.

— Они боятся, — сказала Лина.

— Кто?

— Беженцы. Твоих людей.

— Это хорошо. Порядок держится на страхе.

Лина не ответила. Она смотрела на Игната. Тот уже скрылся в одном из домов, но она чувствовала его присутствие. Как будто он всё ещё стоял у стены и смотрел на неё.

Вечером они вернулись домой. Полина уже накрыла на стол. Матвей сидел на высоком стуле, стучал ложкой. Костя пил чай, молчал.

— Как там? — спросила Полина.

— Нормально, — ответила Варя. — Обустраиваются.

— Костя, ты завтра съезди, посмотри. Может, помощь нужна.

— Съезжу, — сказал Костя. — Но не один. Лина, поедешь?

Лина посмотрела на него. В его глазах не было вызова, только усталость.

— Поеду.

Ночью Лина не спала. Лежала, смотрела в потолок. Думала о беженцах, о Новом квартале, о человеке в чёрной куртке. О том, что он поднял два пальца. О том, что полковник не мог вернуться. Но он был здесь. Или ей только казалось.

Она закрыла глаза и попыталась выйти. Не получилось. Тело не отпускало.

— Не хочешь? — прошептала она в темноту.

Тишина. Только ветер за окном.

Она повернулась на бок и уставилась в стену. Сон не шёл.

Утро следующего дня началось с того, что Лина проснулась от звука мотора за окном. Костя подъехал на своей машине — той самой, которую купил в городе. Он вышел, хлопнул дверцей, поднялся на крыльцо. Не постучал — вошёл сразу.

На кухне уже были Полина и Варя. Лина спустилась через минуту, села за стол.

— Ты рано, — сказала Полина, разливая чай.

— Не спалось в новой квартире, — буркнул Костя. — Чего хотела?

Полина разложила на столе бумаги: распечатки, графики, карту Нового квартала.

— Надо решить, что делать с беженцами.

— Что тут решать? — Костя взял кружку, отпил. — Их впустили. Теперь нужно им помочь.

Варя усмехнулась.

— Помочь — это не раздавать всё бесплатно. Они должны работать и платить.

— У них ничего нет, Варя.

— Поэтому мы дадим им жильё и работу. Но не в подарок.

Костя перевёл взгляд на Полину.

— Что ты придумала?

— Ипотека, — сказала Полина. — Двадцать лет, десять процентов годовых. Первый взнос — ноль. Платить начнут через месяц. Работа на заводах или на стройке. Минимальная зарплата — но половина в счёт долга.

— Половина? — Костя поставил кружку. — Ты с ума сошла?

— Это рынок, Костя. Я не благотворительный фонд.

— Они люди, а не расходный материал.

— Они такие же, как мы, — спокойно сказала Варя. — И мы не дадим им халявы. Иначе они сядут на шею и не слезут.

Костя посмотрел на Лину.

— Ты тоже так думаешь?

Лина помолчала.

— Я думаю, что выбора нет. Либо так, либо они будут жить в палатках, гнить заживо и мёрзнуть зимой.

— Значит, ты с ними.

— Я с городом.

Костя отодвинул кружку, подошёл к окну. Закурил, выпустил дым в форточку.

— А если они не справятся?

— Будут должны, — ответила Полина. — Как везде.

— Ты стала жёстче.

— Я стала реалистичнее.

Костя повернулся к ней.

— Я поеду сегодня в Новый квартал. Поговорю с ними.

— Мы поедем все, — сказала Полина.

— Нет. Я не хочу, чтобы они видели толпу начальников. Поеду с одним человеком.

Он посмотрел на Лину. Потом перевёл взгляд на дверь, где стояла Соня с папкой бумаг. Она пришла тихо, дожидалась.

— Соня, поедешь со мной? — спросил Костя.

Лина удивилась. Полина подняла бровь, но ничего не сказала. Варя усмехнулась.

Соня кивнула, не глядя на Лину.

Они вышли. Лина смотрела в окно, как Костя открывает ей дверцу машины. Как она садится.

— Переобулся, — сказала Варя.

Лина не ответила.

Вечером они сидели на крыльце. Полина кормила Матвея, Варя курила. Лина смотрела на лес.

— Он больше не вернётся? — спросила Варя.

— Вернётся. Но уже не к нам.

— Пожалеешь?

— Не сейчас.

Ночь была холодной. Звёзд не было. Лина закрыла глаза и попыталась выйти. Не получилось. Тело не отпускало.

Бывшее овощехранилище на окраине города давно перестало быть просто складом. Макс превратил его в нечто среднее между лабораторией и алхимической мастерской. Вдоль стен тянулись стеллажи с банками, пузырьками, коробками. На одних — маркировка, на других — просто выведенные от руки цифры. Пол был залит бетоном, но кое-где виднелись тёмные пятна — пролитые реактивы, может, что-то другое.

В центре стоял длинный стол, заваленный приборами. Они гудели, попискивали, иногда издавали низкий ритмичный стук. Макс смастерил их сам из того, что нашёл на старых заводах, перепаял, настроил. На одном из экранов плясали зелёные линии на чёрном фоне. Другой выдувал через прозрачную трубку мелкие пузырьки, которые лопались в банке с мутной жидкостью.

Здесь пахло химией, озоном и чем-то сладковатым — запахом разложения, присыпанного ароматизатором. Макс работал по ночам, когда никто не мешал. Днём он почти спал или просто сидел, глядя в одну точку. Но сейчас он был сосредоточен.

Он насыпал в колбу белый кристаллический порошок — мелкий, похожий на соль, но с едва заметным голубоватым отливом. Залил прозрачной жидкостью из другой ёмкости. Смесь зашипела, забурлила, пошёл пар. Макс не торопился. Он ждал, медленно помешивая стеклянной палочкой.

На соседнем столе стоял ряд пробирок. В каждой — образцы жидкости разного цвета: от прозрачно-белого до тёмно-янтарного. Макс взял одну, капнул на стекло, поднёс к лампе. Посмотрел на свет, покачал головой и отставил.

Затем он переключил рубильник на самодельном аппарате. Что-то зажужжало громче, из трубок пошёл дым. Макс открыл заслонку, и в приёмник стекло несколько капель густой, маслянистой жидкости. Она переливалась тусклым серебром.

Макс собрал жидкость в маленький флакон. Подписал: «обр. 7». Поставил в шкаф, где уже стояло с десяток таких же флаконов.

Потом выключил свет, и комната погрузилась в темноту. Только несколько лампочек на приборах ещё горели — красные, зелёные, жёлтые. Макс сидел на табурете в этом полумраке и смотрел на пузырьки.

Он не пил, не ел, не спал. Он ждал.

В тот же день, ближе к вечеру, Полина собрала совет. Костя приехал из своей квартиры, Лина и Варя были уже на месте. Решили: надо лично переговорить с беженцами, объяснить им условия, пока не начались слухи и недовольство.

— Поедем все, — сказала Полина. — Кроме тебя, Варя. Ты останешься в городе, присмотришь за порядком.

Варя кивнула. Костя сел за руль, Полина рядом, Лина сзади.

Новый квартал встретил их серостью и запахом сырости. Беженцы уже знали, что приехали «начальники». Они высыпали на улицу, стояли молча, смотрели исподлобья. Игнат вышел на крыльцо центрального дома.

— Слушаем, — сказал он.

Полина вышла вперёд. Говорила спокойно, чётко, не повышая голоса:

— Вы получите жильё. Ипотека на двадцать лет, десять процентов годовых. Первый взнос — ноль. Начинаете платить через месяц. Работа на заводах или на стройке. Зарплата — минимальная, половина в счёт долга.

По толпе пронёсся ропот.

— Половина? Это грабёж! — крикнул кто-то.

— Мы не рабы! — добавил другой.

— А вы не хотите рабами? — Полина обвела их холодным взглядом. — Тогда валите обратно в лес. Там вы свободны. И голодны. И без крыши.

— А если мы не сможем платить? — спросил молодой парень с татуировкой.

— Пойдёте в долговую яму. Как в любом другом городе.

Беженцы зашумели громче. Женщина с ребёнком заплакала. Старик закашлялся, опираясь на палку. Игнат поднял руку, все замолчали.

— Мы подумаем, — сказал он. — Ответ завтра.

Полина кивнула.

— Ждём.

Костя, Лина и Полина сели в машину и уехали. Лина молчала. Она видела лица беженцев — в них была ненависть. И понимала, что это только начало.

На следующее утро Костя и Соня приехали в Новый квартал одни. Полина осталась в городе — у неё были дела. Лина не поехала — сказала, что устала.

Костя чувствовал, что Соня нужна ему рядом. Не как помощница, а как поддержка. Она не задавала лишних вопросов, просто сидела на пассажирском сиденье и смотрела на дорогу.

Игнат ждал их у того же дома. Документы лежали на столе. Беженцы стояли молча, но в их глазах читалось то же напряжение, что и вчера.

— Решили? — спросил Костя.

— Решили, — ответил Игнат. — Мы согласны. Но без энтузиазма.

— Мне не нужен ваш энтузиазм. Мне нужно ваше слово.

Подписи собирали долго. Беженцы подходили по одному, ставили свои имена — кто разборчиво, кто крестиком. Женщина с ребёнком плакала, когда расписывалась. Старик дрожащей рукой вывел фамилию. Молодой парень с татуировкой швырнул ручку на стол после того, как подписал.

— Это кабала, — сказал он.

— Это жизнь, — ответила Соня.

Она заметила, что Костя сжал кулаки, но промолчал. Он был зол, но не на беженцев, а на себя. На то, что не мог помочь иначе.

Когда всё было кончено, Игнат собрал бумаги.

— Теперь мы ваши должники.

— Теперь вы горожане.

Костя повернулся и вышел. Соня за ним.

В машине она взяла его за руку. Он не отдёрнул.

— Ты правильно сделал, — сказала она.

— Не уверен.

— Врёшь.

— Немного.

Он завёл мотор.

Вечером Лина сидела на крыльце. Варя курила рядом. Из дома доносился голос Полины — она укладывала Матвея спать.

— Подписали? — спросила Варя.

— Подписали.

— И как?

— Теперь они наши должники.

Варя усмехнулась.

— Это лучше, чем мертвецы.

Лина не ответила.

Ночью она лежала без сна, смотрела в потолок. Пыталась выйти — не получилось. Тело было тяжёлым, чужим.

— Не хочешь? — прошептала она в темноту.

Никто не ответил. Только ветер за окном.

Утро после подписания документов выдалось хмурым, тяжёлым. Дождь всё не начинался, но воздух был сырым, липким. Лина проснулась от того, что за стеной плакал Матвей. Полина укачивала его, напевала что-то тихое. Рядом никого не было — Костя уже уехал, даже не заезжая.

Она села на кровати, потянулась. Тело ныло — не от тренировок, от бессонницы. Выходить не стала, даже не пыталась. Всё равно не получается.

На кухне Варя пила чай, читала какие-то бумаги. Лина села напротив, молча взяла кружку.

— Сегодня придут добровольцы, — сказала Варя. — Хотят учиться стрелять.

— Кто?

— Трое с северной окраины и одна женщина из центра.

— Зачем им?

— Страх. Беженцы расползаются по городу, люди боятся.

Лина кивнула. Не стала спрашивать, бояться ли Варя сама.

Добровольцы пришли после обеда. Трое мужчин — молодые, но уже с усталыми глазами — и женщина лет тридцати, с короткой стрижкой и пистолетом на поясе. Называть имя не стала, просто кивнула. Лина повела их на пустырь, показала основы: как держать оружие, как целиться, как не бояться выстрела.

Мужчины слушали внимательно, женщина стреляла лучше всех — видно, уже умела.

— Ты где научилась? — спросила Лина.

— В прошлой жизни, — ответила та и отвернулась.

Лина не стала спрашивать дальше.

Вечером, когда они вернулись, Полина сообщила новость:

— Беженцы выбрали старшего. Называют его Князем.

— Игнат? — спросила Лина.

— Да. Теперь он их голос. Сегодня приезжал, просил скидку на ипотеку. Я отказала.

— И что он?

— Сказал, что запомнит.

Варя усмехнулась.

— Запомнит — это ничего. Главное, чтобы не взбунтовался.

— А если взбунтуется? — спросила Лина.

— Тогда будем решать.

Позже, когда стемнело, Лина вышла на крыльцо. Варя уже курила там.

— Ты видела, как он смотрит? — спросила Лина.

— Князь?

— Да. У него взгляд… не как у беженца.

— Потому что он не беженец. Он офицер. Такие не сдаются.

— Может, мы зря их впустили?

— Может. Но выбора не было.

Вдалеке, на окраине, горели костры. Беженцы отмечали что-то своё. Или просто грелись. Лина смотрела на огни и чувствовала, как внутри снова растёт холод.

Ночью она лежала без сна. Выходить не пыталась — знала, что не получится. Просто смотрела в потолок. За стеной возился Матвей. Полина укачивала его, напевала.

Лина закрыла глаза.

В темноте кто-то стоял. Она не видела, но чувствовала. Где-то там, у края кровати. Не полковник. Не тень. Просто… присутствие. Холодное, как её серебро.

— Не сейчас, — прошептала она.

Присутствие не исчезло. Но и не приблизилось.

Лина повернулась на бок. Сон не шёл. Только ветер за окном. И костры на окраине.

После подписания документов в Новом квартале прошло три дня. Три дня напряжённой, нервной тишины. Беженцы не бунтовали, но и не сотрудничали. Женщина с ребёнком перестала выходить из дома, старик с палкой сидел на крыльце и молча смотрел на дорогу. Молодой парень с татуировкой несколько раз приходил к Денису — выяснял, можно ли найти работу не на заводе, а в городе, чтобы платить меньше. Денис отправлял его к Косте. Костя посылал обратно. Круг замыкался.

Князь в эти дни не появлялся. Он ушёл в тень — или готовил что-то, или просто ждал. Лина чувствовала это напряжение, как затянувшуюся струну.

Утро началось с того, что Варя пришла к Лине с картой.

— Полина хочет расширить патрули. Беженцы начинают шататься по городу. Были случаи мелкого воровства.

— Кто?

— Свои не свои, не понятно. Но люди боятся.

— А Князь?

— Молчит.

Лина посмотрела на карту. Новый квартал был отмечен красным. Вокруг него — зелёные зоны патрулей.

— У тебя есть люди для этого?

— Найду. Твоя Денис и Женя уже показали себя. Ещё пара добровольцев из города.

— Хорошо. Делай.

Варя ушла.

Лина осталась одна. Она смотрела в окно на серое небо и думала о том, что всё идёт не туда. Слишком быстро. Слишком жёстко.

Днём Костя приехал с Соней. Они были вместе — это уже не скрывали. Соня держалась рядом, смотрела на Лину с каким-то странным выражением: не жалость, не вызов — что-то среднее.

— Князь просил встречи, — сказал Костя. — Завтра в десять. В Новом квартале.

— Зачем?

— Не сказал.

— Поедешь?

— Поеду. С тобой.

— Соня? — спросила Лина.

Костя посмотрел на Соню. Та молча кивнула.

— Тоже.

Лина не стала спорить.

Вечером Варя вернулась с новостями.

— У Князя появились люди. Не беженцы — другие. Наёмники? Может, старые знакомые с юга.

— Откуда информация?

— Денис видел. Четверо. С оружием. Заходили в дом Князя и вышли через час.

— Военные?

— Не похожи. Но стрелять умеют.

— Надо проверить.

— Уже. Женя следит.

Лина кивнула.

Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок. Пыталась выйти — не получилось. Боль в костях, серебро под кожей, холод в груди. Всё смешалось.

Она думала о Косте, о Соне, о Князе, о Варе. О том, что война не закончилась. Она просто сменила форму.

Утром они выехали в Новый квартал. Костя за рулём, Соня рядом, Лина сзади. Молчали.

Квартал встретил их запахом гари и сырости. Князь ждал на крыльце центрального дома. Сегодня он был не один. Рядом стояли четверо. Крепкие, в чёрной одежде, с автоматами. Наёмники.

— Зачем люди? — спросил Костя, выходя из машины.

— Охрана, — ответил Князь. — У нас проблемы. В городе неспокойно.

— Какие проблемы?

— Воруют, нападают. Мои люди боятся.

— Твои люди не жалуются.

— А ты не спрашиваешь.

Костя шагнул вперёд. Князь не отступил.

— Я не враг вам, — сказал он. — Я хочу, чтобы мои люди жили нормально. Но если вы не можете обеспечить безопасность, мы обеспечим её сами.

— Это наша территория.

— Наша общая. Мы подписали договор.

Костя замер. Соня смотрела на него с тревогой. Лина стояла чуть поодаль, сжимая автомат.

— Хорошо, — сказал Костя. — Твои люди будут патрулировать Новый квартал. Но не центр. И без оружия.

— С оружием, — ответил Князь. — Или никак.

— Тогда никак.

Князь усмехнулся.

— Ладно. Без оружия. Пока.

Он развернулся и ушёл в дом. Наёмники остались стоять.

Костя выдохнул.

— Поехали, — сказал он.

В машине Лина спросила:

— Ты ему веришь?

— Нет. Но выбора нет.

Она не ответила.

Вечером Варя сидела на крыльце, перевязывала руку — порезалась о стекло, когда разбирала старые банки в подвале. Лина села рядом.

— Князь готовит что-то, — сказала Варя.

— Знаю.

— Костя не видит.

— Костя занят другим.

— Соней?

— В том числе.

Варя затянулась, выпустила дым.

— Ты простишь его?

— Не знаю. А ты?

— А мне не за что.

Ночь была тёмной, безлунной.

Лина лежала без сна. Выходить не пыталась — знала, что не получится. Просто смотрела в потолок и слушала, как за стеной возится Матвей.

Тишина давила.

Прошло ещё несколько дней. Новый квартал жил своей жизнью: беженцы работали, платили, надеялись. Князь не появлялся, но его люди были видны повсюду. Четверо наёмников, которых заметил Денис, теперь патрулировали вместе с людьми Вари. Костя не возражал — ему некогда было следить за каждым шагом беженцев. Он был занят.

Соня переехала к нему в трёшку в новостройке. Вещи перевезла быстро — две сумки, коробка с книгами, старый ноутбук. Лина не видела этого, но Варя рассказала.

— Он пропал, — сказала Варя. — Почти не появляется в центре. Только по делу. А дела теперь ведёт через Соню.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ты ему больше не нужна.

Лина промолчала.

Днём она поехала в Новый квартал проверить, как идёт стройка. Люди работали — кто-то чинил крышу, кто-то таскал доски, кто-то готовил еду в общем котле. Женщина с ребёнком уже не пряталась, вышла на улицу. Старик с палкой сидел на том же месте.

— Как дела? — спросила Лина.

— Терпим, — ответил он.

Из крайнего дома вышел Князь. Он был не один. Рядом стоял молодой парень с татуировкой — тот самый, что швырнул ручку на стол.

— Белова, — сказал Князь. — А где Костя?

— Он занят.

— Понимаю. Новая жизнь, новая женщина.

Лина не ответила. Князь усмехнулся.

— Передай ему, что мы ждём обещанную технику. Тракторы, стройматериалы. Без них мы не закончим.

— Передам.

Она развернулась и пошла к машине.

Вести себя — значит дышать.

Она почувствовала, как серебро под кожей запульсировало — в такт сердцу. Или сердце билось в такт серебру.

В этот момент внутри что-то отпустило.

Не страх. Не боль.

Какая-то давняя заноза, сидевшая под рёбрами с самого детства, вдруг вышла.

Она не стала гадать, надолго ли. Просто вдохнула. И выдохнула.

И побрела к выходу.

До КПП оставалось метров пятьдесят, когда она увидела Князя.

Он стоял на дороге, прислонившись к столбу, и курил. Рядом никого.

— Уходишь? — спросил он, не глядя.

— Ухожу.

— Жаль. Я думал, ты останешься. Поможешь нам строить новую жизнь.

— Я не строитель. Я — тот, кто ломает.

Князь усмехнулся.

— Это мы уже поняли.

Он бросил окурок, затушил носком ботинка.

— Твой Костя теперь с той девушкой. Что будешь делать?

— Ничего.

— Не обидно?

— Не твоё дело.

— Ладно, — Князь пожал плечами. — Иди.

Она пошла.

За её спиной послышалось: два пальца вверх. Но обернулась она не сразу. А когда обернулась — Князь уже скрылся за поворотом.

В машине Лина сидела, сжимая руль. Серебро ныло, но она не обращала внимания.

Она завела мотор.

Город за окнами плыл серой лентой. Дома, люди, редкие машины. Всё чужое. Всё своё.

Дома её ждала Варя.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного.

Варя не стала спрашивать.

Ночью Лина лежала без сна. Смотрела в потолок. Думала о Косте, о Соне, о Князе, о Варе. О том, что всё идёт не туда. Слишком быстро. Слишком жёстко.

Выходить не пыталась — знала, что не получится. Тело было чужим, тяжёлым, не её.

Она закрыла глаза.

В углу кто-то стоял. Она не смотрела, знала — пустота. Тень от шкафа.

— Ты видела его, — прошептал голос. Или ветер.

— Видела.

— Он вернётся.

— Знаю.

— И что ты сделаешь?

— Встречу.

Лининых вещей в новой квартире Кости не было, и он чувствовал это странное освобождение.

Цвет стен — спокойный серый. На кухне пахло кофе и выпечкой. В спальне на тумбочке стояла фотография, где они с Соней смеялись, прижавшись друг к другу. Её руки на его плечах — он помнил тепло и тяжесть этого прикосновения. Кровать была широкой, но он спал только на своей половине — по привычке, но эта привычка уже не имела значения.

— Ты чего застыл? — Соня вошла с чашкой кофе, поставила на стол. — Завтракать будешь?

— Да, — сказал он, но не тронулся с места. Ему нравилось смотреть на неё — на то, как она двигается, как улыбается, как поправляет волосы. Всё в ней было живым, настоящим — в отличие от той, другой жизни, где каждый день превращался в... да в общем, не важно.

Она заметила его взгляд, улыбнулась шире:

— Ты сегодня какой-то.

— Какой?

— Не знаю. Мягкий.

Костя не ответил. Это слово к нему не клеилось, но в последнее время он всё чаще ловил себя на том, что ему не хочется ни с кем спорить, никому ничего доказывать. Даже Лине. Особенно Лине.

— Почему ты ушёл от неё? — спросила Соня уже не в первый раз. Но теперь в её голосе не было любопытства — только спокойное любопытство, без надрыва.

Костя допил кофе, поставил чашку.

— Она не нуждалась во мне. Никогда. Я был рядом, но она всегда была одна. Даже когда я держал её за руку.

— А сейчас? — спросила Соня, смотря ему прямо в глаза.

— А сейчас я хочу, чтобы ты была рядом. Не за руку. А по-настоящему.

Соня подошла, села на подлокотник кресла, обняла его за шею.

— Мы будем строить свой мир?

— Уже строим.

Они сидели молча. Солнце поднялось выше, залило комнату жёлтым светом. Тёплым.

В другом конце города, в старой комнате, где всё ещё пахло Костем, Лина задернула шторы. Варя возилась с аптечкой — перевязывала свои раны, но не те, что от перестрелки, она уже придумала способ существования без инвалидности. Лина смотрела на неё и думала: неужели я тоже так смогу — вот просто взять и жить? Не бороться, не выживать, не доказывать. Жить.

Серебро под кожей запульсировало в такт сердцу. Или сердце — в такт серебру.

В этот момент внутри что-то отпустило.

Не страх. Не боль.

Какая-то давняя заноза, сидевшая под рёбрами с самого детства, вдруг вышла.

Она не стала гадать — надолго ли. Просто вдохнула.

И выдохнула.

Князь не появлялся в центре почти неделю. Только редкие сообщения через Дениса: работа идёт, беженцы обживаются, техника нужна. Костя отвечал коротко: будет. Соня вела переговоры, Костя проверял цифры. Лина в эти дни почти не выходила из дома — серебно ныло, голова кружилась, даже выйти на крыльцо было тяжело. Варя заходила, приносила еду, молча перевязывала свежие порезы. Лина не благодарила — зачем? Они обе знали.

В один из дней её навестил Полина. Матвей спал в люльке на руках, резались зубы, он капризничал.

— Ты не выглядишь, — сказала Полина. — Я хочу предложить тебе работу.

— Какую?

— Координатор в Новом квартале. Следить за Князем, за беженцами, за деньгами. Костя не справляется, он занят.

Лина усмехнулась.

— Занят он. Соней.

— Не важно. Ты нужна городу.

Лина смотрела на Полину долго. На её усталое лицо, на руки, которые гладили Матвея по голове. На кольцо — Мотино, она так и не сняла.

— Подумаю.

— Думай. Но недолго.

Полина ушла.

Вечером Варя принесла новости.

— Денис видел Князя с грузовиком. Из города привезли что-то в кузове, накрытое брезентом. Охрана — те же наёмники.

— Оружие?

— Может быть. Или стройматериалы. Не знаю.

— Надо проверить.

— Проверим.

Лина встала, подошла к окну. За стеклом серело. Ветер качал ветки.

— Я согласилась на работу в Новом квартале.

— Зачем? Он опасен.

— Поэтому и согласилась.

Варя не спорила.

Ночью Лина попыталась выйти. Получилось не сразу — тело сопротивлялось, серебро жгло. Но она вышла. Парила под потолком, смотрела на себя — бледную, худую, почти прозрачную. Тени в углах стали ярче, почти осязаемы. Лина сквозь стену — коридор, лестница, кухня.

Полина спала с Матвеем, Варя сидела на крыльце, курила.

Лина выплыла на улицу. Город спал. Новый квартал темнел на горизонте. Там, среди старых домов, горели огни. Князь не спал.

Она приблизилась — не бестелесно, а так, как умела: сквозь пространство, сквозь время. Увидела грузовик. Брезент снят — ящики. Много ящиков. Охрана — четверо. Князь стоял рядом, говорил с кем-то по рации.

— Принимайте. Завтра начнём.

Лина не разобрала ответ.

Она вернулась в тело рывком. Открыла глаза. Сердце колотилось.

— Князь готовится к чему-то, — сказала она вслух.

Никто не ответил. Только ветер за окном.

На третий день работы координатором Лина отправилась в Новый квартал одна. Варя осталась в городе — разбиралась с документами, Полина готовила отчёт для городского совета, Костя с Соней решали свои вопросы. Лина не жаловалась. Ей даже нравилось бывать среди беженцев одной — без сопровождения, без охраны. Так она могла видеть то, что другие старались скрыть.

Утро было серым, но без дождя. Дорога до Нового квартала заняла полчаса. Лина припарковала джип у центрального дома и вышла. На крыльце никого не было — ни Князя, ни его наёмников. Только женщина с ребёнком сидела на ступеньках, кормила мальчика кашей из жестяной миски.

— Где все? — спросила Лина.

— На работах, — ответила женщина, не поднимая головы. — Кто на стройке, кто в городе.

Лина прошла внутрь, проверила журналы. Всё было в порядке — платежи поступали, долги не росли. Но её насторожило отсутствие Князя. Вчера он был здесь, разговаривал с рабочими, сегодня — ни слуху ни духу.

Она вышла на улицу и направилась к дальним домам, где беженцы достраивали крыши. Там работали трое: молодой парень с татуировкой, пожилой мужчина и ещё один, которого Лина не знала.

— Князь где? — спросила она.

— Уехал в город, — ответил парень. — Сказал, к вечеру вернётся.

— С кем?

— Один.

Лина не поверила. Но спрашивать дальше не стала.

Она пошла обратно, сократив путь через узкий переулок между двумя старыми домами. Здесь было тихо, пахло сыростью и плесенью. И вдруг она услышала шаги сзади.

Не обернулась — ускорилась. Шаги тоже ускорились.

Лина резко развернулась, выхватывая нож. Напротив стояли двое — молодые, в чёрных куртках, с бейсбольными битами. Их лица были скрыты капюшонами, но Лина узнала по фигурам: это были не беженцы. Наёмники.

— Кто послал? — спросила она.

Они не ответили. Один замахнулся битой, другой пошёл в обход.

Лина увернулась от первого удара, полоснула ножом по руке нападавшего — тот взвыл, выронил биту. Второй налетел сбоку, она не успела уйти — удар пришёлся в плечо, дикая боль, но кость, кажется, цела. Она отскочила, перекатилась, вскочила на ноги.

Первый наёмник, раненый, уже поднимал биту с земли. Второй снова замахивался.

Лина не стала ждать. Она бросилась на второго, врезалась в него всем телом, повалила на землю. Ударила ножом в бок — раз, другой. Тот закричал, забился. Первый наёмник, бросив биту, побежал.

Лина не стала преследовать. Она поднялась, тяжело дыша. В руке — нож, весь в крови. На земле — раненый, хрипит, зажимает рану.

— Кто послал? — повторила она.

Он молчал. Она наступила ему на руку.

— Князь? Костя? Кто?

— Не скажу, — прохрипел он. — Убей меня.

Лина наклонилась, вытерла нож о его куртку. И вдруг заметила на поясе у него кожаный чехол. Выдернула. Внутри оказался стилет — тонкий, изящный, с богатой рукоятью тёмного дерева, инкрустированной серебром. На лезвии — гравировка: фамильный герб. И буквы «В.Г.».

— Чья вещь? — спросила Лина.

— Забирай, — прохрипел наёмник. — Тебе она не поможет.

Лина сунула стилет за пояс. Посмотрела на раненого. Подняла с земли биту и со всей силы опустила на его колено. Хрустнуло. Он заорал и потерял сознание.

Лина развернулась и пошла.

Всю дорогу до джипа она сжимала стилет в руке. Он был холодным, тяжёлым. Не её оружие — чужое, но теперь её.

Она села за руль, завела мотор. Рука дрожала — не от страха, от напряжения.

— Князь, — прошептала она. — Это ты. Я знаю.

Машина сорвалась с места.

Вечером Лина рассказала всё Варе. Показала стилет. Варя повертела его в руках.

— Дорогая вещь. Старая. Такой просто так не носят.

— Найди, кому принадлежал.

— Постараюсь.

Лина сидела на крыльце, курила. Смотрела на Новый квартал. Там горели огни. Князь вернулся — или его люди.

— Он объявил войну?

— Похоже на то.

— Значит, будем воевать.

Лина не ответила. Она сжимала стилет. И чувствовала, как серебро под кожей пульсирует в такт сердцу.Вечером того же дня, когда на Лину напали в Новом квартале, Костя и Соня ужинали с Князем. Приглашение пришло неожиданно — через Дениса, который передал, что Князь «хочет обсудить насущные вопросы в неформальной обстановке». Костя колебался, но Соня сказала: «Поедем. Узнаем, что ему нужно». Лина не поехала — она сидела дома, перевязывала рану на плече и думала о стилете.

Ужин проходил в центральном доме Нового квартала. Князь накрыл стол в комнате, где раньше, видимо, была контора. Старый деревянный стол, несколько стульев, на скатерти — пятна, которые не отстирать. Горели свечи — электричества в этой части квартала ещё не было. Еда простая: картошка, хлеб, соленья, кусок мяса. Бутылка вина.

Костя и Соня сели напротив Князя. Тот был спокоен, даже расслаблен. На нём была та же чёрная куртка, но без верхней пуговицы. Шрам на щеке блестел в свете свечей.

— Спасибо, что пришли, — сказал Князь, разливая вино по бокалам. — Я знаю, что вы заняты. Но мне важно, чтобы мы понимали друг друга.

— Понимать — это одно, — ответил Костя. — Доверять — другое.

— Я не прошу доверия, — Князь поднял бокал, но не пил. — Просто хочу, чтобы вы знали: я не враг.

— Тогда зачем вам наёмники? — спросила Соня.

Князь поставил бокал, не отпив.

— Для защиты. Вы не даёте нам оружия, а вокруг бандиты. Я отвечаю за безопасность своих людей.

— Своих? — Костя усмехнулся. — Ты их старший, но они не твои.

— Они доверили мне свои жизни, свои долги, свои надежды. Этого достаточно.

Костя хотел возразить, но Соня положила руку ему на колено. Он замолчал.

Князь начал рассказывать. О том, как бежал с юга, как потерял семью, как шёл через леса, питаясь кореньями. О том, как встретил этих людей — таких же потерянных, голодных, отчаявшихся. Его голос был ровным, почти без эмоций, но в глазах мерцало что-то — то ли боль, то ли злость.

— Мы не хотим войны, — закончил он. — Мы хотим жить. Работать. Растить детей.

— Поэтому вы согласились на ипотеку? — спросила Соня.

— Поэтому, — кивнул Князь. — Вы дали нам шанс. Мы его не упустим.

Он снова поднял бокал. На этот раз отпил — маленький глоток. Костя и Соня тоже выпили. Вино было кислым, дешёвым.

Костя заметил, что Князь почти не пьёт. Держит бокал в руке, подносит к губам, но глотки делает редко, маленькие. Соня тоже это увидела. Они переглянулись, но ничего не сказали.

Когда ужин закончился, они вышли на улицу. Ночь была тёмной, безлунной. У дома стояли двое наёмников — те самые, которых Костя видел в прошлый раз.

— Как тебе? — спросил Костя, когда они сели в машину.

— Врёт, — сказала Соня. — Не всё, но многое.

— И не пьёт.

— Заметил?

— Да.

Она взяла его за руку.

— Будь осторожен, Костя. Он не тот, кем кажется.

— Знаю.

— Тогда зачем мы сюда приехали?

— Чтобы он знал, что мы не боимся.

Костя завёл мотор.

Всю дорогу они молчали.

Дома их ждала Лина. Сидела на крыльце, курила. Увидела машину, встала.

— Ну как?

— Врёт, — ответил Костя. — Как и ожидали.

— Он что-то задумал.

— Возможно.

Лина посмотрела на Соню. Та отвела взгляд.

— Я ложусь спать, — сказала Лина и ушла в дом.

Ночью она лежала без сна. Смотрела в потолок. Думала о стилете, о нападении, об ужине, о Князе. О том, что Костя не видит опасности. Или не хочет видеть.

Выходить не пыталась. Не было сил.

Только ветер за окном. И далёкие огни Нового квартала.

Следующим утром Лина проснулась раньше всех. Серебно ныло — привычная боль, с которой она уже научилась жить. Она оделась, спустилась на кухню, налила чай. За окном было серо, но дождь не начинался. Она думала о стилете, который лежал в тумбочке, о нападении, о Князе. О том, что Костя, кажется, не воспринимает угрозу всерьёз.

Варя вышла через полчаса, села напротив, молча взяла кружку.

— Ты сегодня идёшь в Новый квартал? — спросила она.

— Да. Надо проверить, как там после вчерашнего.

— Возьми Дениса с собой.

— Не надо. Я справлюсь.

Варя не стала спорить.

Лина вышла из дома, села в джип. По дороге прокручивала в голове вчерашний разговор с Варьей о стилете. Та пообещала навести справки, но пока ничего не нашла. Старая вещь, с гравировкой «В.Г.». Чья-то фамильная ценность. Возможно, самого Князя. Или кого-то из его предков.

В Новом квартале было тихо. Беженцы работали — чинили крыши, таскали доски. Женщина с ребёнком стирала бельё в тазу, старик сидел на крыльце, курил. Князя не было, наёмников тоже. Лина проверила журналы, склады. Ничего подозрительного.

Она собралась уезжать, когда у ворот появился Костя. Один. Без Сони.

— Приехал проверить, — сказал он, выходя из машины.

— А где Соня?

— В конторе. Разбирает бумаги.

Лина кивнула.

— Я вчера говорил с Князем, — продолжил Костя. — Он умеет располагать к себе. Но я ему не верю.

— Тогда зачем ты с ним ужинал?

— Чтобы понять, чего он хочет.

— И что, понял?

— Он хочет власти. Или хотя бы уважения. Или просто, чтобы его боялись. Не разобрал.

Лина посмотрела на него. В его глазах была усталость, но не было той слепоты, которую она боялась увидеть.

— Ты не хочешь его убивать, — сказала она.

— Нет. Пока нет.

— А если он нападёт?

— Тогда будем защищаться.

— Ты слишком мягок, Костя.

— А ты слишком жестока.

Они замолчали.

Костя достал сигарету, закурил. Выпустил дым в серое небо.

— Я знаю, что ты права насчёт него. Но я не могу убить человека только за то, что он мне не нравится.

— Он напал на меня.

— Доказательств нет.

— Стилет?

— Мог потерять. Или украсть.

Лина сжала стилет в кармане.

— Ты ищешь оправдания.

— Я ищу правду.

Он докурил, затушил окурок.

— Я не хочу с тобой ссориться, Лина. Мы на одной стороне.

— Ты на своей. Я на своей.

Костя хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся и пошёл к машине.

— Костя, — окликнула она.

Он обернулся.

— Будь осторожен.

— Ты тоже.

Он уехал.

Лина осталась стоять на дороге. Серебно ныло, но она не обращала внимания.

Вечером, когда Костя вернулся в свою квартиру, Лина сидела на крыльце дома Полины. Он не приехал туда — у него была своя жизнь. Лина курила, смотрела на лес.

Варя вышла, села рядом.

— Ты сегодня видела Костю?

— Да.

— Что он?

— Не доверяет Князю, но убивать не хочет.

— А ты?

— Я хочу, чтобы он ушёл. Или умер. Не важно.

Варя затянулась, выпустила дым.

— Ты стала жёстче.

— Я стала умнее.

Ночью Лина лежала спала даже, что то снилось.

В углу кто-то стоял. Она не смотрела, знала — пустота.

— Ты не одна, — прошептал голос. — Ты никогда не была одна.

Лина не ответила.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Лина не спала — сидела на крыльце, ждала. Ждала не зря.

В начале второго ночи где-то на окраине гулко хлопнуло, и свет в окнах погас. Не во всём городе — только в их секторе. Кто-то перерезал кабель. Лина вскочила, натянула куртку, схватила автомат.

Варя вышла следом, уже с оружием.

— На вышке. Я послала Дениса.

Они пошли вдвоём, освещая дорогу фонариками. Улица была пустой, только ветер шумел и где-то далеко лаяла собака. У вышки уже стоял Денис с двумя добровольцами. Кабель был перерезан чисто, аккуратно — ножом или кусачками.

— Кто? — спросила Лина.

— Не видели, — ответил Денис. — Пришли — уже так.

Лина обошла вышку, посветила фонариком в кусты. На земле валялся обрывок чёрной ткани — такой же, как куртка Князя. Она подняла, понюхала. Пахло табаком и потом. Те же запахи, что она чувствовала, когда он стоял рядом.

— Князь, — сказала она.

— Уверена? — спросила Варя.

— Уверена.

Она спрятала обрывок в карман.

— Это предупреждение, — сказал Денис. — Или проверка.

— И то, и другое, — ответила Лина. — Он хочет знать, как мы реагируем.

— А как мы реагируем? — спросил один из добровольцев.

— Пока никак, — сказала Варя. — Но запомним.

Всю ночь Лина не спала. Сидела на крыльце, курила, смотрела на Новый квартал. Там, в темноте, горели редкие огни — факелы? костры? Может, просто окна. Она вспомнила стилет, лежащий в тумбочке. И обрывок ткани. Две улики. Но Костя сказал: «Доказательств нет». Значит, нужны другие меры.

На рассвете она зашла к Полине. Разговор был коротким.

— Они перерезали кабель. Это вымогательство или разведка. В любом случае, надо ответить.

— Что предлагаешь?

— Снести один дом. Показательно. Пусть заплатят за восстановление сами.

Полина помолчала.

— Хорошо. Но дом пустой. И чтоб заплатили — за материалы, за работу. Не подарок.

— Согласна.

Через час Лина, Варя и Костя выехали в Новый квартал. С ними был бульдозер, который пригнал дядя Вася из города. У въезда их встретили наёмники, но стрелять не стали. Князь вышел из центрального дома, спокойный, с кружкой чая.

— С добрым утром, — сказал он. — Чего пожаловали?

— Разговор есть, — ответила Лина. — Проходите.

Они зашли в дом. Костя остался снаружи — следить за бульдозером.

— Твои люди перерезали кабель, — сказала Лина. — Это война?

— Нет, — спокойно ответил Князь. — Это проверка.

— И нападение на меня? Тоже проверка?

— Не знаю, о чём ты.

Лина выложила на стол обрывок ткани и стилет.

— Твоя куртка. Твой стилет? Фамильная вещь? «В.Г.» — твои инициалы?

Князь взял стилет, повертел. Глаза его стали жёстче.

— Это не моё. Но я знаю, чьё. Отдай — я разберусь.

— Нет. Это теперь улика.

— Улика против кого? Против меня? Ты не сможешь доказать.

— Я не собираюсь доказывать. Я собираюсь наказать.

— Как?

— Мы снесём один дом. Пустой, на въезде. Вы заплатите за восстановление и штраф.

Князь медленно поставил кружку.

— Ты с ума сошла.

— Полина так решила.

— Полина не властна здесь.

— Властна. Город — её. Вы — её должники.

Князь смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на Варю, на Костю, который стоял в дверях.

— Это твоё решение? — спросил он у Кости.

— Моё, — ответил тот. — Ты перешёл черту.

Князь встал.

— Мы не будем платить за то, чего не делали. И дом не дадим снести.

— Не вы — мы снесём. А вы заплатите, — сказала Лина. — Иначе вместо одного дома снесём весь квартал.

Князь усмехнулся, но в глазах появился холод.

— Понял.

Он вышел.

Через час бульдозер ровнял с землёй пустующий дом на въезде в Новый квартал. Беженцы стояли в стороне, смотрели молча. Женщина с ребёнком плакала. Старик сжимал палку. Молодой парень с татуировкой сжал кулаки.

Лина стояла рядом с Варей, смотрела.

— Теперь они заплатят? — спросила Варя.

— Заплатят. И запомнят.

— Ты стала другой.

— Я стала той, кем должна была быть.

Они сели в машину и уехали.

Вечером Костя приехал к Лине. Они сидели на крыльце, курили. Соня осталась в своей квартире.

— Ты жёстко поступила, — сказал Костя.

— А надо было мягко?

— Не знаю. Но война — это не только сила.

— А что?

— Умение договариваться.

— С Князем нельзя договориться. Он будет давить, пока мы не сдадимся.

— Ты не сдашься.

— Мы не сдадимся.

Он затянулся, выпустил дым.

— Я боюсь, что ты станешь такой же, как он.

— Никогда.

— Уже становись.

Лина не ответила.

Ночью она лежала без сна. Смотрела в потолок. Пыталась выйти — не получилось. Тело не отпускало.

Она закрыла глаза.

В углу кто-то стоял. Она не смотрела, знала — пустота.

— Ты сделала правильно, — прошептал голос.

— Знаю.

— Но тебе легче не стало.

— Никогда не становится.

Лина повернулась на бок и уставилась в стену. Сон не шёл. Только ветер за окном. И тишина Нового квартала, где Князь, возможно, уже готовил ответ.

После сноса дома в Новом квартале все вернулись в город уставшие, злые, опустошённые. Князь подчинился, но его молчаливая злоба чувствовалась даже на расстоянии. Беженцы расходились по домам, украдкой бросая ненавидящие взгляды. Лина, Варя и Костя почти не разговаривали в машине. Костя высадил женщин у дома Полины и уехал к Соне, даже не попрощавшись.

Варя зашла в дом, бросила автомат на лавку и села за стол. Лина прислонилась к косяку, смотрела в окно. Серебно ныло. Голова гудела. Полина увела Матвея наверх, оставив их одних.

— Мне нужно отключиться, — сказала Варя. — Иначе я кого-нибудь убью.

— Идём к Максу, — ответила Лина.

Они пошли пешком. Ночь была тёмной, безлунной, но дорогу знали наизусть. Лина думала о Князе, о стилете, об обрывке ткани. О том, что Костя не поддержал её до конца, хотя и не мешал. О том, что Полина стала жёстче. О том, что город трещит по швам.

Варя молчала. Её правая нога болела — старая рана, напоминание о прошлых боях. Она хромала, но не жаловалась.

Лаборатория Макса встретила их полумраком и запахом химии. Внутри было тепло, даже душно. В углу работал старый вентилятор, гнал спёртый воздух. На столе — колбы, пробирки, горелки. В центре лаборатории стояла большая железная бочка, на ней — три кружки. Рядом — три флакона с мутной, светящейся жидкостью. И ещё: блистеры с ксанаксом, маленькие пакетики с мдма в кристаллах, промокашка с лсд, несколько уже скрученных косяков с травой, и баночка с белым порошком — кокаин.

Макс ждал их. Он сидел в углу, на старом диване, обложенный подушками. Вид у него был больной, но в глазах горел лихорадочный огонь.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он. — Сегодня подходящая ночь. «Предчувствие» созрело.

— Ты его тестировал? — спросила Варя.

— На себе. Один раз. Три часа ада и откровения. Больше не повторял. Но сегодня — можно.

Он встал, подошёл к столу, разложил всё по порядку.

— Это «Предчувствие», — он поднял флакон с мутной жидкостью. — База. Усилитель. А это — добавки. Ксанакс для тела, мдма для души, лсд для глаз, трава для лёгких, кокс для скорости. Всё вместе даст такой трип, что вы увидите свои прошлые жизни. И будущие.

— Ты уверен, что это безопасно? — спросила Лина.

— Нет, — усмехнулся Макс. — Но мы умрём не сегодня.

Он смешал всё в одной колбе. Жидкость зашипела, засветилась ярче. Потом разлил по кружкам. Лина взяла свою, понюхала. Пахло горечью, металлом и чем-то сладковатым — запахом прелых листьев, детства, потерянного навсегда.

— За что пьём? — спросил Макс.

— За тишину, — сказала Лина.

— За покой, — добавила Варя.

— За понимание, — закончил Макс.

Они выпили. Потом закурили косяки — каждый свой. Глубоко затянулись. Добавили по таблетке мдма, по дозе ксанакса, под язык — лсд, и щепотку кокаина. Всё сразу. Макс сказал: «Так надо».

Поначалу ничего не происходило. Лина чувствовала только горечь во рту и тяжесть в желудке. Потом пол под ногами стал мягким, будто резиновым. Стены лаборатории поплыли, и вместо них появилось серое, бескрайнее поле, усыпанное пеплом.

Она стояла одна. Варя и Макс исчезли. Пепел взметался под ногами, оседал на одежде, забивался в лёгкие. Где-то вдалеке она увидела фигуру. Человек стоял спиной к ней, в чёрном пальто. Она узнала его. Полковник.

Он медленно повернулся. Лицо его было целым, без следов размозжённой головы. Только глаза — абсолютно чёрные, без зрачков. Они смотрели прямо в душу.

— Ты пришла, — сказал он. — Я знал, что придёшь.

— Это не ты, — ответила Лина. — Ты мёртв.

— А ты? — спросил он.

Мир взорвался.

Лина увидела себя ребёнком — лет пяти, в грязном платье, сидящую на крыше барака. Рядом Матвей показывал звёзды. Но звёзды гасли одна за другой, и Матвей исчезал вместе с ними. Она осталась одна.

Потом она увидела свои руки — те, что сейчас. Серебро под кожей пульсировало, но из него росли чёрные нити, такие же, как в жидкости. Они тянулись к ней, обвивали пальцы, запястья, локти. Она пыталась стряхнуть их, но они становились только толще.

— Это твоя суть, — сказал полковник. — Ты всегда была такой. Просто скрывала.

Лина рванулась прочь, но поле не кончалось. Она бежала, спотыкалась, падала, вставала. Вокруг неё проплывали лица — Матвей, Мотя, Глеб, Вера, тётя Зина. Они смотрели молча, не осуждая, не жалея. Просто смотрели.

— Прости, — прошептала Лина.

Никто не ответил.

Поле исчезло. Она оказалась в лабиринте из зеркал. В каждом зеркале — её отражение, но разное: маленькая Лина, подросток в лагере, оперативник с автоматом, девушка в крови, старуха с серебряной кожей. Она шла между зеркалами, и отражения повторяли её движения, но иногда — чужие.

В одном из зеркал она увидела Варю. Та стояла в тёмной комнате, сжимала нож, а вокруг неё — трупы. Люди в военной форме, женщины, дети. Варя плакала, но не останавливалась.

— Варя! — крикнула Лина.

Зеркало треснуло, и видение исчезло.

Лина очутилась в своей комнате. Знакомой, с трещиной на потолке. На кровати лежала она сама — бледная, худая, с закрытыми глазами. Рядом сидел Костя, держал её за руку.

— Не умирай, — просил он. — Пожалуйста.

Лина хотела ответить, но тело не слушалось. Она была лишь наблюдателем.

Комната поплыла, и она увидела Макса. Он сидел в лаборатории, перед ним — та же колба с «Предчувствием». Он пил прямо из горла, и его тело начало растворяться — сначала пальцы, потом руки, потом лицо. Он улыбался.

— Теперь я свободен, — прошептал он.

Лина закричала.

Её выбросило в новое видение. Варя. Варя стояла на коленях посреди горящего города. Вокруг неё — трупы наёмников. Она рыдала, сжимая в руках чей-то обгоревший жетон.

— Я не хотела, — шептала она. — Я не хотела.

Лина подошла, хотела тронуть её за плечо, но рука прошла сквозь.

— Варя! — крикнула она. — Это не настоящее!

Варя подняла голову. Глаза её были чёрными, как у полковника.

— А что настоящее? — спросила она.

И растаяла.

Лина осталась одна. Снова поле, снова пепел. Она стояла посреди пустоты и чувствовала, как серебро под кожей становится горячим, почти раскалённым. Чёрные нити тянулись из ран. Она смотрела на свои руки и видела, как они превращаются в серебряную пыль.

— Это конец? — спросила она.

— Нет, — ответил голос. Голос был её собственным, но взрослым, уставшим, чужим. — Это начало.

Перед ней возникла дорога. Две тропы. Одна — в лес, другая — в город.

— Выбирай, — сказал голос.

Лина пошла в лес.

Там было темно, но она не боялась. Между деревьями мелькали тени — знакомые, родные. Матвей, Мотя, Глеб, Вера. Они манили её, звали по имени. Она шла за ними.

— Останься, — шептал Матвей. — Здесь нет боли.

— Не могу, — ответила Лина.

— Почему?

— Там меня ждут.

Она развернулась и пошла обратно к городу.

Лаборатория. Лина лежала на полу, тяжело дыша. Рядом — Варя, которая билась в конвульсиях. Макс сидел в углу, смотрел в одну точку и улыбался. Его лицо было мокрым от слёз.

— Варя! — крикнула Лина, тряся её за плечо.

Варя открыла глаза. В них была пустота.

— Я видела их, — прошептала она. — Всех, кого убила. Они не простили.

— Это был трип, — сказала Лина. — Не настоящее.

— А что сейчас настоящее? — спросила Варя.

Лина не ответила.

Она посмотрела на свои руки. Серебро на месте. Чёрные нити исчезли. Только боль осталась.

Они сидели в лаборатории до утра. Макс заснул на диване, свернувшись калачиком. Варя курила, глядя в стену. Лина сжимала стилет, который принесла с собой, и смотрела на свои руки.

— Что ты видел? — спросила она у Макса, когда он проснулся.

Макс долго молчал. Потом ответил:

— Я видел себя мёртвым. И живым одновременно. И понял, что это одно и то же.

— А Варя?

— Варя видела свой первый бой. Тот, в котором она не врала себе, что не убивала. Она убивала. И будет убивать.

— А я?

Макс посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты видела свой выбор. И сделала его.

Лина встала, подошла к окну. Начинался рассвет. Солнце поднималось над городом, тёплое, живое. Оно грело.

— Хватит, — сказала она. — Больше никогда.

Она знала, что врёт. Но сегодня ей хотелось верить в это.

На крыльце, когда они вернулись домой, Варя сказала:

— Ты изменилась.

— Я стала той, кем должна была быть.

— Это опасно.

— Всё опасно.

Они замолчали. Лес шумел. Где-то далеко стучал дятел.

Ночь уходила, оставляя после себя пепел и надежду.

Утро после трипа началось не с солнца — с серого, тяжёлого неба. Но дождь так и не пошёл. Лина сидела на крыльце, курила, смотрела на лес. Варя вышла через час, села рядом, молча взяла папиросу. Они не говорили о том, что видели. Не о чёрных нитях, не о полковнике, не о мёртвых. Это было их правилом.

— Костя звонил, — сказала Варя. — Спрашивал про тебя.

— Что ты сказала?

— Что ты жива.

Лина усмехнулась. Горько, беззвучно.

— Он переживает.

— Он боится.

— Чего?

— Что ты убьёшь Князя до того, как он сам решит.

Лина затянулась, выпустила дым.

— Князь сам решил. Когда нанял наёмников. Когда перерезал кабель. Когда напал на меня.

— Доказательств нет.

— А они нужны?

Варя не ответила.

Из дома вышла Полина с Матвеем на руках. Ребёнок капризничал, тянулся к Лине. Она взяла его, посадила на колени.

— Ты сегодня не работаешь, — сказала Полина. — Отдыхай.

— Я не устала.

Полина ушла в дом. Матвей ухватился за куртку Лины, засмеялся. Она смотрела на него и думала о том, что этот ребёнок никогда не узнает войны. Может быть. Если они победят.

Днём приехал Костя. Один. Без Сони. Подошёл к крыльцу, остановился.

— Нужно поговорить, — сказал он.

— Говори.

— Князь прислал деньги за восстановление дома. Полностью.

— И?

— И просит встречи.

— Зачем?

— Не сказал.

Лина встала, отдала Матвея Варе.

— Когда?

— Сегодня. В семь.

— Поедешь?

— Поеду. С тобой.

— А Соня?

— Она не поедет. Это не её война.

Лина посмотрела на него долгим взглядом.

— Хорошо.

Вечером они поехали в Новый квартал. Вдвоём, без охраны. Князь ждал их в центральном доме. На столе — чай, хлеб, соль. Ритуал примирения.

— Я не извиняюсь, — сказал Князь. — И не прошу прощения.

— А что просишь? — спросила Лина.

— Понять. Мы чужие здесь. Мы знаем. Но мы не враги.

— Твои люди напали на меня.

— Это были не мои люди.

— Ты врёшь.

Князь посмотрел на Костю.

— Ты веришь ей?

— Верю.

Князь усмехнулся.

— Тогда разговора нет.

Он встал, но Лина остановила его.

— Стилет. Чей он?

Князь замер. Посмотрел на неё долго.

— Его. Того, кого ты убила. Полковника.

Лина похолодела.

— Он был его?

— Да. Я забирал вещи после боя. Это осталось.

— Почему ты не сказал?

— Ты не спрашивала.

Князь вышел.

Костя смотрел на Лину.

— Ты знала?

— Нет.

— Что будешь делать?

— Думать.

Они вышли.

Всю дорогу Лина молчала. Костя вёл машину, не отрывая глаз от дороги.

— Ты не должна винить себя, — сказал он.

— Я не виню.

У дома Полины Костя остановился. Лина вышла, но он не уехал.

— Лина.

— Что?

— Если придётся выбирать — я с тобой.

— Даже если Соня?

— Даже если Соня.

Она не ответила.

Ночью Лина сидела на крыльце, крутила в пальцах стилет. Полковник. Его вещь. Теперь её.

Варя вышла, села рядом.

— Что будешь делать?

— Не знаю.

— Князь опасен.

— Знаю.

— Но он сказал правду.

— Наверное.

— И что?

Лина подняла стилет, посмотрела на гравировку.

— Оставлю. Как напоминание.

— О чём?

— О том, что война не кончается. Просто затихает.

Варя не ответила.

Они сидели до рассвета. Смотрели на лес. Слушали тишину.

Вдали, в Новом квартале, горели огни. Князь не спал.

Они тоже не спали.

Это была последняя ночь перед бурей.

Глава 7

Костя проснулся, когда за окном было ещё серо. Свет только начинал пробиваться сквозь занавески, и комната утопала в сумерках. Соня спала рядом, свернувшись калачиком, её волосы разметались по подушке. Она дышала ровно, спокойно, иногда вздыхала во сне. Он не стал её будить. Просто лежал, смотрел в потолок и слушал, как за стеной начинается день. Где-то хлопнула дверь, залаяла собака, завели мотор — наверное, дядя Вася уезжал на стройку. Обычное утро. Такое, каких было много. И которое больше никогда не повторится.

Костя повернулся на бок, посмотрел на Соню. Во сне она была спокойной, почти беззащитной. Он подумал о том, как мало знает о её прошлом, о том, что она пережила до того, как попала в город. Но знал главное: с ней ему было хорошо. С ней он мог молчать, и это молчание не давило. С ней он строил планы. Планы, о которых раньше даже не думал.

Он вспомнил, как вчера вечером она сказала: «Давай купим тот дом на окраине, который Полина продаёт». Он тогда отмахнулся, но всю ночь думал об этом. Дом с резными наличниками, большим двором и старой яблоней. Он мог бы стать их домом. Место, где можно забыть о войне, о князе, о долгах, о Лине. Просто жить.

Разбудил он её через час, когда за окном уже рассвело. Солнце ещё не поднялось, но небо стало розовым, розовым. Соня открыла глаза, улыбнулась той сонной, тёплой улыбкой, от которой у него внутри разливалось тепло.

— Ты чего не спишь? — спросила она хрипло.

— Думаю.

— О чём?

— О доме. О том, что летом надо ехать на озеро. О том, что нам нужно что-то решать с Линой.

— Не думай о ней, — Соня села, обхватила колени. — Она сама решит.

— Не решит, — покачал головой Костя. — Она никогда не решает. Она просто делает. И не спрашивает никого.

— Ты злишься на неё?

— Не знаю. Наверное, да. За то, что не даёт нам покоя. За то, что смотрит так, будто мы предатели.

— Мы не предатели, — твёрдо сказала Соня. — Мы просто хотим жить.

Костя взял её за руку. Её ладонь была тёплой, живой. Он подумал, что, наверное, это и есть счастье — сидеть вот так, смотреть, как солнечный свет пробивается сквозь занавески, и знать, что этот день никуда не торопится.

Они завтракали молча. Яичница, вчерашний хлеб, чай с мятой. Соня смотрела на него, и он иногда ловил её взгляд. В её глазах было что-то, чего он не мог описать. Не страх, не тревогу — скорее, лёгкую грусть, будто она всё знала наперёд.

— Ты сегодня встретишься с Князем? — спросила она.

— Да. Он просил приехать на ферму. Поговорить о перемирии.

— Один?

— Один.

— Я с тобой.

— Не надо, это не...

— Я с тобой, — повторила она. — Не спорь.

Он не стал спорить.

Перед выходом он надел старую куртку — ту, которую когда-то носила Лина. Она висела в шкафу, и он не знал, зачем её взял. Может, для памяти. Может, для того, чтобы чувствовать себя сильнее. Соня заметила, но ничего не сказала.

— Пошли, — сказал Костя, беря её за руку.

Они вышли.

Дорога была пустой. Лес с двух сторон, редкие дома, утренний туман, который поднимался от земли. Где-то далеко стучал дятел. Соня застегнула куртку плотнее.

— Замёрзла? — спросил Костя.

— Немного.

— Я согрею.

Он обнял её за плечи, и они пошли дальше, не торопясь. Впереди ждала ферма, Князь, неизвестность. А позади оставался город, в котором их уже, наверное, считали предателями.

— Кость, — тихо сказала Соня.

— Что?

— Ты боишься?

— Чего?

— Что мы выбрали не ту дорогу?

Он помолчал.

— Не знаю. Но другого пути у нас не было.

Она кивнула и прижалась к нему.

Они не знали, что через несколько часов их не станет. Что эта дорога, этот лес, этот туман — последнее, что они увидят. Что яблони не вырастут, дом не купят, а утро следующего дня наступит без них.

В лаборатории Макса Лина и Варя примеряли глушители. Макс уже не был похож на того обессиленного человека, которого они видели неделю назад. Он похудел, но двигался увереннее, говорил спокойно, без надрыва. Руки его не дрожали. Глаза смотрели ясно.

— Баллистика не подведёт, — сказал он, проверяя резьбу на стволе. — Я пересчитал всё по старым чертежам Глеба. Тишина будет полная. Никто не услышит. Даже если будет стоять в двадцати метрах.

Варя молчала. Она перебирала патроны, раскладывала по обоймам. Движения у неё были отточенными, механическими. Лина смотрела на неё и думала о том, что Варя, наверное, тоже боится. Просто никогда не покажет.

— Ты уверена? — спросил Макс, поднимая голову.

Лина не ответила.

— Не спрашивай, — тихо сказала Варя.

Макс не спросил.

Они работали до вечера, а когда стемнело, Лина вышла на крыльцо. Села, закурила. Варя вышла следом.

— Он прав, — сказала она. — Обратного пути не будет.

— Знаю.

— Ты готова?

— Нет. Но сделаю.

Они сидели молча. Где-то в лесу кричала птица. Или не птица. Или просто ветер.

Лине казалось, что она слышит голоса. Те самые, которые преследовали её в кошмарах. Но сейчас они молчали. Или она просто не хотела их слышать.

В доме Полины Матвей возился в люльке. Полина укачивала его, гладила по голове, напевала что-то тихое. Она не знала, что готовится. Не знала, что этой ночью всё изменится.

А в квартире Кости, на столе, остались недоеденный завтрак и две кружки с остывшим чаем. Обычные вещи. Которые никто уже не уберёт.

Лина и Варя вышли затемно, когда город ещё спал. Небо было чистым, звёздным, но луна спряталась за тучи, и дорога тонула в темноте. Они шли молча, неся на плечах винтовки, рюкзаки с припасами и рации, которые Макс настроил час назад. Варя хромала больше обычного — но не жаловалась. Лина смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о корни и битый камень.

Элеватор поднимался на окраине чёрной громадой. Когда-то здесь хранили зерно, но война превратила его в груду бетона, ржавого металла и битого стекла. Теперь это была идеальная снайперская позиция: высоко, далеко, с видом на старую ферму, где Князь назначил встречу.

Лина поднялась первой. Перелезала через ржавые перила, ступала по осыпающимся ступеням, провалилась в пустоту между этажами, но удержалась за арматуру. Сердце колотилось, но не от страха — от напряжения. Варя осталась внизу, проверила рацию.

— Я на башне. Слышишь меня?

— Слышу, — ответила Лина, настраивая прицел.

Она легла на холодный бетон, прижалась щекой к прикладу. Винтовка была идеально сбалансирована, глушитель не нарушал баланс. Она смотрела в оптику и видела дорогу, поле, старую ферму. Пока никого.

На водонапорной башне, в километре от элеватора, Варя тоже готовилась. Её позиция была ниже, но угол обзора перекрывал основные подходы. В случае чего — подстрахует. Она вытащила из рюкзака старый матрас, подстелила, чтобы не мёрзнуть. Достала термос, отпила горький чай.

— Сколько ждать? — спросила Варя.

— Пока не придут.

В рации затрещали помехи. Лина выключила её, оставив только приём.

Рассвет наступал медленно. Звёзды гасли одна за другой, и Лина вспомнила тот далёкий вечер, когда они с Матвеем сидели на крыше барака и считали звёзды. Теперь она считала шаги. И смерти.

В 6:47 по рации пришло сообщение от Макса:

— Они вышли.

Лина не ответила, только сжала приклад плотнее.

Теперь оставалось ждать.

— Как там? — спросила Варя.

— Пока пусто.

— А что, если Князь не приедет?

— Приедет. Это его игра.

Они замолчали. Ветер качал ветки редких деревьев, где-то в поле кричала птица.

Лина смотрела в оптику и думала о Косте. О том, что он когда-то тащил её на себе через лес. О том, что строил город. Верил в неё. И о том, что теперь он выбрал другую дорогу. Соню. Иллюзию мира.

— Ты как? — спросила Варя.

— В порядке.

— Не ври.

— Немного.

Варя не стала спрашивать дальше.

Они ждали.

Лина лежала на холодном бетоне элеватора, прижавшись щекой к прикладу. Спина затекла, рука онемела, но она не шевелилась. В оптическом прицеле дорога, поле, старая ферма. Ни души. Только ветер гонял пыль, да облака ползли по серому небу.

Варя на водонапорной башне переговаривалась с ней иногда по рации, коротко, без лишних слов. Проверяла связь, уточняла видимость.

— Ничего?

— Ничего.

Рассвет уже наступил, но солнце так и не показалось. Небо было серым, тяжёлым, низким. Где-то в лесу крикнула птица. Или не птица. Лина смотрела в оптику, и перед глазами иногда плыли тени. Она не знала, были они настоящими или просто игрой усталого зрения.

В 7:15 Варя сказала:

— Метров семьсот. Я вижу их.

— Жди.

Лина перевела прицел. Две фигуры вышли из леса на дорогу. Костя и Соня. Он был в старой куртке из грубой ткани, она — в лёгком пальто, не по погоде. Они шли не спеша, иногда останавливались, о чём-то говорили. Соня держала его за руку. Костя обнимал её за плечи.

Лина смотрела на них в оптику и не чувствовала ничего. Только холод. Тот самый холод, который поселился в груди после того, как Костя ушёл. Она видела, как они улыбаются, как Соня что-то говорит, а Костя кивает. Видела, как они останавливаются, и Соня поправляет ему воротник. Видела, как он целует её в лоб. Обычные, тёплые, живые жесты.

Они не знали, что за ними следят. Не знали, что через несколько минут всё кончится.

— Они у фермы, — сказала Варя. — Князя нет.

— Жди.

Лина смотрела, как Костя и Соня подходят к воротам. Князь не приехал. Они ждали. Соня что-то говорила, Костя кивал. Потом она обняла его, прижалась. Он гладил её по спине.

Лина перевела прицел на них. Видела их лица. Соня улыбалась. Костя смотрел на неё так, как когда-то смотрел на Лину. Тепло, устало, с надеждой.

— Князь не придёт, — сказала Варя.

— Придёт.

— А если нет?

— Тогда мы сделаем это без него.

Лина смотрела в прицел и думала о Косте. О том, что он когда-то тащил её на себе через лес. О том, что строил город. Верил в неё. И о том, что теперь он выбрал другую дорогу. Соню. Иллюзию мира.

— Кость дурак, — прошептала она.

— Что? — не поняла Варя.

— Ничего. Жди.

Лина смотрела, как Костя и Соня садятся на лавку у ворот. Князь не приезжал. Они ждали. Разговаривали. Соня смеялась. Костя улыбался. Лина видела их лица в оптике так близко, будто стояла рядом.

Она перевела прицел на Соню. Потом на Костю. Потом снова на Соню.

В рации послышалось:

— Я готова.

— Жди.

Лина смотрела на Костю и вспоминала. Как он тащил её на себе через лес, когда она не могла идти. Как он держал её за руку в холодные ночи. Как он строил этот город, верил в неё, защищал. И как он ушёл. Выбрал другую. Выбрал Соню.

— Жди, — повторила она.

Они ждали.

Лина смотрела в прицел и не отводила взгляда. Костя и Соня сидели на лавке у ворот фермы, ждали Князя, который не приезжал. Они разговаривали, иногда смеялись. Соня жестикулировала, что-то рассказывала. Костя слушал, смотрел на неё. Лина видела его лицо в оптике — усталое, но спокойное. Он почти не улыбался, но в глазах было что-то тёплое.

Она не слышала их слов. Но знала, о чём они говорят. О будущем. О доме. О том, как уедут отсюда, когда всё закончится. Соня верила в это. Костя — нет, но не спорил.

«Он никогда не верил в счастливый конец», — подумала Лина. — «Он просто хотел, чтобы она была счастлива».

Варя молчала. Только иногда в рации трещали помехи.

— Князь не придёт, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Тогда зачем мы ждём?

— Чтобы они наговорились.

Варя не ответила.

Лина смотрела, как Соня кладёт голову на плечо Косте. Он обнимает её, гладит по волосам. Ей холодно. Он снимает куртку, накидывает ей на плечи. Она улыбается. Он целует её в макушку.

«Он не пожалел для неё даже куртки», — подумала Лина. — «А для меня...»

Она не договорила. Не хотела вспоминать.

Князь не приезжал. Дорога была пустой. Только ветер гонял пыль, да облака ползли по серому небу. Лина смотрела на Костю и Соню, и внутри рос холод. Не тот, от которого стынет кровь. Другой — тяжёлый, липкий, как смола. Он заполнял грудь, поднимался к горлу, давил.

«Они хотят жить», — прошептала она мысленно. — «Они хотят жить, а я хочу, чтобы они умерли».

Варя ждала.

— Я готова, — сказала она.

— Ещё минуту.

Лина смотрела, как Костя и Соня встают. Она думает, что они уходят. Но они не уходят. Просто разминаются. Соня подходит к калитке, смотрит на дорогу. Князя нет. Поворачивается к Косте, что-то говорит. Он пожимает плечами.

Соня возвращается, садится рядом. Кладёт голову ему на колени. Он гладит её по волосам.

«У них ещё есть время», — подумала Лина. — «У них ещё есть время, а у меня его нет».

Варя не торопила. Она знала, что это не просто выстрел. Это прощание.

Лина перевела прицел на Соню, потом на Костю, потом снова на Соню. И вдруг ей показалось, что она видит себя на её месте. Как когда-то она сидела рядом с Костей, и он гладил её по голове. Как он держал её за руку в холодные ночи. Как он говорил: «Я рядом».

Теперь он был рядом с другой.

Лина выдохнула.

— Пора.

Лина выдохнула. Воздух вышел холодным, почти осязаемым — Лина видела его на выдохе в прицел. Пальцы на спусковом крючке затекли. Она ждала слишком долго. Костя успел поправить Соне воротник, она успела взять его за руку. Они стояли так близко, что их тени сливались в одну.

В прицеле было видно всё: как Соня запрокинула голову и засмеялась, как ветер подхватил её волосы, как Костя сказал что-то одними губами — Лина не умела читать по губам, но поняла: «Всё хорошо». Она знала эту фразу. Он говорил ей так же. Тогда, в старом мире.

Теперь он говорил это другой.

Лина подвинула палец. Спуск был отрегулирован Максом — мягкий, с коротким предупреждением. Она чувствовала, как металл нагрелся от её тепла. Как приклад упирается в плечо. Как ремень давит на шею.

— Пора, — сказала она не в рацию, а в стекло оптики. Тихо. Чтобы никто не услышал.

Выстрел: короткий хлопок, который глушитель превратил в кашель. Не громче, чем ветка ломается. И почти сразу — второй, с водонапорной башни. Варя не промахнулась. Варя вообще не промахивалась.

Пуля Лины вошла Соне в висок. Та упала раньше, чем тело поняло, что мозг мёртв. Она осела на колени, потом на бок, подогнув ноги, и замерла. Кровь брызнула не сильно — пуля застряла в кости, вышла не сразу. Но потом потекла. Тёмная, почти чёрная на серой земле.

Вторая пуля — Варина — вошла Косте в затылок. На вылет из правой глазницы. Костя даже не успел рвануться к Соне. Он просто перестал существовать между одним мгновением и следующим. Рухнул вперёд, лицом в сухую траву, раскинув руки.

Они лежали рядом. Не касаясь. В нескольких сантиметрах друг от друга. Соня на боку, глаза открыты. Костя на животе, лицом вниз. Её кровь растекалась влево. Его — вперёд, под него самого.

Лина смотрела.

Не отводила взгляд. Не моргала. Смотрела, как красное смешивается с серым, как трава темнеет по краям, как пыль встаёт и оседает обратно. Кровь была густой, тёплой на вид. Она впитывалась в землю быстро — земля была сухая, благодарная.

Лина смотрела, и внутри неё что-то происходило.

Та пустота — холодная, тяжёлая, как ртуть, — которая жила в груди неделями, которая не уходила ни после алкоголя, ни после резки, ни после разговоров с Варей, — вдруг пошевелилась. Дрогнула. Сжалась.

Кровь растекалась, и пустота отступала.

Не исчезала. Не ломалась. Она просто отступала, как вода от берега, открывая дно. Мокрое, живое, способное снова чувствовать.

Лина вдохнула. Вдох получился глубоким — впервые за долгое время. Не полной грудью, но достаточно, чтобы плечи опустились. Достаточно, чтобы перестать сжимать приклад так, что побелели костяшки.

Она убила. Снова.

И ей стало легче.

Не хорошо. Не правильно. Легче. Как когда разрезаешь кожу и смотришь на кровь — только глубже. Только без скальпеля. Теперь оружием. Теперь по-настоящему.

Она ещё минуту смотрела на тела. На то, как ветер шевелит волосы Сони. На то, как пальцы Кости сжались в кулак уже неживым. На пятна, которые становились больше.

Потом выключила рацию, не дожидаясь Вариного «Готово». Отодвинулась от оптики. Встала. Колени не дрожали. Руки не тряслись. Только в груди стало теплее, чем минуту назад.

Пустота отступила. Она вернётся. Лина знала это. Но сейчас, в эту секунду, дышать было легче.

Она сгребла снаряжение — винтовка, запасной магазин, фляга — и начала спускаться. Ступеньки элеватора скрипели под ногами. Где-то вдалеке уже кричали — кто-то нашёл тела. Кто-то звал на помощь.

Лина не обернулась.

Внизу, у подножия, хромая, стояла Варя. Её винтовка висела на ремне.

— Готово, — сказала Варя.

— Вижу, — ответила Лина.

Они пошли в лес. Не оглядываясь. Сзади крики становились громче. Лина считала шаги, но сбилась на тридцатом. И не стала начинать заново.

Она просто шла. И дышала. Это уже было много.

Они вернулись в лабораторию через час.

Лина шла первой, Варя замыкала — хромала, молчала. Крики за спиной давно стихли. Лес принял их, как принимает всех, кто идёт с оружием и пустыми глазами.

Лина думала о Косте.

Вспоминала не лицо вниз, не кровь на затылке. Другое.

Как они познакомились в лагере Конфедерации.

Новый барак, ещё пахнущий хлоркой. Она сидела на нарах, обхватив колени. Рядом плюхнулся худой парень с нездоровой бледностью. «Здесь не разговаривают», — сказал он, не глядя. «Почему?» — «Потому что завтра кого-то могут не быть. Легче не знать». Потом назвался: «Костя». Она ответила: «Лина». «Знаю, ты Белова. Нас всех теперь по номерам, но имена я запоминаю. Чтобы не забыть, кто мы».

Он запомнил. Всегда.

Как он вытащил её в первый раз.

Задание — склад горючего. Она сломалась. Не могла взорвать. Ударила его рукояткой пистолета, вырубила. Когда очнулся, не ударил в ответ. Просто сказал: «Ты была не в себе. Бывает. Теперь надо выбираться». И они выбрались. Вдвоём. С инсценированным взрывом и ложным докладом майору.

Как он держал её в избушке.

Когда она царапала себя до мяса, когда кричала, когда видела полковника в каждом углу. Он не спал ночами, сидел рядом, перевязывал раны, говорил. О себе, о тёте Клаве, о резервации. Она не помнила слов. Помнила голос. Единственное, что не давало провалиться.

И как однажды ночью она попросила:

«Кость, я хочу знать, что я живая. Просто потрогай меня».

Он провёл руками по её спине, по плечам, по груди. Она запрокинула голову, подставляя шею. И впервые за долгое время не считала убитых. Просто была. Здесь. С ним.

Она убила его не из ревности. Из другого.

Потому что он выбрал неправую сторону. Доверился Князю. Поверил, что за спокойную жизнь не надо платить. Заплатил он. И Соня.

Бывает, мы выбираем неправильный путь. И всё кончается резко.

Лина не знала, кто придумал эту фразу. Теперь это был реквием.

Варя молчала. Умела молчать правильно — не лезла с вопросами.

Лаборатория Макса — подвал хлебозавода, железная дверь, код 1941. Внутри пахло маслом, озоном, ржавчиной.

Макс сидел за верстаком, чистил клапан. Увидел их — не спросил ни слова. Кивнул на стеллаж.

Лина положила винтовку на верстак. Сняла ремень. Отстегнула магазин. Передёрнула затвор — патрон вылетел, Макс поймал.

— Грязная, — сказал он. — Почистить?

— Потом.

Она взяла с полки тонкое шило — острое, с деревянной ручкой. Поднесла к прикладу. Там уже была одна зарубка. Тонкая, от прошлого раза.

Лина приставила шило. Нажала. Провела линию. Ровно, без дрожи. Дерево поддалось легко.

Осталась новая царапина. Рядом с первой. Чуть длиннее.

Она провела пальцем по свежей зарубке.

— Это за него? — спросил Макс.

— Это за всё.

Макс кивнул. Варя подошла, положила руку на плечо Лины. Тяжело, тепло. Потом убрала.

— Пойду перевяжу ногу. Завтра рано.

— Князь ещё жив.

— Знаю. Поэтому рано.

Варя ушла. Дверь закрылась.

Лина осталась с Максом. Он помолчал, потом сказал тихо:

— Ты не должна была.

— Знаю.

— Но сделала.

— Да.

Макс взял винтовку, осмотрел приклад, поставил в угол, к другим стволам.

— Костя был хорошим, — сказал он. — Но слабым. Хотел мира любой ценой. Забыл, что мир любой ценой — не мир. Перемирие до первого выстрела.

— Полковник?

— Он.

Лина налила воды из фляги. Выпила. Вода пахла железом.

— Макс. «Предчувствие» ещё есть?

Макс нахмурился. Посмотрел тяжело.

— Хочешь уйти туда снова?

— Хочу понять, правильно ли сделала.

— Убийство не бывает правильным, Лина. Оно бывает необходимым. Твоё — необходимым. Князь использовал Костю. Если бы вы не убрали их сегодня, завтра они пришли бы сюда.

Лина кивнула. Не попросила. Не сейчас.

Она вышла из лаборатории, поднялась в цех. Там спали люди из отряда Вари. Денис храпел. Женя курил у окна.

Лина села на свободный матрас. Сняла ботинки. Смотрела в потолок и прокручивала выстрел. Снова и снова. Как пуля вошла в висок. Как кровь растекалась по траве.

Пустота отступала. Немного. Ненадолго.

Зарубка на прикладе была свежей.

В морге было холодно.

Не так, как на улице — там ветер срывал последние листья и гнал их по обожжённой земле. Здесь холод был другим. Стерильным, неподвижным. Он лежал на металлических столах, на плитке, на инструментах, которые поблёскивали под белым светом ламп.

Пахло формалином, йодом и чем-то сладковатым, что не успело выветриться после вчерашнего вскрытия.

Патологоанатом работал молча. Его руки в тонких перчатках двигались медленно, почти нежно. Он поправлял простыни, записывал что-то в блокнот, раскладывал инструменты. Лица его никто не видел — он стоял спиной к двери, и только седой затылок выдавал возраст.

Вокруг — тишина. Ни криков, ни плача, ни причитаний. Только редкие капли из крана и скрип подошв по кафелю.

На двух столах лежали тела.

Их привезли час назад.

Костя и Соня.

Они были чистыми — кто-то уже успел отмыть кровь с лиц, с рук, из-под ногтей. Но синева уже проступила там, где кровь остановилась навсегда. Соня лежала на спине, волосы разложены по сторонам. Костя — на боку, лицом к ней. Такими их нашли. Такими и оставили. Кто-то решил, что не стоит их разворачивать.

Патологоанатом подошёл к первому столу. Поднял простыню, посмотрел на входное отверстие. Сделал пометку. Потом на второе. И замер.

— Ну здравствуйте, — сказал он в пустоту. Голос был низким, уставшим, без интонаций. — Ждали вас.

Он развернул инструменты. Скальпель, пинцет, пила.

Но не начал.

Встал, снял перчатки, выбросил в контейнер. Надел свежие. Посмотрел на тела долгим, тяжёлым взглядом.

— Молодые, — сказал он. — Оба. Двадцать? Двадцать два? Не дожили.

Он обошёл столы, остановился в ногах. Скрестил руки на груди.

— Я здесь двадцать лет работаю. Вскрыл тысячи. Солдаты, офицеры, дети, старики. Всех видел. Все одинаковые, когда остынут. Но всё равно не привык.

Он замолчал, будто ждал ответа. Тишина.

— Знаете, что самое страшное? Не кровь. Не раны. Не осколки. Самое страшное — глаза. Мёртвые глаза жить не хотят. Они пустые. Но тот, кто в них смотрит, — он хочет. Всегда хочет. Даже когда уже поздно.

Он наклонился, поправил простыню на Соне. Потом на Косте.

— Вы не первые. И не последние. Война не кончится никогда. Даже если завтра подпишут мир. Потому что война не в бумажках. Она в головах. И некоторых — не вырезать.

Он отошёл к раковине, долго мыл руки под горячей водой, хотя перчатки не снимал. Потом выключил, вытерся полотенцем, повесил его обратно.

— И всё равно. Каждый раз думаю: вот этот — жил. Ел, пил, смеялся. Может, любил кого-то. Может, боялся темноты. Может, хотел детей. И всё. Одним выстрелом — больше нет. Один миг. И ты уже не человек, а объект. Материал. Биомасса.

Он вернулся к столам. Взял скальпель, подержал на весу.

— Но я их не виню. Ни стрелявших, ни убитых. Ни тех, кто приказал. Ни тех, кто исполнил. У каждого своя война внутри. Свои счёты, свои долги, свои призраки.

Он положил скальпель обратно.

— Сегодня не буду. Завтра. Пусть ещё ночь полежат. Может, кто-то приедет проститься.

Он снял перчатки, бросил в утиль. Надел халат поверх свитера, застегнул пуговицы.

— Знаете, что я понял за эти годы? — спросил он у воздуха. — Каждый хотел жить. Даже те, кто стрелял первым. Даже те, кто взрывал себя вместе с другими. Каждый хотел просто проснуться утром и увидеть солнце. Или снег. Или дождь. Не важно что. Главное — проснуться.

Он подошёл к двери, выключил свет. В последний раз посмотрел на два тела под простынями.

— Вот так.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

В морге снова стало тихо. Только капала вода из крана. Только холодильник гудел, поддерживая минусовую температуру.

На столе Костя лежал на боку, лицом к Соне. Такая поза не была удобной. Но никто не стал его переворачивать.

Потому что иногда мёртвые знают то, чего не знают живые.

Глава 8

Глава 8. Серебряный дождь.

Лина проснулась от того, что за окном было золото.

Не серо. Не бесцветно. Настоящее, живое золото. Солнце только начинало подниматься из-за леса, лучи пробивались сквозь тонкие занавески, ложились на пол длинными горячими полосами. Они пахли пылью и чем-то ещё — тем, что она не могла назвать. Может, надеждой. Может, просто утром, которого она давно не замечала.

Она лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как серебро пульсирует под кожей. Тупой, ровной болью, к которой почти привыкла. Левая рука онемела, пальцы отказывались сжиматься в кулак. Она сжала их здоровой рукой, разжала. Кожа была горячей, будто под ней кипела вода. Но в голове — ясность. Холодная, острая, как лёд.

Сегодня был хороший день.

Она знала, что это временно. Что серебро вернётся, кашель заставит сгибаться пополам, а полковник снова будет стоять в углу и улыбаться. Но сейчас — сейчас она могла думать. Могла действовать. Могла быть почти нормальной.

Лина села. Голова закружилась на секунду — и отпустила. В ушах не шумело, перед глазами не плыло. Она спустила ноги на пол, пошевелила пальцами. Ступни были холодными, но чувствовали каждую доску.

Она встала, натянула штаны, кофту с длинными рукавами. Застегнулась до самого горла. Подошла к окну, отдёрнула шторы.

Мир взорвался цветом.

Небо было синим — глубоким, чистым, с розовыми прожилками у горизонта. Лес — жёлто-красным, будто кто-то поджёг его, но огонь застыл. Дорога — серой, но с золотыми лужами, в которых отражалось солнце. Даже тени казались не чёрными, а сиреневыми.

Лина смотрела на это и не могла отвести взгляд. Она забыла, как выглядит мир. Или мир забыл, как выглядит она.

На кухне она зажгла плиту, поставила чайник. Достала хлеб — вчерашний, но ещё мягкий, нарезала тонкими ломтями. Из холодильника — сыр с голубой плесенью, прошутто, вяленые томаты в масле, оливки, баночку с острой горчицей и маленькую коробочку с чёрной икрой. Полина привезла из города перед отъездом. Сказала: «Это для особого случая». Лина усмехнулась. Особый случай — это когда жива.

Она разложила всё на доске, аккуратно, почти ритуально. Намазала маслом, выложила сыр, прошутто, томаты, добавила каплю горчицы. Сверху — оливку, на неё — ложечку икры. Получилось красиво. Дорого. Нелепо для утра перед войной.

Чайник вскипел. Лина заварила чай — крепкий, с мятой. Достала две кружки и один бокал. Тонкое стекло, длинная ножка. Открыла холодильник, достала бутылку. Белая этикетка, золотые буквы: «Золотой рассвет». Полина тоже привезла. Сказала: «Когда-нибудь откроем». Лина сбила пробку.

Пшик.

Белый пар, запах дрожжей, мёда и зелёного яблока. Она налила в бокал. Пузырьки поднимались к поверхности, лопались, наполняли воздух тонким ароматом. Поставила рядом с кружками на стол.

В дверях появилась Варя.

Босая, в старой майке, с растрёпанными волосами, со сна. Протёрла глаза, посмотрела на стол, на бутерброды, на бокал с «Золотым рассветом». На Лину. Усмехнулась.

— Ты с утра пьёшь?

— Это завтрак.

— Завтрак — это яичница. Или каша. А это…

— Это особый случай.

Варя подошла к столу, взяла бутерброд с икрой, откусила. Прожевала, задумалась.

— Солёно.

— Икра.

— Я поняла. А это что?

Она ткнула пальцем в сыр с плесенью.

— Рокфор.

— Воняет.

— Вкусно.

Варя доела, взяла другой — с прошутто и вялеными томатами. Кивнула.

— Этот лучше.

Лина взяла бокал, отпила. Пузырьки щекотали нёбо, холод обжигал горло. Вкуса она почти не чувствовала, но тепло разливалось по груди. «Золотой рассвет» — красивое название. Обманчивое.

Варя стояла сзади. Лина не оборачивалась — смотрела в окно, на золотые полосы на дороге. Варя сделала шаг ближе. Ещё один. Лина почувствовала её запах — дым, мята, что-то острое от бутербродов.

— Слушай, — сказала Варя.

— Что?

Лина не успела понять — хлопок. Громкий, звонкий. Ладонь Вари опустилась на её зад, хлёстко, со вкусом, не больно, но ощутимо. Лина замерла.

— Ты…

— Что? — Варя улыбнулась, но в глазах уже не было шутки.

И, не давая опомниться, взяла Лину за затылок. Пальцы вжались в волосы, дёрнули назад. Поцелуй был грубым, жадным, глубоким — с привкусом шампанского, икры и рокфора. Лина не успела отстраниться. Не хотела. Она ответила — так же жадно, почти зло. Руки сами легли на талию Вари, сжали ткань майки, притянули ближе.

Они целовались, пока не кончился воздух.

Варя отстранилась первой. Тяжело дышала, губы припухшие, глаза блестят.

— Вот теперь всё, — сказала она хрипло.

Лина смотрела на неё, не отпуская.

— Ты с ума сошла?

— Возможно. Тебе понравилось?

Лина молчала. Потом вытерла губы тыльной стороной ладони, взяла со стола пачку папирос и вышла на крыльцо.

Закурила, глядя на лес. Руки дрожали — не от серебра.

Солнце уже поднялось выше, заливало посёлок жёлтым светом. Тени падали густо, но не страшно.

Она закрыла глаза. И провалилась.

Выходить из тела было легче, чем раньше. Серебро не сопротивлялось, только ныло, будто её выворачивали наизнанку. Она парила под потолком, глядя на себя со стороны — бледная, худая, но собранная. Варя сидела на кухне, не двигалась.

Лина сквозь стену. Коридор, лестница, крыльцо. На улице было солнечно, но на опушке леса стоял Полковник.

Чистый, в чёрной форме, без крови и ран. Только глаза — чёрные, как угли, смотрящие сквозь неё, сквозь время.

— Ну здравствуй, — сказал он. — Хороший день сегодня.

Лина не ответила.

— Ты выглядишь лучше. Почти нормально. — он усмехнулся. — Но мы оба знаем, что это ненадолго.

— Чего тебе?

— Сказать, что ты не успеваешь. Конференция, груз, Князь — всё это пыль. Твоё время идёт, Белова. «Золотой рассвет» скоро сменится серебряным дождём.

Она рванула обратно. Удар.

Открыла глаза. Варя стояла в дверях, смотрела на неё. Хотела что-то спросить — не успела.

Из коридора, шлёпая босыми ногами, выбежал Матвей. Пиратская пижама — полосатая, с нашивкой черепа на животе — сидела криво, волосы торчали в разные стороны. Он замер на пороге, глядя на Лину, на Варю, на их лица. Переводил взгляд с одной на другую.

— Тётя Лина, — сказал он серьёзно. — Вы с тётей Варей…

Он запнулся. Думал. Нахмурился, как старый профессор.

— Вы дрались? У вас губы красные.

Варя прыснула, отвернулась к окну, плечи трясутся. Лина молчала. Смотрела на Матвея, на его пижамного черепа, на кулачки, которыми он тёр глаза.

— Нет, — сказала она. — Мы не дрались.

— А что?

— Целовались, — не оборачиваясь, бросила Варя.

Матвей замер. Обдумал информацию. Потом спросил:

— Как мама с папой?

— Не совсем, — Лина присела на корточки, взяла его за плечи. — Но тоже хорошо.

— А можно я с кем-нибудь тоже?

— Подрастёшь, — Варя наконец повернулась, усмехнулась, но в глазах уже не было смеха — только тепло. — Тогда поговорим.

Матвей не понял, пожал плечами.

— А где пираты?

— В море, — ответила Лина.

— А они вернутся?

— Когда вырастут.

Матвей кивнул, развернулся и так же шлёпающе убежал в коридор. Его голос ещё долго бормотал что-то про пиратов и корабли.

Дверь за ним закрылась не до конца.

Варя усмехнулась, покачала головой. Потом посмотрела на Лину.

— Дурацкая пижама. Пиратская.

— Полина любит.

— Знаю.

Повисла тишина. Не холодная, не давящая — какая-то новая, будто после грозы, когда воздух чистый и хочется дышать глубже.

Варя сделала шаг. Не к окну. К Лине. Медленно, будто боялась спугнуть.

— Лина.

— Что?

Она не успела отстраниться — Варя уже взяла её за плечи, притянула к себе. Не грубо, как в первый раз. А почти нежно. Мягко провела пальцами по щеке, по губам, потом поцеловала — глубоко, медленно, со вкусом. Лина замерла на секунду, потом закрыла глаза и ответила. Её руки сами легли на талию Вари, прижали ближе. Никуда не торопились. Просто были.

Когда они оторвались друг от друга, в комнате стало тихо.

— Это уже не «возможно», — сказала Варя хрипло, с улыбкой. — Тебе точно понравилось.

Лина не ответила. Отвернулась, взяла со стола бокал, отпила шампанское. Пузырьки лопались на языке.

— Собирайся, — сказала она. — Через час выезжаем.

Варя кивнула.

— Шампанское с собой возьмём?

— Оставь Полине.

— Жалко.

— Не жалко. Мы вернёмся — откроем новое.

— «Золотой рассвет»?

— Другой. Этот — для особого случая.

Варя усмехнулась, погасила папиросу, пошла собираться.

Лина осталась на крыльце. Смотрела на небо, на солнце, на жёлтые листья.

— Вернёмся, — повторила она тихо.

Серебро под кожей молчало.

Чёрная спортивная машина летела по трассе, как хищник, выпущенный на волю. Её двигатель рычал ровно, мощно, с каждым нажатием на газ вжимал Лину в сиденье. Капот, длинный и хищный, отражал утреннее небо — глубокое, синее, с оранжевыми прожилками на востоке. Солнце уже оторвалось от горизонта и теперь висело над лесом, заливая мир густым, почти жидким золотом. Листва деревьев переливалась — жёлтая, красная, бронзовая.

Варя сидела рядом, положив ноги на торпеду, и курила в приоткрытое окно. Ветер трепал её короткие волосы, дым уносился назад, смешиваясь с запахом разогретого асфальта и хвои.

Они выехали час назад. Сначала посёлковая дорога, рытвины, лужи, потом — трасса. Ровный асфальт, разметка, редкие встречные машины. Лина впервые за долгое время чувствовала, как машина слушается каждого её движения. Чёрная, низкая, с тонированными стёклами. Кожаный салон пахнет дорого — табаком, кожей и деньгами, которых у них было много.

«Подарок Кости», — подумала она и тут же отогнала мысль.

— Нравится? — спросила Варя, выпуская дым в потолок.

— Что?

— Машина. Ты улыбаешься.

— Не улыбаюсь.

— Уголками губ.

Лина промолчала. Варя усмехнулась, отвернулась к окну.

За стеклом проплывали поля, перелески, редкие деревни. В одном месте дорогу перебежала лиса — рыжая, пушистая, мелькнула и исчезла в кустах. Лина сбросила скорость, потом снова нажала на газ. Спортивная подвеска проглотила неровности, двигатель даже не чихнул.

Они молчали долго. Километров двадцать. Может, тридцать.

Варя полезла в бардачок, достала пачку папирос, щёлкнула зажигалкой. Затянулась, выпустила дым. Покосилась на Лину.

— Слушай, — сказала она.

— Что?

— То, что было утром…

— Забудь.

— Не хочу.

Лина сжала руль. Пальцы побелели, но она не ослабила хватку. Варя заметила. Усмехнулась.

— Ты напряглась.

— Я за рулём.

— Дело не в руле.

Лина молчала. Варя вздохнула, стряхнула пепел в банку.

— Слушай, Лина. Я не предлагаю тебе руку и сердце. И даже не предлагаю продолжения. Я просто говорю: мне понравилось. Прям очень. И тебе, кажется, тоже.

Лина не ответила. Смотрела на дорогу. Впереди, на горизонте, уже угадывался город — высотки, трубы, редкие огни.

— Мы едем на конференцию, — сказала она наконец. — Чтобы перехватить груз. Чтобы не дать Князю раздавить нас. Потом — не знаю. А это…

— А это — жизнь, — закончила Варя. — Прямо сейчас. Не потом.

— У меня серебро в лёгких.

— У меня нога ноет. И что?

Лина покосилась на неё. Варя смотрела прямо, без вызова, без жалости.

— Ты ненормальная, — сказала Лина.

— Это мы уже выяснили.

Они замолчали. Тишина стала другой — не вражеской, не тяжёлой. Почти тёплой.

Лина включила музыку. Старая песня, низкий голос, гитара. Варя подпевала, иногда фальшивя. Лина не подпевала — но губы шевелились.

Может, в ритме. Может, вместе с ней.

Варя докурила, бросила окурок в пепельницу. Потянулась к бардачку, достала бутылку воды. Отпила, протянула Лине.

Та покачала головой.

— Правильно, — Варя убрала бутылку. — За рулём нельзя.

Лина усмехнулась.

— Дура.

— Знаю.

За окном лес кончился, пошли поля. Где-то вдалеке паслось стадо коров — белые пятна на зелёной траве. Небо было чистым, синим, без единого облачка.

Варя смотрела на это и молчала.

— Ты боишься? — спросила она.

— Чего?

— Что мы не успеем.

Лина помолчала.

— Не успеем — значит, успеем умереть.

— Жизнерадостно.

— Реалистично.

Варя хмыкнула, откинулась на сиденье.

— А я боюсь. Не умереть. А что ты умрёшь, а я останусь.

Лина посмотрела на неё. Варя не отвела взгляд.

— Не каркай, — сказала Лина.

— Не каркаю. Просто говорю.

Машина въехала в город. Сразу стало тесно — дома, дома, редкие прохожие, светофоры. Лина сбросила скорость, лавировала в потоке. Варя смотрела по сторонам, иногда комментировала:

— Тут раньше был парк. А тут — магазин, я покупала там…

— Не отвлекай.

— Ладно.

Аэропорт показался неожиданно. Здание — стекло, бетон, вывески. Парковка почти пустая. Лина зарулила на место, заглушила двигатель. Тишина ударила в уши — после рёва мотора она казалась настоящей.

Варя потянулась, хрустнула шеей.

— Ну что, пошли?

— Пошли.

Они вышли из машины — две женщины в чёрном: чёрные куртки, чёрные штаны, чёрные ботинки. Автоматы на плечах. Лина поправила ремень, Варя передёрнула затвор.

— У нас есть час до начала, — сказала Варя.

— Значит, час.

Они пошли ко входу. За спиной осталась машина — чёрная, блестящая, с тонированными стёклами. На капоте отражалось небо — синее, с оранжевым отливом.

Варя обернулась, глянула на неё.

— Красивая, — сказала она.

— Что?

— Машина. И небо. И сегодня вообще хороший день.

— Не каркай, — повторила Лина.

— Не каркаю. Просто замечаю.

Они вошли в аэропорт. Стеклянные двери разъехались в стороны, пропуская их внутрь.

Аэропорт встретил их холодом и тишиной.

Высокий потолок, стеклянные стены, редкие пассажиры. Эскалаторы не работали — застыли серыми лентами. Где-то за стойкой регистрации пискнул терминал, и снова тишина. Варя огляделась, передёрнула плечом.

— Людей мало.

— Война, — ответила Лина. — Кому сейчас летать.

Они прошли к зоне вылета. Конференция должна была проходить в зале переговоров на втором этаже — там, где обычно встречались делегации, когда аэропорт ещё работал на полную. Лина видела карту: узкий коридор, две лестницы, запасной выход на лётное поле. На всякий случай.

У входа в зону стояли двое охранников — в форме, но без оружия. Пропустили, даже не спросив документов.

— Плохо, — сказала Варя тихо.

— Что?

— Охраны нет. Или они не ждут, или ждут, но не здесь.

— И то и другое плохо.

Они поднялись на второй этаж по широкой лестнице. Ступени были мраморными, холодными, покрытыми пылью — здесь давно не мыли. За окнами — лётное поле, несколько грузовых самолётов, техника. И лес за забором.

В зале переговоров никого не было. Длинный стол, стулья, проектор, флипчарт. На столе — бутылки с водой, папки с документами, бейджики. Лина взяла один, прочитала: «Участник конференции по логистике и поставкам». Усмехнулась.

— У нас есть бейджики, — сказала она, протягивая Варе.

— Класс. Я всегда мечтала быть участником конференции.

— Мечты сбываются.

Они сели в дальнем углу, откуда просматривался вход и оба выхода. Автоматы положили на колени, накрыли куртками.

Варя достала папиросу, хотела закурить, но Лина остановила.

— Здесь нельзя.

— А кто проверит?

— Я.

Варя вздохнула, убрала папиросу.

— Скучно.

— Подожди, будет весело.

Через десять минут начали подтягиваться люди. Сначала двое — мужчины в костюмах, с кейсами. Потом женщина в дорогом пальто, с планшетом. Потом ещё несколько — все в деловой одежде, все с серьёзными лицами. Они занимали места, здоровались, перешёптывались. Никто не смотрел на двух женщин в чёрном в дальнем углу.

— Кого мы ждём? — спросила Варя.

— Поставщика. У него груз для Князя. Мы должны перехватить его раньше.

— А если он не придёт?

— Придёт. Это единственный канал.

Варя кивнула. Больше не спрашивала.

Через полчаса зал наполнился. Люди сидели за столом, обсуждали цены, тарифы, сроки. Лина смотрела на них и не видела — только вход. Только двери.

Они появились не сразу. Сначала двое — в чёрных куртках, с короткими стволами на поясах. Наёмники. Варя напряглась, положила руку на автомат.

— Не сейчас, — шепнула Лина.

Наёмники встали у дверей, оглядели зал. Посторонились, пропуская третьего.

Это был он.

Князь.

Чёрная куртка, короткая стрижка, свежий шрам на щеке. Он смотрел не на людей, не на стол — прямо на Лину. Улыбнулся. Медленно, почти дружелюбно.

— Гости, — сказал он. — А я не ждал.

Лина не ответила. Встала, поправила куртку. Автомат оставила Варе.

— У нас разговор.

— У нас? — Князь подошёл ближе. Наёмники не двигались. — У нас с тобой разговор?

— С тобой и твоими… партнёрами.

— Партнёры — это те, кто приехал заключать сделки. А ты кто? Конкурент? Проверяющий? Или просто… женщина с прошлым?

Лина не отвела взгляд.

— Я та, кто знает, что ты везёшь оружие. И что оно не дойдёт до места.

Князь усмехнулся.

— Смелая. Глупая. Но смелая.

Он махнул рукой, и наёмники шагнули вперёд. Варя вскочила, вскинула автомат.

— Стоять!

В зале замерли. Кто-то вскрикнул, кто-то выскочил из-за стола. Князь не двинулся.

— Стрелять будешь? — спросил он. — Здесь? Среди этих?

Он обвёл рукой зал — испуганные лица, белые воротнички, трясущиеся руки.

— Они просто бизнесмены. У них дети, ипотеки, кредиты. Ты готова взять их смерть на себя?

Варя заколебалась. Лина шагнула вперёд, заслоняя её.

— Ты не уйдёшь, — сказала она Князю.

— Я никуда и не собираюсь. У меня здесь встреча.

Он достал телефон, посмотрел на экран, убрал.

— А вот твой груз, — Лина кивнула на окно, где на лётном поле виднелся грузовой самолёт, — он уже под наблюдением. Если ты сделаешь шаг — его не будет.

Князь замер.

В зале стало тихо. Только гул вентиляции и чьё-то частое дыхание.

Князь смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Ладно, Белова. Поговорим.

Он махнул рукой, и наёмники отошли к стенам.

— Но не здесь. Вон там, — он кивнул на дверь в конце коридора.

Лина покосилась на Варю.

— Жди здесь. Если через десять минут не выйду…

— Знаю.

Она пошла за Князем.

Коридор был узким, с одной лампой под потолком. Стёкла пыльные, пол скользкий. Князь шёл впереди, не оглядываясь. Лина держала руку на стилете.

Они зашли в маленькую комнату — бывшую диспетчерскую. Стол, кресло, карта на стене, рация. Князь сел, закинул ногу на ногу.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты ушёл.

— Откуда?

— Из посёлка. Из города. Из нашей жизни.

Князь усмехнулся.

— Это не твоя жизнь. Ты в ней случайный гость.

— Костя был не случайным.

— Костя мёртв. Ты его убила.

Лина не ответила.

— И что? Пришла загладить вину?

— Я пришла предупредить.

— О чём?

— Что если ты не уйдёшь — я вернусь. И тогда будет поздно.

Князь встал, подошёл к окну. На поле грузчики таскали ящики.

— Ты не вернёшься. Серебро тебя сожрёт раньше.

— Может быть. Но я успею добраться до тебя.

Он повернулся.

— Угрожаешь?

— Констатирую.

Они смотрели друг на друга. Лина чувствовала, как серебро пульсирует в такт сердцу.

— У меня есть люди, — сказал Князь. — Люди, которые прикроют.

— У меня есть Варя. И Макс.

— Макс — псих.

— Он — гений.

Князь засмеялся.

— Ладно, Белова. Ты смелая. Я это запомню.

Он достал рацию, что-то сказал. На поле грузчики остановились.

— Груз остаётся здесь. Самолёт никуда не летит.

— А ты?

— А я ухожу. Пока.

Лина не поверила. Но спорить не стала.

Они вернулись в зал. Варя стояла на том же месте, автомат наготове. Увидела Лину — выдохнула.

— Всё?

— Всё.

— А Князь?

— Уходит.

Они не стали ждать.

Варя забрала автомат, и они двинулись к выходу. Наёмники расступались. Кто-то из участников конференции смотрел вслед, кто-то отворачивался.

На улице солнце стояло высоко. Чёрная машина ждала там же.

— Ты веришь ему? — спросила Варя, когда они сели в салон.

— Нет.

— Тогда зачем…

— Чтобы выиграть время.

Лина завела мотор.

— Нам нужно успеть до того, как он передумает.

Они вылетели с парковки.

Город мелькал за окнами. Варя смотрела в зеркало заднего вида.

— За нами следят?

— Нет. Пока.

— А что потом?

Лина не ответила.

Она сжимала руль и чувствовала, как серебро под кожей поёт. Тише, чем утром. Но громче, чем вчера.

Они выехали из города, когда солнце уже перевалило за полдень. Чёрная машина летела по трассе, разрезая плотный поток, обгоняя редкие фуры и легковушки. Лина вела молча, смотрела на дорогу, не поворачивая головы. Варя курила, стряхивая пепел в банку, изредка поглядывала в зеркало заднего вида.

— За нами никто не едет, — сказала она.

— Знаю.

— Ты думаешь, он правда ушёл?

— Нет. Он будет ждать.

— Чего?

— Пока я умру.

Варя промолчала. Затянулась, выпустила дым в приоткрытое окно.

Лес за окном сменился полями, поля — редкими деревнями. Лина вдруг свернула на просёлок, не включая поворотник. Варя удивлённо подняла бровь.

— Мы не в посёлок?

— Нет. В одно место. Нужно кое-что забрать.

— Какое место?

— Схрон. Старая промзона. Склад, который я купила давно.

— Одна?

— Да. Это моё.

Варя не стала спрашивать дальше. Только кивнула.

Промзона встретила их запустением и запахом ржавчины.

Старые цеха, заброшенные склады, битое стекло под ногами. Редкие фонари не горели — электричество давно отключили. Лина вела машину через дворы, объезжая ямы и груды строительного мусора. Остановилась у длинного ангара с облупившейся краской и навесным замком.

— Здесь.

Она вылезла, достала ключ, отперла замок. Ворота со скрипом разъехались в стороны.

Внутри было темно и пахло пылью, металлом и оружейной смазкой. Лина нашла выключатель, щёлкнула. Тусклые лампы под потолком замигали, загорелись. Варя присвистнула.

Склад был забит ящиками. Новыми, с бирками, с пломбами. Вдоль стен на стеллажах стояли автоматы, пистолеты, гранаты, коробки с патронами, оптические прицелы, бронежилеты, рюкзаки. В углу — несколько пластиковых контейнеров с аптечками и сухпайками. В дальнем конце — стойки со штурмовыми винтовками, на стенах — тактические доски с картами и схемами.

— Это всё твоё? — спросила Варя.

— Моё. Копила годами.

— Ничего себе копила.

— Деньги Матвея. Он оставил их не только на посёлок.

Лина прошла в дальний угол, где стоял старый сейф. Набрала код, открыла. Внутри лежали документы, деньги, карты и винтовка в длинном чехле. Она достала её, расстегнула молнию.

Варя присвистнула.

— Это та самая? Которую Костя собрал?

— Да.

Винтовка лежала в бархатном ложе — чёрная, матовая, почти невидимая в полумраке. Приклад из полимера, ствол карбоновый, оптика с ночным режимом, тепловизор, баллистический вычислитель. Лёгкая, как перо, и смертоносная, как удар молнии. Лина провела пальцем по прикладу. Две тонкие зарубки. Костя. Соня.

Она взяла винтовку в руки, прижала к плечу, прицелилась в стену. Чувствовала баланс, тяжесть, холод стекла у щеки. Шепнула одними губами: «Спасибо».

— Красивая, — сказала Варя.

— Её сделал Макс. По чертежам Глеба.

— Глеб — это тот, который…

— Да. Тот, который умер.

Лина убрала винтовку в чехол, застегнула молнию.

— Мы переночуем здесь. Я хочу отдохнуть в тишине. Без Полины, без Матвея.

Варя кивнула.

Они остались вдвоём в старом складе.

Лина достала из рюкзака консервы, хлеб, воду. Нашла старый обогреватель, включила — всё работало. Серебро под кожей ныло, но она не обращала внимания. Ели молча, сидя на ящиках, как когда-то в лаборатории Макса. Варя открыла банку тушёнки, размазала на хлебе.

— Вкусно, — сказала она.

— Терпимо.

— Нет, правда вкусно.

Варя доела, взяла папиросу, закурила. Лина покачала головой.

— Нельзя здесь.

— Почему?

— Пожароопасно.

Варя усмехнулась, но погасила. Убрала папиросу за ухо.

— Ладно.

Они сидели в тишине. Склады молчали. Только ветер шумел за стенами, да где-то далеко стучала крыша.

Лина встала, прошла в конец склада. Там, за стеллажами, стояла старая раскладушка и стопка одеял. Она расстелила, бросила два одеяла.

— Ложись.

— А ты?

— Я посижу.

Варя не стала спорить. Легла, укрылась с головой.

— Лина.

— Что?

— Ты придёшь?

— Приду.

Варя замолчала.

Лина сидела в темноте, сжимая винтовку. Серебро ныло, но она не обращала внимания.

Ночь тянулась медленно.

Лина не спала. Сидела на ящике, смотрела на Варю. Та спала беспокойно, ворочалась, иногда что-то бормотала. Лина слушала её дыхание.

Потом встала, подошла к раскладушке, легла рядом.

Варя не проснулась. Но когда Лина придвинулась ближе, почувствовала тепло.

Они лежали так до утра.

Ни слова. Ни прикосновений. Только тепло.

Утром Лина проснулась от того, что Варя уже возилась с чайником.

— Ты где взяла?

— Нашла.

Варя кипятила воду на старой электроплитке. Чайник коптил, но грел.

Лина села, натянула кофту.

— Выспалась?

— Нормально.

Они пили чай молча.

Потом Лина собрала винтовку, запасные магазины, патроны. Варя взяла несколько гранат и аптечку.

— Всё?

— Всё.

Они вышли.

Солнце стояло низко, но уже грело. Промзона просыпалась — где-то завелась машина, залаяла собака.

Лина заперла ворота, положила ключ в карман.

— Поехали.

— В посёлок?

— Да. Готовиться к войне.

Они сели в машину.

Чёрная спортивная машина вылетела со двора. В зеркале заднего вида таял старый склад, ржавые ворота, пустые окна.

Лина вела, сжимая руль. Варя смотрела на дорогу.

Никто не знал, что этот склад они увидят ещё не раз. Что через месяц Варя приедет сюда одна. Что найдёт на стене, за картой, приклеенный ключ. Что поймёт: Лина оставила его для неё.

А пока — они ехали вперёд. В посёлок. В войну. В неизвестность.

В посёлок они вернулись, когда солнце уже клонилось к закату. Чёрная машина въехала на главную улицу, притормозила у лаборатории Макса. Стеклянная дверь была приоткрыта, изнутри сочился тусклый свет. Лина заглушила двигатель.

— Я быстро, — сказала она, выходя.

— Я с тобой, — Варя уже открывала дверцу.

— Не надо. Отдыхай.

— Я не устала.

Лина посмотрела на неё. Варя смотрела в ответ.

— Ладно. Идём.

Внутри лаборатории пахло химией, озоном и чем-то сладковатым — тем самым, что оставалось после синтеза. Макс сидел за столом, склонившись над колбами. Увидел их, отодвинул пробирку, снял очки.

— Вы живы.

— Пока да.

— Конференция?

— Груз ушёл к Князю.

Макс выругался сквозь зубы.

— Не ругайся, — сказала Варя. — Не поможет.

— А что поможет?

— «Предчувствие», — сказала Лина. — И стимуляторы.

Макс замер. Посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты уверена?

— Нет. Но другого выхода нет.

Макс встал, подошёл к сейфу, вбил код. Достал металлический кейс. Поставил на стол, открыл.

Внутри лежали три флакона с мутной жидкостью. Серебристой, тягучей, с пузырьками воздуха внутри. Рядом — пластиковые контейнеры с таблетками, блистеры с капсулами, шприцы, жгуты, упаковки с белым порошком.

— «Предчувствие», — Макс взял один флакон, повертел в руках. — Одного глотка хватит на несколько часов. Ты увидишь то, что нужно. Но это не панацея. Это ускоритель. Серебро после него пойдёт быстрее.

— Знаю.

— И это тебя не останавливает?

— Нет.

Макс убрал флакон в кейс, закрыл.

— Стимуляторы — обычные. Амфетамины, модафинил, несколько доз адреналина. На всякий случай.

— Дай побольше.

— Побольше не надо. Ты не железная.

— Дай.

Макс вздохнул, добавил ещё несколько блистеров.

— Еду возьмите в углу. Консервы, сухпайки, воду. Я помогу донести.

Они грузили припасы в багажник чёрной машины. Варя таскала ящики, Лина укладывала кейс с «Предчувствием» в отдельный отсек. Макс стоял в дверях, курил, смотрел.

— Вы вернётесь? — спросил он.

— Постараемся, — ответила Варя.

— Не постарайтесь. Вернитесь.

Лина подошла к нему, взяла за руку.

— Спасибо.

— Не за что.

Она отпустила, села за руль.

Варя захлопнула багажник, прыгнула на пассажирское сиденье.

— Поехали.

— Поехали.

Дорога до аэропорта заняла час. Чёрная машина летела по трассе, разрезая темноту. Фары выхватывали из мрака столбы, деревья, редкие машины.

— Ты уверена, что это сработает? — спросила Варя.

— Нет.

— Тогда зачем?

— А что ещё?

Варя промолчала.

Лина сжимала руль. Серебро под кожей пульсировало в такт сердцу.

Аэропорт встретил их тишиной. Стеклянные двери были закрыты. На парковке — ни одной машины. Только их чёрный силуэт на фоне серого здания.

— Поздно, — сказала Варя.

— Нет. Мы вовремя.

Лина выключила фары, заглушила двигатель.

— Что теперь?

— Ждать.

— Чего?

— Самолёта.

Они сидели в машине, смотрели на здание аэропорта.

Варя достала папиросу, закурила.

— А если он не прилетит?

— Прилетит.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Варя не стала спрашивать дальше.

Через час на взлётной полосе зажглись огни.

Из темноты вынырнул грузовой самолёт. Серый, с красными полосами на хвосте. Он зашёл на посадку, коснулся земли, покатил к терминалу. Двигатели завыли, потом стихли.

Лина вылезла из машины, достала винтовку из чехла. Варя — за ней.

— Пошли.

— Пошли.

Они двинулись к зданию аэропорта.

Огни гасли.

Трап опустился.

Из самолёта вышел человек в чёрном пальто. Полковник.

Варя замерла. Лина не остановилась.

Она шла вперёд, сжимая винтовку.

Серебро пело.

Служебный выход на лётное поле встретил их запахом керосина и тишиной. Лина прижалась к стене, выглянула в щель между косяком и ржавой дверью. Грузовой самолёт стоял метрах в тридцати — серый, с красными полосами на хвосте, трап опущен, в грузовом отсеке тусклый свет. Вокруг ни души. Слишком тихо. Слишком чисто. Самолёт был тем самым — гружёный оружием для Князя. Ящики с автоматами, патронами, гранатами, которые должны были пополнить его арсенал. Лина знала это по документам. Значит, Князь где‑то рядом.

Она перевела взгляд влево. У штабеля контейнеров — движение, край куртки, приклад автомата. Справа, у топливозаправщика, отблеск оптики — снайпер. С вышки, в сотне метров, двое, один с пулемётом. Восемь, может, десять человек по периметру. Профессионалы. У каждого из них есть имя. У каждого есть мать, вчерашний ужин, старые кроссовки в прихожей, привычка чесать затылок, когда нервничают. Они не злодеи из книжек. Они просто делают свою работу. Сейчас их работа — убить её.

— Отходим, — шепнула Варя.

— Поздно.

Из-за угла вырулил бронированный джип с погашенными фарами. Остановился в полусотне метров. Из него высыпали трое, в чёрной форме, с автоматами. Из задней двери вышел Князь. Короткая стрижка, свежий шрам на щеке. В правой руке — огромный револьвер с длинным стволом, матовым воронением. «Медведь», калибр .44. Такой калечит одним попаданием. Он держал его так, будто всю жизнь только с ним и ходил. Наёмники рассыпались по контейнерам, занимая позиции. Князь не спешил, поправил разгрузку.

Лина достала из разгрузки последний шприц — двойную дозу амфетамина с модафинилом. Воткнула в бедро через ткань, нажала поршень. Адреналин ударил мгновенно: сердце забилось бешено, перед глазами поплыли красные круги, но тело наполнилось силой. Каждая мышца напряглась, мир стал чётким, стерильным — она видела каждую трещину в бетоне, каждое движение пальцев Князя на барабане.

— Я первая, — сказала она. — Ты прикрываешь.

Варя не успела возразить.

Первая очередь пришла сверху, с вышки. Пулемётчик ударил длинной, поливая пространство перед выходом. Пули застучали по бетону, взвизгнули рикошетом от двери. Лина упала, перекатилась, выстрелила в ответ, целясь в отблеск ствола. На вышке кто-то вскрикнул, пулемёт замолк. Но остальные уже открыли огонь: из-за контейнеров, из кабины заправщика, от трапа. Восемь стволов стреляли одновременно. Каждая пуля — маленькая смерть, летящая в них.

Варя отстреливалась сзади, короткими очередями, отвлекая внимание на себя. Лина слышала её автомат — сухой трек — и ответные очереди, которые крошили стены. Она вскочила, побежала к штабелю контейнеров, чтобы сократить дистанцию. Пули свистели над головой, взбивали бетонную крошку, выбивали искры. Одна чиркнула по плечу, разорвала куртку. Вторая пробила край разгрузки. Кто-то из наёмников закричал: «Она у контейнеров! Отрезайте!»

Лина упала за железный ящик, перевела дыхание. Серебро под кожей пульсировало, стимуляторы держали, но время уходило. Она перезарядила автомат. Высунулась, дала очередь в сторону заправщика, где залёг снайпер. Пули пробили кабину, разбили стекло, снайпер выпал, схватился за лицо. Ещё один. Остальные усилили огонь.

Варя пыталась прорваться к ней, но дорогу отсекли двое. Лина видела, как Варя упала за угол, перекатилась, стреляя на ходу. Она была жива, но отрезана. Самолёт стоял в сотне метров, трап светился в темноте. Если не рвануть сейчас, они обе лягут здесь. А груз — оружие Князя — улетит в Конфедерацию, и тогда никто не остановит его.

Князь перезарядил «Медведь» и шагнул вперёд. Не к Варе, не к Лине. К самолёту. Его цель была там — ящики, которые уже грузили, контракт, который надо исполнить. Наёмники прикрывали его, плотно положив огонь на выход. Он прошёл мимо контейнеров, не глядя по сторонам. И вдруг остановился. Поднял револьвер, прицелился. Варя была ближе — на открытом пространстве, у стены, прижимала простреленное плечо. Князь выдохнул. «Медведь» рявкнул — басовито, тяжело, с такой отдачей, что рука дёрнулась. Пуля ударила Варе в правое колено.

Лина услышала отчётливый хруст — кость разорвало крупнокалиберным свинцом — и крик Вари, сдавленный, короткий, похожий на всхлип. Кровь хлынула на бетон, залила штанину, собралась в чёрную лужу. Варя закричала снова — не от боли, от ярости. Она вытащила пистолет, выстрелила в сторону Князя, не целясь. Пуля ушла в молоко.

Князь опустил револьвер, даже не обернувшись. «Попал, — сказал он, и в голосе сквозило удовлетворение. — Белова, ты моя». Он думал, что ранил Лину. В полумраке, в дыму, с такого расстояния — легко перепутать одинаковые чёрные куртки, одинаковые фигуры с автоматами. Он даже не взглянул на лицо, махнул своим людям: — Разберитесь с ней. Я в самолёт.

И пошёл дальше.

— Лина, беги! — заорала Варя, отползая к стене, волоча раздробленную ногу. — Беги, твою мать! Я прикрою!

Лина рванула к ней, но Варя оттолкнула её здоровой ногой. Лицо было белым, глаза — бешеными, изо рта шла кровавая слюна.

— Или мы обе сдохнем! Он думает, что я ты! У тебя есть шанс! Забери этот грёбаный самолёт!

Лина сжала автомат, поднялась. «Я вернусь. Обещаю». — «Не обещай, — выдохнула Варя, хватая воздух ртом. — Делай».

Лина побежала к самолёту.

И тут же мир превратился в огненный шквал. Наёмники, поняв, что их цель уходит, бросили Варю и сосредоточили весь огонь на бегущей фигуре. Пули свистели отовсюду — с вышки, из-за контейнеров, из кабины заправщика, от джипа. Десять стволов, может, двенадцать, били без остановки. Жара стояла невыносимая: воздух раскалился, пахло порохом, гарью, кровью. Автоматные очереди хлестали по бетону, выбивали крошку, высекали искры из металлических перекрытий. Одна пуля ударила в контейнер в метре слева, осколки обожгли щёку. Вторая взвизгнула над ухом, третья пробила край разгрузки. Лина бежала, пригибаясь, уворачиваясь, не целясь — только вперёд. Трап был рядом. Двадцать метров, десять, пять. Она видела свет в грузовом отсеке, слышала, как завывают двигатели — пилот уже запускал их, услышав стрельбу. Князь был где‑то сзади или уже у трапа — она не знала, не смотрела. Каждая секунда могла стать последней.

Она влетела на трап, перескочила через ступеньки, ворвалась внутрь. Люк захлопнулся за ней с металлическим стуком. Пули забарабанили по обшивке, но не пробили. Лина прижалась к стене, тяжело дыша. За иллюминатором, на перроне, в луже собственной крови, сидела Варя. Рядом с ней уже были наёмники, кто‑то держал автомат у виска. Князя у трапа не было — он только подходил к самолёту, когда тот уже начал руление. Но это уже был следующий шаг.

А пока — они не взлетели. Они только начали движение. Пули всё ещё летели, верещали, выбивали искры. Варя осталась там, на бетоне. Лина смотрела на неё, не моргая, пока серый борт самолёта не скрыл её из виду. И тогда она закрыла глаза. Серебро под кожей пульсировало в такт сердцу. Она знала: Варя жива. Ранена, но жива. И она вернётся за ней. Клятва была дана не вслух, но она была.

Самолёт развернулся, выехал на взлётную полосу. Огни аэропорта таяли в темноте. Лина вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони. Стимуляторы отпускали, тело начинало ныть, но она не обращала внимания. Впереди была Конфедерация. А позади — война, которую она не закончила.

Глава 9

Глава 9. Груз 58

Самолёт набрал высоту, и земля внизу исчезла.

Лина стояла у иллюминатора, прижавшись лбом к холодному стеклу. Огни аэропорта — её последняя ниточка к дому, к Варе, к тому, что оставалось от жизни — мигнули и пропали в облаках. Теперь за бортом была только тьма и редкие звёзды, которые мерцали где-то на недосягаемой высоте. Ей вспомнилась крыша барака, звёзды, которые гасли одна за другой. Матвей. Детство. Всё, что она убила.

Она отошла от окна, прислонилась спиной к холодной стене. Серебро под кожей пульсировало тупой, ровной болью. Стимуляторы отпускали, адреналин заканчивался, и тело начинало ныть. Каждая мышца, каждый сустав, каждая клетка напоминали о себе. Левую руку ломило, пальцы не сгибались до конца. Она посмотрела на неё — кожа была бледной, почти прозрачной, с синими прожилками. Пятно серебра на предплечье тускло блестело в тусклом свете грузового отсека. Она провела по нему пальцем. Не больно. Только холодно.

Она сняла разгрузку, стянула куртку. На плече, под разорванной тканью футболки, алела свежая царапина — пуля чиркнула по касательной, оставив длинную, неглубокую рану. Кровь уже запеклась, но края воспалились, кожа горела. Лина оторвала полоску от чистой футболки из рюкзака, смочила водой из фляги, промыла. Перекись шипела, заполняя пузырьками неровные края. Больно, но терпимо. Она наложила повязку, затянула узлом. Рука всё равно будет болеть, но хоть кровь не течёт.

Она снова посмотрела на стилет.

Он лежал на ящике рядом — тёмный, с серебряными буквами «В.Г.» на рукояти, с лезвием, которое она вытерла о куртку Князя, но кровь всё равно осталась в гравировке. Лина взяла его, повертела в пальцах. Холодный, тяжёлый, чужой. И в то же время свой. Стилет полковника. Она вспомнила, как убила его — тем вечером, в лагере Конфедерации. Как била камнем, кричала, плакала. Как чёрная жижа текла по рукам, по лицу, по одежде. Как она выла от боли и ярости, а тело под ней перестало дышать.

Тогда она была сломана. Тогда она не понимала, что делает.

Лина убрала стилет за пояс. Достала из подсумка маленький пластиковый контейнер с «Предчувствием», покрутила в руках. Серебристая жидкость переливалась, пузырьки поднимались к горлышку и лопались. Она ещё не пила. Не время. Сначала — работа.

Она натянула куртку, застегнулась до горла, поправила разгрузку. Автомат — «Шквал-М» — висел на плече, тяжёлый, надёжный. Она проверила магазин: полный. Запасные — в карманах. Патронов хватит.

В отсеке вдоль бортов громоздились ящики — на них маркировка конфедератская, адрес получателя, который она видела в документах. Имя Князя. Крупные буквы, чёрная краска. Лина прошла мимо штабелей, читая надписи. Автоматы, патроны, гранаты, бронежилеты. Целый арсенал для войны. Для его войны. Всё это должно было усилить его армию, дать власть над городом, убить всех, кто ей дорог.

Но он не получит груз. Самолёт не долетит до места.

Лина подошла к выходу из отсека — узкая дверь вела в кабину пилота. Свет пробивался сквозь щели, слышались голоса. Пилот и кто-то ещё. Князь. Лина прижалась к стене, выглянула в маленькое зарешечённое окно. Князь сидел в кресле второго пилота, смотрел на приборы, переговаривался. У него в руке был «Медведь» — огромный револьвер, который она уже видела в аэропорту. Он держал его небрежно, на колене, не готовый к бою.

Она выждала секунду, перевела дыхание.

Не сейчас.

Лина отошла от двери, спряталась за штабелем ящиков в дальнем конце отсека. Села на пол, прислонилась спиной к холодному металлу, закрыла глаза. Серебро под кожей пульсировало в такт сердцу. Она считала удары, чтобы успокоиться.

Самолёт летел в Конфедерацию.

И она была одна.

Лина не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Она дремала — чутко, полусном, прислугиваясь к каждому звуку. Самолёт гудел ровно, иногда трясло на воздушных ямах, и тогда ящики начинали поскрипывать, перетираясь друг о друга. Где-то в кабине переговаривались пилот и Князь — негромко, монотонно, словно обсуждали погоду. Лина смотрела в потолок, на ржавые заклёпки и тусклые лампы, и думала о Варе.

Варя осталась там, на бетоне, с простреленным коленом. Лина видела, как кровь хлестала из раны — тёмная, густая, впитывалась в штанину, растекалась лужей по асфальту. Видела, как Варя отползала к стене, волоча раздробленную ногу, и стреляла из пистолета, пока не кончились патроны. Видела, как её скрутили наёмники, как поволокли к джипу. Она была жива. Ранена, но жива. И теперь она у Князя.

«Я вернусь. Обещаю».

Она не знала, сдержит ли обещание. Серебро под кожей ныло, стимуляторы кончались, а впереди была Конфедерация, полковник Степанов и неизвестность. Но обещание было единственным, что держало её здесь, в этом самолёте, а не там, в разбитом аэропорту.

Лина выпрямилась, потянулась — хрустнули позвонки, ноющая боль в пояснице. Серебро дёрнулось под рёбрами, и она замерла, пережидая, пока отпустит. Тишина. Только гул двигателей.

Она встала, осторожно, бесшумно. Автомат на плече, палец на спусковой скобе. Прошла вдоль ящиков, прислушиваясь. Голоса в кабине стихли. Может, уснули. Может, готовятся. Она замерла у выхода, заглянула в маленькое зарешечённое окно.

Князь сидел в кресле второго пилота, откинувшись, с закрытыми глазами. Револьвер лежал на подлокотнике. Пилот что-то настраивал на панели, бормотал себе под нос.

Лина отошла.

Не сейчас. Сначала нужно обезвредить наёмников.

Она помнила: Князь взял на борт двоих. Они должны быть где-то здесь — может, в туалете, может, в служебном отсеке. Лина прошла в конец грузового отсека, где за ящиками пряталась узкая дверь. Приоткрыла — темно, пахнет мазутом и железом. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Она замерла, прижалась к стене.

Дверь открылась, и вышел наёмник. Высокий, коренастый, в чёрной форме, автомат на плече. Он не смотрел по сторонам — прошёл мимо, направляясь к выходу в кабину. Лина бесшумно шагнула за ним, зажала рот левой рукой, а правой полоснула ножом по горлу. Коротко, без брызг. Тело обмякло, она подхватила его, оттащила в тень за ящиками. Вытерла лезвие о его же куртку. И пошла дальше.

Второй наёмник был в туалете — она услышала звук спускаемой воды, потом шаги, потом скрип двери. Лина встала за углом, взвела курок. Он вышел, не глядя, поправляя разгрузку. Она выстрелила в затылок — глушитель превратил звук в короткий хлопок, не громче, чем лопнула перекладина. Он упал лицом вниз, даже не вскрикнув. Лина перешагнула через тело, оттащила к остальным ящикам.

Два. Готово.

Теперь только Князь.

Лина вернулась к выходу в кабину, прислушалась. Тишина. Она толкнула дверь — не заперто. Вошла.

Кабина была узкой, с двумя креслами, панелью приборов и маленьким окном в потолке. Князь сидел на месте второго пилота, глаза всё ещё закрыты, револьвер на подлокотнике. Пилот обернулся на звук, увидел автомат, поднял руки.

— Не стреляйте, — прошептал он. — Я просто вожу.

— Не дёргайся.

Лина перевела ствол на Князя.

Он открыл глаза. Спокойно, будто не удивился. Посмотрел на неё, на автомат, на кровь на куртке — чужую, наёмникову. Усмехнулся.

— А ты живучая, Белова. Я думал, ты там, внизу, с разбитой ногой.

— Ошибся.

— Бывает.

Он не делал резких движений, не тянулся к револьверу. Сидел, откинувшись в кресле, руки на подлокотниках. Лина смотрела на него и видела не врага — отражение. Такой же холод. Та же пустота. Только у него не было серебра. У него была власть, которую он построил на страхе и деньгах.

— Зачем тебе этот груз? — спросила Лина. — Ты и так силён.

— Чтобы стать сильнее. Война не заканчивается, Белова. Даже когда все думают, что да.

— Твоя война.

— Наша.

Он усмехнулся, и в этот момент рука его метнулась к револьверу. Лина нажала на спуск, но пуля ушла в кресло — Князь уже упал на пол, перекатился, выстрелил в ответ. «Медведь» рявкнул басовито, пуля пробила приборную панель, засыпала искрами. Лина ушла в сторону, выстрелила ещё раз — попала в плечо. Князь охнул, но не остановился, выскочил в грузовой отсек, захлопнув за собой дверь.

Лина рванула за ним.

Грузовой отсек тонул в полумраке. Только тусклые лампы под потолком выхватывали из темноты штабели ящиков, металлические перекрытия, тени. Князь где-то там, за контейнерами. Лина слышала его дыхание — тяжёлое, с хрипом. Он ранен. Но всё ещё опасен.

— Сдавайся, Белова! — крикнул он из темноты. — Я не хочу тебя убивать!

— А я хочу.

Она двинулась в обход, пригибаясь, ступая бесшумно, как тень. Ящики, стеллажи, тусклые лампы. Тени плясали, скрывали лицо Князя, его руки, его револьвер. Лина замерла, прислушалась. Шаги. Слева. Она развернулась, выстрелила — пуля ударила в ящик, дерево разлетелось щепками. Князь выскочил с другой стороны, выстрелил дважды. Пули просвистели над головой, одна задела ухо, обожгла болью. Лина упала, перекатилась, выстрелила в ответ — попала в ногу.

Князь закричал, упал на одно колено, но продолжал стрелять. Пули «Медведя» били вслепую — в ящики, в стены, в потолок. Одна рикошетом срикошетила от металлической балки, взвизгнула у самого уха. Лина упала на пол, перекатилась за штабель контейнеров. Серебро под кожей пульсировало, стимуляторы требовали платы, но она заставила себя дышать ровно.

Князь замолк. Только тяжёлое, хриплое дыхание, перемежающееся с ругательствами.

— Ты труп, Белова! — крикнул он из темноты. — Труп, слышишь?

Лина не ответила. Прислушалась. Шаги — шаркающие, неуверенные. Он уходил глубже в отсек, волоча раненую ногу. Скрип ящиков, звон сдвинутого металла. Потом тишина.

Она выглянула из-за угла. Пусто. Только разбитые ящики, лужи машинного масла и тени, которые плясали в тусклом свете ламп. Князь скрылся где-то в лабиринте контейнеров.

Лина прижалась спиной к холодной стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Серебро ныло — тупая, ровная боль, которая напоминала, что время на исходе. Стимуляторы почти кончились, в разгрузке оставалась только одна доза и флакон «Предчувствия». Она не могла позволить себе умереть здесь, не закончив дело.

Где-то впереди, за стеной ящиков, снова послышался шорох. Князь затаился, но не ушёл. Лина открыла глаза, сжала автомат.

Охота начиналась.

Лина двинулась в обход, бесшумно, как тень. Ящики громоздились с обеих сторон, образуя узкие проходы, тупики, повороты. Лампы под потолком мигали — одна погасла совсем, другая била редкими вспышками, превращая отсек в калейдоскоп теней. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком, но она не останавливалась.

Следы крови на полу — капли, а потом целая дорожка — вели в правую часть отсека. Князь истекал. Плечо и нога. Не смертельно, но больно. Лина шла по этим пятнам, и они казались ей дорожными знаками, указывающими путь к финалу.

Она завернула за угол и увидела его.

Князь сидел на корточках за перевёрнутым ящиком, перевязывал ногу — рвал куртку на полосы, затягивал жгут выше раны. Револьвер лежал рядом, в грязи. Он не слышал её — гул двигателей заглушал шаги. Лина могла бы выстрелить сейчас, с двадцати метров, в спину. Могла бы. Но не стала.

Не потому, что жалела. Потому что это убийство должно было быть не таким.

Она шагнула вперёд, и ящик под ногой скрипнул.

Князь обернулся. Увидел её. Лицо — бледное, в поту, с глазами, полными ярости и страха. Рванулся к револьверу, но Лина уже прыгнула.

Они сцепились у ящика. Князь тяжелее, но ранен, ослаблен. Лина ударила его прикладом в лицо — раз, другой. Кровь брызнула, хрустнули зубы. Он зарычал, схватил её за разгрузку, рванул на себя. Они покатились по полу, в масло, в осколки. Револьвер отлетел в сторону.

Лина оказалась сверху. Вытащила нож, но Князь перехватил руку, выкрутил. Боль пронзила плечо — свежая рана открылась, потекла кровь. Он ударил её головой в переносицу. В глазах потемнело.

— Ты… — прохрипел он, — не убьёшь меня, тварь…

Лина не ответила. Вцепилась зубами в его руку — ту, что держала её запястье. Князь заорал, ослабил хват. Она высвободилась, ударила ножом — не в горло, в плечо, то, что уже было ранено. Лезвие вошло в мясо с противным хлюпом. Он закашлялся, откатился, зажимая рану.

Лина встала на колени, тяжело дыша. Нож выпал — она не заметила где. Автомат валялся в трёх метрах. Револьвер — в пяти. Князь смотрел на неё, и в его глазах не было ничего, кроме ненависти.

— Ты умрёшь здесь, Белова, — прошептал он. — Серебро сожрёт тебя раньше, чем ты доберёшься до выхода.

Она не ответила. Бросилась к автомату, но Князь успел первым — пнул его под ящики. Револьвер был ближе, но он лежал у ног Князя.

— Прощай, — сказал он, нашаривая «Медведя».

Лина отползла за контейнер, прижимая раненое плечо. Серебро под кожей жгло, требовало выхода. Она вытащила из подсумка флакон с «Предчувствием». Там оставалось чуть больше половины.

— Пей, — прошептала она себе. — Пей, или умрёшь здесь.

Она открутила крышку и выпила всё, что осталось. Горло обожгло, в груди вспыхнул огонь, а мир поплыл — сначала медленно, потом быстрее, закружился в калейдоскопе красок, теней, голосов.

Мир взорвался.

Сначала это был просто звон в ушах — высокий, пронзительный, будто кто-то ударил в камертон у самого виска. Потом цвета поплыли, смешиваясь в грязную кашу: тусклый жёлтый ламп, чёрный масла на полу, красный крови на руках. Лина зажмурилась, но веки не стали преградой — она видела насквозь, видела ящики, стены, переборки, и за ними — бесконечное серое небо.

«Предчувствие» вошло в кровь, разносясь по венам, прожигая их серебряным огнём. Лина чувствовала каждую свою клетку, каждый нерв, каждый атом тела. Боль была невыносимой — и в то же время очищающей. Она слышала, как капает масло где-то внизу, как скрипят заклёпки обшивки, как бьётся сердце Князя за стеной ящиков — слишком громко, слишком отчётливо.

Она открыла глаза.

И увидела себя со стороны.

Тело осталось сидеть на полу, прислонившись к контейнеру, голова безжизненно откинута, руки в крови. Рядом валялся пустой флакон из-под «Предчувствия». На левом предплечье пятно серебра ярко пульсировало в тусклом свете, будто живое.

А она, настоящая, уже парила под потолком, прозрачная, почти невесомая. Не бестелесная — нет, тяжесть осталась, но теперь она не прибивала к полу. Теперь она была свободна. Слишком свободна.

— Здравствуй, Белова.

Голос раздался отовсюду. Лина повернула голову.

Полковник сидел на штабеле ящиков, закинув ногу на ногу, в идеально выглаженной чёрной форме. Ни крови, ни ран. Только глаза — пустые, как у куклы, но смотрели прямо в душу. Он улыбался.

— Ты выпила больше, чем надо, — сказал он. — Но это к лучшему. Теперь ты увидишь то, что должна.

— Чего тебе? — спросила Лина. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

— Посмотреть, как ты ломаешься. Или собираешься. Я ещё не решил.

Он исчез. Вместо него на ящике появился Костя. Живой, целый, в старой куртке, которую Лина помнила до последней нитки. Он смотрел на неё с укором.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Ради кого? Она тебя предаст. Как всех.

— Ты мёртв, — ответила Лина. — Я убила тебя.

— Значит, я — часть тебя. Та, от которой нельзя избавиться.

Костя поднял руку, показывая на её левое предплечье. Пятно серебра выросло, расползлось по всей руке, засверкало в свете несуществующих ламп.

— Это ты, Лина. Серебро — это память. Память о том, кого ты убила. Её нельзя смыть.

Лина посмотрела на свои руки — прозрачные, почти невидимые — и не увидела серебра. Только пустоту.

— Ты врёшь, — сказала она. — Я собираю себя. По кускам.

— Собираешь? — Костя усмехнулся. — Ты даже не знаешь, сколько их.

Он растаял, как дым. Лина осталась одна.

Парила в пустоте, глядя на своё тело внизу. Оно дышало — ровно, спокойно. Пилот в кабине запускал двигатели, Князь за ящиками затих — перевязывал раны. Время шло.

Лина рванула вниз, к телу.

Но не успела.

Перед ней выросла стена — серый бетон, холодный, мокрый. Лина ударилась о него, отлетела. Снова. Ещё раз. Стена не поддавалась. Она закричала, забилась, но мир не пускал её обратно.

— Ты не вернёшься, — прошептал голос за спиной. Женский. Знакомый.

Лина обернулась.

Варя стояла в трёх шагах, опираясь на костыль, нога в гипсе, лицо бледное. Но глаза — живые, злые.

— Это ты? — спросила Лина.

— Это твоя вина, — ответила Варя. — Ты улетела. Бросила меня. А теперь хочешь собрать себя? У тебя не получится.

— Я вернусь.

— Обещала уже. А обещания — это просто слова.

Варя отвернулась, пошла в темноту. Хромота не мешала ей двигаться быстро. Слишком быстро.

Лина снова рванула к стене. Ударилась. В глазах потемнело.

И вдруг — тишина.

Она стояла на поляне. Той самой, где когда-то они с Матвеем сидели и считали звёзды. Только звёзд не было. Небо было чёрным, без единого просвета. Под ногами — трава, сухая, жёсткая. Где-то вдалеке горел костёр.

Из темноты вышел Матвей. Маленький, лет шести, в той же пижаме, что и тогда. Он смотрел на неё серьёзно, без улыбки.

— Ты не должна была, — сказал он.

— Знаю.

— Но сделала.

— Да.

Матвей подошёл, взял её за руку. Рука была холодной, как у мёртвого.

— Ты станешь сильной, — сказал он. — Но не сейчас. Сейчас ты должна вернуться. Они ждут.

— Кто?

— Все, кого ты спасаешь. И те, кого ещё спасёшь.

Матвей отпустил руку и исчез.

Поляна треснула, рассыпалась осколками, как зеркало. Лина провалилась в темноту, и в этой темноте она услышала своё дыхание — ровное, спокойное, живое.

Она открыла глаза.

Тело сидело на полу, прислонившись к контейнеру. В ушах звенело, в глазах двоилось. Серебро под кожей пульсировало — но не больно, а так, в такт сердцу. Лина кашлянула — серебряная пыль вылетела изо рта, осела на куртку, на руки.

Она поднялась, шатаясь. В разгрузке осталась последняя доза стимулятора — амфетамин, модафинил, адреналин. Лина достала шприц, воткнула в шею, нажала поршень. Тепло разлилось по телу, прогнало остатки видений, вернуло в реальность.

Тени больше не двигались. Голоса стихли.

Она была одна. В самолёте. С Князем, который прятался за ящиками.

Лина подошла к перевёрнутому ящику, нашла свой автомат. Проверила магазин — три патрона. Взяла револьвер Князя — ещё полный барабан, все шесть заряжены. Сунула за пояс. Вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони.

Теперь она видела мир по-другому — не чётче, не ярче, а объёмнее. Она чувствовала каждую выпуклость на полу, каждую трещину в стене, каждое дыхание Князя за три ящика.

«Предчувствие» не сломало её. Оно собрало.

Лина шагнула вперёд.

Бой продолжался.

Лина двинулась вперёд, не прячась.

Шаги отдавались гулко, но она не старалась ступать бесшумно. «Предчувствие» изменило не только восприятие — оно изменило её. Каждый звук, каждый запах, каждая тень стали частью карты, которая разворачивалась у неё в голове. Она знала, где Князь. Слышала его дыхание — прерывистое, со свистом. Чувствовала запах крови — свежей, ещё не свернувшейся. Видела его тень, которая вытягивалась на полу под тусклой лампой.

— Выходи, — сказала она. Голос был спокойным, почти дружелюбным. — Не заставляй меня искать.

Князь не ответил.

Лина обошла ящик, за которым он прятался. Он сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, револьвер в опущенной руке. Лицо белое, в поту, глаза бегают. Он был не просто ранен — он был загнан в угол.

— Ты не выйдешь отсюда живой, — прошептал он. — Ты сдохнешь здесь. Серебро сожрёт тебя, Белова.

— Возможно, — сказала она. — Но не сегодня.

Князь рванул револьвер вверх, но Лина была быстрее. Она ударила ногой по его запястью — «Медведь» отлетел в сторону, закатился под ящики. Князь зарычал, бросился на неё, размахивая ножом — откуда он взял нож? Лина не видела, не успела понять. Лезвие полоснуло по боку — больно, неглубоко, но кровь потекла сразу.

Она отшатнулась, прижала руку к ране. Князь не остановился — ударил снова, целясь в горло. Лина перехватила запястье, выкрутила. Хрустнуло. Он закричал, выронил нож. Она ударила его головой в лицо — раз, другой. Кровь брызнула на её куртку.

Князь упал на спину, схватился за разбитый нос. Лина наступила ему на грудь, придавила. Достала стилет.

— Это… — прохрипел он, глядя на лезвие, — это его…

— Да, — сказала Лина. — Полковник.

Она не стала добивать сразу. Смотрела на него — на его лицо, на шрам на щеке, на глаза, в которых уже не было ненависти, только страх. И вдруг поняла: он такой же, каким был полковник. Только без серебра. Только без прошлого, которое его сжирало.

— Ты не знаешь, за что умираешь? — спросила она.

— За власть, — прошептал он. — Как все.

— Нет. Ты умираешь за то, что выбрал не ту сторону.

Она опустила стилет. Резко, не целясь. В плечо — то, что ещё не было ранено. Князь закричал, забился, но она держала крепко. Выдернула лезвие. Вонзила снова — в бедро. Кровь хлестала, заливала руки, штаны, пол.

— За что? — прохрипел он. — Я же… сдаюсь…

— Ты ни разу не сдался, — сказала Лина. — Ты просто понял, что проиграл.

Она вытащила стилет, отступила на шаг. Князь лежал в луже крови, не пытался встать. Только смотрел на неё с ненавистью и ужасом.

Лина не стала его добивать. Не сейчас.

— Ты получишь свой груз, — сказала она. — Весь. Но ты не получишь меня.

Она развернулась и пошла к выходу из отсека. В кабину. Рядом с пилотом.

Князь не стрелял — у него не было оружия. Не кричал — не было сил. Только смотрел, как её фигура исчезает в дверном проёме.

Лина вошла в кабину, села в кресло второго пилота. Пилот покосился на неё, на кровь на куртке, на стилет в руке.

— Вы… вы его убили?

— Пока нет, — ответила она. — Лети дальше.

— Куда?

— В Конфедерацию. Туда, куда и собирался.

Она откинулась в кресле, закрыла глаза. Серебро под кожей пульсировало, напоминая, что время ещё есть. Но теперь — совсем чуть-чуть.

Служебный выход на лётное поле встретил их запахом керосина и тишиной. Лина прижалась к стене, выглянула в щель между косяком и ржавой дверью. Грузовой самолёт стоял метрах в тридцати — серый, с красными полосами на хвосте, трап опущен, в грузовом отсеке тусклый свет. Вокруг ни души. Слишком тихо. Слишком чисто. Самолёт был тем самым — гружёный оружием для Князя. Ящики с автоматами, патронами, гранатами, которые должны были пополнить его арсенал. Лина знала это по документам. Значит, Князь где‑то рядом.

Она перевела взгляд влево. У штабеля контейнеров — движение, край куртки, приклад автомата. Справа, у топливозаправщика, отблеск оптики — снайпер. С вышки, в сотне метров, двое, один с пулемётом. Восемь, может, десять человек по периметру. Профессионалы. У каждого из них есть имя. У каждого есть мать, вчерашний ужин, старые кроссовки в прихожей, привычка чесать затылок, когда нервничают. Они не злодеи из книжек. Они просто делают свою работу. Сейчас их работа — убить её.

— Отходим, — шепнула Варя.

— Поздно.

Из-за угла вырулил бронированный джип с погашенными фарами. Остановился в полусотне метров. Из него высыпали трое, в чёрной форме, с автоматами. Из задней двери вышел Князь. Короткая стрижка, свежий шрам на щеке. В правой руке — огромный револьвер с длинным стволом, матовым воронением. «Медведь», калибр .44. Такой калечит одним попаданием. Он держал его так, будто всю жизнь только с ним и ходил. Наёмники рассыпались по контейнерам, занимая позиции. Князь не спешил, поправил разгрузку.

Лина достала из разгрузки последний шприц — двойную дозу амфетамина с модафинилом. Воткнула в бедро через ткань, нажала поршень. Адреналин ударил мгновенно: сердце забилось бешено, перед глазами поплыли красные круги, но тело наполнилось силой. Каждая мышца напряглась, мир стал чётким, стерильным — она видела каждую трещину в бетоне, каждое движение пальцев Князя на барабане.

— Я первая, — сказала она. — Ты прикрываешь.

Варя не успела возразить.

Первая очередь пришла сверху, с вышки. Пулемётчик ударил длинной, поливая пространство перед выходом. Пули застучали по бетону, взвизгнули рикошетом от двери. Лина упала, перекатилась, выстрелила в ответ, целясь в отблеск ствола. На вышке кто-то вскрикнул, пулемёт замолк. Но остальные уже открыли огонь: из-за контейнеров, из кабины заправщика, от трапа. Восемь стволов стреляли одновременно. Каждая пуля — маленькая смерть, летящая в них.

Варя отстреливалась сзади, короткими очередями, отвлекая внимание на себя. Лина слышала её автомат — сухой трек — и ответные очереди, которые крошили стены. Она вскочила, побежала к штабелю контейнеров, чтобы сократить дистанцию. Пули свистели над головой, взбивали бетонную крошку, выбивали искры. Одна чиркнула по плечу, разорвала куртку. Вторая пробила край разгрузки. Кто-то из наёмников закричал: «Она у контейнеров! Отрезайте!»

Лина упала за железный ящик, перевела дыхание. Серебро под кожей пульсировало, стимуляторы держали, но время уходило. Она перезарядила автомат. Высунулась, дала очередь в сторону заправщика, где залёг снайпер. Пули пробили кабину, разбили стекло, снайпер выпал, схватился за лицо. Ещё один. Остальные усилили огонь.

Варя пыталась прорваться к ней, но дорогу отсекли двое. Лина видела, как Варя упала за угол, перекатилась, стреляя на ходу. Она была жива, но отрезана. Самолёт стоял в сотне метров, трап светился в темноте. Если не рвануть сейчас, они обе лягут здесь. А груз — оружие Князя — улетит в Конфедерацию, и тогда никто не остановит его.

Князь перезарядил «Медведь» и шагнул вперёд. Не к Варе, не к Лине. К самолёту. Его цель была там — ящики, которые уже грузили, контракт, который надо исполнить. Наёмники прикрывали его, плотно положив огонь на выход. Он прошёл мимо контейнеров, не глядя по сторонам. И вдруг остановился. Поднял револьвер, прицелился. Варя была ближе — на открытом пространстве, у стены, прижимала простреленное плечо. Князь выдохнул. «Медведь» рявкнул — басовито, тяжело, с такой отдачей, что рука дёрнулась. Пуля ударила Варе в правое колено.

Лина услышала отчётливый хруст — кость разорвало крупнокалиберным свинцом — и крик Вари, сдавленный, короткий, похожий на всхлип. Кровь хлынула на бетон, залила штанину, собралась в чёрную лужу. Варя закричала снова — не от боли, от ярости. Она вытащила пистолет, выстрелила в сторону Князя, не целясь. Пуля ушла в молоко.

Князь опустил револьвер, даже не обернувшись. «Попал, — сказал он, и в голосе сквозило удовлетворение. — Белова, ты моя». Он думал, что ранил Лину. В полумраке, в дыму, с такого расстояния — легко перепутать одинаковые чёрные куртки, одинаковые фигуры с автоматами. Он даже не взглянул на лицо, махнул своим людям: — Разберитесь с ней. Я в самолёт.

И пошёл дальше.

— Лина, беги! — заорала Варя, отползая к стене, волоча раздробленную ногу. — Беги, твою мать! Я прикрою!

Лина рванула к ней, но Варя оттолкнула её здоровой ногой. Лицо было белым, глаза — бешеными, изо рта шла кровавая слюна.

— Или мы обе сдохнем! Он думает, что я ты! У тебя есть шанс! Забери этот грёбаный самолёт!

Лина сжала автомат, поднялась. «Я вернусь. Обещаю». — «Не обещай, — выдохнула Варя, хватая воздух ртом. — Делай».

Лина побежала к самолёту.

И тут же мир превратился в огненный шквал. Наёмники, поняв, что их цель уходит, бросили Варю и сосредоточили весь огонь на бегущей фигуре. Пули свистели отовсюду — с вышки, из-за контейнеров, из кабины заправщика, от джипа. Десять стволов, может, двенадцать, били без остановки. Жара стояла невыносимая: воздух раскалился, пахло порохом, гарью, кровью. Автоматные очереди хлестали по бетону, выбивали крошку, высекали искры из металлических перекрытий. Одна пуля ударила в контейнер в метре слева, осколки обожгли щёку. Вторая взвизгнула над ухом, третья пробила край разгрузки. Лина бежала, пригибаясь, уворачиваясь, не целясь — только вперёд. Трап был рядом. Двадцать метров, десять, пять. Она видела свет в грузовом отсеке, слышала, как завывают двигатели — пилот уже запускал их, услышав стрельбу. Князь был где‑то сзади или уже у трапа — она не знала, не смотрела. Каждая секунда могла стать последней.

Она влетела на трап, перескочила через ступеньки, ворвалась внутрь. Люк захлопнулся за ней с металлическим стуком. Пули забарабанили по обшивке, но не пробили. Лина прижалась к стене, тяжело дыша. За иллюминатором, на перроне, в луже собственной крови, сидела Варя. Рядом с ней уже были наёмники, кто‑то держал автомат у виска. Князя у трапа не было — он только подходил к самолёту, когда тот уже начал руление. Но это уже был следующий шаг.

А пока — они не взлетели. Они только начали движение. Пули всё ещё летели, верещали, выбивали искры. Варя осталась там, на бетоне. Лина смотрела на неё, не моргая, пока серый борт самолёта не скрыл её из виду. И тогда она закрыла глаза. Серебро под кожей пульсировало в такт сердцу. Она знала: Варя жива. Ранена, но жива. И она вернётся за ней. Клятва была дана не вслух, но она была.

Самолёт развернулся, выехал на взлётную полосу. Огни аэропорта таяли в темноте. Лина вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони. Стимуляторы отпускали, тело начинало ныть, но она не обращала внимания. Впереди была Конфедерация. А позади — война, которую она не закончила.

Лина сидела в кабине, смотрела в иллюминатор, и вдруг поняла: серебро зашевелилось. Не пульсировало — шевелилось, будто под кожей завелась змея, которая решила выползти наружу. Сначала она почувствовала тепло в левой руке — там, где осталось то самое пятно. Потом тепло переросло в жжение, жжение — в огонь, который пополз вверх по вене, к плечу, к шее, к лицу.

— Мне нужно выйти, — сказала она пилоту, вставая.

— Но мы уже…

— Выйти!

Она выскочила в коридор, толкнула дверь грузового отсека, замерла на пороге. Серебро жгло изнутри так, что, казалось, кровь кипит. Она сделала шаг, второй, третий. Ноги подкосились. Лина упала на колени, прямо в лужу крови Князя. Его лицо смотрело в потолок, глаза уже затянулись мутной пеленой, тело остывало.

Она не знала, что с ней. Серебро требовало выхода, требовало жертвы. Но жертва уже была принесена. Князь лежал здесь, в луже собственной крови.

— Что со мной? — прошептала она, сжимая голову руками. — Что ты делаешь?

Серебро не отвечало. Оно просто жгло.

Конвульсии начались с пальцев. Левую руку свело судорогой, пальцы скрючились, она не могла их разжать. Потом свело правую. Лина упала на бок, забилась, ударилась головой о ящик. Боль была невыносимой — не физической, не душевной, а какой-то третьей, той, которую нельзя измерить, нельзя описать. Она чувствовала, как серебро выталкивают из вен, из мышц, из костей. Из пор шёл пар, кожа покрылась серебряной пылью, которая сыпалась на пол, на одежду, в лужу крови.

— А-а-а! — заорала она, не сдерживаясь. — А-а-а-а!

Голос сорвался на хрип, на вой, на какой-то беззвучный крик. Она каталась по полу, залитому кровью, пачкалась в ней, мазала лицо, руки, волосы. Вкус крови попал на губы — солёный, металлический, чужой. Серебро жгло горло, язык, нёбо. Она закашлялась — серебряная пыль вылетела изо рта белым облаком.

И вдруг — озарение.

Она поняла, что нужно делать.

Не рассудком — телом. Она подползла к телу Князя, вцепилась в его шею, припала губами к ране, которую оставил стилет. Кровь была тёплой, живой, густой. Она пила — жадно, глотая, захлёбываясь, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Только потребность. Только отчаяние.

Серебро забилось в агонии. Оно не хотело выходить, оно вцепилось в неё мёртвой хваткой, но сила крови оказалась сильнее. Лина чувствовала, как серебро вырывают из неё кусками, как сдирают с костей, как высасывают из вен. Боль была такой, что она потеряла сознание — но не на секунду, не на минуту. Она провалилась в себя, в темноту, где не было ни времени, ни пространства, ни боли.

В этой темноте она увидела полковника. Он стоял перед ней, целый, невредимый, в той же чёрной форме, улыбался.

— Ты пьёшь кровь, — сказал он. — Как вампир.

— Я не вампир. Я убийца.

— Одно и то же.

Он подошёл ближе, коснулся её лба. Палец был холодным, как лёд.

— Ты убила меня камнем. Князя — стилетом. А себя — кровью. Ты не сможешь забыть никого из нас. Но ты сможешь жить дальше. Если примешь.

— Принять что?

— Что ты не чудовище. Ты просто человек, который выживает. Как мы все.

Он исчез.

Лина открыла глаза.

Она лежала на полу, в луже крови, с трупом Князя рядом. Тело было чужим, лёгким, почти невесомым. Серебро ушло. Она смотрела на свои руки — на левом предплечье осталось маленькое пятно, блестящее, как клеймо. Провела пальцем — не больно. Только холодно.

Она села, кашлянула. Белая пыль вылетела изо рта, осела на куртку, на руки. Она вытерла лицо, посмотрела на Князя. Его лицо было спокойным, почти мирным. Без ненависти, без страха. Просто мёртвым.

— Ты дал мне жизнь, — сказала она. — Спасибо.

Она не знала, зачем сказала. Может, чтобы поставить точку. Может, чтобы проститься.

Лина поднялась. Ноги дрожали, но держали. Она прошла к выходу из отсека, по пути схватила флягу с водой, прополоскала рот, сплюнула кровь. Горло саднило, но дышать стало легче.

— Что с вами? — спросил пилот, когда она вернулась в кабину.

— Всё хорошо, — ответила Лина. — Впервые за долгое время.

Она села в кресло, откинулась. Серебро больше не жгло. Только пульсировало тупым напоминанием. Она смотрела в иллюминатор, на облака, на серое небо, и думала о том, что убийство — это не конец. Это освобождение. И неважно, чья кровь течёт по твоим губам. Важно, что ты чувствуешь после.

Она чувствовала тишину.

Впервые за много лет — тишину.

Лина сидела в кресле, смотрела в иллюминатор и не замечала, как самолёт начинает снижаться. Пилот что-то бормотал про топливо, про неисправность, про то, что придётся садиться в лесу. Она кивала, не слушая. Серебро больше не жгло, только пульсировало тупым напоминанием в левой руке.

— Пристегнитесь, — сказал пилот, хватая штурвал. — Будет жёстко.

Лина пристегнулась. Самолёт тряхнуло, заложило вправо, потом влево. За окном замелькали верхушки деревьев — зелёные, жёлтые, коричневые. Земля приближалась слишком быстро.

— Держись! — крикнула Лина.

Пилот потянул штурвал на себя, но машина не слушалась. Шасси не вышли — повреждённая гидравлика отказывала. Двигатели взревели, пытаясь удержать тяжёлую тушу в воздухе, но топлива не хватало.

— Уходим на брюхо! — заорал пилот.

Самолёт клюнул носом, и мир перевернулся.

Посадка была чудовищной. Первым о землю ударился фюзеляж — лязг, скрежет, искры. Ящики в грузовом отсеке посрывало с креплений, заколотило по стенам. Левый двигатель оторвало, он покатился по земле, разбрасывая огненные ошмётки. Самолёт заскользил, завалился на крыло, ломая деревья, как спички.

Лина вжалась в кресло, сжимая подлокотники. Где-то рядом пилот что-то кричал, но слов не было — только грохот, визг металла, треск ломающихся сосен. Её ударило о приборную панель, потом отбросило обратно. Ремни безопасности впились в плечи, в грудь.

А потом — тишина.

Какое-то время Лина не понимала, жива ли она. В ушах звенело, перед глазами плыли красные круги. Она слышала своё дыхание — тяжёлое, прерывистое. Чувствовала боль в левом боку — не серебро, просто ушиб.

— Эй, — позвала она пилота. — Ты жив?

Пилот не ответил. Его голова свесилась набок, на лбу — глубокая рана, кровь текла по лицу. Но грудь вздымалась. Дышал.

Лина отстегнула ремни, встала. Ноги держали. Она оглядела кабину — приборная панель разбита, стёкла вылетели, через пустой проём виднелись деревья и серое небо. Запах керосина, гари и прелой листвы.

Она выглянула в коридор. Дверь в грузовой отсек заклинило — пришлось бить ногой, раз за разом, пока дерево не треснуло. В отсеке царил хаос. Ящики разметало, контейнеры валялись на боку, по полу плавали лужи масла и топлива. В дальнем углу лежало тело Князя — залитое кровью, засыпанное обломками.

Лина подошла к нему. Остановилась. Посмотрела на его лицо — разбитое, бледное, застывшее в предсмертной гримасе. Глаза открыты, смотрят в потолок. Он не дышал — она проверила, приложив пальцы к шее. Ни пульса, ни тепла. Только холодная, липкая кровь.

Но она знала: недостаточно. Не для неё. Не для него.

Лина достала револьвер. В барабане оставалось два патрона. Она приставила ствол ко лбу Князя, к тому месту, где стилет вошёл в горло, но теперь — в голову. Выстрел. Пуля разнесла череп, мозг, кости. Тело дёрнулось в последний раз и замерло окончательно.

— Теперь точно, — сказала она.

Лина убрала револьвер. Вытерла лицо рукавом — кровь, пот, грязь. Развернулась и пошла к аварийному выходу, перешагивая через обломки.

Люк открылся, и в отсек ворвался холодный воздух, пахнущий лесом и дождём. Лина спрыгнула на землю, поскользнулась на мокрой траве, упала на колено. Больно, но терпимо.

Она поднялась, огляделась.

Самолёт лежал на поляне, наполовину разорванный, дымящийся. Крылья оторваны, хвостовая часть задрана кверху. Вокруг — сосны, берёзы, редкие кусты. И тишина. Такая, после которой кажется, что взорвался мир.

Лина закашлялась — серебряная пыль вылетела изо рта, смешалась с каплями дождя.

Она сделала шаг, второй. Нога подвернулась — она упала, ухватившись за поваленное дерево. Посидела, переводя дух. Потом встала снова, выпрямилась.

Стилет был на поясе. Автомат валялся в самолёте, возвращаться не хотелось. В разгрузке осталось два магазина, фляга с водой и найденный в развалинах сухпаёк. Хватит на день.

Лина направилась к лесу, туда, где за верхушками сосен угадывались огни — далёкие, тусклые, но живые. Город. Конфедерация. Цель.

Она не знала, сколько ей идти. Не знала, что ждёт впереди. Но теперь была цела. Серебро осталось только пятном на левой руке. Она сжимала стилет в грязных пальцах и шла вперёд, не оглядываясь.

Где-то там, далеко за горизонтом, осталась Варя. Раненая, но живая. И Лина вернётся за ней. Потом. Сначала нужно закончить здесь.

Она вышла на просёлочную дорогу, остановилась. Дождь кончился, туман рассеивался. Вдалеке показались первые дома.

Лина поправила разгрузку, убрала стилет за пояс.

— Я иду, — сказала она в пустоту.

Тени не ответили. Только ветер.

И это было хорошо.

Лина шла по просёлочной дороге уже больше часа. Лес по бокам постепенно редел, уступая место редким полям, заброшенным фермам, покосившимся линиям электропередач. Небо на востоке начало светлеть — сначала едва заметной серой полосой, потом розовой, почти прозрачной, потом золотой, густой, как растопленный мёд.

Она не чувствовала усталости. Её тело, которое последние недели казалось чужим, тяжёлым, обузой, вдруг стало лёгким, почти невесомым. Каждый шаг отдавался ровным, спокойным ритмом — не в висках, не в серебре, а в мышцах, в суставах, в крови. Она слышала, как хрустит гравий под подошвами, как капли воды падают с веток, как где-то далеко, за полем, за лесом, просыпается город.

Лина остановилась на краю поля, прислонилась к старому покосившемуся столбу, на котором когда-то висели провода. Теперь провода болтались, обрывки чёрной изоляции свисали до земли, ржавые крюки торчали, как сломанные пальцы. Солнце только начинало подниматься, и первые лучи легли на мокрую траву, на ещё не опавшие листья берёз, на её руки. Она поднесла ладонь к лицу — кожа была бледной, по-прежнему бледной, но живой. Не прозрачной, не мёртвой. Просто уставшей. Вены проступали синими нитями, но под ними уже не было серебра.

Она посмотрела на левое предплечье. Пятно осталось — маленькое, блестящее, как капля металла, впаянная в кожу прямо под сгибом локтя, там, где когда-то начиналась вся эта болезнь. Она провела по нему пальцем — кожа была гладкой, не горячей, не холодной, просто живой. Раньше это пятно пульсировало, тянуло, напоминало. Теперь оно просто было. Как шрам. Как память.

Лина подняла голову. Ветер доносил запахи — сырой земли, прелой листвы, дыма от дальнего костра. И ещё — запах дождя, который уже прошёл, но оставил после себя чистоту. Дорога была мокрой, в лужах отражалось розовое небо. Где-то в поле закричала птица — звонко, радостно, будто тоже встречала рассвет. Лина улыбнулась. Не широко, не громко — просто уголками губ, и тут же поймала себя на этой улыбке. Давно она не улыбалась просто так, без причины.

Она огляделась по сторонам. Слева, за полем, догорал разбитый самолёт — чёрный дым поднимался к небу, таял в утреннем свете. Справа, за лесом, угадывались первые дома Конфедерации — серые, бетонные, с плоскими крышами, похожие на те, что она видела в лагере. Но сейчас они не пугали. Они были просто зданиями. Люди. Война. Всё, что ждало впереди.

Лина опустила голову, посмотрела на свои сапоги. Разбитые, в грязи, шнурки развязались. Она присела на корточки, завязала их медленно, аккуратно, чувствуя, как напрягаются пальцы, как хрустят колени. Простое движение, которое она делала тысячи раз, но сейчас оно казалось новым. Будто она училась жить заново.

Она поднялась, поправила разгрузку. Стилет по-прежнему висел на поясе — тяжёлый, холодный, чужой. Она провела пальцами по рукояти, по гравировке «В.Г.». Полковник. Князь. Все, кого она убила. Они остались там, в прошлом, в самолёте, в лужах крови. А она — здесь, на этой дороге, на рассвете, в чужой земле. И впервые за долгое время она не чувствовала разрыва.

Лина шагнула вперёд. Дорога вилась между полей, сворачивала к лесу, потом снова выходила к открытому пространству. Вдали, на пригорке, она увидела указатель — старый, проржавевший, с выцветшими буквами. Она подошла ближе, прочитала: «Граница Конфедерации. 2 км». Внизу — название города, которого она не знала.

Она стояла на границе. Не между странами — между жизнями. Той, в которой она была сломленным, умирающим оружием, и той, в которой она станет собой. Кем? Она не знала. Но знала, что теперь у неё есть время разобраться.

Лина достала из кармана разгрузки маленький пластиковый контейнер — пустой, из-под «Предчувствия». Посмотрела на него, повертела в пальцах. Там осталось несколько капель жидкости, которые поблёскивали на дне. Она открутила крышку, вылила их на землю. Жидкость впиталась в грязь, оставив на камне мокрое пятно.

— Всё, — сказала она вслух. — Хватит.

Она бросила контейнер в канаву, вытерла руки о штаны. И пошла дальше, туда, где ждали враги, где ждала Варя, где ждала война. Но теперь она шла не как жертва. Как та, кто выбирает.

Птица снова пролетела над ней — чёрная, с длинными крыльями, наверное, ворон. Она каркнула, села на столб, посмотрела на Лину блестящим глазом. Лина подняла голову, посмотрела на неё. Птица каркнула снова, взлетела и полетела в сторону города, указывая путь.

Лина улыбнулась. В этот раз — шире, почти весело.

— Спасибо за компанию, — сказала она птице.

Птица не ответила. Только скрылась за деревьями.

Солнце поднялось выше, разогнало туман. Дорога высыхала на глазах. Лина шла, не торопясь, наслаждаясь каждым шагом. Чувствовала, как ветер треплет волосы, как воздух пахнет мокрой корой, как изношенные берцы приминают щебень. Она замечала всё: травинки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте, капли росы на придорожных кустах, паутину между ветками берёзы. Жизнь была здесь, в каждой мелочи, и Лина впервые за долгие годы видела её по-настоящему.

Она не думала о прошлом. Не думала о будущем. Она просто шла. Шаг за шагом, километр за километром, приближаясь к городу, который ничего о ней не знал. И это было правильно.

Когда до границы оставался километр, она увидела блокпост. Два бетонных куба, шлагбаум, несколько человек в форме с автоматами. Конфедераты. Такие же, как те, кого она убивала в лагере. Но сейчас они были не врагами — просто часовыми. Людьми, которые делают свою работу.

Лина не спряталась. Не взяла оружие. Просто пошла дальше, держа руки на виду. Часовые заметили её, замерли. Один поднял автомат, что-то крикнул. Лина не поняла слов — язык был чужим. Она подошла ближе, остановилась в десяти метрах.

— Я не враг, — сказала она на языке Империи. — Мне нужно в город.

Охранники переглянулись. Один, старший, опустил автомат. Спросил что-то на своём. Лина покачала головой.

— Я не понимаю. Мне нужен полковник Степанов.

При звуке этой фамилии охранники напряглись снова. Старший достал рацию, что-то сказал. Потом посмотрел на Лину долгим взглядом и кивнул в сторону города.

— Иди. Там разберутся.

Лина прошла через блокпост, не оглядываясь. За спиной слышалось возбуждённое перешёптывание, щелчок рации. Ей было всё равно. Она шла в город.

Впереди, на холме, уже виднелись первые высотки, антенны, трубы. Город просыпался. И Лина шла к нему — живая, целая, свободная от серебра. Стилет на поясе напоминал о прошлом, но не давил. Она знала, что Варя ждёт. Знала, что полковник Степанов где-то там. Знала, что впереди ещё много крови. Но сейчас, в эту минуту, на этой дороге, под этим солнцем, она была просто человеком, который выжил.

И этого было достаточно.

Глава 10

Глава 10. Тихий час

Варя открыла глаза от того, что кто-то тряс её за плечо. Сначала она не поняла, где находится. Потолок был белым, чужим, с трещиной, идущей от угла к лампе. Пахло хлоркой, кровью и ещё чем-то кислым — лекарствами, которые она ненавидела с детства. Она попыталась сесть — и закричала. Боль ударила из правой ноги, из того места, где раньше было колено. Макс стоял у операционного стола, снимал перчатки. Руки красные, фартук в пятнах. Варя опустила голову — нога лежала на подставке, разрезанная, раскрытая, как книга. Кость белела в глубине раны, осколки торчали из мышц. Она успела увидеть это, прежде чем медсестра накрыла ногу простынёй.

— Спи, — сказал Макс. — Я ещё не закончил.

Она хотела ответить, но наркоз потянул её обратно, в темноту.

Операция длилась пять часов. Макс работал один — вторая медсестра потеряла сознание в начале третьего часа, когда он начал вынимать осколки коленной чашечки пинцетом. Один за другим. Тринадцать штук. Он складывал их на марлю, и они блестели в свете лампы, как мелкие зубы. Колено было раздроблено в пыль. Пуля «Медведя» вошла чуть ниже чашечки, развернулась, разорвала связки, расколола кость на две части, вышла через подколенную ямку, оставив за собой рваный канал. Сухожилия висели клочьями. Менисков не было — пуля превратила их в кашу.

Макс вымыл рану физраствором, потом перекисью, потом снова физраствором. Вода стекала в таз, красная, мутная, с мелкими осколками. Он достал металлические спицы и начал сверлить кость. Сверло визжало. Кровь брызгала. Варя не чувствовала ничего.

Когда он закончил с костями, отложил спицы и закрыл глаза. На секунду. Просто чтобы собраться с мыслями. Потом положил ладони на раздробленное колено Вари и начал шептать. Слова были старыми, забытыми, на языке, которого Варя не знала. Макс не был магом в привычном смысле — не метал огненные шары, не поднимал стены из земли. Но он умел одно: заставлять живую ткань расти туда, куда нужно. Сросшиеся кости, зажившие раны, восстановленные связки — для этого не нужна была грубая сила, только терпение и знание, как шептать телу, чтобы оно слушалось.

Кость под его ладонями начала меняться. Медленно, почти незаметно. Осколки вставали на место, трещины затягивались. Макс не торопился. Он чувствовал каждую клетку, каждое волокно, каждую каплю крови. Варя спала и не чувствовала боли.

Через час он убрал руки. Колено выглядело почти нормально — если не считать шрамов и того, что сустав больше никогда не будет прежним. Но он сможет сгибаться. Она сможет ходить.

Макс сшил мышцы, наложил швы на кожу — грубые, неровные, но крепкие. Сверху — слой мази из тех же забытых рецептов. Потом бинты, потом наколенник. Обычный, чёрный, из плотной ткани, с металлическими вставками по бокам. Внутри он впёл несколько серебряных нитей — для укрепления. Варя не знала этого. Думала, просто наколенник.

Когда закончил, выпрямился, потёр затекшую шею. Посмотрел на Варю — бледная, лицо спокойное, только веки подрагивают. Рядом, на столике, лежал нож с гравировкой «В.Ц.». Варя нашла его в разгрузке, когда её уже грузили в машину. Сжала в кулаке и не отпускала даже под наркозом. Макс вынул нож из её пальцев, протёр, положил обратно.

Он знал, кому принадлежит эта вещь. И догадывался, почему она оставила её здесь.

Варя проснулась через два дня. Нога болела, но уже не так, как в первый раз. Она приподнялась на локтях, посмотрела вниз. Наколенник сидел плотно, почти не мешал. Под ним — повязка, под повязкой — швы, под швами — кость, которая больше не распадалась на осколки.

Макс сидел на стуле у двери, дремал. Услышал, что она заворочалась, открыл глаза.

— Как ты? — спросил он.

— Жива.

— Нога?

— Болит.

— Это пройдёт.

Варя кивнула. Помолчала, потом спросила:

— Где Лина?

Макс опустил глаза.

— Улетела. В Конфедерацию. Самолёт сбился с курса. Мы не знаем, где она.

Варя сжала край простыни.

— Она жива.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Макс не стал спорить. Встал, подошёл к столу, взял нож, протянул Варе.

— Она оставила это. В разгрузке. Наверное, хотела, чтобы ты взяла.

Варя взяла нож. Провела пальцем по лезвию, по гравировке «В.Ц.». Лезвие было холодным, но рукоятка хранила тепло. Она прижала её к груди, закрыла глаза.

Нож пах Линой. Табаком, кровью и чем-то горьким, что Варя не могла назвать.

Она решила, что будет носить его с собой. Всегда.

Прошла неделя. Варя училась ходить заново. Наколенник помогал — не просто фиксировал, а будто сам вёл ногу, подсказывал, как ставить стопу, как переносить вес. Макс объяснил: серебряные нити внутри создают магическое поле, которое будет формировать новый сустав. Не сразу, не за месяц — через полгода, может, через год. Но колено перестанет болеть и начнёт гнуться почти как раньше.

Варя не знала, верить ли ему. Но ходить становилось легче.

Она выходила на крыльцо каждый вечер. Смотрела на лес, на опушку, где когда-то стоял Полковник. Теперь там никого не было. Только тьма и ветер. Она крутила в пальцах нож «В.Ц.», вспоминала, как Лина целовала её на кухне — жёстко, жадно, со вкусом шампанского и дыма. Как они лежали в обнимку в старом складе, и она чувствовала тепло её тела. Как Лина сказала: «Я вернусь». Варя тогда не ответила. Сейчас ответила бы: «Я подожду».

Но Лина не слышала.

Макс выходил к ней, садился рядом, молчал. Иногда он курил, иногда просто сидел, глядя в темноту. Они не говорили о Лине. Не говорили о будущем. Варя не знала, что у Макса было за прошлое. Он никогда не рассказывал. Может, никого не было. Может, были, но он потерял их так же, как она сейчас теряла Лину. Она не спрашивала. Он не предлагал.

Однажды вечером, когда Варя сидела на крыльце, к ней подошла Полина. В руках она держала свёрток — старую карту Конфедерации, которую Макс достал из архивов.

— Он думает, что она могла уйти в этот район, — сказала Полина, разворачивая карту. — Здесь леса, заброшенные базы. Если она выжила после всего, то направилась бы туда.

Варя смотрела на карту, на красные отметки, на названия городов, которых не знала.

— Я поеду, когда нога заживёт.

— А если не заживёт?

— Всё равно поеду.

Полина не стала спорить. Свернула карту, отдала Варе.

— Это тебе.

Варя взяла, поблагодарила. Полина ушла в дом. Варя осталась одна.

Она смотрела на карту, на нож, на тёмный лес. Вспоминала Лину. И ждала.

Варя училась ходить заново — медленно, тяжело, как в детстве, когда она делала первые шаги по продавленному линолеуму общежития. Но в детстве у неё были две здоровые ноги. Теперь была одна и наколенник, который гудел, потрескивал и иногда, казалось, жил своей жизнью.

Она ходила по палате туда-сюда, держась за спинку кровати, потом за стену, потом за руку Макса. Тот сидел на стуле, смотрел на неё и молчал. Не подбадривал, не советовал. Просто был рядом.

— Ты не устал меня водить? — спросила Варя, пропотев после пятого круга.

— Устал, — ответил Макс. — Но если я уйду, ты упадёшь.

— Упаду. Но встану.

Он усмехнулся.

Через десять дней она вышла на крыльцо. Опиралась на костыль — деревяшку, которую смастерил дядя Вася. Наколенник приятно грел ногу, серебряные нити делали своё дело: боль притупилась, колено слушалось лучше, чем неделю назад.

На улице было серо. Небо низкое, тяжёлое, обещало дождь. Ветер гонял по дороге сухие листья. Люди шли мимо, кивали, но не задерживались. Каждый был занят своим: стройкой, запасами, новой стеной, которую Князь проломил в последнем бою, прежде чем улететь.

Варя смотрела на эту стену и думала о Лине.

Она думала о ней каждую секунду. О том, как они целовались на кухне — жёстко, жадно, со вкусом шампанского и дыма. Как Лина взяла её за затылок, пальцы вжались в волосы, дёрнули назад. Это было не нежно, не пробно — глубоко, как нож в рану. И Варя не хотела останавливаться. Она помнила вкус её губ, её дыхание, её руки на своей талии. Помнила, как потом они стояли, тяжело дыша, и Лина вытирала губы тыльной стороной ладони.

«Ты с ума сошла?» — спросила тогда Лина.

«Возможно. Тебе понравилось?»

Варя не услышала ответа. Но Лина не оттолкнула её.

Она вспоминала, как они лежали в обнимку в старом складе — молча, не касаясь, но чувствуя друг друга через стены, через расстояние, через войну. Как Лина сказала: «Я вернусь». Сказала и улетела.

Напротив, у лаборатории Макса, стояла детская коляска. Пустая. Матвей, видимо, убежал к соседской собаке, которую обожал, несмотря на строгие запреты. Варя смотрела на коляску и вдруг вспомнила, как сама в детстве ходила с палкой после того, как сломала ногу в драке с мальчишками. Тогда она тоже училась заново. Тоже падала, вставала, шла дальше.

Разница в том, что тогда её никто не ждал. Теперь — ждал.

Она подумала: «А ждёт ли меня Лина? Или она уже там, в Конфедерации, забыла обо мне?». Варя отогнала эту мысль. Не сейчас.

Макс вышел на крыльцо с двумя кружками чая. Поставил одну на перила, вторую протянул Варе.

— Ты сегодня бледная, — сказал он.

— Я всегда бледная.

— Нет. Сегодня особенно.

Она не ответила. Отпила чай. Мятный, горький, почти без сахара — как любила Лина.

Матвей прибежал, запыхавшийся, с палкой в руке — явно не своей, дяди-Васиной. Увидел Варю, остановился.

— Тётя Варя, ты ходишь! — сказал он радостно, с вызовом, будто она ему что-то доказывала.

— Хожу, — ответила Варя.

— А нога?

— Болит.

— А я тебе поплачу, — серьёзно сказал Матвей. — Мама говорит, если поплакать, боль уходит.

— Не уходит, — сказал Макс.

— А мама сказала — уходит.

Варя не выдержала, улыбнулась. Погладила Матвея по голове.

— Спасибо, солнце. Но я сама справлюсь.

— А ты… — Матвей замялся, потупился, потом выпалил: — А ты найдёшь тётю Лину?

Варя замерла. Посмотрела на Макса. Тот прикрыл глаза — то ли от усталости, то ли чтобы не выдать волнение.

— Найду, — сказала Варя. — Обязательно.

— И она вернётся?

— Вернётся.

Матвей кивнул, важно, по-взрослому, и убежал.

Варя смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. Потом перевела взгляд на лес — на опушку, где когда-то стоял Полковник. Теперь там никого не было. Только тьма и ветер.

— Я жду, — прошептала она. — Слышишь, Лина? Я жду.

Ветер не ответил.

Она достала нож «В.Ц.». Провела пальцем по лезвию. Холодное, острое, живое. В темноте гравировка не светилась — это было там, в канализации, где магия витала в воздухе. Здесь, в обычном мире, нож оставался просто ножом. Но рукоятка хранила тепло. Тепло Лины.

Варя убрала нож за пояс, прижала ладонь к наколеннику. Серебряные нити внутри пульсировали — слабо, но ровно. Колено болело. Но она терпела.

Макс докурил, бросил окурок в банку.

— Письмо. — Он протянул ей сложенный вчетверо листок. — Нашёл в схроне, когда забирал твои вещи. Лина оставила. Для тебя.

Варя взяла, не сразу развернула. Бумага была тонкой, старой, с выцветшими чернилами. Почерк Лины — острый, с нажимом, почти неразборчивый.

Она не стала читать при Максе. Спрятала во внутренний карман куртки — под сердце.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил Макс.

Варя встала, опираясь на костыль, и пошла в дом. Дверь закрылась.

Ночь опустилась на посёлок.

Она ещё не знала, что письмо она прочитает только в дороге, когда будет одной в старом вагоне поезда, идущего на юг. Что эти строки, написанные за день до вылета, перевернут всё, что она думала о Лине и о себе. Но это уже другая история.

А пока — Варя спала. Наколенник тихо гудел, серебряные нити сращивали кость. Нож лежал под подушкой. А за окном всё так же шумел лес, где когда-то стоял Полковник.

Теперь — пусто.

Глава 10. Тихий час

Часть 3

Варя проснулась от того, что за окном пели птицы. Не серый рассвет, не хмурое утро — настоящее, звонкое, с первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь занавески и ложились на пол жёлтыми полосами. Она лежала, смотрела на потолок и чувствовала, как нога ноет — тупо, ровно, но терпимо. Наколенник за ночь нагрелся, серебряные нити внутри пульсировали слабо, почти успокаивающе.

Она села, спустила ноги на пол. Пошевелила пальцами — слушались. Согнула колено — больно, но сгибается. Она встала, опираясь на костыль, и сделала несколько шагов по комнате. Хромала, но шла. Вчера она ходила по палате, держась за стены. Сегодня — уже без поддержки.

Варя оделась. Натянула чистую футболку, штаны, аккуратно застегнула наколенник. Проверила, как сидит — плотно, не жмёт. Потом взяла нож «В.Ц.», пристегнула к поясу. Лезвие холодило кожу, гравировка щипала пальцы. Она провела по ней тыльной стороной ладони — в памяти всплыли буквы «В.Ц.», которые она разглядывала когда-то в полумраке лаборатории. Тогда нож принадлежал Лине. Теперь — ей. И это было правильно.

Из кармана она достала письмо — то, что вчера передал Макс. Листок был старым, тонким, с выцветшими чернилами. Она не стала читать. Сунула обратно. Не сейчас. Когда будет одна.

Варя вышла на кухню. Полина уже хлопотала у печи, Матвей сидел за столом, стучал ложкой по тарелке. Увидел Варю, заулыбался.

— Тётя Варя, ты без костыля!

— Почти.

— А нога?

— Болит, но я иду.

Матвей кивнул, удовлетворённый, и уткнулся в кашу.

Полина поставила перед Варей тарелку, налила чай.

— Ты сегодня рано.

— Не спалось.

— Нога?

— Мысли.

Полина не стала спрашивать. Только посмотрела долгим взглядом, в котором Варя прочитала и тревогу, и надежду, и что-то ещё — то, чему не было названия.

После завтрака Варя вышла на крыльцо. Солнце уже поднялось выше, золотило крыши, дорогу, верхушки сосен. Воздух был свежим, холодным, пахло дымом и прелой листвой. Она села на ступеньку, вытянула больную ногу.

Макс уже был там. Сидел на лавке у стены, курил. Увидел её, кивнул.

— Сегодня лучше?

— Да.

— Наколенник помогает?

— Помогает.

Он затянулся, выпустил дым в небо.

— Ты сегодня уезжаешь? — спросил он, не глядя на неё.

Варя помолчала.

— Завтра. Сегодня соберу вещи, проверю карту.

— Я провожу.

— Не надо.

— Провожу.

Варя не стала спорить. Она знала, что Макс упрямый, особенно когда дело касается тех, кто ему небезразличен. А она — была ему небезразлична. По-своему, не как Лина, но по-своему. Варя не давала этому названия, просто принимала как факт: есть люди, которые остаются, даже когда все уходят.

Они сидели молча. Ветер шумел в ветвях.

— Что там, в письме? — спросил Макс.

— Не знаю. Не читала.

— Почему?

— Боюсь.

Он посмотрел на неё. В его глазах было удивление — она никогда не говорила, что боится.

— Чего?

— Что она попросит не искать её. Или что напишет «прощай». Или что там будет что-то, после чего я не смогу… — Варя запнулась. — Не смогу жить дальше, если не найду её.

Макс не ответил. Просто подвинулся ближе, положил руку ей на плечо. Нежно, почти по-братски. Варя не отстранилась.

— Прочитай, когда будешь готова, — сказал он. — Не раньше.

— Знаю.

День тянулся медленно. Варя собирала рюкзак — клала сухпайки, флягу, аптечку, запасные магазины для пистолета. Наколенник не снимала — привыкла уже. Нож висел на поясе, под рукой.

Она разложила на столе карту Конфедерации, водила пальцем по линиям. Макс показал ей возможный район, где Лина могла выйти к людям после крушения. Леса, старые дороги, заброшенные базы. Ни одного крупного города. Варя смотрела на названия, которых не знала, и чувствовала, как внутри растёт холодок.

— Ты уверена, что она там? — спросил Макс, сидя напротив.

— Нет. Но должна.

— Почему?

Варя подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза.

— Потому что я обещала.

Макс не стал спрашивать, кому. Он знал.

Вечером они снова сидели на крыльце. Солнце клонилось к закату, небо окрасилось в розовый и оранжевый. Варя смотрела на лес, на опушку, где когда-то стоял Полковник. Теперь там никого не было. Только тишина.

— Прочитаю письмо, — сказала она. — Сейчас.

Макс кивнул, встал, отошёл к стене, давая ей пространство.

Варя достала листок, развернула. Почерк Лины — резкий, торопливый, с нажимом, будто она писала в спешке, боясь не успеть. Бумага была старой, выцветшей, кое-где чернила расплылись.

Она читала долго. Макс не торопил.

Потом аккуратно сложила письмо, спрятала во внутренний карман куртки — под сердце.

— Ну? — спросил Макс.

— Ничего особенного, — ответила Варя. — Просто «прости» и «жди». И… — она помолчала, — что она тоже меня ждёт. Там.

Макс не спросил, откуда Лина знала, что Варя поедет. Может, знала. Может, надеялась.

Ночь опустилась на посёлок. Звёзды зажглись одна за другой. Варя сидела на крыльце, сжимая в пальцах нож «В.Ц.», и думала о завтрашнем дне. О дороге. О Лине.

Она встала, опираясь на костыль. Сделала шаг, второй, третий — до двери. Остановилась, не оборачиваясь.

— Макс.

— Что?

— Спасибо, что не бросил.

— Я не бросаю своих.

Варя кивнула. Открыла дверь, шагнула в тёмный коридор.

— Прощай, — сказала она уже из темноты.

— До встречи, — ответил Макс.

Дверь закрылась.

Она ещё не знала, что поиски зайдут слишком далеко. Что следующие шесть месяцев она проведёт на чужой территории, в чужой войне, с чужими людьми. Что Макс будет писать ей письма, которые она не получит. Что Лина жива — или не жива. Что письмо, которое она только что прочитала, станет её единственным якорем в этом аду. Но это уже другая история.

А пока...

Тихий час кончился.

Глава 11

Лина вышла к городу на рассвете.

Небо на востоке было чистым, золотым, с редкими розовыми прожилками. Ни дыма, ни гари, ни туч — только лёгкая дымка, которая поднималась от земли, обещая тёплый день. Дорога, по которой она шла уже вторые сутки, наконец привела к асфальту — старому, потрескавшемуся, но ровному. Первые дома показались из-за холма: серые, бетонные, с плоскими крышами и узкими окнами, похожие на те, что она видела в лагере Конфедерации. Но сейчас они не пугали. Они были просто зданиями.

Лина остановилась на краю дороги, прислонилась к покосившемуся столбу. Ноги гудели, спина ныла, плечо, где пуля оставила глубокую царапину, саднило. Стимуляторы кончились ещё вчера, и тело требовало отдыха. Но она не жаловалась. Теперь оно было её. Не чужим, не серебряным — её.

Она посмотрела на левую руку. Пятно серебра тускло блестело в свете утреннего солнца — маленькая, блестящая капля, впаянная в кожу под локтем. Лина провела по нему пальцем. Не больно. Только холодно. Напоминание о том, что когда-то внутри её жило чужое.

Ветер донёс запах города — бензин, гарь, варёная кукуруза, толпа. Запахи чужой жизни, чужой войны. Лина смотрела на высотки, на антенны, на редкие огни в окнах, и думала о том, что где-то там, в этом городе, может быть, сидит полковник Степанов. Или его люди. Или никто.

Она не знала.

Она вообще ничего не знала.

Только то, что Варя там, за горизонтом. Что нож «В.Ц.» остался у неё. Что Полина одна с Матвеем. Что Макс, наверное, снова в своей лаборатории, варит «Предчувствие», которого уже никто не будет пить.

Лина отлепилась от столба, поправила разгрузку. Автомата не было — он остался в обломках самолёта. Только пистолет в кобуре, два магазина и стилет за поясом. Тяжёлый, холодный, с гравировкой «В.Г.». Стилет полковника. Стилет, которым она убила Князя.

Она сделала шаг, второй, третий. Пошла к городу. Не торопясь, не скрываясь. Ей было всё равно, увидят ли её. Она была уже не той Линой, которую искали конфедераты. Она была собой. Просто собой.

Въезд в город оказался пустым. Шлагбаум поднят, будка охраны пуста, на стене — свежая надпись на языке, которого она не знала. Лина прошла мимо, не оглядываясь.

Улица была узкой, с облупившимися фасадами и редкими прохожими. Люди смотрели на неё — на её чёрную куртку, на грязные штаны, на лицо, которое не скрывало следов войны. Кто-то отводил взгляд, кто-то ускорял шаг, кто-то останавливался и смотрел вслед. Лина не обращала внимания.

Она свернула в переулок, вышла к маленькой площади. Старый фонтан, пересохший, с облупившимися бортиками. Вокруг — лавки, редкие деревья. На скамейке спал пьяный.

Лина села на бортик фонтана, поставила рюкзак на колени. Достала флягу, отпила. Вода была тёплой, с привкусом железа. Она смотрела на своё отражение в мутной воде на дне фонтана — бледное лицо, тёмные круги под глазами, шрам на скуле, который она сама не заметила.

Она подумала о Варе.

О том, как целовала её на кухне. Жёстко, жадно, со вкусом шампанского и дыма. Как Варя взяла её за затылок, пальцы вжались в волосы, и мир перестал существовать. Как потом они лежали в обнимку в старом складе, молчали, не касались, но чувствовали друг друга.

«Ты с ума сошла?» — спросила она тогда.

«Возможно. Тебе понравилось?»

Лина не ответила. Но не оттолкнула.

Она убрала флягу, встала.

— Я обещала вернуться, — сказала она в пустоту. — И я вернусь.

Никто не ответил.

Лина поправила разгрузку, проверила пистолет. Потом пошла дальше — в город, в чужую жизнь, в неизвестность.

Впереди ждал полковник Степанов. И, может быть, ответы. Или новая война.

Она не знала.

Но теперь у неё было время, чтобы разобраться.

Варя вышла из дома затемно, когда звёзды ещё не погасли. Небо было чистым, глубоким, похожим на то, что она видела в детстве — до войны, до лагерей, до всего. Она стояла на крыльце, прижимая к груди рюкзак, и смотрела на лес, на опушку, на дорогу, которая уходила в темноту. Наколенник тихо гудел — серебряные нити внутри уже привыкли к ритму её сердца, колено почти не болело.

Она не ждала, что кто-то выйдет её провожать. Но Макс вышел. Стоял у стены лаборатории, курил, смотрел на неё. Молчал. Потом подошёл, протянул маленький свёрток.

— Бинты, обезболивающее, антибиотики. И маячок. Спутниковый. Чтобы я знал, где ты.

Варя взяла, положила в рюкзак, не благодаря.

— Ты не обязана возвращаться, — сказал Макс. — Но если сможешь — дай знать.

— Постараюсь.

Он кивнул. Отвернулся, закурил снова. Варя посмотрела на дверь дома Полины — там было темно, все спали. Матвей, наверное, видел во сне пиратов, Полина — Мотю. Она не стала прощаться. Не умела.

— Я пошла, — сказала она.

— Иди.

Она развернулась и шагнула на дорогу.

Рассвет застал её на окраине посёлка. Солнце поднималось из-за леса, золотило верхушки сосен, разгоняло туман. Варя шла медленно, но ровно — наколенник помогал, подсказывал ритм, компенсировал боль. Нога ныла, но терпимо. Она смотрела под ноги, на разбитый асфальт, на грязь, на редкие лужи.

Думала о Лине.

О том, как они вместе отбивались от наёмников в аэропорту. Как Лина прикрывала её, когда она перебегала к укрытию. Как они стреляли, не сговариваясь, двигались синхронно, будто всю жизнь сражались плечом к плечу. Варя вспоминала, как Лина вытащила её из-под обстрела в промзоне, когда она получила пулю в колено. Тогда Лина тащила её на себе, не обращая внимания на кровь, на боль, на то, что они обе могли погибнуть. Она не бросила. Ни тогда, ни после.

Они сидели на крыльце старого склада, молчали, смотрели на звёзды. Тишина не была тяжёлой — она была тёплой, живой. Варя могла не говорить, Лина — не спрашивать. Это было важнее любых слов.

Варя остановилась, перевела дух. Наколенник зашипел, нога перестала ныть. Она достала нож «В.Ц.», провела пальцем по лезвию. Холодное, острое — просто оружие, которое однажды спасло ей жизнь. Варя сунула нож за пояс, поправила рюкзак.

Достала из кармана письмо — то, что Макс нашёл в схроне. Развернула, перечитала. Почерк Лины — резкий, торопливый, с нажимом.

«Варя. Если ты это читаешь — значит, меня уже нет. Или я не могу говорить сама. Я оставила нож. Он поможет. Я знаю, что ты придёшь. Не надо. Я сама вернусь. Если не смогу — знай: то, что было, — это правда. Не надо искать. Просто жди. Жди меня на крыльце. Л.»

Варя сложила письмо, спрятала во внутренний карман куртки.

— Я не брошу, — сказала она в пустоту. — Ты знаешь.

Ветер не ответил.

Варя пошла дальше. Дорога вела на юг, к перевалу, к границе Конфедерации. Она не знала, сколько идти — может, неделю, может, месяц. Не знала, что ждёт впереди — руины, войну, новых врагов. Знала только: Лина там. И она должна её найти.

К полудню она вышла к старой ферме — той самой, где они когда-то прятались с Линой. Дверь была сорвана, окна выбиты, внутри пахло гарью и запустением. Варя зашла, осмотрелась. На стене, за картой, был приклеен ключ — тот самый, от схрона. Лина оставила его для неё. Варя сняла ключ, положила в карман.

Она села на крыльцо, достала флягу, отпила. Смотрела на поле, на лес, на небо. Думала о том, что, возможно, никогда не увидит этот дом. И что это правильно.

После обеда она отправилась дальше, не оглядываясь. Наколенник гудел ровно, серебряные нити пульсировали в такт сердцу. Нож «В.Ц.» холодил бедро. Ключ от схрона позвякивал в кармане.

Варя шла и думала о Лине — о том, как они прошли через ад вместе. Как не бросали друг друга. Как Лина смотрела на неё так, будто видела что-то важное, что другие не замечали.

Она не знала, что через месяц найдёт заброшенный конфедератский бункер, а в нём — следы её пребывания. Что будет искать, пока не найдёт. Что где-то по ту сторону границы та, кого она ищет, возможно, тоже ждёт.

Но это уже другая история.

А пока — Варя шла. Хромала, но шла.

И закат окрасил небо в розовый и оранжевый.

Полина сидела на крыльце, когда солнце уже поднялось над лесом. Матвей возился в песочнице — строил башни, рушил их, напевал что-то себе под нос. Ветер гонял по дороге сухие листья, пахло дымом и прелой листвой. Осень вступала в свои права. Она смотрела на город. Новые корпуса, склады, цеха. То, что они построили за два года. То, что Князь пытался сжечь. То, что выжило. Люди ходили по улицам, кто-то тащил доски, кто-то вёз на телеге мешки, кто-то просто сидел на лавке и грелся на солнце. Жизнь продолжалась. Без Лины, без Кости, без Сони. Без многих, кого она знала. Полина думала о том, сколько сил вложила в этот город. Ночи без сна, бесконечные бумаги, переговоры, кредиты, ипотека. Она научилась быть жёсткой, когда надо, и мягкой, когда можно. Но сейчас, в это утро, она просто устала. Матвей подбежал, обнял её за колени, лицо в песке, глаза сияют. «Мам, а почему тётя Варя ушла?» — «Искать тётю Лину». — «А когда они вернутся?» — «Не знаю, солнышко. Может, скоро. Может, нет». — «А мы будем ждать?» — «Будем». Матвей кивнул, убежал обратно к песочнице. Полина смотрела на сына и видела Мотю — тот же упрямый подбородок, те же живые глаза. Мотя. Муж, который погиб в первый год войны. Который строил этот город с ними, верил в него, не дожил. Иногда, когда Матвей смеялся, Полина слышала его голос. Иногда — нет. Она сжала край скамьи, поднялась. Прошла в дом, села у окна. Матвей возился в песочнице, напевал. Стройка гудела. Люди шли по делам. Город жил. Полина вышла на крыльцо. «Матвей, обедать!» — «Сейчас, мам!» Она улыбнулась, несмотря на усталость.

Макс не спал вторые сутки. Сидя в лаборатории, он перебирал ампулы, проверял реактивы, записывал что-то в журнал. Руки дрожали — не от страха, от бессонницы. На столе стоял недопитый кофе, уже холодный. Рядом — пустой шприц. Он смотрел на него и думал о том, что Варя уже, наверное, далеко. Что у неё есть нож, наколенник и немного удачи. Что этого мало. Он не знал, почему переживает. Она не была его сестрой, не была близкой подругой. Просто человеком, с которым они работали вместе. Который не задавал лишних вопросов. Который спас ему жизнь в аэропорту. Который сейчас шёл в никуда, чтобы найти другую женщину. Макс выругался сквозь зубы, отодвинул журнал. «Дура, — сказал он в пустоту. — Обе дуры». Никто не ответил. Он встал, подошёл к карте, развешанной на стене. Конфедерация, южные границы, нейтральная полоса. Отметки, которые он сделал для Вари — возможные маршруты, места, где можно укрыться. Он знал эти леса, эти дороги. Сам когда-то бежал через них. Макс провёл пальцем по линии, которую она, наверное, выбрала. Потом отвернулся, закурил. «Возвращайся, — сказал он тихо. — Пожалуйста». Дым уходил в потолок, таял.

Вечером они сидели в доме Полины — Макс, Полина, Матвей. Дядя Васа заходил, ушёл. Чаепитие, разговоры о погоде, о стройке, о будущем. Никто не говорил о Лине. Никто не говорил о Варе. Матвей уснул за столом, уронив голову на руки. Полина взяла его на руки, отнесла в кровать. Вернулась, села напротив Макса. «Она вернётся?» — спросила она. «Не знаю». — «А Лина?» — «Тоже». Полина смотрела на него долго. Потом сказала: «Ты ведь можешь уйти. Никто не держит». — «Знаю». — «Тогда почему остаёшься?» Макс помолчал. Потом ответил: «Потому что здесь есть, кого ждать». Полина не стала спрашивать, кого именно. Может, Варю. Может, Лину. Может, просто память о тех, кто уже не вернётся.

Она взяла чайник, налила себе ещё чаю. Молчала. Ночь опустилась на посёлок. Звёзды зажглись одна за другой. Макс докурил, затушил окурок, встал. «Я пойду». — «Иди». — «Завтра зайду». — «Заходи». Он вышел, закрыл за собой дверь. Полина осталась одна. Сидела, смотрела на огонь в печи, слушала, как дышит Матвей за стеной. Думала о том, что будет дальше. Не знала. И это было страшнее всего.

Солнце поднималось над горизонтом, золотило верхушки сосен, заливало руины, дороги, лица. Рассвет был чистым, почти прозрачным — без дыма, без гари, без теней. Варя шла по просёлочной дороге, хромая, опираясь на костыль, но не останавливаясь. Наколенник тихо гудел, нога ныла, но она терпела. нож «В.Ц.» пристёгнут к поясу — под рукой. Она не знала, куда идти. Знала только: на юг, к перевалу, к границе Конфедерации, туда, где оборвался след самолёта. В кармане лежало письмо Лины, которое она перечитывала уже несколько раз за ночь — каждый раз находя в нём что-то новое, каждый раз сжимая пальцы так, что хрустела бумага. «Просто жди». Варя не умела ждать. Она умела идти.

Лина стояла на крыше заброшенного здания в центре чужого города. Ветер трепал её волосы, серебряное пятно на левой руке поблёскивало в лучах утреннего солнца. Она смотрела на восток, туда, где за горизонтом осталась Варя. Где остался дом. Где осталась война, которую она не закончила. Она не знала, вернётся ли. Не знала, захочет ли. Но знала: Варя ждёт. И этого было достаточно. Внизу шумел незнакомый город, пахло бензином и жареным мясом, где-то кричали дети, где-то ругались мужчины. Чужая жизнь, чужой язык, чужая война. Лина поправила разгрузку, проверила пистолет. Осталось два магазина. Она спустилась с крыши и исчезла в утренних тенях.

Полина сидела на крыльце, смотрела на лес. Матвей возился в песочнице, напевал что-то про пиратов и корабли. Город за её спиной жил своей жизнью — стройка, заводы, редкие прохожие. Она не знала, выживет ли он без Лины и Вари. Но знала, что должна попробовать. В доме на столе лежали бумаги — сметы, графики, планы на следующий месяц. Работы было много, и никто, кроме неё, не мог её сделать. Полина вздохнула, встала, пошла в контору. Матвей обернулся, помахал ей рукой. Она помахала в ответ.

Макс стоял у лаборатории, курил, смотрел на дорогу, где исчезла Варя. Дым таял в утреннем воздухе. Он не знал, вернётся ли она. Но знал, что будет ждать. На столе внутри его ждали незаконченные чертежи, новые формулы, пробирки с мутной жидкостью. «Предчувствие» больше никому не нужно, но он продолжал его синтезировать — по привычке, или потому, что не знал, чем ещё занять руки. Макс затушил окурок, зашёл в лабораторию, закрыл за собой дверь.

Солнце поднялось выше. День начинался.

В этом мире нет героев. Есть только те, кто сгорел, и те, кто остался догорать. Лина шла по чужому городу, Варя хромала по просёлочной дороге, Полина считала деньги, Макс варил зелье, Матвей строил замки из песка. Все они ждали. Кто — возвращения. Кто — чуда. Кто — просто конца рабочего дня. А где-то на границе, в нейтральной полосе, след самолёта обрывался, и начиналась неизвестность.

Но это не конец. Это просто другая история.

Конец главы 11. Конец второго тома