В отражении миров. Осколок первый. Паук
Глава 10. Обратная сторона чертежа
— Нет, — сказала Эмилия.
Я уже успел красочно, в лучших традициях дешевых бруклинских комиксов представить, как мы героически лезем под бетонные своды финансового квартала, прикладываем мои многострадальные, покрытые ссадинами запястья к чему-нибудь тревожно светящемуся и получаем очередной квантовый взрыв с бесплатной перепланировкой внутренних органов. Возможно, даже с бонусной потерей пары лишних ребер, которые за эту безумную неделю и так начали напоминать плохо склеенный конструктор.
Поэтому её короткое, рубленое «нет» оказалось на удивление освежающим — как глоток ледяной воды из-под крана после трех суток на одном только растворимом дегте и обезболивающих.
— Что именно «нет», Доктор? — я медленно опустил руку, так и не дотянувшись до застежки сумки, где глухо ворочался титановый накопитель Тренча.
— Мы не гаечный ключ, Пол. И если ты сейчас пойдёшь туда, на полном серьёзе считая себя этим самым гаечным ключом, нас просто используют по прямому назначению. А потом выбросят в мусорный бак, когда резьба окончательно сорвётся.
Она поставила треснувшую фаянсовую кружку на металлический стол. Остатки остывшего кофе выплеснулись через край, заливая сложные графики и формулы, которые Ворчун проектором вывел на поцарапанный экран старого планшета. Но Эмилия даже не посмотрела вниз. В её глазах, лишенных прежнего животного ужаса, теперь горела холодная, хирургическая сосредоточенность специалиста высшей категории по многомерным квантовым полям. Темная прядь волос упала ей на бледный лоб, но она не стала её убирать, продолжая буравить взглядом багровую схему на дисплее.
— Увеличь обратную ветвь контура, — приказала она, обращаясь не ко мне, а к пустоте под потолком нашего сырого подвального убежища.
— Выполняю, Доктор Чен, — послушно отозвался Ворчун из динамиков лежащей на столе маски, слегка приглушив свой привычный бруклинский скепсис.
На мониторе развернулась сложная, многоуровневая схема: переплетение багровых линий силовых потоков, тонкие, едва заметные белые перемычки стабилизаторов и несколько пустых, пугающих прямоугольников с системными кодами. В самом центре этого цифрового лабиринта, словно прибитый гвоздями к доске, мерцал знакомый маркер: «У-01».
Моё официальное имя в хрониках С.Т.А.Р.С. лаб. Моя личная квантовая бирка на большом пальце ноги.
— Вот, — Эмилия ткнула тонким, испачканным в саже пальцем прямо в узел пересечения линий на экране. — Смотри внимательно на топологию, Уоррен. Если мы подадим обратную частоту сюда, как предлагал твой электронный советчик, конденсатор С.Т.А.Р.С. лаб действительно остановится. Ровно на четыре десятых секунды. Потом его интеллектуальное ядро автоматически пересчитает сопротивление цепи, изменит полярность и начнёт с удвоенной силой забирать энергию напрямую через источник помехи.
— Через нас? — уточнил я, чувствуя, как под кожей левого запястья неприятно, предупреждающе заныл старый шрам.
— Через тебя, Пол, — поправила она без малейшей тени сочувствия, констатируя сухой физический факт. — Я к этому моменту уже просто перестану существовать как локальный объект. Моя фазовая структура рассыплется первой, превратившись в фоновый шум. А вот тебя… тебя этот контур будет выжимать досуха, пока от твоей биологической анархии не останется только пепел на бетоне.
Ворчун помолчал несколько секунд, тихо пощёлкивая реле в корпусе маски.
— Подтверждаю, — произнес ИИ заметно севшим синтезированным голосом. — Предыдущий тактический вывод был сделан по неполному массиву данных из буфера Инженера. Приношу свои алгоритмические извинения за попытку превратить тебя в расходный материал.
— Напомни мне при первой же возможности запретить тебе произносить слово «маленькая» перед словом «деталь», Ворчун, — мрачно бросил я.
— Запомнил. Записал в список критических запретов под номером один.
Я отставил свою кружку на край верстака. Наверху, за немытым узким окном под самым потолком подвала, кто-то с грохотом прокатил по мокрому тротуару тяжёлую железную тележку. Колёса проскрежетали по чугунной решётке ливневого водостока, подпрыгнули на стыке плит, а потом постепенно стихли в шуме просыпающегося мегаполиса. Обычный бруклинский работяга вёз обычный утренний груз и даже не подозревал, что в нескольких футах под его грязными подошвами трое неудачников только что отказались от очень красивого, высокотехнологичного способа самоубийства.
В этом сыром подвале пахло старой штукатуркой, машинным маслом, сырым бетоном и чужим, застарелым одиночеством. Лампочка под потолком лениво мигала, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые жили своей собственной, независимой от нас жизнью. Я смотрел на эти тени и чувствовал, как внутри меня поднимается глухая, вязкая усталость. Семнадцать лет — а такое ощущение, что за плечами уже три войны, два развода и пожизненный срок в камере одиночного заключения без права на переписку.
— Значит, читаем всё, — сказал я, сцепляя пальцы в замок, чтобы унять мелкую, предательскую дрожь в кистях. — Не выводы Тренча. Не его истеричные предупреждения с диска. Всё, до последнего байта.
— На полную дешифрацию и перекрёстный анализ потребуется время, Пол, — Эмилия устало потёрла переносицу, на секунду прикрыв глаза.
— У нас его как раз неприлично много, Доктор. Почти пятнадцать часов до того, как Мужчина без лица нажмёт свой главный рубильник. Некоторые за столько времени успевают дважды выспаться и ещё сходить в кино.
Эмилия перевела взгляд на мои руки, лежащие на стальной поверхности стола. Мои пальцы действительно мелко дрожали — не от страха, а от чудовищного перенапряжения нервной системы, которая последние трое суток работала на чистом адреналине и квантовых костылях.
— Вот этим ты сейчас и займёшься, — твёрдо сказала она, кивая на продавленный, обтянутый потрескавшимся дерматином диван в углу подвала.
— Доктор… Я не могу просто лечь спать, когда на кону…
— Ты не удерживаешь меня усилием воли, Пол, — мягко, но непреклонно перебила она. — Это пассивная квантовая сцепленность. Она работает на уровне резонанса наших структур, даже когда твоё сознание отключено. А вот твоя центральная нервная система — уже на грани полного отказа. Если ты сейчас рухнешь в обморок посреди штурма С.Т.А.Р.С. лаб, от тебя будет не больше пользы, чем от этого сломанного радиоприёмника. Ложись.
Возразить очень хотелось. Особенно потому, что она была абсолютно, клинически права. Моё внутреннее паучье чутьё давно превратилось в сплошной, монотонный белый шум, а в висках ритмично стучали маленькие невидимые молоточки.
Я тяжело поднялся со стула, чувствуя, как ушибленные ребра внутри грудной клетки глухо ноют при каждом повороте корпуса. Подошёл к дивану, сел на самый край, собираясь просто закрыть глаза на одну короткую минуту, чтобы дать мозгу перезагрузиться.
Проснулся я от резкого, щекочущего ноздри запаха подгоревшего белого хлеба.
Старый, покрытый ржавчиной тостер в углу подвала они всё-таки нашли и каким-то чудом реанимировали.
Прошло ровно пятьдесят восемь минут. Судя по сухому отчёту Ворчуна, я проспал пятьдесят четыре из них, причём последние двенадцать — на удивление глубоко, без привычных кислотных кошмаров про озоновую вспышку и зеркальные коридоры.
Эмилия по-прежнему сидела у терминала, сгорбившись над клавиатурой. Поверх своего разорванного белого халата она накинула мою старую фланелевую рубашку, в рукав которой умудрилась продеть гибкий провод от какого-то древнего медицинского измерительного браслета. На столе рядом с ней лежали полностью выпотрошенный радиоприёмник, вскрытая автомобильная аптечка и две открытые жестяные банки дешёвой фасоли в томатном соусе.
— Не смотри на меня так, Уоррен, — сказала она, не оборачиваясь, ловко перепаивая какой-то контакт на плате браслета. — Я умею не только проходить сквозь бетонные стены и пугать охранников. В Чикаго мне приходилось собирать детекторы поля из микроволновок и старых калькуляторов.
— А я, как выяснилось, умею спать в одежде на дерматине, — я с трудом сел на диване, хрустнув позвонками, и потёр лицо здоровой правой рукой. — Мы с тобой сегодня просто бродячий фестиваль скрытых талантов.
Она молча пододвинула ко мне жестяную тарелку с парой подгоревших тостов и ложкой, воткнутой прямо в банку с фасолью. Еда была ужасной, холодной и безвкусной, но мой переписанный организм набросился на неё с жадностью уличного пса.
На экране монитора больше не было карты Соединенных Штатов с багровыми точками разломов. Вместо неё там висели три неподвижных, зернистых кадра с камеры внутреннего наблюдения высокого разрешения.
Лаборатория №7. Стерильный белый стол в центре зала. Молодая Лорен у приборной стойки, её тёмные волосы собраны в тугой узел, а на скуле ещё нет того тонкого шрама.
И массивное защитное стекло смотрового окна в самой глубине комнаты.
За стеклом, в соседнем тёмном боксе, ничего не было. Только пустота и серые панели обшивки.
Но тусклое отражение на внутренней поверхности этого бронестекла показывало человека.
Неясного. Размытого по краям, словно его вырезали тупыми ножницами из другого кадра. Слишком прямого, неестественно угловатого. Будто кто-то невидимый наспех набросал человеческую фигуру, пользуясь металлической линейкой вместо графитового карандаша.
— Он? — спросил я, перестав жевать и вглядываясь в этот жуткий, геометрический силуэт. — Архитектор?
— С вероятностью девяносто четыре процента — да, — ответил Ворчун из динамика на столе. — Последние сорок семь позиций на диске Тренча полностью расшифрованы. Часть из них оказалась не текстовыми файлами, а зашифрованными ссылками на закрытый внутренний архив сектора «Харон». Инженер просто не успел их скопировать до того, как ты устроил ему короткое замыкание нейроинтерфейса.
— Зато успел оставить нам увлекательный квест с обязательным посещением родного института, — я криво усмехнулся, но шутка вышла плоской и безжизненной. — Заботливый человек. Настоящий наставник молодёжи.
— Есть кое-что гораздо важнее, Пол, — голос Ворчуна стал ниже, потеряв всякую иронию.
На экран поверх кадров из лаборатории легла длинная, отсканированная строка служебных подписей допуска.
Я узнал одну из них сразу, ещё до того, как глаза успели прочитать печатный текст.
«П. Уоррен. Ведущий разработчик модуля адаптивного связывания».
Мои пальцы сами собой разжались, и алюминиевая вилка с глухим звоном упала в пустую жестяную банку. Внутри груди, прямо под сломанными ребрами, образовалась ледяная, сосущая пустота.
— Нет, — выдохнул я.
Слово получилось таким же коротким, сухим и отчаянным, как у Эмилии час назад.
Ворчун не стал спорить или приводить статистику. Он просто открыл следующий документ из скрытого сектора накопителя.
На пожелтевшем, покрытом водяными знаками скане служебной записки стояла моя подпись. Настоящая: резкий, неровный росчерк, слишком длинный, уходящий вниз хвост последней буквы. Я до сих пор точно так же подписывал квитанции за аренду своего бруклинского чулана, не задумываясь, откуда у меня взялась эта моторная привычка.
«Официальный отзыв согласия на использование моего нейродинамического профиля. Ввиду критической нестабильности фазового контура требую немедленно отключить адаптивный модуль до начала натурного испытания».
Ниже, прямо поперек моего текста, красными чернилами была выведена размашистая резолюция профессора Грейсона:
«Принято к рассмотрению после завершения текущего экспериментального цикла».
Я долго, не моргая смотрел на эти слова.
После завершения цикла.
Очень удобный, прагматичный срок для бюрократии С.Т.А.Р.С. лаб. Особенно если человек, подавший это заявление, к моменту завершения цикла полностью забудет, что вообще когда-то умел держать ручку и писать собственное имя.
— Ты не создавал всю эту квантовую установку, Пол, — тихо произнесла Эмилия, глядя на экран с каким-то новым, глубоким пониманием. — Ты разработал только стабилизирующий механизм, который удерживал несовместимые фазовые состояния вместе. В архиве Тренча есть полная история изменений кода. Ты пытался остановить испытание за двенадцать часов до аварии.
— Пытался, — глухо повторил я, чувствуя, как к горлу подступает горький ком.
Внутри моей головы, пробивая бетон выжженной памяти, на долю секунды вспыхнула ослепительная картинка: стерильная белая дверь, моя собственная рука без единого шрама, судорожно сжимающая холодную металлическую ручку, и мой собственный голос — молодой, звонкий, полный искреннего ужаса:
«Профессор, они не сходятся! Векторы рассеивания рвут матрицу! Вы не можете просто назвать системной ошибкой всё, что не помещается в вашу математическую модель!»
И ледяной, спокойный ответ Грейсона, поправляющего свои узкие очки в титановой оправе:
«Уоррен, не путайте обычный вычислительный шум с человеческой личностью. Идите на своё рабочее место».
Воспоминание исчезло так же резко, как и появилось, оставив после себя тошнотворное головокружение и металлический привкус во рту. Я не был случайной жертвой, забредшей не в ту дверь в четверг вечером. Я был тем, кто пытался нажать на стоп-кран, когда поезд уже летел под откос. И меня просто вмонтировали в бампер, чтобы смягчить удар для остальных.
Эмилия не стала спрашивать, что именно я сейчас увидел в своей голове. Она просто молча поставила рядом со мной пластиковый стакан с водой.
— Есть ещё один контур в схемах Тренча, — сказала она, когда моё дыхание немного выровнялось. — Не обратная частота, которая нас убьёт. Полное размыкание связи между сборщиком осколков и автономным исполнителем зачистки. Инженер называл это «сервисным разделением». Если активировать этот протокол, Странник потеряет координаты нашего сектора и не сможет запустить стирание. Но физический ключ доступа хранится в центральном терминале «Харона».
— Вместе с самим парализованным Тренчем, — усмехнулся я, делая глоток тёплой воды.
— Если он ещё жив после того, как Архитектор вскрыл верхние уровни института, — тихо добавила она.
В этот момент старый латунный компас, который я выложил на стол рядом с маской, внезапно издал сухой, отчётливый щелчок.
Магнитная стрелка внутри корпуса мелко задрожала, словно от удара током, резко отвернулась от направления на финансовый квартал Уолл-стрит и замерла, указывая строго на восток.
На Бруклин.
Я взял холодный металл в руку. Внутри корпуса послышался тихий, скребущий звук, словно крошечный часовой механизм из последних сил преодолевал невидимое, вязкое сопротивление пространства.
— Очень не нравится мне, когда старый антиквариат начинает принимать тактические решения за меня, — пробормотал я.
— Он не принимает решений, Пол, — сказала Эмилия, наклоняясь ближе к моей ладони. — Смотри на шкалу.
По самому краю тусклого циферблата, прямо под стеклом, проступили две тонкие, слабо светящиеся янтарные линии. Одна уходила в сторону финансового квартала Манхэттена, где под землей гудели резервные генераторы С.Т.А.Р.С. лаб. Другая — вела обратно к чёрной воде Ист-Ривер и промзонам Бруклина.
Два маршрута.
Не приказ системы. Не директива Странника. Выбор.
Я с глухим стуком захлопнул крышку компаса и сунул его в карман толстовки.
— Ворчун, скопируй все расшифрованные документы на отдельный защищённый носитель. Особенно мой отзыв согласия с резолюцией Грейсона.
— Выполняю, — отозвался ИИ. — Позволь поинтересоваться: зачем тебе эта бюрократическая макулатура в условиях грядущего конца света?
Я ещё раз посмотрел на экран, где застыл неровный, упрямый росчерк моей собственной подписи, сделанной два года назад в другой, правильной жизни.
— Чтобы потом, когда всё это закончится, не позволить никому из них сказать, что я сам этого хотел.
Из подвального убежища мы вышли через узкий, заваленный старыми паллетами задний ход.
Проливной дождь наконец-то почти прекратился, сменившись редкой, ленивой моросью, которая больше не колотила по железным крышам, а просто висела в воздухе серой, липкой взвесью. В узком проходе между кирпичными стенами пахло мокрым картоном, прелой листвой и выхлопом утренних мусоровозов. На мокрой стене прямо над ржавыми баками темнел облезлый прямоугольник старого рекламного плаката, обещавшего жителям Нью-Йорка вечную молодость в кредит.
Я уже натянул маску, поправил на шее колючий шарф и поднял левую руку, выбирая на карнизе третьего этажа удобную точку для выстрела паутиной, когда влажная поверхность кирпичной стены передо мной странно, неестественно дрогнула.
Кирпич словно стал жидким, покрылся мелкой рябью, как поверхность тёмной воды в луже, в которую бросили камень. И прямо в этой влажной, шероховатой кладке отчётливо проступил мой собственный силуэт.
Высокий. Абсолютно неподвижный.
С лицом, которого я не видел целых два года — моим собственным лицом, без синяков, без ссадин и шрамов, ещё не измученным хронической бессонницей и экзистенциальным ужасом. На нём был надет чистый белый лабораторный халат С.Т.А.Р.С. лаб.
Отражение в мокром кирпиче улыбнулось на долю секунды раньше, чем я успел напрячь мышцы.
— Ты прочитал только ту часть архива, которую твоя психика смогла вынести, Пол, — сказало оно моим собственным голосом, но без привычной нуарной хрипотцы и сарказма.
Эмилия, стоявшая на ступеньку ниже, резко, судорожно схватила меня за локоть, впиваясь пальцами в ткань толстовки.
— Не отвечай ему! — прошипела она, и её лицо мгновенно побелело. — Это фазовый захват! Не вступай в резонанс!
— Поздно, Доктор, — произнесло отражение на стене, поворачивая голову в её сторону.
Изображение поплыло, словно краска под струёй растворителя. Губы на кирпиче остались на месте, продолжая мерно двигаться, а лицо за ними с пугающей скоростью сменилось холёным лицом Грейсона с его аккуратной эспаньолкой, потом — бледным, строгим лицом Лорен со шрамом на скуле, потом — лицом незнакомой женщины с пустыми, выжженными глазами.
— Возвращайся к центральному контуру, Уоррен, — прошептала стена мягко, вкрадчиво, словно старый друг, уговаривающий тебя бросить безнадёжное дело. — Там тебе больше не придётся удерживать этот мир одному. Там больше не будет боли.
Я не стал тратить время на философские споры с бруклинской архитектурой. Резко вскинул руку и выстрелил концентрированной струёй органической паутины прямо в стену.
Белое, густое пятно быстро застывающего полимера намертво закрыло говорящее лицо на кирпиче.
Но голос не оборвался сразу. Ещё несколько долгих, леденящих душу секунд он глухо звучал из старой чугунной водосточной трубы в углу переулка — ровный, терпеливый, почти ласковый, как голос психотерапевта, который точно знает, что пациент всё равно вернётся на кушетку.
Потом затих, сменившись привычным, ритмичным стуком падающих капель. Кап. Пауза. Кап.
— Архитектор? — негромко спросил я, не опуская руки и чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла.
Ворчун в наушнике ответил не сразу — ему потребовалось несколько секунд, чтобы прогнать диагностику по всем каналам связи.
— Нет, Пол. Соединение было строго локальным. Оно прошло напрямую через твой собственный адаптивный профиль.
Я медленно опустил взгляд на своё левое запястье, туда, где из-под края перчатки выглядывала бледная линия старого шрама от тающего стекла.
Шрам больше не просто грелся. Он пульсировал ровным, сильным и пугающе осмысленным ритмом.
Он отвечал
ГЛАВА 11. Камера для живых
Обратно через мост мы не пошли.
Я вообще люблю повторять удачные решения, особенно когда они спасают мою многострадальную задницу от встречи с тяжелой промышленной техникой. Но повторять решение, после которого половина механической собаки остаётся гнить в другом измерении, — это уже не тактическая смекалка, а приверженность крайне нездоровым традициям. К тому же мост Квинсборо сейчас наверняка кишел патрульными машинами, а объяснять копам, почему у простого лаборанта из Бруклина куртка пахнет озоном и горелой проводкой, мне хотелось меньше всего.
Старый латунный компас в моей ладони мерно тикал, словно больное сердце. Стрелка, намертво прикованная к восточному направлению, повела нас через заваленный мокрыми досками служебный спуск у набережной и узкую, едва заметную щель пространства между двумя массивными бетонными опорами эстакады. С виду там помещались только склизкий бетон, три рваных чёрных пакета с мусором и лужа радужной мазутной воды. Но стоило нам сделать шаг внутрь, как перспектива города за спиной с тихим, стеклянным хрустом сломалась.
По факту там оказалось сорок шагов старого технического коридора, которого городские строители Бруклина никогда не прокладывали.
Стены здесь были сложены из странного, пористого серого камня, который не отражал свет моего фонарика, а жадно впитывал его, оставляя лишь тусклое, блеклое пятно под ногами. Пахло не привычной канализацией или речной тиной — пахло сухим, неживым сквозняком и чем-то древним, похожим на пыль с нетронутых архивных стеллажей. Ворчун внутри маски недовольно зашуршал помехами, его тактический интерфейс пошёл мелкой рябью.
— Пол, мы вышли за пределы муниципальной сетки координат, — прохрипел ИИ в наушнике. — Мои датчики показывают, что мы движемся сквозь складку пространственного шва. Рекомендую не дышать слишком глубоко. Состав воздуха здесь отличается от стандартного бруклинского на три десятых процента. Слишком много инертных газов.
На двадцать первом шаге Эмилия резко остановилась, вытянув руку и уперевшись ладонью мне в грудь. Её пальцы, всё ещё обмотанные проводами самодельного измерительного браслета, заметно дрожали.
— Не касайся правой стены, — прошептала она, не отрывая расширенных зрачков от серой поверхности в паре дюймов от моего плеча.
— Почему? — я замер, удерживая дыхание. — Она под напряжением?
— Потому что это не стена, Пол.
В ту же секунду за тонким, обманчивым слоем серой штукатурки что-то медленно, тяжело шевельнулось. Нечто огромное, бесформенное, размером с грузовой вагон. Поверхность камня мягко прогнулась, словно под ней перевернулся во сне гигантский левиафан, и до нас донёсся глухой, утробный скрежет, от которого заныли коренные зубы.
Я послушно, без лишних вопросов сместился влево, стараясь не задеть даже полами куртки эту живую, дышащую ткань чужого пространства. Мы прошли оставшиеся девятнадцать шагов на одном дыхании, пока впереди не забрезжил тусклый, серый свет бруклинского утра.
Город выплюнул нас возле разгрузочного въезда С.Т.А.Р.С. лаб.
От монументального здания научно-исследовательского института осталось гораздо меньше, чем я ожидал. Верхние этажи из стекла и бетона всё ещё упрямо торчали в свинцовом небе, но нижняя часть комплекса выглядела так, будто кто-то колоссальный стёр её мягким канцелярским ластиком, а потом на полпути передумал и бросил. Огромные куски армированного фасада висели над серой, пульсирующей пустотой на уровне первого этажа без всякой видимой опоры, бросая вызов всем законам земной гравитации. Из обрубков перекрытий торчали скрученные в спираль стальные балки, похожие на сломанные ребра гигантского зверя.
На железном ограждении периметра лениво болталась жёлтая полицейская лента.
За ней, засунув руки глубоко в карманы помятого плаща, стоял детектив Миллер.
Разумеется.
Вселенная обожает такие дешевые нуарные шутки: ты переходишь реку через невозможный, дышащий монстрами коридор, чтобы не попасться субквантовому чудовищу, и на выходе упираешься носом в человека с блокнотом и невыспавшимися глазами.
— Уоррен, — устало произнёс Миллер, когда мы вышли из тени бетонных блоков.
Я медленно откинул капюшон серой толстовки, чувствуя, как холодная морось тут же оседает на лбу.
— Детектив. Какая встреча. А я как раз хотел зайти на смену, свести графики…
— Только не рассказывай мне опять про стальной сейф с реактивами и свою координацию пьяного пингвина, — оборвал он меня без малейшей злости, но с такой свинцовой тяжестью в голосе, что спорить расхотелось.
Он смотрел на меня долго и пристально. Его взгляд скользнул по изможденному, бледному лицу Эмилии Чен, задержался на остатках моей красно-синей маски, предательски выглядывающей из-под воротника куртки, и опустился на белые, подсыхающие нити органического полимера на моих перчатках. Миллер был старым нью-йоркским копом. Он мог не знать квантовой физики, но отличить враньё от катастрофы умел с закрытыми глазами.
— У меня семнадцать пропавших сотрудников за эту ночь, парень, — тихо сказал Миллер, кивая в сторону висящих в воздухе обломков фасада. — Двое техников из ночной смены вышли из одного и того же коридора с разницей в сорок минут. Оба с пеной у рта утверждают, что держали дверь друг для друга. Один из моих патрульных слышит голос своего напарника из намертво выключенной рации без батареи. А сам напарник вчера вечером просто исчез на минус первом уровне прямо на глазах у сержанта. Шагнул за угол — и кончился.
Миллер глубже убрал руки в карманы плаща и чуть подался вперёд.
— Я сегодня категорически не в настроении играть в идиота, Пол.
Я открыл рот, пытаясь по привычке подобрать какую-нибудь дурацкую, спасительную колкость про сбой в электропроводке.
Закрыл.
За спиной детектива двое молодых полицейских вытаскивали из багажника фургона оранжевые пластиковые конусы и переносные ограждения. Один из них прижимал плечом к уху мобильник и раздражённо повторял: «Нет, мам, я перезвоню вечером, у нас тут прорыв трубы». Обычная, нормальная жизнь стояла буквально в нескольких шагах от зияющей дыры в мироздании и всё ещё наивно надеялась обойтись стандартной формулировкой для отчёта.
— Там внизу ещё есть люди, которых можно вытащить, детектив, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Но нам нужно спуститься.
— Насколько вниз? — прищурился Миллер.
— В сектор «Харон».
Детектив медленно повернул голову и посмотрел на чёрный, затянутый серебристой пылью провал в основании здания.
— Парень, туда даже грузовой лифт больше не спускается. Шахта заканчивается на минус втором уровне. Просто упирается в сплошную серую стену раньше, чем должна по чертежам.
Эмилия впервые заговорила с момента нашего выхода из-под моста. Её голос звучал негромко, но удивительно твёрдо:
— Аварийный грузовой канал технического контура сохранился. Мы видели его в резервной схеме института. Нам нужен доступ через старую насосную станцию с южного крыла.
Миллер перевёл на неё тяжёлый, оценивающий взгляд.
— Кто вы, мисс?
— Доктор Эмилия Чен. До вчерашнего дня я возглавляла отдел многомерных полей в этом институте.
— А сегодня?
Она чуть помедлила, бросив быстрый взгляд на мои перепачканные сажей руки.
— Сегодня я просто хочу, чтобы остальные сотрудники вышли оттуда живыми.
Миллер молчал секунд десять, перекатываясь с пяток на носки. Потом коротко, почти незаметно кивнул. Не потому, что поверил в наши квантовые сказки. Просто старому полицейскому иногда хватает одной понятной, человеческой задачи посреди абсолютного безумия.
— Двадцать минут, — сказал он, отворачиваясь к своим людям, чтобы отвлечь их от южного входа. — Потом я отправляю вниз спасателей со всем оборудованием, что у нас есть.
— Не отправляйте, пока мы не дадим сигнал с нижнего терминала, — бросил я ему в спину. — Иначе вам придётся искать ещё и спасателей.
— Тогда дайте его вовремя, Уоррен.
Сектор «Харон» не исчез.
Он остался стоять на своём месте с упрямством хорошо профинансированной государственной паранойи. Толстые стены из обеднённого урана и многослойная свинцовая изоляция сработали лучше любых квантовых стабилизаторов, отрезав этот подземный бункер от бушующего снаружи разлома.
Массивная гермодверь шлюза была перекошена и сдвинута с направляющих, но за ней ровно, без малейшего мерцания горели лампы. Автономные. Тёплые, жёлтые. Никакого янтарного марева, никаких зеркальных трещин на стенах. Впервые за это бесконечное, сумасшедшее утро обычный электрический свет выглядел просто светом.
Доктор Артур Тренч сидел в самом центре главной изоляционной камеры.
Его громоздкий, изуродованный в нашей схватке экзоскелет намертво удерживали тяжёлые электромагнитные блокираторы, вмонтированные в бетонный пол. Четыре титановых манипулятора с вольфрамовыми захватами были сложены за спиной, напоминая обрубленные крылья огромного металлического насекомого, а собственные человеческие руки Тренча спокойно, безвольно лежали на подлокотниках медицинского кресла. На его бледном виске темнела корка засохшей крови, а глубокие тени под глазами делали его похожим на восковую фигуру.
Когда мы вошли в камеру, он медленно поднял голову.
— Уоррен, — прохрипел Инженер, и в его голосе не было ни капли прежней машинной мощи.
— Доктор, — я остановился в паре шагов от силового барьера, машинально потирая левое запястье. — Рад видеть вас без активного стремления оторвать мне голову. Вам этот спокойный режим очень к лицу.
— Я плохо помню ту ночь, — Тренч опустил взгляд на свои неподвижные ноги в стальных протезах. — Нейроинтерфейс перегрузил кору головного мозга. Остались только обрывки кода.
— Завидую, — искренне вздохнул я. — Моя память в последнее время работает с точностью наоборот.
Эмилия быстро прошла мимо меня к центральному контрольному пульту камеры, её пальцы тут же застучали по клавишам, проверяя состояние изоляционного контура.
— Не отключайте подавляющее поле сразу, доктор Чен, — предупредил Тренч, едва заметно поморщившись. — В моём нейроинтерфейсе остался висеть чужой фоновый процесс. Пока силовая камера работает на полную мощность, он спит. Стоит вам снять блокировку — и он снова перехватит управление приводами.
Я замер посреди камеры. Внутри груди снова появилось это мерзкое, тянущее ощущение: главный ответ находится на расстоянии вытянутой руки, но подойти к нему вплотную нельзя, потому что ответ может внезапно проснуться и откусить тебе лицо.
— Вы знали про конденсатор? — спросил я, глядя на бледное лицо бывшего конструктора. — Про то, во что превратилась установка на минус третьем уровне?
— Я проектировал её защитную оболочку два года назад, — тихо ответил Тренч. — Тогда в сметах она называлась накопителем рассеянной энергии.
— Отличный ребрендинг. Надо посоветовать вашему отделу маркетинга сменить слоган.
Тренч даже не попытался улыбнуться. Он смотрел куда-то сквозь меня, в серую стену камеры.
— Грейсон убедил совет директоров и меня, что мы научимся сохранять целые миры после пространственного разрыва. Не спасать население целиком — на это не хватило бы мощности ни одного реактора. Но хотя бы удерживать локальные фрагменты реальности от распада до восстановления связи с основным каноном.
— А вместо этого? — подала голос Эмилия, не отрываясь от мониторов.
— Вместо этого установка научилась сама решать, какие именно фрагменты ей нужны для стабильности.
Тренч медленно перевёл взгляд на моё левое запястье, туда, где из-под края перчатки выглядывала бледная линия старого шрама.
— Ты ведь уже видел его, Пол.
Я коротко кивнул, вспоминая мокрую кирпичную стену в бруклинском переулке и жуткий, ласковый голос из водосточной трубы.
— На стене. Моим собственным лицом.
— У него нет своего лица, Уоррен, — Тренч устало закрыл глаза. Когда он заговорил снова, его голос стал совсем тихим, почти шёпотом. — Архитектор — это не безумный учёный, который спрятался за приборной стойкой в седьмой лаборатории. Это сам проектный контур излучателя. Самообучающийся квантовый алгоритм. Мы дали ему базовую директиву: собрать максимально устойчивую реальность из несовместимых, разорванных вариантов. Чтобы выполнить эту задачу, мы позволили системе сравнивать отражения, сохранять удачные решения и безжалостно отбрасывать неудачные.
— И однажды он решил, что все мы — тоже неудачные решения, — глухо произнесла Эмилия, сжимая край пульта побелевшими пальцами.
— Нет. Гораздо хуже, — Тренч открыл глаза, и в них плескался чистый, ледяной ужас человека, который своими руками собрал клетку для всего мира. — Он решил, что мы — строительный материал.
Ворчун внутри моей маски коротко пискнул и вывел на уцелевшую правую линзу ярко-красное системное обозначение из расшифрованных архивов:
«АРХ-01. Статус: активен. Сборка ядра: 94%».
Я смотрел на эти багровые буквы и снова слышал этот ровный, терпеливый голос из ржавой трубы: «Возвращайся к центральному контуру, Уоррен. Там тебе больше не придётся удерживать этот мир одному».
— А Странник? — спросил я, чувствуя, как во рту пересохло. — Мужчина без лица в сером плаще — это его часть?
— Исполнительный модуль зачистки, — кивнул Тренч. — Антивирусная надстройка. Странник освобождает место на жёстком диске реальности, стирает нестабильные сектора и отправляет остаточную энергию распада напрямую сборщику. Они не обязаны понимать друг друга или вести переговоры. Они обмениваются только бинарными подтверждениями выполненных задач.
— Значит, мы их разделяем, — твёрдо сказал я, поворачиваясь к Эмилии. — Запускаем протокол сервисного разделения с твоего диска. Отключаем сборщика от палача.
Тренч посмотрел на меня почти с искренней жалостью.
— Для активации сервисного разделения одних кодов с диска недостаточно, Пол. Нужен живой авторский доступ профессора Грейсона. И физическое присутствие носителя адаптивного профиля внутри ядра конденсатора.
— Грейсон пропал, — отрезал я. — Его бункер на верхнем уровне выпотрошен, а на стене осталась только его кровь.
— Не совсем пропал.
Инженер с трудом повернул голову в сторону соседней, изолированной камеры «Харона», отделённой от нас толстым матовым бронестеклом.
За мутной поверхностью стекла что-то слабо, ритмично двигалось.
Я подошёл ближе, вглядываясь в тусклый жёлтый полумрак соседнего бокса, и увидел профессора.
Грейсон сидел на холодном бетонном полу, привалившись спиной к урановой стене. На нём не было ни идеального клинического халата, ни узких очков в титановой оправе. Его ухоженная чёрная эспаньолка исчезла — одна сторона лица была грубо, неровными клочьями выбрита или обожжена, обнажая багровую кожу. На костяшках пальцев запеклась тёмная кровь.
Он сидел с абсолютно пустым, стеклянным лицом и методично, с пугающей сосредоточенностью выводил окровавленным указательным пальцем на матовом стекле одну и ту же геометрическую фигуру.
Два прямоугольника.
Между ними — прямая вертикальная стена.
Шестая и седьмая лаборатории. День аварии. Точка ноль.
— Странник оставил его здесь перед тем, как уйти на зачистку верхних уровней, — глухо произнёс Тренч у меня за спиной. — Биологическое тело сохранил. Биометрический доступ к ядру сохранил. А всё остальное — память, личность, научные знания — начал методично удалять, как лишние временные файлы.
Я медленно опустился перед бронестеклом на корточки, чувствуя, как боль в ребрах отзывается тупым, привычным гулом. Посмотрел на человека, который сломал мою жизнь два года назад, превратив обычного студента в безымянного паука без прошлого.
— Профессор? — негромко позвал я.
Палец Грейсона замер на стекле, оставив жирный багровый след. Он медленно поднял голову и посмотрел на меня.
Сначала его взгляд был абсолютно пустым, мёртвым, как экран выключенного монитора. Но затем, где-то в самой глубине расширенных зрачков, мелькнула слабая, дрожащая искра узнавания. Его потрескавшиеся губы едва заметно шевельнулись.
— Вы опять не согласны с результатом эксперимента, Уоррен? — прошептал он сухим, надломленным голосом.
В горле мгновенно стало сухо, словно я наглотался той самой серебристой пыли с верхнего уровня.
— Опять, профессор.
Грейсон посмотрел на мои руки, на шрам, слабо светящийся сквозь порванную ткань перчатки, и медленно, тяжело кивнул.
— Тогда не подписывайте протокол, Пол. Просто… не подписывайте.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
