В моих глазах он видел вечность

Глава 1 Евгения

<...> Однако она умерла...

- Отчего?

- Любовь!

- Любовь?! Одно из самых страшных слов в этом мире,

пояснила мисс Темпл.

В её голосе прозвучали трагические нотки.

- Любовь... Агата Кристи: «Немезида»

Бии-и-и-п, биииип-биииип...бииии...иии...и...и...

Жутко громкий, раздражающий звук тревожной сигнализации, от которого невозможно было скрыться нигде в этом комплексе зданий, разносился по бесконечным белым коридорам, не давая учёным сосредоточится на текущих задачах. Повсюду мигали оранжевые лампы и зелёные таблички с надписью «выход», слава богу, что красные сигналы молчали.

Сотрудники Инновационного института квантовой экспериментальной физики имени академика РАН Н.Н. Боголюбова РАН (ИИКЭФ РАН), переделанного народом в более созвучное словосочетание «КЕФИР», прямо в спецодежде, защитных масках, лабораторных комбинезонах, с планшетами, различными распечатками в руках, нехотя выбирались из своих уютных кабинетов. Мужчины и женщины практически всех возрастов, не торопясь и переговариваясь с коллегами, вливались в общий людской поток, движущийся по широким центральным коридорам в сторону выхода.

То и дело из вездесущих динамиков звучала запись:

«Это учебная тревога! Всем сотрудникам срочно покинуть помещения и проследовать на выход к эвакуационным дверям! Это учебная тревога...»

Реакция людей на данное сообщение была разной. Одни практически не отвлекались от своих документов и не замечали никого вокруг. Другие на ходу доставали гаджеты, жадно выискивали новости и тут же делились ими:

— Ты смотри, опять дельфины в Крыму выбросились на берег.

— Экология, чего ты хочешь — всё же загадили.

— Нет, ну ты только послушай, что пишут; — «Волонтёры бьют тревогу: с начала года в Крыму значительно возросло число случаев гибели морских млекопитающих у берегов полуострова. Животные выбрасываются на берег, заплывают на мелководье, что для них нетипично и, как правило, погибают».

Другие шуршали сигаретными пачками намереваясь закурить, как только окажутся на воздухе. А иные трепались ни о чём со знакомыми, делясь планами, сбегать перекусить. Многие недовольно бурчали, недобро косясь на мигающие оранжевым светом лампочки.

— Опять! Да что охрана там себе думает! Самим им на работе делать нечего, так они и нас отвлекают. А у меня там холодильник... чашки Петри...

Со вздохом произнёс низенький человек, с серьёзными залысинами на висках, неопределённого возраста обращаясь к двоим, что шли с ним рядышком.

— И не говори, я только эксперимент начал... Лучше бы кроссворды разгадывали как в старые добрые времена, глядишь, чего и запомнили.

Первым отозвался высокий молодой человек с буйной кучерявой шевелюрой, восточной масти, с порывистыми движениями.

— Поликарпыч совсем озверел, комбат отмороженный! Заладил как попугай: — «Безопасность-безопасность — это наше всё».

Так ответил коллегам мужчина средних лет, плотного телосложения с кустистыми, насупленными как у шарпея бровями, нетерпеливо тискающий в руках тощую сигаретную пачку с уродливой этикеткой и раритетного вида зажигалку Zippo.

Троица двигалась по запруженному людьми коридору достаточно бойко, стремясь поскорее оказаться на воздухе, все трое были заядлыми курильщиками.

— Не понимаю, чего он так возбудился в последнее время, чуть ли не каждую неделю в набат бьёт? Охрана на проходной так смотрит, того гляди вручную обыскивать начнут, как в старые добрые времена. Такими темпами они сюда скоро собак завезут. Вот только что они хотят найти? Чего боятся?

Продолжил бухтеть низенький.

— Хе-хе. Это всё от вредности характера... старику под восемьдесят — что вы хотите. Я вообще не понимаю, для чего этого динозавра в охране до сих пор держат. Неужели не могут уволить на пенсию и кого посмышлёнее прислать?

Пошутил молодой и добавил, чуть понизив голос:

— Может, у безопасников паранойя разыгралась? Говорят, прослушку установили?

— Паранойя — это возможно. Хотя прослушка у нас тут и так всегда была, ещё при строительстве вмонтировали прямо в стены.

Просветил коллег насупленный.

— Да ну, невозможно. Бублик при активации непросто глушит, а сжигает с концами всю электронику. Да и о каком строительстве вы говорите, тут стройка ведь ещё при СССР начиналась.

Не поверила наивная молодёжь.

— Сожжёт, это, если рядом стоять, а на поверхности и под экранами нет.

Уверенно отрапортовал низенький.

— При СССР тут только «подземелье» и два «бублика» построили. Двадцать один километр под землёй проложить — это тебе не шутка, и слушать там в подземелье некого, а то, что сверху... Наш КЕФИР считай, только-только поставили — в пятидесятых годах только, а до того всё законсервировано было от безденежья. И тридцати лет не прошло. А корпуса всё ещё строят, сами знаете — в год по зданию прирастает. Так что разных шпионских штучек тут до такой-то матери: и прослушка, и камеры, и инфразвук.

Деловито и со знанием дела ответил насупленный.

— Да, зачем? Кому это надо?

— Не, не скажи... У нас тут всякое может быть — сами знаете, чем мы занимаемся...

— Ага... кругом враги и шпиёны... Ха-ха-ха...

— Вот шутки шутками, но дыма без огня не бывает, тем более, если, как говорят, в восьмом корпусе случился «прорыв».

Опять проявил осведомлённость насупленный.

— Да ну?! Неужели получилось?

— Точно.

— Не знал. Что ни говори, а ОН — гений!

С благоговением в голосе произнёс местоимение «ОН» молодой человек и при этом ещё и руки сложил на груди молитвенно.

— А то мы этого не знали.

Более сдержанно, с малой толикой зависти, отреагировали его собеседники, но голосок и у них непроизвольно дрогнул.

— Слышь мужики, а если реально, всё получится, что тогда делать будем?

Бухнул парень.

— Ты это к чему?

В унисон отозвались его коллеги.

— К тому, что я вот раньше как-то не задумывался... ну теория и теория, эксперименты — это всё понятно, но в практическом смысле... Если реально станет возможным, переместиться хоть куда-нибудь во времени — что с этим потом делать-то будем? Ведь это же не шутки.

Все задумались, несколько озадаченные такой простой постановкой вопроса — действительно... зачем?

Было видно, что никто из собеседников не задумывался об этом раньше — то ли не верили в то, что такая фантастика может воплотиться в жизнь, то ли... ещё что.

Первым решился ответить низенький:

-Ну-у, я тоже как-то не думал, зачем мы этим занимаемся... в плане практики. Но с точки зрения, квантовой физики — время, как явление, очень даже интересно. Тем более оно тесно связано с материей, вселенной... Исследование космоса, всякое такое...

Договорить ему не дали.

— Вот только не надо мне сейчас об этом. Я говорю о том, что не сегодня так завтра этот гений откроет «Ящик Пандоры» с этими путешествиями во времени, и что тогда делать будем?

— Ничего. Будет у нас свой собственный «Дохтор Хто».

Попытался отшутиться низенький.

— Академик вообще-то.

Поправил насупленный.

— Вообще-то, лауреат Нобелевской премии.

Уточнил низенький.

— Да ну вас... я серьёзные вещи спрашиваю. Это ведь даже не водородная бомба. Тут масштабы возможных последствий пострашнее могут быть. Не окажемся ли мы... все мы в ситуации слепых котят... младенцев, беззаботно играющихся с заряженным револьвером. Неизвестно ведь, кто будет принимать решения, на что и как использовать перемещения во времени... точнее, известно «кто», не мы точно, а другие. Как думаете, не получится ли так же, как вышло с Луной? Пока была недоступна, так и не нужна, а как колонизировать, так и война, а мы ещё с Арктикой не разобрались. Вопли типа: «Всё общее», читай правильно: «Не ваше, а прежде всего наше». И это мы ещё до Марса и прочих планет не добрались, но и их в судах ООН уже делить принялись.

Не на шутку разошёлся кучерявый.

— Да не суетись ты молодой. Чего разорался-то ни с того ни с сего. Сравнил Луну и Время... ты бы ещё горячее с мягким сравнил — это же разные понятия.

— Понятия, может, и разные, а люди одни и те же.

— Ну, парадоксы путешествий во времени ещё никто не отменял, между прочим.

Многозначительно заметил насупленный.

— «Парадокс предопределённости», «Парадокс дедушки», «Парадокс Полчинского» и прочие.

Поддакнул низенький.

— Это всё не доказано, у нас на этот счёт есть только предположения и фантазии писателей — это всё только слова, умозаключения и выдвинутые теории...

Троица в белых одноразовых изолирующих костюмах зашагала быстрее, удаляясь дальше по коридору, жестикулируя и активно обсуждая животрепещущий вопрос.

Молодая женщина, миниатюрная, хрупкого телосложения — если судить чисто по внешности и со стороны... скорее уж молоденькая девушка, в сером защитном комбинезоне с оранжевыми полосками на рукавах, шла прямо за этой компанией, и потому непроизвольно слышала всё ими сказанное, и тоже задумалась над подслушанным вопросом.

«Хм, путешествие во времени... действительно — зачем оно собственно нам всем? Что это даст науке и миру... людям? К добру ли? Чисто теоретически... для фундаментальной науки «время» — это если не всё, в смысле ответ на все вопросы, то почти всё...» — на этом мысль и остановилась, как перед логической стеной.

Забавно, но оказалось, что и она никогда не интересовалась практическим аспектом их работы, и не думала о тех последствиях, что могут возникнуть, если они тут добьются успеха.

Может потому, что лично ей все эти путешествия во времени уж точно не грозили — как она сама про себя думала. Хоть и имела определённый допуск к секретной информации по проекту «Хронос», и даже считалась невыездной, документы о неразглашении подписывала и всё такое. Впрочем, соответствующие документы подписывали все, кто работал в этом институте.

«Прыжки во времени» — это ненастоящий термин, как и «путешествие», учёные так говорили для собственного удобства, как же оно будет выглядеть на самом деле, никто себе даже не представлял... разве что ОН.

«Звёзды станут ближе к нам — это да. Это одна сторона медали. Ну а если кучерявый парень прав, и создадут очередного Франкенштейна, что тогда»?

Довольно забавный получался у неё внутренний монолог, по причине отсутствия собеседника.

Её звали Евгения Ханга, для краткости, друзей и к её собственному удовольствию — просто Ева, а никак обычно. И работала она в проектном отделе, являясь одним из инженеров-конструкторов — специалистом по созданию и техническому обслуживанию специальной экипировки (исследовательского скафандра для «прыжков во времени»). Или что выглядело более реальным — оборудования для эффективного перемещения по поверхности других планет солнечной системы. В частности, Луны. Ещё точнее, оборудование — считай скафандр, предназначался для тех космонавтов, что будут работать на строящейся совместно с китайцами «Первой лунной станции», на которой будет создана искусственная гравитация. В данный момент её группа работала над первым образцом такого скафандра, созданном из новейших экспериментальных материалов и микроэлектроники, что по идее должен был заменить собой тот громоздкий стокилограммовый макинтош, используемый космонавтами по сегодняшний день. Работа в КЕФИРе полностью оправдывала надежды Евы — удовлетворяла её амбиции в широком понимании этого слова, приносила достаточные для жизни деньги, и тешила самолюбие девушки.

На работу в этот институт Евгения попала сразу после университета по протекции своего научного руководителя в магистратуре, числилась младшим научным сотрудником и активно писала кандидатскую. К самому амбициозному проекту тысячелетия «Хронос» она хоть и имела самое прямое отношение, но говоря объективно, имела о нём самое расплывчатое представление. Кроме секретности, тут имелся и ещё один существенный нюанс — людей, что реально, а не на словах могут понять термин «многомерность времени» на квантовом уровне, и уж, тем более что, с этим делать, как и с помощью чего, во всём разумном мире считаные единицы. Остальные так... никак или поверхностно. И Евгения не была исключением в этом смысле. Классическое программирование и математика ей были куда привычнее квантовых теорий. И ей, как и большинству, было крайне трудно разобраться в том, как это самое время может: «быть и не существовать», «зависеть от восприятия людей и быть само по себе», а также «как время может двигаться вперёд и идти назад», и вот это всё одновременно на одном и том же месте.

Ей это всё представлялось... да никак не представлялось, откровенно говоря.

У неё была другая специализация. Поэтому-то она и не думала над вопросом — зачем собственно людям прыжки во времени... с практической точки зрения. Ей по характеру вообще была несвойственна излишняя задумчивость без конкретных действий: «Это утомляет», любила говорить она.

— Ой, да ладно тебе..., что правда... хи-хи-хи...

Послышался чей-то кокетливый, но явно искусственно наигранный смех.

Такое поведение, да при таких обстоятельствах поневоле привлекает внимание окружающих, и Евгения тоже отвлеклась от своих мыслей и повернула голову.

Увиденное ей не понравилось — жутко не понравилось. При всей невинности наблюдаемой картинки она бесила её не по-детски.

На статном, высоком, красивом брюнете, спортивного телосложения соплёй висела костлявая, не особо симпатичная, высветленная блондинка в микроскопической мини-юбке на тощей заднице, на высоченных шпильках, и с декольте неприличного размера. Впрочем, второй размер груди кокетку сильно подкачал. Её вытянутое, узкое, скуластое, размалёванное без всякой меры личико буквально светилось восторгом, незамутнённым никакими проблемами и мыслями. Фальшивая блондинка всеми своими выпуклостями жалась к парню, закатывала глазки, жмурясь от удовольствия в сильных руках, хихикала и всячески кокетничала. И молодому самцу в белом халате такое поведения девушки явно импонировало.

Сразу было видно, что дамочка не принадлежит к числу научных сотрудников — впрочем, секретарше директора и... надо же, какое совпадение, его любимой и единственной внучке, мозги на работе и не требовались. Она тут не столько работала, сколько получала зарплату и стаж под присмотром родственничка, пока не выйдет замуж или не уйдёт в декрет. А вся эта наука ненатуральной блондинке с именем Лариса была фиолетова, под стать цвету её помады.

Евгению аж перекосило от увиденного, желудок скрутило, кровь бросилась в лицо, и щёки её запылали, а в голове бздынькнуло: «Вот кабель! Козлина! И эта тоже... хороша. На что только рассчитывает — дура. Знала бы ты, сколько у него таких, как ты: было, есть и ещё будет. Я вот тоже ни о чём не догадывалась до поры до времени».

Евгения всегда слыла девушкой темпераментной — кровь, гены, предки и всё такое, но разумной и отходчивой. Поэтому она тут же устыдилась этой своей вспышки гнева: «От же ж, столько времени прошло, а я всё ещё ревную этого урода... ну, морального точно. Мне бы заранее знать, что этот гад ползучий из себя представляет, я бы тогда никогда... никогда не согласилась на то первое свидание с ним. Тоже мне коллекционер женских труселей. О, а вот это уже мысль — если и есть смысл изобретать машину времени, то только ради этого. Совсем неплохо было бы сгонять в прошлое и предупредить себя — чтобы время зря не тратила на вонючего козла».

Добавим до кучи: и о километрах сожжённых женских нервов и некоторых деньгах потраченных впустую. Короче, пять лет заблуждений и пустых мечтаний о счастливом семейном гнёздышке на свалку вместе со всеми мягкими игрушками и сухими лепестками роз. В копилку же только жизненный опыт — вот и весь итог этих отношений. Хорошо ещё что дело у них было в студенческие годы, и у неё тогда хватило мозгов не залететь. Сегодня же последствия этой интрижки были бы куда хуже, и одним скандалом дело бы не кончилось.

В этот момент сладкая парочка её заприметила.

Мужчина тут же расправил широкие плечи, втянул живот, выпятил грудь и надул щёки, стараясь придать себе серьёзный вид великого учёного — желая произвести на девушку впечатление. А она подумала: «Зря стараешься придурок. Болваном был болваном и останешься. Хотя сделать карьеру тебе это не помешает. По всему видно, как ты этого добиваешься. А ведь считается, что «через постель» — это женский способ продвижения по служебной лестнице».

Секретарша Лариса же при взгляде на Евгению сморщила маленький носик — работа дорогостоящего израильского пластического хирурга, и вульгарно зажмурилась: «Кошка, как есть драная кошка, но старается б... долговязая». Скептически прокомментировал этот выпад соперницы внутренний голос Евгении.

Злилась при этом она не на эту приторно-сладкую парочку, а на себя — за то, что всё ещё расстраивается из-за этого неблагодарного урода: «Спрашивается, зачем я только тащила всю его учёбу на себе».

Не то чтобы её бывший был совсем дурак — отнюдь, просто по натуре тунеядец и халявщик: «Работа — удел наивных дураков, а умные только руководят, а ещё лучше вообще в лотерею выиграть миллиард, или любой другой, какой счастливый шанс в этой жизни получить, а там мне без разницы будет, хоть потоп», любил учить он Еву жизни. На её вопрос же: «Для того чтобы выиграть, надо же сначала на билет потратиться», отвечал: «Для такого дела деньги найдутся». А ещё он был и наверняка есть до сих пор: тусовщик, эгоист, бабник, приспособленец — шикарнейший коктейль. Но при этом: хорош собой, спортсмен и болтун — мог запудрить мозги кому угодно. К тому же просто-таки помешан на сексе — это дело он любит и умеет. А ещё у него семья небедная — интеллигенция от науки. И он подался туда же по протекции, по жизни привыкнув двигаться по пути наименьшего сопротивления — по накатанной, проще говоря.

По работе Евгении не так часто доводилось сталкиваться со своим бывшим, или Лариской — КЕФИР он ОЧЕНЬ большой, и экспериментальные лаборатории отделены от административного здания, не говоря уже об УНКа и «бубликах», и каким образом эти двое сейчас оказались тут, было совсем непонятно. По идее ни у него, ни у неё допуска сюда быть не должно. Но поди ж ты.

Она зашагала быстрее, ловко маневрируя в толпе, стремясь разорвать дистанцию с этой... сладкой парочкой, при виде которой ей отчаянно захотелось укусить лимон, дабы отбить неприятный вкус, оставшийся у неё на языке.

— Ева! Е-В-А! Да погоди ты... куда ты так несёшься-то?

У самого выхода кто-то схватил Евгению за руку.

— На обед чаю с лимончиком откушать.

Фраза сама собою сорвалась с языка, ещё до того, как до сознания девушки дошло, кто это собственно её тормознул. Только после высказанных вслух мыслей, она остановилась и повернулась к тому, кто всё ещё держал её за руку — это была Черити, закадычная подружка.

— Чаю? Отлично, я с тобой, бежим.

Отозвалась Черити звонким своим голоском и рванула вперёд.

— Ай да в «Чебурашку» пока туда народ не набежал, а то опять мои любимые пирожные безе с кремом закончатся.

Глава 2

Подруги сидели за столиком у окна в кафетерии института (предприятие общественного питания №2), известным в миру под кодовым названием «Двойка» — что вполне логично, или «Чебурашка» — а почему так не знал никто. Предположительно из-за бросающейся в глаза при входе ярко-красной таблички, сообщающей всем посетителям, что ответственный за противопожарную безопасность тут некто Чебурович С.В. Других указателей на этот кафетерий не было, и приди кто со стороны, бедолага никогда бы не нашёл это место.

Среди множества аналогичных точек общепита на обширной территории КЕФИРа именно Чебурашка пользовалась наибольшей популярностью у сотрудников — из-за своего расположения, конечно. На первом этаже — это раз, панорамные окна — это два, в-третьих — вид тут был обалденный, на реку и парк.

Ева взяла себе крепкого чёрного чаю, три кусочка лимона, эклеры со вкусом лаванды и розы. Её подруга Черити выбрала воздушное безе и крепкий кофе Неаполитано.

Необычное для России имя Черити девушке даровала её бабушка... англичанка. Черити была весьма мила и роскошна — пышная рыжеватая шевелюра, голубые глаза, большая грудь, тонкая талия, высокий рост, длинные ноги. Ей бы больше подошло тусить где-нибудь в Монако, разъезжая на белом кабриолете с дрыщ-терьером в сумочке за туеву кучу денег, и забот не знать. Но всю малину портили: высшее медицинское образование, что отразилось на специфическом восприятии мира и общества, и высокий интеллект подруги.

— С чего вдруг чай? Ты же вроде кофе предпочитаешь. Сама же говорила, что чай — это всего лишь крашеная вода.

Сказала Черити обращаясь к подруге и увесистая золотая цацка в виде символа «Пацифик», выскользнувшая из её декольте, чуть было не угодила ей же в чашку с кофе.

Ева хмыкнула, позабавившись этим.

— Ну да, а сегодня вот приспичило что-то и кисленького захотелось. А лимон в кофе я не приемлю. Не моё это.

Отозвалась она, глядя в окно на реку и мост над руслом, силясь рассмотреть идущих по нему пешеходов и едущие вдали машины.

Погода стояла прекрасная, любо-дорого смотреть. Жмурящееся как котёнок солнце, ласковый, тёплый, игривый ветерок, бесподобный багрянец и золото листвы, очаровательное чириканье птиц — настоящее «Бабье лето» несмотря на начало октября.

Институт стоял на высоком пригорке и был окружён подмосковным лесом, по-осеннему красочным сейчас. Шумная дорога тут была одна, со стороны Москвы, и в глаза не бросалась.

— Чтой-то моя дорогая тебя на кисленькое столь внезапно потянуло, а? Ты, часом, не того...?

— Чего того?

Сразу не въехала Ева в вопрос, летая мыслями невесть в каких далях. Черити многозначительно молчала и оценивающе сощурила глаза, где-то в районе несуществующего живота и скромной груди подруги.

— Что...? Нет! С ума ты сошла! От кого вообще тут...

— Ой, да ладно тебе... мужиков вокруг до такой-то радости, что ни день ко мне кто-то из девчонок да прибегает с соответствующими симптомами и паническими воплями — «У меня две полоски» или «Боже, у меня задержка»! Знаешь, как говорят — «Если в одной лаборатории работают и мужчины, и женщины, то рано или поздно кто-то из них забеременеет». А по моему опыту врача с дипломом скажу, что скорее рано, чем поздно.

— Ага, и поэтому женщин, реально добившихся в науке хоть чего-то гораздо меньше, чем мужчин.

— Это да. После декрета, если так можно сказать, приоритеты большинства женщин кардинально меняются. И этому, между прочим, есть научное объяснение... «гормоны» называется.

— Эх, было бы от кого?

— Чего-чего? Ты мне тут дурочку-то не включай — кто на свидание недавно бегал с этим... как его... из вычислительного... забыла, как его там.

— Я тоже забыла... и забила на него.

Нехотя огрызнулась Ева.

— Всё так плохо было?

Посочувствовала Черити.

— Даже не кино — тупо сидели в бургерной за пивом.

— Да ты чё? А поприличнее что, типа кафе, выбрать он не смог, что ли?

— Не знаю, сама весь вечер гадала на ромашке.

— Он тебе ромашки подарил?

Умилилась было Черити, но Ева обломала её.

— Почти. Три убитых нарцисса.

— Ну..., платят нам тут действительно не миллионы, но не настолько же всё плохо-то. Ради секса ему стоило бы и постараться. Как с такими тухлыми подкатами этот парень намеревается конкурировать с другими самцами и завоёвывать себе дамочек. В его возрасте пора было бы уже понять, что всем половозрелым особям на свидании необходимо себя демонстрировать с лучшей стороны. Или он тебя тупо споить пытался?

— Одним светлым пивом настолько не напьёшься, вот коктейлем или парочкой ещё можно было бы, но он и на это дело не разорился — жадина. Скажешь прям — сексу ему.

— Ну, дык... зачем же ещё. Можно подумать, парню не с кем было культурно время провести. Инстинкт, матушка — против природы не попрёшь, всё, что делается людьми на этом свете, всё ради этого самого секса, и того, что за ним последует.

— ЗППП?

— Этот твой чёрный юмор тут не прокатит.

— А твой врачебный скептицизм тут не канает.

— Не скептицизм, а разумное понимание ситуации. Человек в этом плане столь же банален, как и любое млекопитающее на этом свете.

— В плане чего — свиданий, что ли?

— В них. Ради чего это всё? Ради достижения единственной цели — получение потомства.

— Тьфу на тебя, не за столом же. Медики все такие некультурные.

— Культура тут ни при чём дорогая моя, просто мы-медики реалисты. Мы человеков вида homo sapiens в натуральном виде себе представляем, а не занимаемся идеализированием. Помнить-помнить Маслоу и его пирамидку.

— Допустим. А как насчёт фундаментальной науки и, в частности, прыжков во времени?

Ева решила сменить тему их разговора.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду спросить — зачем они нам? Почему ОН этим занимается? Делать нечего? Или тоже ради бабы какой?

— Скорее ради множества баб. Наша Россия во всём мире давно признаётся родиной самых красивых женщин и самых некрасивых мужчин. А ещё славится талантами. Вот только ценить по достоинству всё это у нас не принято. Приходится вопить во всё горло, чтобы обратить на себя внимание, но и это не помогает — уши затыкают. Вот в других странах с этим дела обстоят иначе, отношение к прекрасному и таланту иное. А у нас... постольку-поскольку.

Пустилась было в какие-то левые рассуждения Черити, но над вопросом задумалась, а потом выдала нечто в своём стиле:

— Зачем... я не знаю, уж прости — не моя тема, меня больше волнует то, почему тебя это так резко стало беспокоить?

— Тьфу на тебя психолог ты не сносный — хлебом не корми, дай только залезть человеку в душу.

— Хлебом не надо, лучше пирожными... но ты с темы мне не соскакивай. Кроме того, меня тут для того и держат, чтобы лезть к людям в душу и даже тело. Тело даже чаще.

— Думаешь реально есть куда лезть?

Рассеянно произнесла Ева, невольно бы споткнувшись в их разговоре об одно слово и не глядя на подругу, а размазывая вилочкой содержимое эклера по тарелке, стараясь изобразить не то зайца, не то утку.

— Ты это о чём?

— Про душу. Думаешь, она есть?

— Э-ва куда тебя понесло мать... с чего бы вдруг?

— Не знаю, вчера на ночь Мэри Шелли прочитала.

Немного резко ответила Ева собеседнице, в которой активировался профи своего дела, и решительно оттолкнула от себя тарелку. Вместо этого уставилась в окно.

— Предчувствия какие-то, что ли?

— Какие?

— Фигня всякая... но всё словно одно к одному складывается... словно... словно в поток какой попала, и течением меня уже уносит-уносит... уносит. Жизнь проходит.

— А точнее. Соскреби в кучу свою эту «фигню», и мы вместе посмотрим, есть ли в твоих опасениях хоть что-то важное.

Ева стрельнула в подругу глазками, снова отвернулась к залитому солнцем окошку, и принялась перечислять. Зная по опыту, что, имея дело с такими людьми, как Черити, лучше сделать то, о чём тебя просят, чем пытаться объяснить, почему не хочешь этого делать.

— Во-первых, все эти... учебные тревоги, что нам регулярно устраивают в последнее время — зачем-то же безопасникам всё это понадобилось, а зачем непонятно, зато подозрительно. Во-вторых, что-то там в восьмом блоке произошло, а нам не говорят. В-третьих, мне сон странный приснился...

Черити вытянула губы трубочкой и с б-о-о-льшим скептицизмом стала разглядывать подругу. Та засмущалась, понимая всю бредовость представленных аргументов, но сформулировать то чувство, что её одолевало в последние дни точнее, она всё равно бы не смогла.

— Что за сон?

Наконец, отозвался доктор Черити.

— Не помню... картинку саму не помню, а вот ощущение помню... очень странное и жуткое.

— Страшное?

— Нет, не пугающее, а именно жуткое... что-то большое... пространство какое-то там, пустота, тишина, а главное, я сама на себя — всю такую перепуганную, словно бы со стороны смотрю — раздвоилась, или что-то такое.

— И что во всём этом тебя мучает?

— По отдельности ничего, а всё вместе... понимаешь — одно словно цепляется за другое. Я про сон этот почти забыла, а тут услышала про прорыв в экспериментах восьмого блока и снова вспомнила.

Что-то происходит Черити. Точно тебе говорю, что-то такое летает в этом воздухе, я чувствую. Меня ещё прабабка учила такие вещи подмечать. Ну знаешь, когда перед землетрясением животные начинают себя странно вести, когда перед ураганом воздух пахнет по-особенному, или вот... цунами приближается и вода уходит от берега.

— Допустим. А про душу с чего вдруг заговорила?

— Ты первая сказала, я и заговорила. Так ты уверена в том, что душа есть у человека?

Черити скептически поджала губы и заломила одну бровь, словно подозревала Еву в том, что та с темы съехать хочет, но возражать не стала.

— Я уверена, что многие сойдут с ума в том случае, если кто-то попытается им насильно внушить — что души у нас нет, и мы люди не более чем ходячие биологические компьютеры.

Ева нахмурилась, пытаясь представить себе эту химеру, и затрясла головой, вытряхивая уродливый образ.

— Да я не об этом. А о том — что ты сама думаешь?

— Я в неё верю. Потому как, в силу своей профессии, и так каждый день вижу, что бывает с теми из нас кто, кое-как и не по-людски живёт, и стараюсь по мере слабых сил своих их ошибок не повторять. А всё остальное... выкинь-ка это из головы моя дорогая.

— Почему же?

— Потому что есть вещи, на которые ты повлиять не сможешь, а раз так, то и переживать по этому поводу смысла нет. Мир — это несколько больше твоих человеческих возможностей, знаешь ли. И если в нём и происходят землетрясения, наводнения и прочие катастрофы, то никому из нас предотвратить это не дано, только разгребать последствия.

— Странная какая-то логика. Это что-то вроде; началась война — ты против, но твоё мнение никого не волнует, посему сиди и молчи в тряпочку — так, что ли?

— Да.

Последовал мгновенный и безапелляционный ответ врача, ставящего пациенту смертельный диагноз.

— Тьфу на тебя ещё раз. Это же несправедливо.

— А кто сказал, что мироустройство справедливо. Да и откуда тебе знать, что справедливо на самом деле. Если судить нас всех только по справедливости, то людей следовало бы казнить, как только карапузу исполнится три года.

— Почему три?

Заморгала Ева, будучи не в силах, сразу разжевать смысл высказанной фразы.

— Потому что, как только у ребёнка складывается картина мира и он сам начинает активно думать, то первое, что он делает — это начинает хитрить, врать и манипулировать окружающими, а также жадничать, ревновать и агрессировать. Тебе это любой родитель скажет. Дурному человека учить не требуется, оно само по себе в нас сидит. Учить надобно другому — как хорошим человеком просто человеку стать.

Ева насупилась. В их спорах с Черити последнее слово всегда почему-то оставалось за подругой, хотя сама она, как правило, не чувствовала себя переубеждённой. Но спор вроде как проиграла.

— Ладно, допивай свой чай и потопали на работу, вон трезвонить давно перестали.

Евгения сделала большой глоток уже остывшего чая, в очередной раз пришла к выводу, что кофе всё же лучше крашеной воды, они встали, отнесли подносы на место, и на выход.

Уже в коридоре можно было услышать звонкие голоса девушек:

— Что сегодня делать будешь?

— Не знаю, как всегда, должно быть, если ничего не случится. А что? У тебя есть предложение?

— Может, по торговому центру прошвырнёмся, витрины рассмотрим хотя бы?

— Почему бы и нет...

— Тогда созвонимся после работы.

У лифтов пути подруг расходились, и дальше каждая пошла по своему коридору. Черити после перекуса была весела и что-то мурлыкала себе под нос. Евгения же глубоко задумалась — её всё ещё не отпускало... что-то тревожило, но неявно, а так... как сквозняк, от которого не знаешь, чего ожидать: то ли пустое, а может, и насморк подхватишь, и, как назло, к выходным или отпуску.

Так она и шла, глядя на указующие линии на полу и не замечая ничего вокруг, как говорится, ноги сами несли её по проторённой дороге, покуда мозги зависали в проблеме, и тут...

«Бум» и «шмяк» ...

Евгения в кого-то впечаталась носом и отлетела на пол словно мячик.

— Ай, простите, в этом здание туева куча народу обретается — пройти невозможно.

Пробурчала она, потирая зашибленный нос. Не то чтобы больно было, скорее внезапно всё произошло, отчего при столкновении девушка инстинктивно зажмурилась, так и сидела на полу, ожидая, когда её шок пройдёт.

— Что ж вы так неосторожно? Что с вами? Вам плохо?

Послышался сверху не слишком уж и дружелюбный мужской голос. Девушка открыла наконец глаза и рассмотрела того, в чью спину она влетела. И оцепенела на некоторое время... и мурашки забегали у неё по всему телу, щёки заалели от невольного смущения. Над ней склонился и протягивал руку высокий, темноволосый мужчина лет что-то около сорока, внешность весьма заурядная: волосы отросли, трёхдневная щетина на лице, тонкие губы, бледное лицо — далеко не красавец. Очки на длинном носу... и очень проницательные серые глаза. Это был не кто-нибудь, а ОН собственной персоной — звезда их института, и мировой науки, Нобелевский лауреат, академик, профессор... и так далее и тому подобное, Никитин А.Э. собственной персоной.

Ева растерялась, не то чтобы она раньше не видела Никитина так близко... Пару раз помниться даже разговаривала с ним: разок по его просьбе передавала документы руководителю их проекта, и другой раз, когда в той же Чебурашке в очереди... тогда она его тоже сослепу пихнула локтем, но не сильно. Девушка поджала губы от обиды на саму себя, думая о том, что такой человек всё время видит её далеко не в лучшем виде.

— Простите...

Снова извинилась она и ухватилась за протянутую ей руку.

— Что вы...

Отозвался Никитин и помог ей подняться с пола. Повисла пауза. Ева мялась и не знала, что сказать, а Никитин просто молча разглядывал её и не отпускал её ладошку.

— Простите, я вас не заметила... думала кое о чём...

Начала было Ева, потому как надо же ей было сказать хоть что-то.

— Думали? Интересно... и о чём же?

Прозвучало как-то двусмысленно, но мужчина казался очень даже серьёзным — никакого намёка на сексизм, или пошлые шуточки.

— О душе и справедливости.

Ляпнула Ева, растерявшись от вопроса, она не ожидала как-то, что Никитин заинтересуется её философскими размышлениями.

— Даже так... Очень интересно. Сейчас времени нет, но может позже мы с вами сходим и поужинаем вместе, и вы мне подробнее расскажете об этом?

Голос мужчины звучал спокойно и уверенно, словно речь шла не о свидании, а о... в общем, о чём-то совсем другом.

— Можно...

Ева была шокирована.

— Тогда в семь... встретимся у проходной центрального корпуса и сходим куда-нибудь, я знаю один хороший ресторанчик.

Сказав это, Никитин зашуршал страничками какого-то документа в папочке, и не обращая более внимания на девушку, отправился восвояси.

Ева тупа хлопала глазами — не то чтобы её раньше не звали на свидание таким макаром, но что б и Никитин туда же? Это надо было как-то переварить: «Сдаётся мне Черити знает, что говорит про две полоски».

Евгения посмотрела на часы — было около четырёх.

— Три часа...

Произнесла она в задумчивости, провела руками по волосам, и резко помчалась в туалет... к зеркалу, поглядеть как выглядит и во что она одета — ох уж эти мужчины, позвать девушку в ресторан и не дать ей времени подготовиться. Наверняка это чтобы ей за ужином кусок в горло не лез.

Что ж, как правило, зеркала нам не врут.

— И так сойдёт... выбора-то всё равно нет.

Констатировала факт Ева, крутясь у зеркала.

Это да, салона красоты на территории НИИ, естественно, не было и отпроситься на часик у Терминатора — это её непосредственный начальник, не выйдет, только не у него.

Ева была несколько разочарована — первый раз её такой презентабельный мужик на свидание позвал, а она не при параде, даже кружевного комплектика в сумочке не завалялось. Правда, и сейчас тоже отнюдь не бабушкины труханы наличествовали... а вот маникюр старый.

— Сам виноват, пусть тогда не рассчитывает на «чашечку кофе» после ресторана.

Это она, конечно, просто так надулась — так-то многое зависело от приватного общения, а там, как пойдёт. Потом она мысленно переключилась на другой вопрос, а именно начала вспоминать детали собранного ею личного досье на Никитина. То, что он сейчас икона в научном мире — это понятно, после нобелевки-то, как не быть, миллионер как-никак. Звание академика РАН и соответствующие ежемесячные выплаты. А также квартира и дача от государства, зарплата ого-го какая и так далее, так что в материальном плане Никитин упакован по полной. Популярен, не без этого — самый молодой нобелевский лауреат, в одиночку совершивший научный прорыв всё ж таки. Да и КЕФИР целиком чуть ли не под него одного отвели.

А остальное... семья обычной была: мама — врач, её уже давно нет в живых, папа — доцент, биолог или может астроном, живёт где-то в Новосибирской области. Учился Никитин и у нас: сначала в Новосибирске, потом в Москве, и за океаном в Принстоне. Его вроде бы чуть было не переманили в ЦЕРН, оценив потенциал, но Никитин оказался принципиальным патриотом и вернулся на родину. Женился он рано, лет в восемнадцать, а может, в девятнадцать, на какой-то местечковой королеве красоты. Вроде как долго этого добивался — первая любовь, за одной партой сидели, все дела. Жену, по слухам, на руках носил и пахал как ломовой конь, чтоб открытие своё совершить и обеспечить семью всем возможным в этом мире комфортом. А та вертихвостка амбициозной и нетерпеливой оказалась, но недальновидной. Поехала на первенство России за короной, но ничего не выиграла там. Зато нашла себе какого-то польского спонсора и укатила с ним в США за гламурной жизнью. Документы о разводе прислала по почте. Детей у них не было.

Позже, после получения Никитиным нобелевки, надо думать, дамочка локти себе кусала, и вернуться к нему хотела: концерты с истериками и признаниями в чистой любви устраивала, на телевидении по шоу всяким бегала. Но у мужика хватило гордости и мозгов понять, что теперь у него таких вот королев может быть сотня, а то и две, и он её послал известным маршрутом. Та от осознания того, как лоханулась то ли таблеток наглоталась, то ли повеситься хотела — об этом по телеку что-то говорили.

— Что ж, это обнадёживает, но сегодня ничего не гарантирует ни мне, ни ему.

Евгения хоть и испытывала робость перед такими авторитетами, как Никитин, но после преподнесённого ей последним большим её романом урока, сильно пересмотрела самооценку и приоритеты. Никитин, пусть даже он семи пядей во лбу, прежде всего самый обыкновенный мужик — тут Черити права, а потому исход свидания будет зависеть от предпринятых им действий и его поведения.

— Если он рассчитывает на то, что я прыгну к нему в постель, только потому, что ОН — сам Никитин... то ошибается.

Девушка тряхнула волосами, изобразила перед зеркалом кокетливую позу и показала белые ровные зубки в улыбке, чтобы удостовериться в том, что она красавица, и сама себе подмигнула. Потом резко скуксилась, вымыла руки, собрала пышные курчавые волосы резинкой в хвост и отправилась на своё рабочее место к приборам, пока Терминатор не начал рвать и метать. А старик может, и матом послать может любого, кто подвернётся ему под горячую руку. Академик Вознесенский принадлежал ещё к старой, умной и ответственной гвардии НИИ, и о таком явлении, как деловой этикет на рабочем месте старик и слыхом не слыхивал, эмоции свои не контролировал и орал благим матом, если замечал за подчинёнными какие-либо косяки. Так что злить его не рекомендовалось, себе дороже.

Глава 3

В семь ровно Ева вышла в холл центрального здания института. Уже накрашенная и с неким подобием вечерней причёски на голове — максимум того, что можно было организовать на рабочем месте. В холле на удивление оказалось не так много свидетелей. Помимо бдящей охраны, ещё только человек пять бойко собирались на выход. Это было как нельзя удачно — всё равно об их с Никитиным свидании все в КЕФИРе узнают со временем, но произойдёт это не так скоро. Сам Никитин благоразумно не стал светиться около охраны, а ждал уже за периметром стеклянных дверей, стоял спиной и читал какую-то толстенную книгу.

Заметив его, Ева хмыкнула, напустила на себя скучающий вид и непринуждённой походкой от бедра направилась к кавалеру. Прошла через FaceID, провожаемая тремя парами очень настороженных глаз охраны, удивляясь про себя тому — как сильно эти ребята сегодня накручены: в бронежилетах с оружием наперевес, нижняя часть лица скрыта. Мимоходом, про себя отметила то, что раньше такого напряга со стороны охраны не наблюдалось: «В Арктику они собрались что ли»? Попыталась было припомнить подслушанный сегодня в коридоре разговор, но расстояние до кавалера не позволило ей развить мысль.

Никитин оторвался от своего чтения, когда Ева подошла к нему. Они молча направились к его машине.

Воздух на улице, после душной лаборатории был в высшей степени приятным, свежим и даже каким-то вкусным, выхлопные газы от шоссе сюда не доносились. Обступающие деревья загадочно и мелодично шумели, а сумерки рождали в сердце девушки трепет предвкушенья. Вечерок обещался ей быть интересным. Ева невольно облизала губы.

Всё так же молча ухажёр открыл Еве дверцу автомобиля, молча сел за руль, и в молчание же они покатили. Авто вызвало недоумение Евы — машина у звезды научного мира была вовсе не самой продвинутой версии. А она-то была уверена, что Никитин помешан на высоких технологиях. В задумчивости Ева вытянула губы трубочкой. Ухажёр по-прежнему молчал.

— Что за книга?

Наконец поинтересовалась Ева спустя некоторое время, устав молчать, и дабы завязать разговор.

— «Рождение и смерть солнца» Георгия Гамова.

С готовностью отозвался кавалер.

— Как по мне, его книги интереснее любой фантастики и боевика — в них есть смысл. Тем более я считаю Георгия Анатольевича своим... если не учителем, то вдохновителем точно.

Тут он, видимо, по привычке, достал сигареты и закурил, не поинтересовавшись мнением спутницы на этот счёт. Они вырулили на шоссе и влились в общий поток направляясь, судя по всему, куда-то на проспект Вернадского. Между ними снова повисло неловкое молчание.

Ева едва заметно поджала губы, в её голове уже начал складываться психологический портрет этого гения.

Ей оставалось лишь ещё раз порадоваться тому, что несмотря на то что уже октябрь, надела сегодня свои новые туфли на десятисантиметровых каблуках. Впрочем, она всегда брала обувь на высоком каблуке, несколько комплексуя из-за своего маленького роста — всего метр шестьдесят, но эти туфли были совсем свеженькими, купленными всего пару дней тому назад.

Вырулив в молчании на стоянку незнакомого Еве ресторана и оставив авто, они направились к стеклянным дверям заведения с французским названием «Dolce vita» — столик их уже ждал, в просторном и изысканном зале царствовал приятный полумрак и музыка Моцарта. Стало быть, заранее забронировал, и Никитин тут далеко не в первый раз — отметила про себя Ева.

Им тут же принесли шампанское и меню, стоило лишь устроиться за столиком. После того как заказ был сделан, Ева сочла благоразумным продолжить их разговор о рождении и смерти солнца, хоть саму эту книгу она и не читала. Но ухажёр оказался весьма неразговорчивым, и даже не пытался развлечь свою спутницу шуткой или чем-нибудь ещё в этом же роде. Так что тему их разговора пришлось выбирать ей — а ничего другого как-то в голову не пришло. Ну, не о погоде же или кино говорить с нобелевским лауреатом в самом-то деле.

— В каком смысле Гамов является вдохновителем?

Сказала она, отпивая глоток золотистого шампанского и стараясь казаться непринуждённой.

— Что?

Рассеянно отозвался мужчина.

— Раньше, у выхода вы книгу читали и сказали, что Гамов ваш вдохновитель — помните?

— А...это. Гамов... он придал смысл всей моей работе.

— А мне казалось, что Гамов был далёк от квантовой физики?

— Дело не в этом. Просто он наглядно продемонстрировал чем всё закончится для нашей планеты.

И мужчина снова замолчал.

Собеседник из Никитина оказался ещё тот. И Ева никак не могла понять — то ли характер у него тяжёлый, то ли он просто не привык ухаживать за девушками. Это её несколько бесило.

Решив для себя, что с этим мужиком нормальной каши не сваришь, и до секса у них точно не дойдёт, зато можно вкусно поужинать — она выдохнула и расслабилась, бахнула бокал шампусика залпом и откинулась на спинку стула. Чего уж теперь.

— А правда, что у вас всё получилось... с прыжками во времени я имею в виду?

Задала она вопрос, который мучил её с обеда.

Никитин посмотрел на неё как строгий учитель на нерадивую студентку и надолго замолчал. Ева сделала ещё один неутешительный вывод — что этому мужчине присуща двойственность в предпочтениях. Чисто внешне ему, судя по всему, нравятся молоденькие, кокетливые и смазливые, но по характеру и в быту он предпочитает этаких безмолвных серых мышек, трепещущих в его присутствии. Эдакое сочетание несочетаемого.

Ева уже начала было думать, что ей не ответят, но тут, кажется, и Никитин выдохнул, возможно, придя к аналогичным с Евой выводам.

— Да, кое-что получилось, а вы что интересуетесь моей работой?

— А кто в нашем институте не интересуется вашей работой? Всем же любопытно узнать, что в реале есть путешествие во времени. Тем более наша группа тоже часть вашего проекта.

— Не поверите... но и мне вот тоже это интересно.

— Да, понятно... а зачем?

Ева выпила ещё один бокал и зажевала его салатом с авокадо и жареными креветками.

— Что зачем?

— Я имею в виду, почему вы вообще начали заниматься этим? Изучать возможность путешествия во времени? Зачем? Есть ведь и более насущные проблемы, а время... я, конечно, мало что в этом понимаю, но так ли уж это важно сейчас? На ребячество смахивает... если уж откровенно.

Никитин тоже выпил и уставился на Еву не то с вызовом, не то с каким-то торжеством.

— И вы Евгения ничего не поняли! Впрочем, не удивлён. Никто не думает о будущем. Люди времени не считают. А оно летит быстро, обратный отсчёт уже запущен и делать что-то нужно уже сейчас, ибо спасение человечества — это дело долгое и, если не начать сейчас, потом будет уже поздно.

Ева попыталась осмыслить всё сказанное, но с налёта не сдюжила, информации явно не хватало.

— Я не поняла, куда это мы всем миром опаздываем?

Честно призналась она.

— Да, опаздываем, ещё как опаздываем и уже давно, как по мне. Земля не будет кормить человечество вечно, придёт время и нам придётся сваливать куда-то ещё. А куда, как, на чём и что делать дальше с освоением на новом месте — нам до сих пор неведомо.

Девушка заморгала как совёнок, и глотнув ещё шампанского, попыталась потребовать, в переносном смысле конечно, объяснений. Им как раз принесли горячее.

— Евгения, вам ли не знать, что фундаментальная наука — это то, с чего начинается всё в мире, даже если кто-то... скудоумный прежде всего, в теориях и формулах ничего полезного не видит. Вы же это понимаете. И я понимаю. Вся математика начинается с таблицы умножения и только потом информационные технологии, а химия — с таблицы Менделеева и лишь затем химическое производство. Я называю Георгия Анатольевича Гамова своим вдохновителем потому, что он одним из первых чётко дал нам всем понять — сколько люди ещё смогут пробыть тут... на нашей Земле. Ещё лишь один миллиард лет максимум. И всё. Человечество достигнет своего совершеннолетия, высшие силы и законы термоядерной физики недвусмысленно укажут нам на дверь и вышвырнут из дома. И хочешь не хочешь, а придётся нам-людям доказывать свою самостоятельность. И если мы хотим жить, придётся искать, и строить дом где-то ещё, но не на старушке Земле. А кто об этом думает? Правду знать никто не хочет, видеть дальше собственного носа не желает, лишится своего собственного комфорта, даже в мыслях своих, люди не хотят.

Ева снова заморгала, не зная, что на это ответить. И мужчина продолжил:

— Я знаю о чём вы сейчас думаете, хотите угадаю? Миллиард лет — это же туева куча времени, к тому моменту человечество достигнет небывалого уровня своего развития и качества — телепатами все станем, бессмертными будем, вечно молодыми, летать без парашюта научимся... ага, если выживем, конечно. Чего зря суетиться и думать об этом сейчас. Я угадал?

— Примерно так...

Ничего не смогла возразить на это Ева.

— Вот!

Никитин наставительно поднял указательный палец и прикончил очередной бокал с шампанским — пустую бутылку унесла официантка, принеся взамен другое вино, более подходящее для утки.

— Что вот?

Отозвалась на реплику Ева.

— Я и говорю — все так думают. Понимаете — ВСЕ. И никто не начинает работать в нужном направлении, ожидая некой команды свыше. А вопрос этот таков, что человечество толком даже ещё и не приступило к основам нужной фундаментальной науки для его решения. И сколько нам на всё это понадобиться времени, никто даже предположить не может. Это такой парадокс нерадивого студента, которому в начале учебного года всё кажется, что до сессии очень далеко и он ещё успеет всё сделать, выучить и сдать, но вы и сами знаете, что никогда не успевает. Вся наша жизнь наполнена всякой мелочной суетой и обустройством собственного быта, ленью и праздностью существования. Мелочность и эгоизм — «Мы все участники регаты — гребём-гребём, гребём к себе». Мол, главное — это чтобы сейчас и до конца моей жизни у меня и моей семьи всё было. А время-то летит незаметно, а время-то бежит и утекает. А мы ничего... я повторяю, НИЧЕГО ещё не знаем для того, чтобы иметь возможность свалить с этой планеты и выжить в открытой вселенной.

— А как же Луна?

Никитин скептически скривился.

— Детские забавы. Метод якобы «Научного тыка» не более.

— А почему миллиард лет? Я думала больше? Солнце же ещё очень долго будет существовать?

Ева невольно заволновалась.

— Через миллиард лет... а я уверен, что и намного-намного раньше, солнце по естественным причинам сделает жизнь на поверхности Земли невозможной, у нас тут будет как на Венере — температура под четыреста градусов, воды, атмосферы нет, и поверхность покроется чёрной, запечённой, хрустящей корочкой. Останется только всем скопом закопаться под землю.

Произнёс Никитин и с удовольствием вгрызся в утиную ножку, жареные каштаны и свежие, сладкие, хрустящие листья зелёного салата.

— Так что всего миллиард максимум и при всех прочих допущениях. Уже всё доказано.

Прочавкал Никитин и вытер рот, осквернив жиром поистине белоснежную салфетку из чистого льна.

— Так за это время всякое может случиться?

Произнесла Ева, озадаченно глядя на салфетку.

— Ядерная война, метеорит, эпидемия — да что угодно... мы до того и не доживём пади. Ну... скорее всего. Я так думаю.

— Этого-то я и боюсь больше всего.

Как ни в чём не бывало, ответил Еве мужчина.

— Этот мир устроен так, что, если что-то может произойти — это обязательно произойдёт. И для нас такой расклад всё только усложняет. Сколько раз за предстоящий миллиард лет нашей цивилизации придётся восставать из руин каменного века и начинать всё заново — нам это неведомо. А по закону подлости именно так всё и будет. Но люди всё же так устроены, что в нашей памяти, может, даже скорее генетической памяти, всегда что-то да остаётся, полностью ничто не теряется, и фундаментальные знания сохраняются прежде всего. Вот нам и надо как можно быстрее начать создавать эти самые фундаментальные знания.

— Время?

— Да. По моему глубокому убеждению, ВСЁ началось тогда, когда возникло ВРЕМЯ — это произошло одновременно с возникновением известной нам вселенной. Если мы наконец поймём, что это такое — ВРЕМЯ, как работает и всё прочее, то сумеем ответить и на принципиальный вопрос — как устроена наша вселенная. С чего всё началось и чем закончится. А как только поймём это, то сможем... да всё мы сможем — всё, что захотим.

Ева, в общем-то, привыкла иметь дело с людьми науки, но всё равно некоторые представители этой самой науки своей логикой до сих пор ставили её в тупик. В частности, сейчас она подумала: «Неужели все гении именно такие? Может они и не могут быть другими? Смотреть так далеко, и волноваться о столь отдалённом времени... вот скажите — кому какое дело из ныне живущих, что станется с планетой Земля через миллиард лет»?

Ева искренне попыталась представить себе, что будет через миллиард лет, что может случиться с человечеством... за все эти столетия. Уму непостижимо — МИЛЛИАРД лет. Да даже миллион лет — вся цепочка эволюции человека столько времени не наберёт, кажись. Хотя, это смотря с кого начинать считать... если с одноклеточных, то...

И зависла, так и не смогла осилить задачу, и присосалась к бокалу, стараясь замаскировать этим свой культурный шок. Наконец, выдала:

— Эволюция...

— Что эволюция?

Действительно, что... Ева сделала попытку ухватить за хвостик какую-то мысль, что было уже не так легко из-за количества выпитого алкоголя и музыки.

— Эволюция. Вы правильно сказали — люди ведь неизбежно изменятся как психологически, так и физически. Насчёт телепатии и крыльев я не уверена, конечно, но люди в любом случае будут меняться, подстраиваясь под обстоятельства и мир.

— Что-то не очень-то человек подстраивается под нынешние природные обстоятельства, скорее уж наоборот — подстраивает. Человек слишком не похож на другие виды животных, населяющих эту планету, и к нам не применить общие правила эволюции и естественного отбора. Может, когда-то это работало, но теперь уже точно нет. Мы давным-давно отбились от рук. И биологи вкупе с врачами уже в набат бьют, про психологов и социологов я вообще молчу... а генетиков откровенно боюсь — странные они... и походу окончательно страх потеряли и берега попутали.

Взгляд Никитина поплыл и стал блуждать по ресторану, словно ища что-то или кого-то среди присутствующих. Осмотрев всех, он вновь обратил своё внимание на Еву, и продолжил говорить, как ни в чём не бывало:

— Основной причиной изменений человечества давно является само человечество — мы словно бы варимся в собственном соку. Раньше это не было так очевидно, но теперь... С учётом всего этого не очень-то я верю в то, что люди эволюционируют прям во что-то очень хорошее и милое — скорее уж рога и хвосты отрастим.

Эволюция сама по себе вовсе не есть синоним чего-то лучшего. И я не понимаю, почему обыватели так думают — это всего лишь процесс неких изменений, призванных обеспечить выживаемость вида. А кроме того, существуют: мутация, деградация, адаптация и много чего ещё. Человечество и так стремительно меняется, всегда меняется... вот только особого толку в перспективе как-то не видно. И совсем не факт, что у человечества, как у белкового организма, в ДНК не выведен «срок эксплуатации». Кое-кто из наших учёных, например, утверждает ровно обратное — есть потолок естественным изменениям клетки... в наших клетках.

Унесли очередную бутылку и принесли десерт.

Ева же не знала, что говорить. С одной стороны, она вовсе не была убеждена логикой Никитина...

Вот только в чём именно он её убеждает, Ева не вполне понимала. С другой стороны, всё вышесказанное было из области недоказуемого в принципе. И спорить с доводами, ровно, как и соглашаться, или скажем, сильно возражать смысла не имело.

Допивая бокал, Ева умилилась той мысли — что теперь она одна из немногих, кто видел гениального Никитина таким пьяненьким, да и его откровения... это не могло не льстить её женскому самолюбию. В конце концов, все люди тщеславны, в той или иной степени.

Глава 4

Утром Ева проснулась от звука незнакомого ей будильника, и по давно заведённой привычке включила на автомате настольную лампу, чуть было, не снеся непослушными со сна руками всякую хренотень на тумбочке.

Девушка принялась оглядываться и моргать, стараясь припомнить — где это она. Незнакомая спальня, незнакомая кровать, незнакомая лампа и незнакомая хренотень на тумбочке. Впрочем, обнаружившейся тут же под боком мужчина оказался вполне знакомым.

— И на этом, как говорится, спасибо... могло быть и хуже.

Состояние её организма было похмельным, но не катастрофическим: в основном сушняк и упадок сил, но голова не болела и её не тошнило — вот что значит дорогой алкоголь. Вчера Никитин так и не смог убедить её в необходимости покидать Землю немедленно, даже несмотря на смерть планеты от увеличения яркости звезды по имени Солнце, истончение озонового слоя и в целом удручающее состояние природы из-за деятельности человечества, зато уломал поехать к нему домой и продолжить научную дискуссию уже там. В результате прения у них плавно перешли в горизонтальную плоскость — что, в общем-то, не стало для Евы большим сюрпризом, всё и так к тому шло.

Мужчина спал забавно — лицом вниз, уткнувшись носом в подушку.

«Как он только не задыхается? Ну, этот хотя бы не храпит и всемирно известный Нобелевский лауреат. Не красавец, но вполне себе ничего, молодой, по крайней мере, так-то можно будет и похвастаться... той же Черити, например. Хотя, в постели подвигов как таковых от него что-то не наблюдалось. Мужик гений в физике, а не в сексе... в любом случае, если что аборт делать не стану, сам виноват, что презервативами не озаботился».

Она с удовольствием потянулась, откинула одеяло в сторону и встала с постели. Никитин тоже наконец-то зашевелился и повернул к ней помятое, сонное лицо, недовольно щурясь на яркую прикроватную лампочку.

— Уже утро?

Спросил он хриплым спросонья голосом.

— Да, твой будильник звенел — не слышал? На работу пора собираться. Ванна у тебя где?

— Там по коридору слева...

Широко зевая ответил Никитин.

— Найду. В холодильнике есть что-нибудь?

— Кажется... не помню.

— Кофе?

— Был.

Типичный мужик — ещё раз убедилась Ева, и не утруждая себя одеждой, отправилась в ванну в чём мать родила, намереваясь быстро привести себя в божеский вид и хоть что-то успеть сообразить им на завтрак.

— Как до работы добираться будем? Алкоголь из тебя ещё не выветрился... да и машину, помнится, мы у ресторана бросили.

Крикнула она уже из ванны.

— В девять машина придёт. Здесь ехать двадцать минут, я с утра предпочитаю, чтобы меня везли, а вот вечером и сам могу доехать. А мою машину обратно на стоянку института отогнали — я вчера позвонил в гараж, предупредил откуда забирать.

Отозвались из спальни.

— Это хорошо. Я возьму у тебя тут новую зубную щётку?

Крикнула она, и не дожидаясь ответа, включила воду — контрастный душ очень помогает проснуться утром.

Выходя из ванной в единственном халате — кто первый того и тёпленький халатик, она с полотенцем на голове проследовала на кухню и принялась рыться в глубинах пустого холодильника. Там обнаружился стандартный набор холостяка: два яйца в коробке из-под девятки, три несчастные сосиски, полпачки насмерть слипшихся пельменей, кетчуп открытый полгода назад, мятая банка консервированного горошка, майонез, пиво, четверть банки растворимого кофе. Сахара, хлеба, молока, масла не было — закончились. О существовании иных категорий продуктов в этом доме, судя по всему, никогда и не слышали.

— М-дя...придётся мне поголодать.

Откомментировала всё увиденное Ева и принялась кормить мужчину.

Уже одеваясь и подкрашивая губы блеском, Ева думала о том, что неплохо было бы заскочить куда-нибудь по дороге и прикупить себе йогурта какого и съесть банан, может, и хватит ей этого топлива до обеда. Если мужчине на завтрак глазунья с сосисками и кофе без сахара в самый раз, то ей выпитого кофе до обеда не хватит.

В домофон позвонили, и Никитин, натягивая ботинки, ответил — что спускается.

— Это водитель. Пора выходить.

Ева уже была готова, хоть и смотрела на себя в зеркало с некоторым неодобрением, особенно на свою юбку — утюга в этом доме не нашлось. Но делать было нечего, и они по-деловому, парочкой выступили из полумрака подъезда.

Первое на что на улице наткнулась Ева, был злобный взгляд неодобрения со стороны никому тут неизвестной, неясно как тут оказавшейся неопрятной и неприятной даже на вид старушонки, кутающейся в старомодное и заношенное, коричневое пальтишко и пуховый серый платок — вроде не бомж, но уже около того. Старуха сидела на симпатичной ажурной лавочке возле подъездной двери, и кидала большими кусками заплесневелый, зеленоватый хлеб засаленным жирной химической грязью несчастным городским голубям, что паслись на свежевскопанном газоне.

Погода испортилась и гнусаво заныла, словно простудилась — Бабье лето кончилось резко, как обрубили. Поднялся ветер, и к неудовольствию дворников листва на деревьях сильно осыпалась, застелив осенним золотом заасфальтированные улицы. Небеса нахмурились, и тёплое солнышко с сожалением скрылось за тонким слоем сереньких облаков. В воздухе уже летали запахи прохлады, воды, сырой земли, готовящейся еды из окон, а также помойных отходов и канализационных стоков — спутники человеческого жилья.

Белый свежевымытый служебный опель стоял у самого подъезда, преграждая проезд всем остальным авто, таковых правда пока не наблюдалось, а водитель — крепыш лет пятидесяти, коротко стриженный, стоял рядом с ним и курил электронную сигарету. Увидев Никитина, водитель учтиво, но холодно поздоровался с ним:

— Доброе утро, Анатолий Эдуардович... эм, куда едем?

Последнее он спросил, когда разглядел маленькую Еву за спиной долговязого Никитина, и старательно изобразил покерфейс... из вежливости, надо думать.

— В институт. Это Евгения, она тоже у нас работает.

Как само собой разумеющееся бросил водителю Никитин.

— Стыдоба... Ишь, бессовестные.

Послышался упрёк, брошенный в парочку Никитин-Евгения со стороны старушонки, и был привычно проигнорирован молодыми людьми.

— Понятно.

Последовал лаконичный ответ водителя. Ева села в казённое авто без удовольствия. От неё не укрылось то, как блеснули холодной сталью светлые глазки этого самого водителя. «Что-то будет...» — промелькнуло у неё в мыслях. Её интуиция на неприятности, могущая поспорить с самым чувствительным сейсмографом, её ещё ни разу не подводила, и определяла такое сходу — избежать же этих самых неприятностей всё одно не получалось.

По просьбе Евы из машины её выкинули недалеко от центральной проходной, там, где дорога имела поворот налево — не из-за соображения конспирации, а потому что там дальше находился единственный в этой местности продуктовый крупной сети магазинов. И девушке удалось-таки перед работой заскочить туда и закупиться нормальным завтраком. И даже съесть его по дороге к рабочему месту и выпить ещё одну чашку, но уже натурального, кофе. И работа закипела: расчёты, отчёты испытания, корректировка данных, а перед самым обедом к ней подошёл непосредственный начальник — академик Вознесенский и неожиданно попросил её подойти в кабинет №А02 в чём-то там расписаться — техника безопасности, что ли.

№А02 расшифровывается так: «А» это нумерация корпусов на территории Института, «0» — значит ниже первого этажа, «2» это кабинет. Правда, цифры «1» там нигде не было, но дверь такая была — бронированная, и с маленьким решётчатым окошком. Там размещался арсенал и сидели какие-то люди в военной форме. Вообще, нулевой этаж корпуса «А» выглядел так себе... Подвал не подвал, но тёмная такая, неказистая кишка одним своим концом упирающаяся в огромный гараж для спецтехники, куча всяких коридоров-ответвлений с вертикальными шахтами лифтов, ведущими как вверх, так и вниз — и все ответвления, кроме центрального коридора, перекрыты крепкими решётками. Освещение тут было очень скудное — экономили его тут. Знающие люди утверждали, что всё это очень смахивает на ИВС.

По институту ходила куча страшных баек о том, что по ночам твориться на нулевом и ниже расположенных этажах. Рассказывали, что там обитает какая-то шибко секретная группа спецназа, что по ночам эти вояки зачищают институтское подземелье от «зомби», или каких-нибудь «чужих», созданных в ходе сверхсекретных экспериментов с протонным коллайдером. Говорили: мол, КЕФИР на самом деле работает аж в две смены — утром обычные учёные работают, а ночью некие суперсекретные, чуть ли не заключённые какие-то, эксперименты экспериментируют. Они такие секретные, что их никто не видел, потому что они только под землёй работают — то есть только на объекте УНК, речь идёт об ускорительно-накопительном комплексе, что собственно и расположен под землёй.

Знамо дело — всё это просто трёп в курилке и страшилки для новеньких сотрудниц, но всё же бывать на нулевом этаже безопасников было не очень-то приятно, особенно если ты оказывался в этой глухой и тёмной кишке совсем один... про гараж говорить не приходится, туда вообще никто и никогда не ходил, все пользовались обычной стоянкой на улице.

Во втором кабинете Ева была всего пару раз — первый, когда её на работу принимали, и второй, когда документы о неразглашении подписывала. Правда, девушка никогда не относилась ко всей этой секретности так уж серьёзно, она просто не думала об этом, считая всякую секретность чем-то таким, что к ней не очень-то относится — легкомысленно немного. Болтать о своей работе, или о работе коллег, в повседневности и с кем попало, она бы по-любому не стала — элементарно в силу характера... не так уж и много как таковых знакомых у неё нашлось бы. Но и заморачиваться над вопросом всей этой ответственности, в общем-то, не собиралась — голова на плечах есть ведь, а там разберёмся.

Девушка постучалась, и дверь сразу открылась, словно её тут поджидали. Седовласый джентльмен открыл дверь даме самолично...

— Евгения, здравствуйте. Проходите-присаживайтесь вот на стул... чай-кофе?

— Здравствуйте, Пётр Петрович... нет, спасибо. Мне сказали, что надо прийти и где-то расписаться?

В относительно небольшом кабинетике стоял практически пустой стол, пара стульев, наличествовал архивный шкаф. Хозяин — обычный пожилой человек в светло-сером костюме. Седой как лунь, лицо испещрено глубокими морщинами, веки сильно обвисли, глаз почти не было видно, да ещё и это его флегматичное выражение лица, отчего старик казался сонным, совсем как старый, серый, добродушный кот. Звали этого старика Поликарпов Пётр Петрович, или просто Поликарпыч, начальник всей охраны в КЕФИРе.

Ева не знала точно в каком он звании, и к какому силовому госведомству относился Поликарпыч — но то, что учёные тут, вообще-то, не в бирюльки играют, понимала. Сейчас она хотела отделаться от старика, и поскорее встретиться в кафе с Черити, потрепать язычком о прошедшем свидании. Зная по опыту, что подруга наверняка изнывает вся от любопытства, с тех самых пор, как отменились их планы на вчерашний вечер — Ева ведь, так и не сказала ей с кем идёт на свидание. А похвастать-то охота, так что на всякие левые чаепития тратить времени ей было откровенно жалко.

— А я себе чайку налью, не возражаешь...

С ходу обломал её безопасник и принялся неторопливо звенеть чашкой и кипятильником в тёмном уголке кабинета у раритетного железного ящика, известного в миру как несгораемая касса.

Ева недовольно поджала губы, уже догадываясь, что быстро черкануть закорючку в очередной амбарной книге и слинять, не выйдет — деду походу совсем скучно стало, и он решил поболтать с красивой девушкой, раз ничего другого ему уже не светит.

— Точно не хотите чашечку — китайский?

Спросил Поликарпыч, садясь за свой стол и ставя перед собой небольшой поднос. В пузатой фарфоровой антикварной чашке производства ГДР звонко позвякивала алюминиевая ложечка, размешивающая в ароматном кипятке три кусочка сахара и ломтик лимона. Старик сделал шумный глоток, второй, третий и... молча смотрел на Еву.

Ей от такого внимания чегой-то стало не по себе.

С виду Поликарпыч и в самом деле походил на сонного, безобидного кота, особенно когда жмурился, вот только этот его прямой и ясный взгляд карих глаз, устремлённый на собеседника, сейчас не то чтобы прям пугал... скорее коробил, что ли.

Старик молчал и хлебал кипяток.

Ева моргала и соображала — что это всё значит, и что ей делать. В конце концов, пришла к выводу, что так они могут молчать вечность, поэтому решилась и сама спросила:

— Так где нужно расписываться?

Поликарпыч словно бы только этого и ждал от неё, заворковал добродушно, по-стариковски.

— Да погоди ты... ещё распишешься. Лучше расскажи мне, как нынче живёт молодёжь. Как сама, как родители — здоровы ли? Есть ли какие-то трудности? Может... обижает кто? Не сочти уж за труд поболтать со мной, уважь старика.

И безопасник смущённо заулыбался, блеснув в свете настольной лампы крепкими винирами.

Еве стало совсем не по себе — казалось, что стены и так совсем небольшого кабинетика, в котором не было окон, и царил удушливый полумрак, как-то ещё больше сдвинулись, а потолок стал ниже. Ранее в такие обстоятельства она не попадала, но, видимо, инстинктивно почувствовала, что застряла, что просто взять и уйти... уже не получится? Как будто ей загородил проход охранник в магазине и что-то там предъявляет — а это раздражает.

Она быстро-быстро заморгала, глупо уставившись на Поликарпыча, силясь сообразить, что всё это значит. Неуверенно начала отвечать:

— Родители... нормально — они же давно в разводе...

— Отец, он к себе уехал, да? Во Францию?

Спросил безопасник.

— Да.

— И как он?

— Да что с ним станется... вроде хорошо всё. Звонила ему пару месяцев назад, у него очередная подружка беременна, судится сейчас с ней за алименты.

— Да ну? Ишь ты. А мама?

— Преподаёт.

— Устаёт небось?

— Да, студенты — всегда студенты даже в МГИМО.

— Вот как... понятно. А у тебя как дела — всё нормально, финансовых проблем нет? Ничего странного не происходит?

Непринуждённо спросил старик.

— С финансами всё хорошо. Странного? Нет. А что должно быть странным?

— Ничего. Просто так спросил — вдруг кто-то напугал... люди какие-нибудь новые появились поблизости... может, соседи, встречи случайные. Звонков каких подозрительных не было?

Ева начала реально беспокоиться — не понимая, что тут происходит.

— Кажется всё в порядке. А что случилось-то?

— Может, влюбилась? Мы старики все такие любопытные.

Еву начали терзать смутные подозрения, она начинала догадываться, что всему виной вчерашний вечер, ночь, да и утро. Вспомнила она и разговор, что невольно был ею подслушан в коридоре. Будучи человеком по жизни прямолинейным и легковозбудимым, не умеющим играть во все эти психологические игры, она занервничала и рубанула в лоб:

— Пётр Петрович, не пугайте меня, что случилось-то? С мамой что-то? С папой?

Старик замахал на неё руками, продолжая невинно улыбаться.

— Ну что ты, что ты...

Потом его улыбка начала словно бы блёкнуть, уступая место... равнодушию. Скорее даже полной безэмоциональности.

— Евгения, что вам известно о проекте «Хронос»?

— Да ничего такого... слышала кое-что, и всё.

— Что слышали и от кого?

— Вчера, когда тревогу вновь объявили. Слышала, когда вместе со всеми шла на выход о том, что что-то получилось, какой-то прорыв... да?

— Вот как... Услышали значит... и сразу поспешили знакомиться с руководителем проекта ближе. С Никитиным вы вчера в ресторане именно это обсуждали?

— С Никитиным... нет. То есть да. Не совсем. Это случайно вышло. Про сам проект я ничего не спрашивала. Мне больше интересовало, почему такой человек, как он вообще этим занимается — ну, конечная цель всего этого, понимаете?

— И как, узнали?

Голос безопасника звучал мягко, вкрадчиво. Чашку он отставил в сторону, локти поставил на стол, пальцы сцепил в замок и положил на них подбородок. Взгляд не выдавал враждебности или угрозы, но смотрел он цепко.

— Да... он волнуется о том, что случится с нашей планетой лет эдак через миллиард.

Поликарпыч вытянул губы трубочкой, словно для поцелуя, помолчал в задумчивости, цыкнул и откинулся на спинку кресла, продолжая неотрывно смотреть на Еву. Наконец сказал:

— Ну да, ну да. Сколько я уже имею дело с учёными разными — у них всегда довольно специфическое представление об их работе. Даже если они создают смертельно опасный вирус-мутант — всё равно уверены, что всё это только во имя науки. И редко когда думают о том, как всё это будут использовать другие-заказчики.

Побарабанив пальцами по столу, старик, видимо, принял какое-то решение и заговорил иначе:

— Евгения, я знаю, что вы женщина хоть и молодая, но умная и честная, не буду ходить вокруг да около — вы ведь понимаете, насколько важно то, чем тут занимается группа Никитина?

Ева кивнула, конечно, она знала.

— Ну вот, проект секретный и может быть очень опасным, если информация попадёт не в те руки. Мы тут с ног сбились, пытаясь обеспечить секретность и безопасность, но враг не дремлет — это вам понятно?

— Д-да...

Ответила Ева на этот, признаться не совсем, понятный ей вопрос.

— Ваши отношения с Никитиным... мы ни в коем случае не пытаемся повлиять на вас, и лезть в чью-то личную, тем более интимную жизнь — сейчас уже не те времена, но и вы должны трезво смотреть на некоторые вещи, и нести ответственность за свои поступки.

— В смысле?

Старик пошлёпал губами.

— В прямом смысле. Если уж вы решили продолжить близкие отношения с человеком, имеющим прямое отношение к главным секретам страны, то должны понимать последствия данного решения.

— Какие последствия?

От волнения начала тупить Ева — от стресса с ней ещё и не такое бывало.

— Во-первых, не стоит заводить разговоров о его работе в общественных местах. Не стоит задавать вопросов, связанных с техническими подробностями проекта, и расспрашивать о результатах проделанной специальной группой работы. Не стоит интересоваться ходом этой работы — у вас нет допуска к подобного рода информации.

Во-вторых, теперь вам стоит обращать максимальное внимание на то, что и кому вы говорите.

В-третьих, надо помнить, что враг всегда где-то рядом, и делает всё, чтобы подобраться к нашим секретам как можно ближе. И необходимо проявлять бдительность. Обращать внимание на личности, что возможно внезапно возникнут в вашей жизни.

— Вы понимаете, о чём я говорю вам Евгения?

Ева была несколько обескуражена — она никак не предполагала, что её личная жизнь станет общественным достоянием... до такой степени и на таком уровне во всяком случае — крайне неприятное открытие.

— Допустим... допустим, понимаю и что дальше?

— Ничего дальше. Живите, работайте, стройте личную жизнь — никто не запрещает. Просто проявите чуть больше ответственности и, пожалуй, не удивляйтесь тому, что наши с вами встречи могут стать регулярными. А теперь Евгения распишитесь... вот здесь.

И он подсунул Еве листок «Подписки», невесть когда и откуда взявшийся на его столе: — «Даю... обязуюсь сообщать... не буду вступать... не буду выполнять... Мне объявлено и подробно разъяснено...». Дата-подпись и печать.

Еву всегда интересовало, вот как так странно получается — работает она в самом передовом научном институте, тут технологий, что опережают своё время как грязи, повсюду сканеры, алгоритмы распознавания лиц, глаз, рук, голоса — сплошная автоматика. И при всём этом в некоторых вопросах... как эта «Подписка», например, они застряли в прошлом веке. Спрашивается: кому, и чем эта писулька поможет в случае чего?

Ева в раздражении расписалась на неприятном даже на вид листке и сразу выскочила за дверь, даже не попрощавшись с его хозяином. Рысцой помчалась к лифту, стараясь оказаться подальше от этих «застенков», теперь ей было понятно, откуда взялись у народа ассоциации с тюрьмой.

— Чёрта с два я ещё раз пойду с этим Никитиным. Не настолько он хорош.

Лифт открылся, девушка ловко в него заскочила и в нетерпении стала терзать кнопку с цифрой «1», именно там и был главный выход из здания.

— А ну, ходу отседова...

Глава 5

— Какая гадость! Какая гадость... нет, ты только представь Черити, они уже по койкам людей отслеживают!

Бушевала Ева за обедом, когда встретилась в Чебурашке с подругой.

— Не психуй, а то котлеткой подавишься. И к тому же — чему ты удивляешься-то, вполне естественно, что за ним следят. Мы же даже не догадываемся какие планы у государства на это открытие. Тем более, думается мне — это даже не государство, а излишнее усердие на местах.

Черити была настроена скептически. Но смотрела на подругу сочувственно.

— Ты о чём?

— Да про Поликарпыча.

— Он псих?

— Нет, не то. Просто всю жизнь провёл в очень специфической обстановке. Вероятно, уже не способен остановиться, вот и всё. Не удивлюсь, если старик чувствует себя единственным, кто здесь серьёзно относится ко всей этой секретности, и беспокоится. У пожилых такое не редкость. И кроме того... помнишь, что говорил Хемингуэй: — «Даже если у вас есть диагноз Паранойя — это ещё не значит, что за вами не следят». Ты главное сама с ума не сходи, а то разок мужика зацепила, а уже нервы... Может он больше и не позвонит даже, не то что ещё что-то там. Тогда вообще беспокоиться не о чем. Или сама можешь его отшить — делов-то.

— Это да... конечно... а почему ты думаешь, что больше не позвонит?

Эти слова задели Еву за самолюбие — ей не нравилось чувствовать себя девочкой на одну ночь.

— Ну, твой Никитин — суперзвезда, разве нет? Претенденток-то много, может позволить себе выбирать, знаешь ли. Тем более что ты дала ему сразу.

— Так, попрошу без намёков.

— А я и не намекаю, а говорю в открытую. Мужик — он охотник, и ему интереснее, когда добыча немного сопротивляется, а не прыгает сама... на его ружьё.

— Да знаю я.

Надулась Ева и даже котлетку вилкой терзать перестала.

— Да не расстраивайся ты так. Мы ещё ничего не знаем. Бумажка эта — всего лишь формальность. Такой психологический приём... трюк. Да и вообще, вся эта беседа, просто один из методов убеждения.

— Какого ещё убеждения-то, в чём?

— Убеждения тебя в том, что тебе лучше с ними сотрудничать.

— Ничего не понимаю.

Черити отставила стакан с какао и махнула рукой.

— Ой, да что тут понимать-то. Ты резко сблизилась с Никитиным, так?

— Так.

— Естественно, что безопасники забеспокоились — вдруг тебя завербовал кто, вот и пригласили для беседы. Это такой толстый намёк на тонкие обстоятельства — мол, мы всё знаем и следим. Мягкий метод вербовки — ничего особенного. Всё это в учебниках давным-давно прописано.

И зачитала на память:

— Убеждение подразумевает мягкое воздействие на индивида, ставящее целью радикально скорректировать его взгляды, чтобы тем самым повлиять на последующее поведение. Данный вариант является самым этичным способом влияния, ибо здесь нет грубого насилия или коварного внедрения в подсознание объекта. Цель — долговременное изменение представлений и установок человека в требуемом направлении, и привлечение его к добровольному сотрудничеству.

И хмыкнула, увидев вытянутое лицо Евы при этих словах.

— Офигеть, и ты это помнишь?

— Ты себе даже не представляешь, что это был за препод. Поверь, и ты бы на всю жизнь запомнила.

— Офигеть...

Повторилась Ева. И замялась.

— Так... ты думаешь фигня всё это?

— Что именно фигня?

— Ну... не знаю, я и сама не поняла, если честно.

— Поликарпыча точно не бойся — старый хрыч просто делает свою работу, к тебе это вряд ли относится. Но про Хемингуэя всё же не забывай — паранойя-паранойей, но КЕФИР наш — всё же заведение особенное, и шпионить вполне могут... я не удивлюсь, если что-то такое всплывёт.

— Шпионить? А кто?

— Да кто угодно, а точнее, все... весь мир. И свои, и чужие, и просто так... да хоть журналюги — этим только дай повод. Никитин ведь ухитрился анонсировать свою работу в каком-то журнале — сказал, что путешествия во времени возможны, и всё такое... не помню уже точно.

— Ну, так это же чисто теоретически.

— Ев, в других странах тоже не дебилы работают, знаешь ли. И все у всех воруют — МЫ у них, ОНИ у нас, Китай у всех, и так весь наш мир вертится.

Ева засопела, но всё же почувствовала, как её малость отпустило после второго кабинета.

Допив и доев всё купленное и принесённое, подруги вновь разбежались по своим рабочим местам. Еву действительно попустило, но осадочек остался, и следующие полдня она размышляла об отношениях вообще и о её возможных отношениях с Никитиным в частности: «Вот оно мне надо»?

Впрочем, остановилась она на том, что оставила этот вопрос на усмотрение мужчины: «Посмотрим, как он себя поведёт. Если больше ничего толкового не сделает, то и фиг с ним».

За весь день он ни разу ей не позвонил и себя никак не проявил — это был плохой сигнал. Вот только на сей раз Ева испытала скорее облегчение, чем огорчение. Самолюбие, конечно, немного поныло, но в целом девушка сделала вывод — всё это к лучшему, наверное.

Рано обрадовалась или разочаровалась?

К вечеру, когда на улице стемнело и зажглись фонари, учёный народ принялся расползаться по домам, кутаясь в шарфы и капюшоны, так как поднялся порывистый, прохладный ветер и принялся нещадно трепать людей и деревья, срывая с последних их хоть и яркое, и красивое, но уже бесполезное одеяние. Люди и деревья недовольные погодой громко шумели, сетуя на осень, а Никитин спокойно поджидал её после работы, стоя на прежнем месте, в той же позе и всё с той же книгой в руках.

Увидев его Ева испытала целую гамму разных чувств: от укола страха до возбуждения, от замешательства до гордости, и слегка помандражировав, всё же подошла к ухажёру. Попыталась вести себя с ним как ни в чём не бывало:

— Привет, давно ждёшь? Куда пойдём?

Но голосок всё же предательски дрогнул.

— Привет. Только пришёл. Можем пойти туда же, а можем ещё куда-нибудь... я в книжный один зайти хотел, пойдёшь со мной, или сначала поедим?

Ничего не заметив отозвался тот, и Ева пожала плечиками.

— Книжный так книжный, тоже себе что-нибудь новенькое посмотрю.

И парочка зашагала к стоянке. Кавалер любезно распахнул перед дамой дверцу, а сам уселся за руль.

— А почему не возьмёшь себе машину с автоботом? Самому рулить не придётся. Это теперь уже не так дорого, вроде бы?

Просто так спросила Ева, без всякой задней мысли. Вспомнив, как Черити любит ездить, листая за рулём новостную ленту.

— Это для дамочек. Мне как бы и самому нравится водить.

Хмыкнул мужчина, но добавил:

— К тому же у меня стоит парковочный автопилот и прочее что нужно и полезно.

Уже в дороге Ева спросила:

— А в который книжный едим?

— В тот, что на Лубянке стоит.

— А... в тот...

— Да, в центре и ресторанов полно, есть где поужинать.

— Думаешь? Сегодня пятница вообще-то, хорошие столики могут быть и заняты.

— Ну, не всё же сразу и не везде же.

Усмехнулся Никитин.

В машине бубнила новости про очередные санкции и неутихающие международные конфликты новенькая аудиосистема, а парочка молчала. Еве казалось, что атмосфера между ними царит какая-то напряжённая — в прошлый раз то же самое было.

Про себя девушка негодовала: «А всё Поликарпыч — это из-за него я не могу расслабиться. Сейчас бы просто спросила, как у него дела на работе, и разговор пошёл, а так... сижу и думаю, а можно ли — во идиотизм-то. И он тоже молчит почему-то».

О чём думал сам Никитин, так это о том, что в коем-то веке ему повезло с любовницей — просто он не любил говорить в дороге и вообще говорил мало. В голове у этого человека всегда царила дивная упорядоченность — всему своё место и время.

Вот так в молчании они добрались до центра города, оставив машину на парковке, зашли в огромный торговый дом, и настроение у Евы сразу скакнуло на порядок вверх, даже несмотря на собравшуюся тут толчею.

— Что ни говори, а атмосфера очень важна.

Ляпнула она что-то, что не имело ни начала мысли, ни конца. Но мужчина, как ни странно, понял, что имела в виду его спутница.

— Да, есть тут что-то особенное, чего нет в обычных сетевых книжных магазинах. Ну что — разделимся, или так походим?

— Разделимся...

Ответила Ева, не смотря больше в его сторону, блуждая мыслями и взглядом между громадными книжными стеллажами, выискивая что-нибудь интересненькое. Процесс поиска книги в таком магазине — представлял для неё отдельный кайф.

Никитин с удовлетворением и удовольствием полюбовался счастливой моськой Евы, готовой уже сорваться с места и только потом сказал:

— Тогда созвонимся и найдём друг друга через полчасика.

Та в ответ только кивнула и как только её руку отпустили, рванула с места не оглядываясь.

Никитин почесал нос, поправил очки на переносице и пошёл к информационной стойке — в отличие от Евы он точно знал, зачем он сюда пришёл.

— Вот это, пожалуйста, я делал предзаказ.

И протянул девушке за стойкой QR-код. Сотрудница магазина считала данные.

— Да, книга вас ждёт в салоне «Антиквариат. Искусство. Коллекционирование» на минус первом этаже.

— Спасибо.

И он зашагал к лестнице.

В это время Ева уже с азартом исследовала полки с новинками художественной литературы, научная её тоже безусловно интересовала — одним словом, глаза у неё разбегались, хотелось сразу всего и одновременно с этим непонятно чего.

Через час Никитин всё же нашёл её за столом, листающей целую стопку всяких книг, совершенно разных по жанру, теме и содержанию. Даже пара научных журналов нашлась и один альбом.

— Когда успела?

Искренне удивился мужчина.

— Мм... а у тебя что?

— Вот.

И он показал эпических размеров трёхтомник в обложке из натуральной кожи и позолоченными страницами. Книги были отпечатаны на дизайнерской бумаге с тематическим оформлением. Издателями была проделана поистине титаническая работа по разработке уникальных клише для создания рисунка на коже обложки и создание уникального шрифта. Французский стиль — кажется, это так называется. Плюс подарочная коробка. Название: «Кекелидзе Владимир Дмитриевич. Собрание научных трудов».

— Понятно... любишь же ты такое читать. Дорогое удовольствие, мало кто может себе это позволить после валютного кризиса сороковых-пятидесятых годов двадцать первого века.

— Лучше читать это, чем всё подряд не думая глотать. А эти взрослые люди словно дети, всё в рот тянут. Ведь это же просто опасно.

Никитин с какой-то непонятной Еве тревогой посмотрел вокруг: на огромные полки, на шеренги книг в разноцветных обложках, что казались конфетками на любой вкус и цвет, на окружавшую их весёлую и шумную толпу, разноголосый гул доносился со всех сторон:

— Смотри...

— Прикольно...

— Зачем тебе?

— Дорого...

— Смешно...

Никитин нахмурился, слушая всё это, а потом тяжко выдохнул:

— Как дети бегают по магазину и лазят по полкам. Как дети... неприятные какие, и всё у них так... словно неведомую доселе пустоту в себе заполнить хотят.

Ева тоже головой покрутила, всматриваясь в лица окружавших их со всех сторон людей.

— Ну, сейчас, конечно, не Золотой век, и даже не времена СССР — читающим миром нам уже не быть. Визуальный ряд окончательно победил, заменив умение слушать устное, живое слово и живое же воображение человеку.

Задумчиво выдала она.

— Да, вездесущность развлекательного телевидения и информационного интернета навсегда испортили человечество.

И без перехода, словно очнувшись:

— Ты выбрала? Может, уже пойдём поужинаем? А то кушать сильно хочется.

— Кто о чём, а мужчина в первую очередь о еде. Новый год вообще-то впереди, может, весь этот народ подарки заранее выбирает.

С этими словами Ева встала, немного поколебавшись и смутившись тем, что и сама оказалась в числе несмышлёных детей, отобрала из принесённой кучи пару книг поумнее и подороже. Ухажёр без нервов и лишних слов оплатил все покупки, что было с удовольствием отмечено ею.

Весьма тяжёленькие пакеты с покупками они закинули в авто, и парочка отправилась пешком по Мясницкой и переулкам, искать приличное место для дальнейших планов на вечер.

Проходя мимо ряда припаркованных машин взгляд Евы невольно зацепился за знакомое лицо в одной из них — уж не её ли бывший сидит там недалеко в серебристом мерсе? Тот увидел, что она смотрит на него, спешно принялся натягивать козырёк кепки на глаза — и это в темноте-то? Но девушек таким трюком не обмануть — она бы узнала его в любом месте и при любом освещении, по одному профилю. И что это за незнакомая, но более чем смазливая и ухоженная тёлочка с ним там тусит: «Так и знала, дура-секретарша небось дома сидит, да звонка ждёт, а этот кабель уже с какой-то бабой. Интересно, что это они тут забыли. Ничего себе, бывают же такие совпадения». Ева мстительно хмыкнула в адрес директорской секретарши Лариски, мысленно погладив себя по голове за сообразительность, и уверенно взяла под локоток Никитина. Сделав вид, что в упор не интересуется ничем другим вокруг.

Местечко для ужина они отыскали довольно быстро. Один весьма дорогой для вездесущих студентов и неформалов бар-ресторан. На сей раз взяли марочного тёмного пива к жареному мясу.

Ева уже вроде как совсем успокоилась — мысленно послав Поликарпыча и бывшего своего к праотцам и в баню со всеми их закидонами, и намеревалась урвать себе томный вечерок.

— Кекелидзе значит, подарочное издание, редкое?

Поинтересовалась Ева, пытаясь определить степень прожарки бифштекса, поданного с картофелем и грибами под трюфельным соусом.

— Эксклюзив. Это первое такое полное издание всех его работ. Над ним долго колдовали, я полгода ждал начала продаж.

Никитин, судя по всему, не особо интересовался тем, что он ест.

— Да, я заметила, что у тебя целая коллекция подарочных экземпляров на полке стояло — давно собираешь?

— Не то что собираю прям. Просто мне их часто дарят разные люди по любому поводу. Но тут случай особый.

— Тоже вдохновитель?

— Нет, это уже учитель. Я был его студентом. И всё, что я знаю об элементарных частицах, ядерной силе и о том, как устроена наша вселенная — его работа. Не учись я у него, может, я бы никогда и не открыл свою античастицу.

— И что? Перемещение во времени всё же возможно... реально технически?

Несколько помявшись, задала Ева ему вопрос, не сумев побороть своего любопытства — в конце концов, она тоже имеет прямое отношение к этому проекту.

— Сложно конечно, но... не поверишь, к моему удивлению, оказалось, что возможно. Штука в том, что само по себе такое перемещение не такая уж и задача, а вот обеспечение самой возможности... создание условий, так сказать, при котором перемещение станет возможным вот что очень сложно. И опереться не на что... всё приходится создавать с нуля, непосредственно в ходе экспериментов.

Если бы не обобщённая Гипотеза Пуанкаре, то вообще не знали бы что делать.

Пришлось построить ускоритель частиц внутри ускорителя, чтобы, условно говоря, раздуть и деформировать пространство, так чтобы оно превратилось в тор, тогда можно будет протолкнуть через отверстие и человека. Но мощность там просто запредельная...

— Это как?

Ева наморщила лоб, пытаясь, это всё себе вообразить. Время предстало в виде этакого вывернутого наизнанку замкнутого и раздутого кольца посередине которого имелось крошечное, с булавочную головку, отверстие. Его можно было сжать и растянуть, но дальше как-то не пошло. Ибо дальше только «молекулярный фарш» — в том смысле что если запустить туда человека и попытаться пропихивать его через такое со страшной силой, то... пропихнуть-то пропихнут, но что в итоге выйдет... с той стороны имеется в виду? Где бы это ни было. Обратно-то как собрать?

— Не поверишь, сам не знаю. Я просто слепо следую за результатами экспериментов.

Отозвалось светило науки, видя её усиленную работу мозга и, судя по всему, читая мысли.

— Но ведь у тебя же уже получилось что-то? Отправили ведь уже чего-то... в неизвестно куда?

Никитин усмехнулся как-то грустно.

— Да, отправили — речную гальку. И таки да, сами не знаем куда. Так как толком пока неуправляем процессом. Машинка, так сказать, сама по себе катится и только туда, а обратно пока вообще никак. Хотели, правда, мышь попробовать, но разрешение мне не дали. И такими темпами нам ещё долго придётся топтаться на одном месте.

— Перестраховываются. Но ведь... всё равно круто. Ещё одна Нобелевка тебе гарантирована. А почему именно галька?

— Потому что круглая.

Попытался шутить мужик.

— А если серьёзно, то стерильная она и вид привычный — камень он и есть камень, мало ли куда попадёт.

— Или в кого... ха. Значит... «Теория всего» работает?

— Вот в этом не уверен. Ядерное взаимодействие — это та песочница, в которой люди на самом деле только-только начали копаться. Я видел это взаимодействие, что удерживает электроны вокруг протонов, мы сумели отключить его, а затем снова включить... но понять полностью КАК же мы это сделали, так и не смогли. Кроме того, видишь ли, после повторной сборки объекта... восстановления, остались лишние детали... или даже скорее появились новые... сами по себе.

— В смысле? В этом вашем объекте чего-то стало не хватать, масса изменилась, свойства?

— В том-то и фокус, что нет. Объект, как бы, ни претерпел изменений, но частиц всё же стало больше. И не в самом объекте, а вокруг него.

— Ого!

А что тут ещё можно было сказать. Тут Ева снова вспомнила свой визит к Поликарпычу, и поколебавшись, она решилась об этом рассказать: «В конце концов, это и его касается».

— Слушай, меня сегодня во второй кабинет из-за тебя вызывали.

Зашла она из далека.

— К безопасникам?

Невозмутимо и без интереса отреагировал Никитин.

— К ним.

— Что хотели? Что сказали?

— Я не поняла, если честно. Просто предупредили, кажется.

Ева была несколько обескуражена столь простой реакцией мужчины на то, что её так взволновало.

— Это нормально, они ко всем моим новым... э-э-э подругам цепляются поначалу — это ничего не значит, просто забудь. Я уже привык, хотя сначала тоже коробило.

Девушка решила не продолжать этот разговор — выходило, что приятеля такое ничуть не беспокоит.

«Ко всем подругам говоришь, да. Ну, посмотрим-посмотрим» — а вот это было уже серьёзно. На работе ходили слухи о том, что половина молодых сотрудниц хоть раз, но переспали с этим гением, но Ева этому не очень-то верила. А вот теперь её кольнули сомнения.

Утро началось так же, как и предыдущее, и проснулась Ева в той же обстановке. Шлёпая босыми ногами в ванну, она думала лишь о том, что сегодня ей точно нужно добраться до своей квартиры, хотя бы переодеться, что ли. А то стыдоба. Который день в одном и том же ходит. И голову она уже пару дней не мыла — не мужским же шампунем это делать, уж больно запах специфический. А кондиционера в этой квартире вообще нет... и геля для душа нет, только мыло «Тик-Так» со зверобоем. И тапочек в доме нет — никаких. И холодильник... тоже ничем не радует.

— Надо что-то делать...

Точнее, она хотела сказать, что ей надо что-то решать с любовником — либо переводить эти отношения в разряд серьёзных, но тогда браться за дело основательно, и начинать толкать свою добычу ближе к ЗАГСу на свой страх и риск, либо... Можно оставить всё как есть на неопределённый срок. А можно и вовсе забить на это дело от греха подальше.

Вопрос, кстати, совсем неоднозначный, тут есть над чем поразмыслить — взвесить все «за» и «против». Ева так и зависла у открытой дверцы холодильника, созерцая его пустое нутро невидящим взглядом, пока писк умного японского прибора не вывел её из этого ступора.

— На завтрак у тебя только пельмени есть. И кофе. В магазин сходи, что ли? Сегодня же выходной.

Крикнула она в сторону ванной, откуда доносился шум воды. В ответ послышалось:

— Лучше доставку закажу. Не люблю магазины.

Ева пожала плечиками.

— Тогда нейтральный шампунь и гель для душа закажи, а то мыло это мне как-то не комильфо. А я сейчас домой, пожалуй, поеду...

Сказала она как бы между делом.

К немалому её разочарованию любовник почти никак не отреагировал на данную реплику — бурчание какое-то послышалось, и только. Это ещё раз убедило её в том, что вопрос об их отношениях ей стоит се-е-рьёзнейшим делом обдумать, а не кидаться в очередной омут чувств с головой.

Закончив с водными процедурами, любовничек без вопросов вызвал Еве беспилотное такси, а сам тем временем принялся за пельмени, сваренные ему на завтрак заботливой женской рукой.

Глава 6

Понедельник день тяжёлый... особенно с утра — мысль избитая, но какая точная.

В просторном павильоне на постаменте был закреплён почти собранный опытный образец скафандра нового поколения — один сплошной гаджет, состоящий из нескольких весьма тонких слоёв так называемой умной одежды. В отличие от старого морально устаревшего скафандра — громоздкого, стокилограммового макинтоша, в котором и пальцем пошевелить было проблематично, новый был лёгким костюмчиком, практический не стесняющим движений.

Нижний, прилегающий к телу, слой состоящий из лонгслива и леггинсов, в большей степени относился к медицинским приборам — служа компрессионным и терморегулирующим бельём, со всевозможными встроенными туда датчиками-контроллерами за физическим состоянием человека.

Средний слой не был сплошным, а наслаиваясь встраивался в нижний лишь в некоторых местах: спине, животе, бёдрах, предплечьях, дабы анатомически не затруднять движений. По сути это были части процессора жидкокристаллического компьютера.

Ну и самый верхний слой был футуристическим космическим комбинезоном — защитный, плотный, герметичный. Перчатки и обувь неотделимы от основного ансамбля. Материал этого слоя был скорее нанесён и припаян на предыдущие слои, и вообще не являлся тканью в общепринятом понимании. Скорее гибким сплавом, эффективно защищающим от радиации, одновременно служащий антенной-передатчиком. К нему присоединяли солнечную батарею и всевозможные датчики приборов, предназначенных для сбора информации о внешней среде, включая и газоанализатор, и некое подобие противогаза для фильтрации внешней атмосферы, если вдруг та окажется более ли менее пригодна для дыхания. Ресурс фильтров правда был ограниченным и предназначался для экстренных ситуаций, если вдруг будет повреждён основной дыхательный комплекс.

Отдельно в комплекте шли два главных элемента скафандра нового поколения: шлем, в котором наличествовал интерфейс и система управления скафандром, и ранец — главная часть регенерационной системы дыхания. И если шлем был почти готов — его вот-вот должны были привезти в институт, то с системой дыхания наблюдались проблемы. Эту часть собирали отдельно, и пока ещё даже ни разу им не привозили и не показывали, только данные передавали — Вознесенский шибко негодовал по этому поводу.

Естественно, стенд с образцами был не один. Ещё штуки три располагались по периметру помещения, на них были отдельные части скафандра с подключённой к ним для тестирования, сбора и анализа аппаратурой. Вообще, помещение лаборатории было изрядно так захламлено всякими приборами, компами, столами и людьми.

Ева сидела на своём рабочем месте и бездумно разглядывала цифры и разные кривые линии на экране, выполняя свою работу чисто механически, не вникая в суть, и рискуя, что-то упустить — что, вообще-то, ей было не свойственно. Но сегодня ей никак не удавалось сосредоточиться. Покоя не давала личная жизнь, что внезапно стала какой-то излишне насыщенной.

Выходные прошли сумбурно, оставив после себя очень странные впечатления чего-то неправильного. И это никак не шло у Евы из головы.

В субботу утром, добравшись домой, первую половину дня она добросовестно занималась своими делами: сбегала в салон, более ли менее привела себя в порядок — чтобы быть в себе увереннее. Затем посмотрела, где сейчас акции, скидки и пробежалась по магазинам — а то в шкафу не одной новой вещички и косметичка подозрительно опустела. И так... немного по мелочи: нужно было убраться в квартире — хотя бы пропылесосить, закупиться продуктами для романтического ужина и для ночи что-нибудь придумать: свечи там, сливки все дела... Порядок действий был довольно отлаженный и много сил не требовал, но стройный план её внезапно был нарушен.

Ева как раз вышла из квартиры чтобы пакет с мусором выкинуть, а тут двери лифта отварились и навстречу ей с грацией горного льва вышел... её бывший. С букетом роз в руках, что само по себе было странным — тот самый спортивный брюнет, на которого пару дней тому назад вешалась внучка директора, и тот самый, кто ещё вчера с какой-то тёлкой прямо на стоянке явно чем-то неприличным занимался, и тот самый, что испоганил ей пять лет жизни до этого всего.

В доме Евгении ему были не рады и делать ему там было нечего. Расстались они, скажем прямо, не ахти как... Ева застукала его с поличным, прямо на какой-то драной кошке, непосредственно в процессе, и будучи человеком эмоциональным отмудохала парочку пакетами из продуктового, а там и консервы были, причём в стеклянной таре. Криков было...

Весь дом слышал.

Бдительная соседка-пенсионерка даже полицию вызвать успела. И после этакого шоу любовник и заявил, что с психопатками ему видите ли душно, и он уходит-бросает её недостойную: «И пусть тебе будет стыдно за то, что меня не уважала и не ценила, а в итоге навеки потеряла». Последние его слова на прощание, ага.

С тех пор не объявлялся, но они виделись мельком на работе... и вот нарисовался — к чему бы это?

— Ева, привет. А я тут мимо проезжал, дай-думаю заеду, старой знакомой приятное сделаю.

Букет суёт и ухмыляется как будто так и надо.

От злости Ева тут же вспыхнула как порох.

— Кто тут старая? Своей этой кобыле долговязой иди и делай приятное. Чего ты ко мне-то припёрся?

— Да брось Ив, я же знаю, что ты меня любишь. Я видел, как ты на меня недавно смотрела — ревнуешь. Значит любишь. Ну, давай-давай не сопи так страшно, пойдём в квартирку, потом в...

Договорить Ева ему не дала, в руках у неё по-прежнему был целый пакет с мусором — чем нестрашное оружие, если подумать. И она пошла в атаку.

Первый её удар был довольно ловко отбит букетом — замах получился так себе, но вот второй по инерции уже вышел лучше и почти достиг цели, потом был третий и четвёртый... Из пакета начала валиться всякое-разное, розовые лепестки полетели в стороны.

Махая мусорным пакетом, Ева шипела сквозь зубы:

— Вот тебе козлина! Бабник! Ты кем себя возомнил, а?!

А бывший любовник развязано отвечал на все её претензии, старался проскользнуть мимо девушки и нырнуть в открытую квартиру:

— Ну-ну... малышка, чего ты? Я же вижу, что ты меня хочешь, не ерепенься...

— К уродине своей иди! Кабель!

— Да брось, ты же знаешь, что это неправда... Ух какая ты активная — за это и люблю.

Похабно заворковал Дон Жуан, ловко отбивая чёрный пакет уже неузнаваемым букетом и... увы, тесня Еву ближе к открытой квартире. И кто знает, что было бы дальше, если б ему действительно удалось проникнуть к Еве, тем более что решимость её начала как-то таять. Но тут ей на помощь пришла бдительная бабулька из квартиры напротив, всю жизнь проработавшая в ЗАГСе, но сама так и не побывавшая замужем, отчего имела характер соответствующей закалки.

Соседская дверь отварилась с грохотом, оттуда вылетела старуха необъятных размеров, в стоптанных тапочках и цветастом халате made in China. Трясясь от бешенства, из-за чего её телеса и груди, стеснённые халатом, ходили ходуном. Она открыла рот так широко, что стали видны её дешёвые вставные зубы, и начала издавать звуки более всего напоминающие вой пожарной сирены.

— А-А-А-А-А! Вы-ы-ы... что тут устро-о-оили! Пожилому-у человеку-у в собственном доме и прилечь, отдохнуть у-уже невозможно-о-о! Я полицию вызвала-а!

И тут же перешла на ядовитое шипение:

— Вот сейчас вас алкашей проучат. Полюбуйтесь, что вы натворили. Всю лестничную клетку уделали. Кто это всё убирать будет? Конечно. Денег небось немеряно. Ну, вы у меня сейчас попляшите. Это вам с рук не сойдёт.

И как танк пошла на дерущихся — в основном на мужика, вцепилась в его щёгольское пальто и принялась трясти как грушу. Тот перепугался не на шутку. И его можно было понять — под таким-то напором асфальтоукладывающего катка, не всякий устоит. Агрессор был повержен превосходящими по массе силами и предпочёл спасаться бегством — слинял проще говоря, бросил на пол изломанный розовый веник, и сбежал вниз по ступенькам.

Баба Зоя поорала ещё, вдогонку — так для проформы, чтобы наверняка убёг и замолчала, спокойно повернулась к Еве и посмотрела на ту с превосходством опытного дрессировщика над дилетантом.

— Учись деточка, как с ними надо, пока я жива. Ох, уж мне эта нынешняя молодёжь... И убери это вот всё безобразие.

И она обвела рукой заваленную всяким мусором их лестничную клетку. Затем оправила халатик на необъятной своей груди, гордо подбоченилась и уточкой поплыла к себе.

Ева, пребывая в некотором шоке, только и успела крикнуть ей вослед:

— Спасибо, тётя Зоя... за помощь.

— Всегда пожалуйста.

Соседская дверь хлопнула, щёлкнули замки. Ева в замешательстве осмотрела разбросанный вокруг себя мусор.

— Зачем спрашивается приходил? Совсем больной, видимо.

И пошла к себе за шваброй и совком. Тут же зазвонил телефон — высветился незнакомый номер.

— Да?

— Это я. Эта ненормальная уже ушла, можно к тебе подняться? Нам надо поговорить. Серьёзно.

— О чём?

— О нас конечно, о нашем будущем...

— Ты совсем дурак! О каком таком будущем? После всего того, что ты натворил, у нас нет никакого будущего, идиот. И вообще, у меня уже кое-кто есть...

— Ага, Никитин, и как оно с ним?

Договорить Ева ему не дала и сбросила. Но бывший любовник не унялся и принялся названивать.

— Что тебе болезный?!

Не выдержала Ева через час и рявкнула в трубку.

— Не бросай... если не хочешь, чтобы я поднимался к тебе, то спускайся во двор сама, но нам надо поговорить. Я же ради тебя стараюсь, между прочим. Ты многого не понимаешь, я волнуюсь и должен тебе кое-что сказать про твоего этого гения.

— Например...

— Он не тот, за кого себя выдаёт.

— Ты совсем больной, да? За кого он себя выдаёт?

— Просто спускайся, и я тебе всё расскажу.

Ева не верила словам этого балабола, но всё же вышла к машине бывшего — трудно сказать однозначно, почему, так поступила, но вышла всё же.

Тот вроде как принялся настаивать на посидеть в кафе, как в старые добрые времена, и поговорить в непринуждённой и тёплой обстановке, но Ева при упоминании бывшим «старых» времён ощетинилась как ёж и упёрлась как баран, и парочка принялась ходить кругами вокруг её дома.

Как Ева и думала, Мишка первым долгом принялся поливать её Никитина грязью, и делать всяческие многозначительные, но при этом пустые и ничем не подтверждённые намёки, на своё какое-то ОСОБОЕ положение в институте. Настаивал на том, что Никитин якобы очень плохой человек — нечестный, точнее, бесчестный, подлый и вообще опасен для общества. И он знает про него ТАКОЕ-Е... но, естественно, не скажет, права не имеет разглашать государственную тайну. Но если бы только мог, то рассказал бы, ведь ему так больно слышать все эти слухи про неё и этого Никитина, потому как сильно переживает за милую свою Евочку. И всё ненавязчиво так расспрашивал-расспрашивал... и про то, как Никитин живёт, да где, о чём с ней говорит, например, о его работе, делится ли планами и так далее.

Короче, через полчаса Еве это надоело, она триста раз пожалела, что снова повелась на речи этого пустобрёха, пусть и в меньшей степени чем раньше, и послала придурка далеко и надолго. А мужик и не подумал сдаваться, а с упорством барана принялся названивать ей. Ева замучалась сбрасывать звонки, и кидать все незнакомые номера в чёрный список — спрашивается, зачем нормальному человеку такое количество левых номеров.

Из-за бывшего она чуть не проворонила звонок от нынешнего, а тот без особых церемоний прикатил в гости на ужин и, естественно, пожелал остаться до завтрака — ну, хорошо, что Ева была готова к такому повороту событий.

В воскресенье они ходили в консерваторию — пару билетов Еве отдала мать, в прошлом месяце, когда Ева её навещала. «Памяти ангела» Альбана Берга — так назывался скрипичный концерт, на который они сходили. Правда, тут же выяснилось, что Никитину не нравится скрипка: «Визгливые они какие-то. Люблю духовые инструменты» — заявил он. Впрочем, Ева и сама не была в большом восторге от концертов классической музыки, но воспитание обязывало, да и стоимость — по десять тысяч рублей за билет, не позволила ей игнорировать эти самые билеты.

А на работу в понедельник поехали уже от неё, пришлось вставать пораньше — в отличие от Никитина, Ева жила далековато от работы. Причём бывший не желал оставлять её в покое, а преследовал буквально по пятам, и если ранее её это только лишь раздражало, а до того подогревало самолюбие, то теперь вызывало явное недоумение: «И правда, с чего вдруг на ровном месте, и такое рвение, после скандального расставания? Он даже при первом их знакомстве не лез так из кожи вон, а сейчас, можно подумать, его прям распирает».

— Евгения... Евге-ения, вы меня слышите в конце-то концов?

— А...?

Очухалась Ева и захлопала накрашенными ресницами. Над ней грозовым фронтом нависало суровое академическое начальство — у-пс-с.

— Д-да-да... простите Казимир Фёдорович, я немного...

Залепетала она, тушуясь, как маленькая девочка, пред насупленными очами Вознесенского метавшего в неё молнии аки громовержец.

— Чем вы занимаетесь на рабочем месте? Где данные прошлой сессии экспериментов?

— Э-э-м... кажется, у биологов зависли. Они не присылали пока.

— Вам кажется... Почему до сих пор у них?!

— Э-м... не знаю.

— А почему вы сами не потрудились забрать их у них? Не дают, значит, нужно пойти и поторопить. Это ваша работа, а не моя.

Вознесенский аж задохнулся от негодования, и ещё минут десять после возмущался такому безответственному отношению к их общему делу.

— Мы тут не в бирюльки играем, так и знайте!

Закончил он свою речь, и Ева, пунцовая от стыда, пулей вылетела за дверь и рысью побежала по коридору в блок к биоинженерам — чуть все двери на своём пути не посносила, и запыхавшись буквально ворвалась к коллегам. Но к своему удивлению никого этим не шокировала.

Некого оказалось шокировать.

В холодном и скудном свете голубых настольных ламп, тонущая во мраке своими углами, огромная обезлюдевшая биолаборатория, заставленная: столами, холодильниками, рядами пробирок и шкафчиками с прочей посудой общего назначения, выглядела откровенно жутковатенько.

«Прямо как в фильмах про зомби-апокалипсис» — невольно отметила про себя Ева.

Светились и мигали мониторы с запущенными программами, гудели морозильники, жужжала гиперспектральная камера и криогенная мельница... вот только людей, работающих со всем этим, видно не было. И только где-то далеко-далеко, за огромными компьютерными стеллажами, отделяющими соседнее, такое же большое помещение, что-то позвякивало, постукивало и пищало. А может это и не из соседнего помещения, а того, что ещё дальше было — зловещие звуки отражались от стен и разносились тут далеко. Лаборатории биоинженерии располагались цепочкой, и если двери-перегородки были открыты, а они, как правило, и были открыты, то пройти можно было весь блог насквозь.

Еве ничего не оставалось, кроме как идти на звук, надеясь, что тут всё же найдётся хоть кто-то, кто сможет объяснить, куда же все делись.

Хотя, что тут гадать, если на часах половина первого — на обед все отправились, к гадалке не ходи, в эту лабораторию с едой вход воспрещён категорически. А у Евы аппетит почему-то напрочь пропал.

Пройдя помещение, напоминающее склад, и своеобразную теплицу с зелёными ростками растений и какой-то плесенью в банках, она попала туда, где было полно клеток с разными зверьками, и девушка наконец наткнулась на знакомое ей лицо и выдохнула. Валентина Семёновна доцент кафедры палеонтологии в МГУ. Облачённая сейчас в белый пластиковый лабораторный комбинезон и в синие резиновые перчатки, возилась у клетки с белыми маркированными мышами, и тыкала грызунов шприцем, вводя им, что-то прозрачное.

— Валентина, это я...

Опасливо поприветствовала знакомую Ева, боясь помешать эксперименту и непроизвольно ёжась при виде инъектора. Но как видно зря боялась, доцент была спокойна как танк. Она приветливо посмотрела на вошедшую, сквозь защитные очки и вновь вернулась к своему занятию.

— О, привет, Евгения, какими судьбами к нам?

— Да вот за данными по РО78/6.

— А эти... они у Гурьянова. Он скоро придёт, подожди.

— Ок.

Не решаясь уйти и шататься тут в одиночку по пустой лаборатории, Ева скромно пристроилась на стульчик у двери. Обвела любопытствующим взглядом по периметру стен многоэтажные конструкции из однотипных подписанных клеток-домиков с сидящими в них возле своих кормушек и поилок зверьками. В основном мыши и крысы да, но были и белые ёжики, обычные цыплята, пушистые кролики, хомяки, морские свинки, стояли отдельно аквариумы с лягушками и ящерицами. Клетки были чистенькими, подсвечивались, обогревались, и даже вентиляция наличествовала — всё для создания комфорта подопытным. Лабораторная живность пищала, умывалась, спала, ела и как-то радостно бегала в колесе... закреплённом на одном месте раз и навсегда. Ева снова невольно поёжилась, глядя на этот мини-городок обречённых. Животных она любила, а тут все они шли на убой.

— И не жалко тебе Валентина гробить этих зверюшек? Крысы ладно, но кроликов-то жалко... пушистики.

Собеседница пожала плечами, внимательно и пристально разглядывая белую мышку с окрашенным в жёлтый цвет хвостиком, пищащую в её руках, и многозначительно произнесла:

— Не разбив яиц, омлета нам не приготовить. Все под единым Богом ходим... для каждого своя судьба уготована.

И вытащив из клетки очередную мышь уже с зелёным лысым хвостом, принялась и её внимательно рассматривать и сравнивать — зелёная была явно больше жёлтой. Ева хмыкнула:

— Ты так говоришь словно реально... веришь.

— Во что?

— Ну... в судьбу...

Попыталась неловко пошутить Ева, откровенно робея перед стройными рядами клеток с заключённым в них расходным биоматериалом.

— Верю, конечно — почему нет?

Сказала Валентина спокойно, не отрываясь от своего занятия. Ева ненадолго задумалась, но молчание в данной обстановке сильно тяготило, так что она продолжила случайно начатую ею тему:

— Ну, странно как-то слышать от биоинженера про божественный промысел.

Выговорила Ева, думая про себя — что Валентина говорит почти так же, как и Никитин. Собеседница лишь пожала плечиками.

— Ты тоже веришь в то, что гипотетическая «машина времени» потребуется человечеству для спасения в далёком будущем?

В совпадение мыслей этих двух учёных Ева не верила, но... а вдруг. Мышей оставили в покое, и доцент переключила внимание на красноглазых ёжиков альбиносов, отвечая на вопрос:

— Будущее, если честно, меня волнует мало.

Последовал ответ от палеонтолога.

— Скорее, мне бы хотелось посмотреть на наше прошлое и ответить наконец на вопрос — как мы все тут появились.

Ева потрогала себя за кончик носа.

— Странная какая-то постановка вопроса. Ты же доктор биологических наук, палеонтолог — кому как не тебе знать, как появилась жизнь на Земле.

— Я знаю это только предположительно, теоретически. А предполагать, верить и знать точно — это разные вещи.

Был дан равнодушный ответ. Ева хотела уже было открыть рот и спросить ещё что-то, но собеседница и сама продолжила:

— Если хочешь знать — чем больше я всем этим занимаюсь, чем больше узнаю, как именно устроен наш организм и вообще любой живой организм, тем больше верю в то, что случайностью тут и не пахнет.

Ева несколько напряглась, пытаясь припомнить кое-что... видимо, видок при этом у неё был забавный, так как Валентина Семёновна решила пояснить свою мысль:

— И не надо так на меня смотреть — я такая не одна, между прочим. Все признанные историей гении пришли к такому же выводу: Бехтерева, Эйнштейн, Кекелидзе... математики, физики, медики, химики. Или вот Крик — это тот, что с Уотсоном получил Нобелевку за открытие двойной спирали ДНК. Так вот, он вообще так прямо и заявил; — «Нет никакой вероятности самопроизвольного возникновения жизни из химических элементов Земли. С какой стороны ни посмотри. И даже если бы биологическая макромолекула откуда-то появилась — это ещё не есть живая клетка».

— Так и сказал?

— Да, представляешь. Одна-единственная клетка, даже если и появилась как-то, сама по себе всё равно существовать не сможет. Все эксперименты, которые только проводились по созданию живой клетки из химических элементов, подтверждают только одно — химические элементы из «Первичного бульона» произвести можно, но вот как из этого сделать живую клетку..., множество примитивных клеток, на самом деле непонятно. Кроме того, идеальные условия лабораторий и колбы не есть то же самое, что открытая агрессивная среда, что не только создаёт элементы, но и столь же успешно их уничтожает.

Это же вопрос вопросов — как может, грубо говоря, комок стерильной грязи, в кислотной и солёной воде произвести живое одноклеточное.

В состав любой клетки входит множество молекул, соединённых в определённом порядке — будь то бактерия или вирус. Астрофизик Фред Хойл подсчитал вероятность случайного образования хотя бы один раз за миллиард лет ферментов, катализирующих химические превращения, необходимые живой клетке. У него получилась величина десять в минус сорокатысячной степени — то есть вообще без шансов, улавливаешь?

— Неужели, я такого не знала.

Ева была несколько озадачена полученной информацией — её, как и подавляющее большинство людей на Земле, в той же школе и институте учили совсем другому. А палеонтолог тем временем развивала свою мысль:

— И вообще, в признанной миром теории происхождения видов на Земле столько нестыковок — особенно с людьми, что поневоле начнёшь задумываться. Просто нам биологам все эти нестыковки больше других в глаза бросаются.

— И что именно... где нестыковки?

— Везде. Вот я, например, сколько ни смотрю на биосферу, каждый раз удивляюсь тому, как же идеально мы подходим этому миру, или этот мир идеально создан под человечество.

— Это как? Это что?

— Да всё... всё вокруг нас, с точки зрения биологии, тютелька в тютельку подогнано именно под человека. Расположение солнца и луны. Атмосфера и давление на планете, флора и фауна, микроорганизмы, даже рельеф и вирусы. Словно специально созданы так, чтобы людям комфортно тут было жить, как в заботливо построенном кем-то доме.

Как нечто известное всем произнесла Валентина. Ева помассировала виски и потёрла глаза в надежде вникнуть в логику собеседницы, но как-то это всё несильно ей помогло.

— Я что-то тебя не догоняю, если честно. Разве не наоборот всё было — был мир, он развивался, потом появились мы и начали подстраиваться под него... нет?

Призналась наконец Ева.

— Нет. И как такое возможно я тоже, кажется, не догоняю.

Взгляд палеонтолога устремился куда-то в стену, где стояли многочисленные клетки с её подопытными животными, но было очевидно, что видит она нечто совсем другое. Молчание затягивалось, судя по всему, доцент силилась подобрать подходящие слова... весомые аргументы, или известные факты, чтобы пояснить высказанную ранее мысль. Наконец, она сказала так:

— Знаешь, для современного человечества очень удобно считать, что всё нынешнее разнообразие жизни возникло спонтанно из смесей молекул на добиологической Земле. Но остаётся открытым вопрос — а собственно, КАК такое случилось. А ответа-то у науки нет, понимаешь?

Дьявол... он кроется в деталях.

И у любой живой клетки есть ДНК, а иначе она не может быть живой. ДНК — это белок. Белок состоит из аминокислот, большинство из которых создаются органическим способом и лишь некоторые химическим. Простейшая живая клетка содержит, по меньшей мере триста различных типов белков, сцепленных и не в хаотичном, а определённом порядке. Ошибка одного элемента и вся цепочка ДНК распадается. Вопрос: как всё это могло образоваться в добиологические времена. Кроме того, клетке нужны и биологические механизмы, необходимые для её роста, размножения, преобразования энергии, хранения и обработки генетической информации, а также для защиты содержимого клетки от внешней среды. Всё это возникло по идее в ходе эволюции, а не с первого дня. Но получается, такие же компоненты и функции должны были быть и в самой первой клетке — иначе же никак? Иначе это не есть ЖИВАЯ клетка, а что-то другое — совсем и неживое.

Кое-кто уже высказался на тему, что жизнь на нашей планете это что-то типа «биологического мусора» из космоса. К нам что-то такое прилетело и вроде как осеменило планету — этакая современная трактовка греческого мифа о сотворении мира Геей и Ураном. Но ничего нового в ней нет, просто убрали упоминание о богах, а всё остальное осталось, как ни странно.

И я даже понимаю почему так; если смотреть на нашу биосферу, невольно складывается впечатление предопределённости — словно все живые организмы и люди в том числе, заранее знали, какими они должны быть, чтобы жить долго и счастливо в предоставленной окружающей среде.

Валентина говорила, а Ева слушала, и от чего-то холодок пробежал вдоль её позвоночника, она даже оглянулась посмотреть, не стоит ли кто-нибудь в дверях. Но нет, никого там не было — пусто и темно... и от этого ей стало ещё более не по себе.

— Другими словами — для создания чего-то живого, нужно что-то живое. Это ты мне хочешь сказать?

Ева сочла, что лучше продолжить болтать языком, чем молчать.

— Точно. Всё, что мы знаем о живых клетках, всё указывает на то, что она никак не могла появиться сама по себе, а потом тупо, тихой сапой, эволюционировать.

Подобно «семечку», кто-то, или что-то должно было откуда-то принести эту самую живую клетку и выпустить в океан на заре зарождения жизни на Земле.

Да и сама наша планета прошла очень странный путь, чтобы стать такой какой мы её знаем — формирование на определённом расстоянии от правильной звезды по имени Солнце... Ты знаешь этих самых солнц во вселенной множество, и сами они тоже разные бывают. Затем формирование такой правильной луны, наклон оси, гравитация опять же. Появление на планете невесть как жидкой воды и не капли какой, а миллиарды миллиардов тонн, создание атмосферы. Различные допущения по поводу метеоритов, которые сначала без конца падали на Землю, а в какой-то момент их, как отрезало. Не будь тут хоть одного элемента, не взаимодействуй они между собой так слаженно, и всё... пазл нашей жизни никогда бы не сложился.

А катаклизмы с тотальным вымиранием, которые как по заказу были выгодны лишь одному-единственному виду на планете — нам. Не случись их вовремя и у млекопитающих не было бы шансов.

Знаешь Ева, я не верю в инопланетян, какова бы ни была огромна наша вселенная, и сколько бы ни было в ней планет, но, мне кажется, что жизнь... особенно разумная просто так ни на одной планете не заведётся. Наш мозг... или даже скорее разум человека — это нечто настолько странное, уникальное. Если мне позволено будет так выразиться — настолько нелогичное... я имею в виду — само его наличие у нас в таком объёме и с такими свойствами. Мы ведь до сих пор мало что понимаем про главный орган нашего организма. Ни лечить, ни восстановить в случае чего не можем. Некоторым вот полголовы пулей сносит, и они спокойно себе живут, а другие нет.

Мозг человека и шимпанзе, по сути, ничем не отличаются. И существуют эти обезьяны на этой планете столько же сколько и люди. И привычки в еде у нас тоже одинаковые — обезьяны не брезгают мясом, алкоголем и едят это всё регулярно. Так почему же мозг человека развивался и развивается до сих пор, а у тех же шимпанзе нет? А дельфины, слоны? Как ни крути, а ноосфера — это только про людей. Клетки в мозгу у человека и у обезьяны, дельфина, собаки одни и те же, структура одна и та же, связи одинаковые, болезни и те идентичные... и при этом люди разумны, а шимпанзе и все остальные НЕТ... кто бы что ни говорил. Никогда не были и никогда не станут — это я тебе, как биолог говорю.

Более того, эволюция человеческого мозга — что возник буквально из ниоткуда, тоже весьма неоднозначная... с ответвлениями, как раз больше всего схожими с мутациями: неандертальцы там всякие, денисовцы, гоминиды. Можно подумать, что изначально было что-то одно правильное, а уже в более поздней периоды, по мере продолжительности жизни представителей homos в них начали накапливаться генетические ошибки. Что собственно происходит и сейчас: Синдром Дауна, Лицо Эльфа, прочие синдромы.

Мозги Евгения, наши мозги — вот загадка для человечества номер один. Мозги делают нас homo sapiens, но как они появились у нас, такие кучерявые, не знает никто. Хоть и уверяют всех со страниц учебников, что знают, но на самом деле скорее не знают, чем знают.

Ева уже была не рада тому, что так опрометчиво спровоцировала доктора биологических наук на откровения, мало ей было Никитина, что ли.

— Ну... может, тут поработала какая-нибудь самоорганизация, или естественный отбор, эволюционные процессы, те же мутации?

Начала она цепляться за обрывки собственных знаний в этой области. Валентина хмыкнула и посмотрела на Еву хитро, словно подловила её на чём-то и произнесла с пафосом:

— И вот мы вновь вернулись к случайности — к неизвестному и непредсказуемому элементу в любом событии, который не имеет предшествующей причины или не управляется ни законом природы, ни разумным объектом.

Помнишь, у Булгакова в «Мастере и Маргарите» есть фраза; — «Как же может управлять человек, если он не только лишён возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу»...

— Но не может ручаться и за свой собственный завтрашний день.

Конец цитаты они произнесли в унисон.

— Вот!

— А при чём тут...

— А притом. Что если допустить существование высшей воли, то логично допустить, что для него составить план сроком в пять или даже десять миллиардов лет, отведённых планете Земля на её существование, проблемы не составит. Про человечество я молчу — мы на планете и миллиарда, самой оптимистичной цифры, не продержимся. Даст бог протянуть хотя бы ещё тысячу.

— Э-м-м... даже не знаю, что на это сказать можно...

— Ну да... Если дьявол — кроется в деталях и его участь лишь вносить мелкие изменения, корректировки и баги, то бог в таком случае — это то, что мы называем: совпадением, случайностями и закономерностями — сама самообучающаяся система, продуманная и заранее запрограммированная, с разными вариантами реагирования.

Многие вот склонны верить лишь одной-единственной версии происхождения жизни на Земле, а я допускаю, что все теории могут быть верны и дополнять друг друга, а вовсе не опровергать.

Ева попыталась не то возразить, не то уточнить мысль биолога. Та отреагировала, как всегда, ровно, не намереваясь отклоняться от основной идеи.

Трудно сказать, как далеко эти двое зашли бы в подобных рассуждениях, но в этот момент в биолаборатории послышались и другие голоса — сотрудники начали возвращаться на свои рабочие места. И Еве ничего не оставалось кроме как закруглиться:

— Ну... я побежала... а то Терминатор меня со свету сживёт.

И она пошла забирать данные, за которыми собственно и явилась. Для этого ей пришлось вернуться в помещение с плесенью в банках. Там возились уже двое в защитных костюмчиках, светились биореакторы, шейкеры-инкубаторы шуршали, работали термостаты, климатические камеры, лиофильные сушки, анализаторы жизнеспособности клеток, автоматические счётчики клеток. Гурьянов — щуплый парень, невысокий и в очках с толстенными стёклами, обнаружился за культиватором для анаэробов — он загружал в устройство, больше всего смахивающее на футуристическую скороварку, кучу чашек Петри.

— Тим, привет — это я. Терминатор рвёт и мечет, где наши данные по последнему образцу?

Приветливо протараторила Ева.

— Привет, чего суетитесь-то, я бы и так сегодня отправил...

— Отправил бы он. Вознесенский ждать не любит, если готово так давай, чего резину тянуть?

— Сейчас...

Он закончил с культиватором и лишь потом, ворча себе под нос, начал копаться в файлах на своём компе. И как-то между делом так завёл разговор совсем о другом в весьма ехидной манере.

— Ева, а правду говорят, что тебя теперь на работу возят на казённом транспорте? И с чего бы это?

Ева заломила бровь в немом вопросе.

Гурьянов, раньше пару раз подкатывал к Еве с предложением о свидании, но получал отказы — он был совсем не в её вкусе. Трудолюбивый, но вот талант... Звёзд с неба он явно не хватал. Зато самомнение у него имелось. А выглядеть он всегда ухитрялся каким-то мятым, совсем как жёванный кошкой воробей. Да и чувствовалась в нём какая-то муть — тихий-то он тихий, но, как известно, в тихом омуте черти водятся. И это время от времени в парне проявлялось, вот прямо как сейчас.

Еве его всегда было отчего-то жалко. Но не настолько, чтобы уступить его просьбам. Вот и сейчас она с жалостью на него посмотрела:

— Данные испытаний образца давай ищи, а всё остальное тебя не касается и нечего любопытничать, и вообще сплетни — это бабское дело.

Гурьянов вспыхнул, дёрнулся было в сторону Евы, но ничего не сказал и не сделал, а обиженно уткнулся в монитор.

Ева аж опешила от такого.

— Что я такого сказала-то?

— Ха-ха...

Смешками отозвался сосед Гурьянова по лаборатории — полноватый и лысеющий Юра Орликов.

— Просто нашего Тимофея сегодня уже обозвали бабой на проходной, когда он при досмотре в своей этой сумочке-бауле копался и всех задерживал — как же, подарок мамулечки.

— Да заткнись же ты!

Вспылил Гурьянов.

— Сам заткнись!

Не остался в долгу Орликов. И между мужчинами началась перепалка на повышенных тонах, плавно переходящая на личности.

Ева почувствовала себя невольным яблоком раздора, и ей стало не по себе: «Надо же, как неудобно получилось. И что теперь делать? Как их заткнуть»?

Она уже было открыла рот, чтобы сказать что-то этакое — разумное и светлое. Но тут к ним влетел не кто-нибудь, а сам Вознесенский — грозный, красный и злой, страшный как чёрт. Наорал на всех троих почти матом, пригрозил отправить всех на север к белым медведям, и тут же побежал куда-то дальше. Гурьянов тут же нашёл нужные файлы, Ева рванула на своё рабочее место, Орликов уткнулся в комп и притворился слепоглухонемым — вот что значит надавить авторитетом.

Прибежав же к своему месту, запыхавшаяся и в растрёпанных чувствах, Ева с удивлением обнаружила за своим столом закадычного приятеля и коллегу Витьку Мирошниченко. Тот сидел на её стуле и водил пальцами по столу. Странно так водил, под крышкой, словно жвачку туда прилепить пытался.

— Вить ты чего тут...

Она недоговорила, хотя хотела сказать логичное «сидишь», подразумевая увиденное «лапаешь».

Лицо парня как-то сморщилось, а глаза смотрели на Еву с каким-то горьким осуждением — это Еву ошарашило. Она подошла к приятелю:

— Эй... что случилось-то... с мамой твоей что-то?

Она решила, что у друга что-то стряслось, и он с ней поговорить хочет — такое и раньше случалось. Но тот замотал головой, не желая говорить прямо сейчас. Вместо этого сказал другое:

— Ничего такого. Я у тебя ошибку нашёл... вот видишь? Ошибочка у тебя вышла. Ошиблась ты.

И он ткнул в монитор. Ева начала всматриваться в вереницу цифр и тут к ним со спины подскочил вездесущий Вознесенский и разорался пуще прежнего. Подскочили все и прыснули по своим местам, старательно изображая бурную деятельность.

Получив такой заряд бодрости, Еву до конца рабочего дня не покидал трудовой энтузиазм. Тем более выяснилось, что Никитин застрял с подготовкой эксперимента и сильно задержится, а может и ночевать ему в институте придётся — ждать его смысла не имело. Так что домой Еве пришлось ехать на поезде. «Нет худа без добра, хоть высплюсь сегодня» — успокаивала она себя по дороге, глядя, как в чёрное окно скоростной Ласточки бесполезно стучится дождь, и тонкими струйками размазывается на высокой скорости.

Глава 7

Рабочий вторник начался с сюрпризов.

Придя этим утром на работу, как и положено к десяти, Ева скинула плащ, сапожки в раздевалке у своего шкафчика, натянула спецодежду и отошла к зеркалу, что б удобнее было собрать её курчавые, пышные волосы резинкой. Раскрытая сумочка осталась лежать на стуле. Вернувшись же, она обнаружила возле своей сумочки ту самую долговязую кобылу, что совсем недавно вешалась на шею её бывшего — директорская внучка Лариска. Та, совершенно не стесняясь, вертела в руках смартфон Евы и, судя по всему, пыталась обойти защиту, тыкая в экран своим маникюром.

— И как это надо понимать?

Начала Ева предъявлять претензии по поводу двусмысленной ситуации.

— Хотела помочь, ответить на звонок, а то трезвонил как ненормальный, людей беспокоил. Могла бы мне и спасибо сказать.

Быстро сориентировалась и состроила невинную мордочку эта стерва. Точнее, она попыталась её состроить, но получилась скорее ехидная гримаса.

Ева же подумала про себя: «Ты смотри... врёт внаглую и даже не краснеет. Если бы звонил, я б услышала, а из людей здесь только ты да я». А вслух выдала, грозно наступая на излишне любопытную «Варвару».

— Неужели... говорят, что простота некоторых — хуже воровства многих, а наглость — второе счастье. Что вы тут забыли дамочка? Позвольте поинтересоваться. Насколько я помню, административный корпус у нас не здесь располагается, тем более не в этой раздевалке.

Но эту Ларису, судя по всему, в принципе ничем смутить было нельзя.

— Работа, милочка — она такая работа.

Отозвалась крашеная блондинка, пожала тощими плечиками и прошествовала мимо Евы на выход, небрежно сунув той в руки её же смарт.

Проводив наглую бабу злобным взглядом, Ева брезгливо осмотрела гаджет в своих руках, словно он был запачкан. Впрочем, почему как.

На корпусе смартфона действительно имелось какое-то странное маслянистое пятно — словно гаджет трогали руками, уделанными чем-то липким вроде сиропа или клея. А ещё... крышка аккумулятора была не до конца закрыта — она в принципе туго защёлкивалась, и надо было постараться довести всё до конца. Но сама-то Ева давно внутрь гаджета не лазила, что ей там делать-то.

Ева наморщила лоб и, открыв крышку, поняла, что эта сучка непросто лапала её смарт, но и копалась в нём: то ли желая сломать, то ли... ещё зачем.

— Зачем эта дура разбирала гаджет — она же в технике ничего не смыслит?

Не на шутку забеспокоилась Ева о сохранности своего ценного имущества, которое на время работы приходилось бросать тут, в раздевалке без всякого присмотра.

Проносить подобные вещи, а также: видео и аудио записывающую аппаратуру в любом виде, в некоторые служебные помещения строго-настрого запрещалось. Как и вообще любые предметы, не относящиеся к работе: сумки, кошельки, косметички и прочее всякое такое. Как правило, в институте не воровали, но всё же случаи такие бывали. Поэтому кое-кто не всегда следовал прямым указаниям внутреннего регламента безопасности, но, скрепя сердцем, выполнять их приходилось, особенно после пары громких увольнений.

И всё же зачем она его брала?

Еву это сильно обеспокоило, она сняла крышку аккумулятора, вынула сам аккумулятор, осмотрела видимую начинку смартфона, и...

— А это ещё что такое?

У Евы был складываемый смарт с гибким экраном, и симка в нём была встраиваемая — представляла собой крошечную микросхему, и вот к ней-то сейчас была приклеена... гелием, что ли, ещё одна странная микросхема, в комплектацию явно не входящая. Практически невидимая, прозрачная почти — словно крошечный кусочек клейкой ленты, созданная на передовом уровне, с помощью гибкой печати — токопроводящий рисунок был едва видим. Кто-то другой мог вообще не заметить эту штуку, или решить, что так и надо и не обратить внимание, но Ева-то как раз сейчас с такими технологиями плотно работала.

— Твою же ж...

Ева была в растерянности и не могла поверить тому, что тут происходит. Но догадалась, что, судя по всему, эта Лариса либо продалась со всеми потрохами, либо совсем сошла с ума от ревности, раз решила за ней шпионить.

Интересно, во что она хотела превратить девайс — жучок, маячок, передатчик: «Из ума выжила, должно быть»?

В голове Евы творилось бог знает что: «Внимание, вопрос на миллион — стоит ли об этом докладывать? Или... всё же не стоит позориться... светить своим нижним бельём»?

Давать дополнительную пищу для слухов как-то неохота. Внучка директора... ведь отмажется... как пить дать отмажется, или отмажут. Она притворится дурой и прикроется своей нелепой ревностью, дед её пожурит и на этом всё для неё закончится: «А потом эта идиотка всем скажет, что у меня паранойя... и чувства юмора нет». Евгения всерьёз рассматривала возможность подкинуть эту фигню кому-нибудь, или сообщить, но иносказательно — сказать, что случайно нашла. Но боялась — вдруг это подстава. И получится, что она сама безопасникам компромат на себя принесёт.

Она зависла на некоторое время, пытаясь просчитать все последствия, но тут в раздевалке стали появляться её коллеги. И вопрос этот был отложен до поры до времени: «Потом надо подумать, как будет лучше».

Подозрительную микросхему она вынула, конечно, и временно приклеила под стул, как жвачку. А свой смарт решила позже отнести в сервис-центр и попросить о внеплановой диагностике и чистке. Так на всякий пожарный.

Заодно и всю сумочку перетрясла в поисках других сюрпризов. Но то ли их там не было, то ли она их не нашла.

Работа не задалась, трудовой настрой был напрочь сбит и мысли ожидаемо витали вокруг утреннего происшествия — не каждый же день такое происходит. Надо было посоветоваться с кем-нибудь — Черити подходила лучше всего, но надо было дождаться обеда, а время, как назло прям, тянулось жутко медленно.

Строчки цифр перед глазами Евы не то чтобы прыгали, но она не улавливала их смысл, и когда Вознесенский задал ей очередной вопрос, а она толком ответить ему не смогла, старик ожидаемо взорвался — характер у учёного был далеко не сахарный, темперамент взрывной.

— Евгения я с вами разговариваю?! Сколько можно летать в облаках — вы на работе или где?

Я понимаю, вы — женщина молодая, и у вас могут быть и другие интересы помимо науки. Но тогда, может быть, вам стоит поискать себе какое-то другое место... а не у меня в отделе?

— Простите-простите... Казимир Фёдорович я всё... я в норме...

— В норме?! В норме она... а я вот нет. Я старый, больной человек работаю без выходных и ночами не сплю — у меня сердце болит, давление скачет, из-за того, что мы от графика отбились. А вокруг меня все, как сговорились: одни шлем никак не отдают и завтраками кормят, а вам молодым всем на всё плевать — лишь бы деньги платили, да побольше, ПОБОЛЬШЕ. А работать вы не хотите при этом, только дурью маяться. Так может вместо науки вам всем скопом в блогеры податься — там не думать, не тем более работать не надо, только перед камерой кривляться, рожи корчить, болтать о пустом и никому не нужном, о чём забудешь через секунду, да оголяться почём зря. Взрослеть пора яхонтовые мои.

— Нет-нет... хотим, мы хотим работать Казимир Фёдорович!

Послышалось сразу несколько обеспокоенных голосов из разных углов экспериментальной лаборатории — все знали, что если старик завёлся, то лекции о нерадивой молодёжи никому не избежать. Вознесенскому нужно выговориться и спустить пар, и чем раньше он это дело начнёт, тем быстрее закончит. А то так и без обеда остаться можно, ибо никого отсюда не выпустят. И добрые коллеги ещё выскажут провинившейся Евгении всё, что о ней думают, но позже, а пока нотации продолжились.

— Конечно, вам кажется, что мы тут занимаемся чем-то несущественным в отличие от того же восьмого блока, не так ли?

С вызовом в голосе начал полировать мозги присутствующим начальник.

— Нет-нет... мы... мы так не думаем.

Заблеяли все верноподданническими голосками.

— Не перебивайте! Я знаю, что вы думаете — ещё одна высокотехнологическая игрушка, которой и применения-то небось не найдётся. Так вот, уверяю вас молодые мои друзья, что вы не отдаёте полного отчёта в том, насколько важно то, над чем мы тут так трудимся. Вы небось думаете, что мы создаём удобную и надёжную защиту человека от агрессивной внешней среды?

Начальник обвёл притихший народ внимательным взглядом.

— Да-да, что же ещё?

Поторопились ответить наиболее сообразительные.

— И ошибаетесь! Потому что мы создаём защиту среды от возможного загрязнения человеком — вот так-то.

Воодушевлённо провозгласил Вознесенский Казимир Фёдорович академик Российской академии наук.

Заложив руки за спину, он принялся расхаживать по помещению, продолжая поучительную лекцию:

— Ещё Парацельс в своё время сказал, что человек — это микрокосмос, мир в миниатюре со своим биоразнообразием, не хуже целой планеты. На нашей коже обитает множество разнообразных и физиологически важных бактерий, вирусов, грибов и архей. В среднем где-то тысяча видов современных бактерий. И как можно было ожидать от такой большой площади — а кожа среднего взрослого человека занимает примерно два квадратных метра, она предполагает множество различных экосистем, которые создают условия, благоприятствующие различным подмножествам организмов. Я молчу уже о гигиене. А волосы... если бы вы только знали сколько всего сейчас в ваших волосах: пыль, пыльца и семена сотен растений, чешуйки минимум десятка разных насекомых, ДНК животных и птиц. Мы не только носим всё это на себе, но и дышим всем этим, едим всё это, и разной грязи производим не меньше. И сколько бы вы ни мылись — пять минут, не выходя из квартиры, и вы снова будете с ног до головы во всём этом.

Дамы — это вообще отдельная тема с их кремами и прочей косметикой. Ну чисто питательная среда для множества грибковых культур.

И вот что, по-вашему, случится, если хоть что-то из этого попадёт в среду неприспособленную, неадаптированную, а?

— Ну...э...

Пролепетали слушатели, часть из которых испытывала сильнейшее желание начать чесаться, а другая часть захотела принять душ, или хотя бы сходить и вымыть руки с мылом.

— А я вам скажу — будет БИОЛОГИЧЕСКОЕ ЗАРАЖЕНИЕ, вот что! Катастрофа! Тысяча видов бактерий только на нашем теле. А у человека есть ещё и рот, желудок, кишечник и всё это у нас заселено различными микробными сообществами. Да будет вам известно, что наибольшее разнообразие микроорганизмов у нас как раз во рту, а наименьшее — в желудке, причём оно начинает вновь возрастать по мере продвижения по пищеварительному тракту к... ну вы и сами догадываетесь.

— Да... ага...

— Здесь и сейчас, в привычной нам среде обитания беря в руки какой-либо предмет, вдыхая воздух, проглатывая пищу, мы обзаводимся множеством невидимых сожителей, которые агрессивны и способны чрезвычайно быстро размножаться, стоит только дать им шанс, поместив в воду, например. В человеке содержится от одного до двух с половиной килограммов различных бактерий, что составляет почти два процента массы всего нашего тела. Эта бактериальная биомасса состоит примерно из ста триллионов клеток, что в несколько раз превышает число собственных клеток организма человека. Наш собственный геном насчитывает всего-то около двадцати тысяч генов, а совокупный бактериальный геном в нас же — около трёх миллионов. То есть он в ТРИ СОТНИ раз больше! И это без учёта ещё одних наших вечных спутников-микрообитателей — вирусов, число которых намного превышает число бактерий.

Вознесенский остановился, уставившись в высокий, белый потолок невидящим взглядом, словно желал разглядеть звёздное небо, а не бетонные перекрытия, и лицо у него при этом стало таким одухотворённым, по-детски мечтательным, что ли. Все присутствующие тоже невольно уставились на потолок.

— Это же уму непостижимо...

Продолжил свою речь Вознесенский, но голос его изменился — теперь он говорил скорее сам с собой.

— Как над нами... над человечеством поработала мать-природа. И ведь мы просто-напросто умрём без всего этого... без всех этих наших микропомощников. Но не факт, что, то место, куда мы отправимся... я уверен совсем скоро, не будет разрушено всем этим. Вдруг ТАМ будет своя... неведомая нам и прекрасная экосистема.

Говоря слово «там» — Казимир Фёдорович многозначительно указал пальцем на всё тот же потолок.

Повисла уважительная пауза. Все смотрели на белый потолок, думая о... о чём-то своём. Ева, например, думала о том, что лишний вес у женщин — это не всегда их собственный перевес. Могут же это быть и излишки бактерий.

— Взрослейте. Взрослейте немедленно дамы и господа, ведь вам не пять лет. Взрослейте, даже если, вам не хочется...

Трудно сказать, сколько ещё могла длиться эта лекция, но в это время по всему зданию разнёсся знакомый вой тревожной сирены, оповещающий всех о том, что необходимо немедленно покинуть помещение.

Народ вздохнул и поплёлся на выход, не особо веря в реальность угрозы для здоровья, но на перерыв сейчас хотели все. Ева тоже пошла вслед за всеми, но на полпути остановилась, припомнив утренний инцидент. Решив не рисковать, она метнулась в раздевалку, вослед ещё нескольким таким же, за своими вещами... так на всякий случай, да и холодно сегодня и накинуть плащик не помешает.

На улице шёл дождь, несильный, правда, а так вялотекущий, как шизофрения некоторых. Обычно, оказавшись на улице, народ кучковались в группы по интересам, но сейчас все дружно стояли под дождиком и с интересом разглядывали белый дым или пар, что поднимался над одним из корпусов.

— Что такое, это был взрыв или утечка? Надеюсь не хлор, фенол или гелий? А то потравимся.

— Фигня, в таком случае сигналка другой была бы.

— Взрыв... разве?

— Да нет, взрыв мы бы услышали.

— Замыкание при запуске ускорителя небось, как в прошлый раз.

— А что сегодня запуск производили разве?

«Понятно. Видать, сегодня снова поеду домой своим ходом. Если что-то серьёзное на УНКа стряслось, Никитину моему явно будет не до меня» — разочарованно подумала Ева. Закрутила головой и заприметила подругу, уверенно чапающую в сторону кофемата.

— На ловца и зверь бежит... привет, подруга.

Подошла Ева к Черити, та улыбнулась.

— Привет-привет, давно не виделись, как у тебя дела?

— У-у-у-у... даже не знаю, с чего бы начать-то...

— Даже так? Выкладывай тогда.

Черити выглядела заинтересованной.

— Лучше после работы. В более приятной обстановке, и не под дождём, ты не занята будешь?

— Да нет... давай после работы посидим где-нибудь.

— А сейчас только кофе. Думаешь, это всё надолго?

Сказала Ева и ткнула пальчиком в столб белого дыма, упирающийся в медленно ползущее, нагоняющее дрёму, свинцовое небо.

— Вряд ли...

Девушки взяли себе по стаканчику кофейного напитка, малость отдающего водопроводной водой, и стояли в толпе коллег, как и все, глазея на дым в ожидании, когда им разрешат вернуться к работе. Неожиданно по толпе прошёлся шепоток, и одно слово вспыхнуло тревожным чувством: — «Диверсия».

— Не может быть... вы чего?

— Точно-точно! Это диверсия.

— Ничего себе — это для чего же?

— Непонятно пока. Кажется, психи какие-то проникли.

— Активисты, что ли? «Зелёные» эти?

— Может, и Зелёные, а может, те фанатики, что бастовали недавно в Москве, желающие предотвратить некую якобы предсказанную Вангой техногенную катастрофу, и тем самым отменить в очередной раз конец света.

Толпа учёных загудела как растревоженный улей, строя догадки о том, что же на самом деле случилось сегодня в восьмом блоке. Но долго это не продлилось, через полчаса дым уже рассеялся, тревожный сигнал пропал и господа учёные накурившись и напившись чая с кофе или даже пообедав расползлись по своим уютным лабораториям и кабинетам. И рабочий день продолжился.

Надо отметить, что Ева никак не связала воедино два странных происшествия случившихся этим днём. Даже мысли такой у неё не возникло. А в семь часов вечера Ева позвонила Черити и подруги под ручку отправились ужинать в одно приглянувшееся обеим им кафе... и так, пару часиков почесать языками.

— Ох, Черити, ты не поверишь — я в последнее время себя такой... ущербной чувствую.

Уныло вещала Ева, потягивая глинтвейн.

— Это ещё почему?

Заинтересовалась та — не так часто она видела подругу в таком пессимизме.

— Да как сказать... я как бы всегда считала себя достаточно умной, эрудированной... или, по крайней мере, разносторонне развитой, и не только в своей области. А в последнее время общаюсь со светилами отечественной науки, и голова кругом идёт. Такое впечатление, что все вокруг знают и понимают больше меня, и живут непросто так, а так словно познали смысл жизни. Читать мне больше надо?

— Чем же они живут?

Голос Черити не выдавал удивления, или любых других сильных эмоций.

-Ну, как же... идеями космического масштаба, принципами... все вокруг хотят спасти мир, что-то для себя понять во вселенной, о далёком будущем или прошлом человечества размышляют. А я... вроде как просто живу и просто работаю...

— И скажи спасибо за это. Кто тебе сказал, что все они от этого счастливы? Некоторые так громко и усиленно думают, что до психушки себя доводят и лысеют раньше времени.

Ева усмехнулась, представив кое-кого в смирительной рубашке и с лысиной.

Черити воодушевилась:

— Ай, да брось — это у тебя нервное или гормональное. Ты себя ещё с признанными гениями сравни — они же все как один не от мира сего... вспомни того же Эйнштейна. При жизни гениев этих всех поголовно считали скорее сумасшедшими, чем нормальными людьми — возьми хоть Циолковского или Перельмана, а некоторые и реальный диагноз имели... этот как его... математик... он ещё про «Теорию игр» писал. А... неважно короче.

Всё в порядке у тебя с интеллектом. Никто не обязан вникать в то, что ему неинтересно, не по силам, или просто не дано. Вот если, поговорив с человеком, ты узнала и заинтересовалась вопросом — это дело другое. А знать всё на свете, да ещё и без веской причины, никто не может. Мозг не чердак, знаешь ли... накидал и пусть лежит, когда-нибудь что-то да потребуется. Информация сама по себе без веской причины надолго в нашей памяти не задерживается. Знать, понимать, вникать, разбираться — это всё разные вещи. И нечего париться по этому поводу. Ты из-за этого вся такая смурная?

Отчитала Еву её персональный доктор. Стало полегче — всё же хорошая была идея поговорить с умным человеком, которому доверяешь.

Но не самооценка по-настоящему беспокоила Еву — о чём и было сказано.

— Не только... Помнишь, я тебе говорила про свои нехорошие предчувствия?

Черити кивнула.

— Так вот, предчувствия эти так до сих пор и не делись никуда, а совсем даже, наоборот, только усилились.

— М-да? Странно? Давай рассказывай по порядку.

Отозвалась подруга на неподдельное беспокойство в голосе Евы и допив свой горячий ромовый пунш, отставила в сторону пустой бокал.

Шустрая официантка тут же убрала посуду и поинтересовалась не повторить ли девушкам что-нибудь. Ева и Черити синхронно подтвердили, что да, напитки им повторить.

— Может, ещё что-нибудь закажем?

Поинтересовалась Ева.

— Рассказывать много, ром — дело серьёзное, а ты только цезарь съела? Смотри, развезёт как сметану по столу. На диету ты села?

— Нет... ну, если только чуть-чуть. От темы не отклоняйся и колись давай, что там у тебя такое стряслось, что ты так дёргаешься.

Ева замялась, пытаясь сообразить, с чего собственно надо начать. Рассказ из-за излишней эмоциональности рассказчика вышел несколько непоследовательным и разукрашенным всякими лирическими отступлениями, но в целом суть проблемы она собеседнице обрисовала.

— Ну и зачем надо было лепить эту подозрительную штуку куда попало? А если кто найдёт? Безопасникам отнесёт, а там... твои отпечатки пальцев и ДНК, между прочим. А они люди без воображения — у кого найдут, того и заподозрят. Поликарпыч всякое нехорошее подумать может... про тебя я имею в виду.

— Ой!

Перед глазами Евы, как наяву всплыло морщинистое лицо главного безопасника и его пристальный прищур. Ева не на шутку испугалась.

— Тебе легко говорить, это ведь мне выкручиваться придётся...

Начала было она, но её перебили:

— Вот тебе и «ой». В институте что-то странное творится — пожар этот сегодня.

— Думаешь... реально — теракт?

— Ничего я не думаю, но глаза и уши у меня всё же есть, и я чётко вижу, что, что-то не так в нашем славном КЕФИРе началось.

Факт есть факт.

Стоило тебе начать отношения с Никитиным, как вокруг тебя стал закручиваться какой-то нехороший вихрь разных событий. При таком раскладе тебе придётся держать ушки на макушке и постараться не совершать опрометчивых поступков. Поликарпыч не дурак, не стоит его недооценивать.

— Думаешь, мне самой надо отдать ему ту микросхему с пояснениями?

— Думаю, надо. Сама подумай, откуда эта кобыла крашеная раздобыла такую технику — в магазине, что ли?

— Не, в магазине такого точно нет.

— Во-о-от, о чём и речь. Слишком круто и дорого, чтобы блудливого любовника контролировать. А эта Лариса до денег жадная, по всему видно, она не стала бы сама покупать этот чип. Значит, кто-то снабдил её этим.

— Да-а, пожалуй, ты права.

— Я, как правило, права.

— И что теперь? Мне вот так запросто завтра пойти к Поликарпычу и всё рассказать? Если честно, то неохота мне во всё это влезать. Я его боюсь.

Потупилась Ева.

— Понимаю. Никому не хотелось бы. Ну, хочешь, вместе пойдём? Хотя я, наверное, тут не лучший вариант — выставят за дверь небось, если разговор серьёзный будет. А! Вот, знаю! Вознесенскому всё сначала расскажи — он же твой босс, и всё что касается твоей работы его ответственность.

Ева воспрянула духом.

— А что, Терминатор он такой... он надёжный, ему можно доверять. Но как я ему про все эти свои амуры расскажу — неудобно как-то.

— А при чём тут твои амуры — ты ему про микросхему расскажи, или как там эта штука называется, покажи и расскажи при каких обстоятельствах её нашла. Так мол и так — сюрприз такой. А больше ничего рассказывать и не надо, я думаю.

— Хм... а что? Это вариант.

Протянула Ева и принялась обкатывать эту мысль в голове, неспешно потягивая горячее вино со специями.

Глава 8

В среду утром Ева пришла в институт на час раньше. Ни для кого не было секретом, что Вознесенский придерживается только своего рабочего графика и появляется в институте раньше всех, уходит позже всех, никаких выходных не признаёт.

Первым делом Ева проверила стул, к которому вчера приклеила вредоносную микросхему. Та, по счастью, никуда не делась, хоть и малость присохла, пришлось повозиться отлепляя. «На контактную линзу по свойствам похожа» — промелькнула мысль. Она шустро переоделась в рабочее и рванула в лабораторию.

Начальство, как от него и ожидалось, было на рабочем месте. Вознесенский колдовал с большой коробкой.

Ева почувствовала, как у неё засосало под ложечкой от волнения. Желание всё бросить на полпути стало нестерпимым: «Будут проблемы, будут, к гадалке не ходи» — глодали её малахольные сомнения. Начальство выглядело каким-то особо возбуждённым и суетливым, но сбежать Ева не успела, её засекли.

— А, Евгения... Похвально-похвально, что пришли пораньше. У нас тут большое счастье... нам наконец доставили его — ШЛЕМ!

Возликовал начальник, потрясая в воздухе какой-то круглой штуковиной.

«Старик оказывается, прибывает в очень хорошем расположении духа — это мне на руку» — отметила Ева. Портить настрой начальника, она не хотела, но, как говорится, своя майка к телу ближе.

— Казимир Фёдорович, мне надо с вами поговорить... кое о чём.

Начала она тихонечко заискивающим голоском, состроив максимально умильную физию и в коем-то веке радуясь своему маленькому росту, позволяющему ей заглядывать в глаза своему боссу снизу вверх.

— Нет, пораньше нельзя. Наоборот, сегодня все задержаться.

Отрезал начальник, фактически не отрываясь от оборудования и, судя по всему, подозревая Еву в попытке откосить от сверхурочной работы.

— Я не об этом... Казимир Фёдорович тут такое дело... Знаете, вчера кое-что случилось...

И Ева начала излагать краткую сводку прошедших событий, которую она вчера на пару с Черити придумала. Если поначалу, как показалось Еве, академик слушал её вполуха, то походу повествования его озабоченность начала расти в геометрической прогрессии. Он отложил всё, что вертел в руках в сторону, подошёл к Евгении и стал пристально смотреть ей в рот. Надо сказать, что Вознесенский был по самым скромным подсчётом на полторы головы выше девушки, и подошёл к ней разве что не вплотную, и теперь возвышался над макушкой Евы этаким грозным древним идолом.

Мандраж Евы от такого давления усилился. Ей пришлось непросто смотреть вверх, а задрать голову, чтобы смотреть в глаза начальству, а не на красную его шею, и лицо у неё при этом застыло в жутко напряжённой и малость виноватой гримасе — ну, ей так казалось во всяком случае, и пот прошиб до кучи.

Хотя с чего бы — она же ни в чём была не виновата.

— Евгения, вы должны были сказать мне об этом немедленно! Сразу! Вчера! Что за детский сад. Сколько раз можно повторять, что мы тут не в игрушки играем, а работаем над вопросами, напрямую касающимися всего мира. Всё что угодно может произойти, и это будет катастрофа.

Ева промямлила что-то неразборчивое в ответ и протянула начальству таинственную микросхему.

Вознесенский привычным жестом вытащил из кармана пинцет и с ловкостью профессионального фокусника подхватил им вредоносную приблуду, понёс к атомно-силовому микроскопу для изучения. Через пять минут он оторвался от изучения и посмотрел на Евгению уже совсем другими глазами.

— Евгения, так вы уверяете, что вот это вот вам в смартфон Лариса Викторовна установить хотела?

Голос его выдавал шок, разве что не дрожал.

— Да так и было, но, видимо, я ей помешала проделать это аккуратно — у меня крышка смарта немного повреждена, я его пару раз уронила неудачно, и теперь туго закрывается, возиться приходится. А она... не успела разобраться в этом, а я заметила... и вот...

— Вчера... вы должны были сказать мне ещё вчера об этом...

— Что теперь делать? Идти с этим к безопасникам?

Озвучила Ева свои сомнения.

— Погодите Евгения идти... Я сам сначала... схожу.

Речь Вознесенского стала немного сумбурной, а голос задумчивый-задумчивый. Только теперь Ева вспомнила, что как-то слышала о том, что Вознесенский и их директор старинные друзья — однокурсники.

— Вот что Евгения, я сам с Владимиром Анатольевичем в этом разберусь. Наверняка проблема выеденного яйца не стоит...

— А откуда она могла достать такую штуку?

Поинтересовалась Ева.

— Да... вообще-то, для Ларисы это не такая уж и проблема — связи-то у неё есть. Выклянчила просто у кого-нибудь, и всё. Но убедиться всё же надо.

С этими словами он достал из микроскопа предметное стекло с лежащей на нём микросхемой и куда-то всё это унёс, не забыв дать указания:

— Вы пока займитесь данными по прибору, я вам перебросил всё на компьютер. Это нужно кровь из носу сделать сегодня.

— Конечно, Казимир Фёдорович, уже занимаюсь.

И Ева метнулась к своему рабочему месту, более чем довольная, тем, что ей удалось-таки спихнуть на кого-то беспокоившую её всё это время проблему.

Они — большой босс, вот пусть и думают, что с этим делать, а мы люди маленькие. Права Черити.

Очень скоро помещение лаборатории стало заполняться коллегами. Они узнавали от Евы последние радостные новости и приходили в восторг из-за того, что наконец могут созерцать своё творение почти в полной комплектации. Защитное снаряжение было полностью готово к использованию, только регенерационная система дыхания по-прежнему отсутствовала. Нужно было проверить, как оборудование работает. Этим они все дружно и занялись на волне трудового энтузиазма.

Вознесенский вернулся к ним примерно в обед и как отметила про себя Ева, выглядел вполне себе нормально — умеренно раздражённым, сосредоточенно возбуждённым. На её выразительно-вопросительный взгляд ничего не сказал, и вообще больше эту тему не поднимал. Видимо, действительно никакой проблемы там и не было, а Ева уже распсиховалась.

Хотя... кто бы на её месте не распсиховался бы?

Остаток недели прошёл тихо-мирно, в нормальном рабочем режиме, если не считать настойчивых домогательств со стороны бывшего Евы, который как с цепи сорвался, так и норовя под любым предлогом попасть к ней в квартиру. Ева чуть было не взвыла в голос — он её так не добивался даже тогда... во время их учёбы в институте. А теперь цветы таскал прям пачками, конфеты коробками, даже ювелирку дарить принялся — чего за ним вообще ни разу до этого замечено не было. Впрочем, украшения были так себе — Турция не иначе, шоколад дешёвый, только коробка красивая, цветы нормальные вроде бы, но кто знает где он их доставал.

Что-то тут явно было не так. И Ева решила, что даже под страхом смерти не пустит этого кобеля в дом, подозревая, что после такого визита у неё могут завестись какие-нибудь странные жучки. А эти его загадочные разговоры... прям игра «Знаю, не знаю». Просьбы в чём-то помочь, а в чём не говорит.

Кроме того, Никитин пару раз засекал это дело и ему явно не нравилось. Виду он не подавал, но Ева видела, как стекленел при этом у него взгляд: «Ревнует». И бывший это видел и назло усугублял ситуацию.

В пятницу, ближе к концу рабочего дня Никитин позвал Еву на свидание. Она покочевряжилась... так чисто для вида, всё же целую неделю считай толком и не пересекались, надо же было малость помучить ухажёра. Ради кокетства она изобразила обиду за невнимание, указала на своё волнение его здоровьем... и всё такое, чтобы мужчина почувствовал её заинтересованность в нём. С удовлетворением отметила, что цели достигла — любовнику явно понравилось, и усмехнулась про себя.

Они снова отправились в ресторан в центр города — пятница же. За ужином Ева, возбуждённая от голода — пропустила обед, нетерпеливо терзала приборами мясо в своей тарелке и тараторила-тараторила:

— Ну вот... представляешь там такие возможности, только система дыхания отсутствует, а всё остальное в полном порядке, но и без неё, если будет хоть немного кислорода, система фильтров позволит продержаться некоторое время.

Тут Ева заметила, что кавалер не особо-то её и слушает. Задумчивый какой-то.

— А как у тебя дела? Что у вас там стряслось? Взрыв — неужто и правда теракт был?

— Да, не-е... просто кое-что повредилось, но это некритично.

Он отпил пива и замолчал.

Никитин явно не горел желанием распространяться на эту тему. Что в целом наводило на нехорошие мысли, но с другой стороны ничего ещё не доказывало. Если рвануло из-за какой-то незначительной ошибки в расчётах или по недосмотру — никто не захочет терять авторитет, признавая это. Тем более такой человек, как Никитин. Так что Ева, прочувствовав этот тонкий момент, не стала настаивать на ответах, и лезть к человеку в душу с расспросами. Разговор плавно сошёл на бытовуху, последние новости, институтские сплетни.

На субботу у Евы план был уже готов если и не грандиозный, то результативный, и в целом приятный — она собиралась вытащить любовника прошвырнуться по большому торговому центру под предлогом присмотреть кое-что для квартиры: половичок там, лейку для душа, стиральную машину. Предлог в сущности не важен — важен процесс и... реа-а-акции этого мужчины. Но утром её ожидал облом. Только она успела заикнуться о своих планах, как тут в дверь её квартиры позвонили.

Парочка даже проснуться толком не успела, только-только к завтраку приступила, а на пороге нарисовались родственники Евы — двоюродная сестра и три её отпрыска. И растрёпанный вид сестры не предвещал ничего доброго субботним утром: ревёт белугой, ручку чемодана тискает, её дети радостно по квартире Евы носятся.

Никитин как этот табор увидал, тут же и слинял в туман... даже омлет доедать не стал и паштет оставил, обошёлся лишь: рисовой кашей, горячими бутерами с сыром, творожной ватрушкой и кофе. Одним словом — остался недокормленным. Впрочем, маленькие племянники съели всё, что было на столе минуты за две, включая кубики сахара в сахарнице, так что ничто не пропало.

Ева, сумев наконец оторвать сестру от своей шеи, на которую та бросилась и повисла, делая вид, что ноги её уже не держат, усадила ту на стул, и немедленно приступила к допросу.

— Что стряслось? Почему с чемоданом и детьми с утра пораньше в таком состоянии по городу носишься?

А в ответ:

— Он... я... это кошмар какой-то... кто-то нас сглазил... Можешь погадать мне на картах?

Запричитала сестра — Ева ничего не поняла из её слов, кроме того, что накрылись её планы на все выходные медным тазиком.

— Лучше на кофейной гуще. Я не помню, куда я дела свои карты.

Тяжко вздохнула Ева и принялась священнодействовать с кофейными зёрнами, в том смысле, что сначала молола их, потом варила в турке.

Веро́ника по паспорту, а в семье просто Вера, по жизни была натурой крайне впечатлительной, эмоциональной и малость малахольной, можно сказать, неврастеничной. Когда она сталкивалась с какой-либо проблемой, то впадала в странное состояние этакого беспокойного ничего неделания — паниковала, рыдала и носилась кругами. Потому что мозг у неё полностью отключался, а слёзные железы, наоборот, активировались. Вот такая вот реакция у человека на стресс.

— Вер, пожалуйста, перестань реветь и объясни толком, что на этот раз случилось? Твой благоверный не пустил тебя на пятый по счёту в этом году курорт, не купил традиционную шубу к зимнему сезону из новой коллекции... сколько их у тебя уже — десять или двенадцать?

Не поддалась Ева слезам родственницы, ставя перед Вероникой хорошенькую беленькую фарфоровую чашечку на блюдечке с ароматным кофе. И себя этим же разумеется не обделила.

— И-иииии...!

Раздалось в ответ завывание, что означало, судя по всему, что ответ в целом отрицательный.

Это всё могло затянуться, ибо плакать Вера могла не то что часами, но даже сутками — уже проверено.

— Машину не дал?

— И-иии...

— Изменил?

— И-иии...

— Сдаюсь. У меня кончились разумные идеи.

— Его бизнес накрылся... И-иии!

Ошарашили Еву ответом.

— У-ууу...

Точнее, сестра попыталась это сделать, но Ева не очень-то поверила этому заявлению. Зная свою сестру, Ева вполне допускала мысль, что та могла что-то не так понять, или просто преувеличивала, чтоб её пожалели. Но вслух, естественно, отреагировала иначе:

— Это плохо. Понятно почему ревёшь. А при чём тут чемодан в твоих руках... оставь его в покои, и чего ты делаешь у меня? Ты мне мужика вспугнула, между прочим, а у меня на него планы грандиозные имелись. Когда, кстати, это печальное событие у вас стряслось?

— Неделю назад.

Зашмыгала та, и вдруг с напором выдала:

— Я ушла от мужа!

Ева, в недоумении захлопала ресницами, пытаясь вычислить — как одно связано с другим. В середине явно отсутствовал какой-то очень важный элемент. Но перспектива Еву уже напугала.

— Вера, ты с ума сошла! Ушла от мужа... с детьми? Ты? Это же самоубийство.

— Это ещё почему?

Та резко перестала реветь и обиженно надулась в ответ.

— Почему... Да потому что ты НЕ ВЫЖИВЕШЬ сама по себе. Так, давай по порядку — что у вас случилось? Поругались?

— Да.

— Ударил, что ли?

Насторожилась Ева и начала приглядываться к Вере. Муж у той был лось здоровенный: двухметровый шкаф, поперёк себя шире в плечах, кулаки с арбуз размером каждый, а ещё лысый, молчаливый, но с характером, в целом не дурак. Держал несколько компьютерных клубов с крутым оборудованием из Сингапура для профессионального киберспорта и тотализатором. Бизнес вёл чётко, и до сих пор фатальных ошибок не допускал. Любил повторять: «Киберспорт для мира сегодня, то же самое, что шахматы вчера — именно так страны теперь интеллектом меряются».

— Нет, но... он на меня накричал.

Картинка начала складываться в голове у Евы.

— А ты денег у него просила, что ли?

— Да просила.

Огрызнулась Вера в ответ.

— И что тут такого? Мне надо было.

— Понятно. Мне непонятно, почему ты ушла из дома?

— Как почему?! Разве непонятно? Антон сказал, что денег больше нет, а те, что есть, ему и самому нужны, на восстановление бизнеса. Кажется, его какой-то крупный поставщик с запчастями и каким-то железом кинул, и какая-то там страховая претензию не принимает, несмотря на то, что всё было оплачено. Схема ещё какая-то у него не выгорела... с криптовалютой. Я в этих делах ничего не понимаю.

— Это и так понятно. Ну, в чём проблема... конкретно из-за чего ты с мужем поссорилась?

— Как в чём?! Я же говорю — нет у него больше денег, мы разорены, нужно что-то делать?

Ева зависла с чашкой в руках, пытаясь вникнуть в суть проблемы и странную логику Веры — не сдюжила.

— Что-то я логики в твоих действиях не улавливаю. У кормильца вашей семьи проблемы — так? Ему нужны средства что бы привести дела в порядок и встать на ноги — так? Ты просила наверняка кучу бабла, зная тебя, на всякую муть, как у тебя обычно и бывает, и получила ожидаемую фигу — так? После чего не додумалась не до чего умнее, кроме как сбежать из дома в никуда, чтобы бомжевать с детьми — так? Я ничего не попутала?

Вера надулась ещё сильнее, обиженно засопела и принялась демонстративно давиться кофе.

— Нет, всё совсем не так было. Я не бомжевать пошла, а к тебе пришла.

— Это одно и то же.

Безапелляционно заявила ей Ева.

— У меня двухкомнатная квартира, если ты ещё не заметила этого, и кровать только одна, и денег на новую мебель для тебя у меня нет.

Вера, одетая от-кутюр и в бриллиантовом гарнитуре, обвела небольшую кухню оптимистичным взглядом, присмотрелась к самой Еве и к её скромному домашнему халату, явно тиснутому когда-то из турецкого отеля... и оптимизма у неё резко поубавилось. Кажется, до неё стало доходить... но признавать ошибки, и тем более сдаваться так просто, сестра не собиралась.

— Он разорён, он на меня накричал — что, я должна была это терпеть?

С вызовом уставилась она на Еву.

Ева в ответ меланхолично почесала мочку уха.

— Из-за чего хоть психанула? Сколько ты там просила?

— Всего ничего — два миллиона. Раньше никаких проблем, а теперь он на меня накричал.

— Пх-кхе-кхе-кхе...

Подавилась Ева своим кофе.

— У твоего мужа финансовые проблемы, а ты у него два миллиона выцыганить хотела? На что тебе такая сумма?

— На хорошее — на курсы личностного роста. Из штатов обалденный коуч приехал — к нему все наши пошли, а я что?

Ева вцепилась себе в волосы. В который раз пытаясь понять — почему... ну почему такие вот дуры давно замужем, а она нет. Но вслух такое родственнице не скажешь. А вправлять ей мозги и выпроваживать из дома нужно, не то Вероника реально додумается поселиться у неё — после чего тут случится убийство, ибо кроме Антона терпеть её выкрутасы никто не в состоянии.

— Так, слушай меня сестрёнка — заканчивай этот фарс, руки в ноги и домой к мужу, пока он с тобой развестись не надумал.

— Я сама с ним разведусь! Алименты потребую и нового мужа найду и потом...

Ева начала закипать — настолько тупых людей она терпеть не могла, и если бы Вера не была её сестрой... давно бы уже послала ту в... сад лесом.

— Вера не беси меня своей тупостью. Кому ты нужна... такая, и с тремя детьми. Твой Антон единственный, кто способен тебя выносить. И мужик он деловой, если ты доведёшь его — он тебя в порошок сотрёт, детей отнимет, тебя выкинет на панель... или в психушке запрёт.

— Не сможет! Это не законно!

Аж взвизгнула Вера от огорчения.

— Законно — если мать не имеет возможности обеспечить себя и детей. У тебя нет своего жилья, ты ни дня не работала в своей жизни, налоги не платишь, ничего не умеешь и даже не сможешь пособие на ребёнка получить, не додумаешься до этого просто — помрёшь от голода ведь.

— Почему жилья нет? Почему от голода? Ты же меня не выкинешь?

Ева с жалостью посмотрела на шикарный наряд сестры.

— Сама уйдёшь, ты посмотри на себя, а потом на мою квартиру. А обучение детей? Вы сколько платите за это? Или ты думаешь, что я буду оплачивать тебе твой привычный образ жизни?

По весьма забавной моське Веры Ева поняла, что та реально рассчитывает именно на это.

— С хрена ли? Я тебе мужик, что ли? Ничего не перепутала? Вынуждена разочаровать сестрёнка, даже если бы у меня было много денег, я бы не стала тратиться на какую-то бабу, пусть даже и родственницу. Нам самим не хватает.

Прорычала Ева, переворачивая чашку на блюдце и обводя свои скромные хоромы руками, доставшиеся ей лет десять назад от бездетной крёстной матери. Вера намылилась начать рыдать по новой.

— Знаешь, как это с твоей стороны называется — эгоизм, глупость, эгоцентризм. А о детях ты подумала? А о муже ты подумала? А обо мне? Только о себе, да о себе — эгоистка.

Вера тоже перевернула чашку.

— Почему это? Я о детях и думаю — я же мать. Чтобы у них всё было...

— Что всё?

— Ну... всё хорошо: образование — самое лучшее, одежда — самая модная, еда — натуральная, гаджеты, море, потом машина-квартира...

— А папа с мамой им, что уже не нужны?

Не выдержала Ева и в раздражении повысила голос.

— Родные, любимые Папа и Мама... а Вера? Любящие, заботливые, сильные, счастливые, полноценная семья — опора и пример, твоим детям не нужны? Чтобы, глядя на вас, они говорили: — вот так и я хочу свою жизнь построить. Где папа — это именно Папа, вот... с большой буквы. И мама — это Мама, а не... не пойми что «с номером один». Или, по-твоему, выходит, если кормит, то детям всё равно кто рядом — родной человек, или любой другой, с улицы пришедший. Что тебя зациклило на всей этой показушности — у тебя проблемы с самооценкой, я никак не пойму. Зачем всё в мире переводить на жратву — заняться нечем, тебе скучно, что ли? Ты представляешь, что вырастит из твоих детей с таким примером — дармоеды, которые будут сходить с ума от вседозволенности и бессмысленности своего существования. И никакие коучи им тут не помогут, даже психологи не справятся, наркологи тоже вряд ли — примеров выше крыши.

— Не наговаривай на моих детей! Своих сначала роди и их воспитывай. Я эгоистка говоришь? На себя посмотри — злая ты. Сама никого не любишь. Вот и тебя никто не любит. Не я такая — все вокруг такие, оглянись. А лучше и впрямь в зеркало поглядись.

Вломила Вера, а Еву её слова задели.

— А мне и одной скучать не приходится — я к твоему сведению настоящим делом занимаюсь, мне незачем целыми днями размышлять, как убить время — слоняясь по магазинам, просиживая в салонах или болтаясь на сомнительных тусовках. Потом выкладывать всё это у себя на странице, чтобы создать видимость полноценной жизни. Мне искусственно свою жизнь создавать не надо — она у меня и так есть. А ты вот, своего мужа любишь вообще, или так... только из-за денег с ним, как это принято в ваших кругах светских львиц?

— Я, может, ничего хорошего и не делаю, но ведь и зла никому не причиняю, а просто живу. С каких пор заслуженная праздная жизнь — к которой все люди стремятся, у нас за преступление считаться стало, а?

— Банальная логика.

— Это не порок... а ты тут... не самая умная в мире, нечего воображать из себя. Со стороны виднее кто-есть-кто, заешь ли.

Обе женщины и Ева и Вера, сидя за столом друг напротив друга, буровили друг друга злобными взглядами и громко пыхтели.

Вера, предсказуемо, сдалась первой, какой бы капризной и избалованной она не была, человек это был мягкий и добрый, драться она никогда не умела. Тем более с темпераментной Евой, на которую слезливые фишки — а-ля, я маленькая девочка, пожалейте меня, не действовали.

— Легко рассуждать, когда тебя такая жопа не грозит... Люблю я его. Люблю!

Разрыдалась она с новой силой.

— Ты не представляешь какого это... ААААА-АА-А-А... Не в деньгах же дело...

— А в чём?

Наехала на неё Ева.

— Я с твоих слов поняла лишь то, что тебя только его деньги и заботят.

— Неправда! Не только! Я на всё готова ради него.

— Просто выразить это по-человечески, у тебя мозгов не хватает, и ты пытаешься жить так, словно, ничего страшного у вас не произошло, а он этого не понял и не оценил — так, что ли?

— Да-а-а...ИИИИИ....

— Тьфу на тебя овца тупая — напугала дура!

— Че-его ты о-о-обзываешься...

Запричитала Вера тоненьким голоском.

— Потому что заслужила. Нормальные бабы в такой ситуации — виснут у мужа на шее, целуют, обнимают и горячо уверяют, что он самый лучший на свете. А не закатывают безобразный концерт из-за того, что он кучу денег на фигню выкинуть не дал — не удивительно, что мужика бомбануло. Будь я на его месте, вообще убила бы тебя.

— Что же-е-е те-еперь мне-е де-е-е-лать?

— Мириться естественно. Что же ещё. Что там в ЗАГСе говорили; — «И в радости, и в горе, и в здравии, и в болезни, когда всё хорошо, и когда не очень, достатке и бедности...», дальше не помню. Когда всё хорошо быть вместе просто, а ты вот так попробуй...

Принялась Ева бурчать себе под нос, тыкаясь в смартфоне. Потом сфоткала зарёванную Веру, взяла в руки её чашку и уставилась в неё, но бубнить не перестала:

— Я знаю, чего тебе неймётся — это не потому, что мозгов у тебя не хватает, а потому, что тебе любящий муж, считай, на халяву достался. Ты его не искала, не ждала и не добивалась — он сам тебя кошку драную нашёл в твои девятнадцать лет. И почему некоторым так везёт?

Ева покрутила чашку Веры в руках, наклоняя голову то вправо, то влево и огласила вердикт:

— Всё нормально у тебя — нет тут никакого сглаза.

Сказав это, посмотрела в свою чашку, ничего не сказала, просто скуксилась и налила себе ещё кофе прибывая не то чтобы в депрессии, но интенсивно занимаясь самокопанием. А Вероника не только успокоилась, но и заулыбалась — это бурчание Евы было для неё как бальзам на сердце.

— Мы в этот тупой ЗАГС не ходили, что нам там делать... в той дурацкой очереди. Через ГосУслуги регистрировались, бумажки оформляли. Вылетели из Москвы уже официально женатыми. А красочная церемония: напутственные речи, обмен кольцами и банкет уже на Бали проходили — там фотки самые лучшие получаются. Уже всё забыла, что ли... или завидуешь?

Подколола она Еву.

— Да.

Просто согласилась та.

— У вас всё просто и понятно. А у меня с моим не так. Непонятно пока кто кого любит и любит ли вообще...

— А ты ребёнка роди и всё понятно сразу станет. Куда он от ребёнка денется — поплачет и как миленький женится.

Бодро выговорила Вера, а Ева только глаза рукой закрыла.

— Нет, ну ты Вера — действительно дура. Ребёнка ещё во всё это впутывать — разве же для этого детей рожают. Решать проблемы за счёт детей — это никогда ни к чему хорошему не приводило. Свои проблемы по-настоящему взрослые люди решают сами. Тем более я сама ещё не знаю — люблю ли я его?

— Ага, а в постель уже впустила, значит. В таких делах слишком много думать вредно, знаешь ли. От этого морщины появляются. А в детях, между прочим, наше будущее, без них никак.

Прозвучало как запоздалое «откровение».

— Это да. Уговорил он меня чёрт языкастый. Да и биологические часы, наверное, сыграли не последнюю роль. Симпатия к умному человеку, которым восхищаюсь — гормоны: дофамин, серотонин, адреналин, эндорфин, окситоцин и все дела... шампанское ещё это до кучи, и вот вечерок перестаёт быть томным. Чистая физиология — никуда ты от неё не сбежишь.

Не стала оправдываться Ева.

— И вообще... кто тут без греха-то — все мы люди слабые, глупые, жадные, и трусливые к тому же.

Она подпёрла кулаком подбородок, и впав в задумчивость, устремила взгляд на серый, городской пейзаж и морально устаревшую панельную застройку своего района за окном. Голые, чёрные, мокрые ветви дерева замысловато качались, подавая кому-то непонятные знаки, и лезли в окно.

— Вечно всего боимся... Секс выдаём за отношения, привычку и нежелание остаться в одиночестве за любовь. Как только до сих пор живы-то, почему не истребили друг дружку — не понимаю. И... к чему я это...?

— Ну, это не нам решать.

Отозвалась спокойно Вера, а через секунду спохватилась:

— А ты вообще о чём сейчас? Куда тебя понесло — хочешь сказать все вокруг плохие, только ты хорошая?

Глаза Веры стали огромными и круглыми, а губы она обиженно надула, готовясь реветь, сильно подозревая, что ей только что сказали очередную гадость.

— Да так... ни о чём. Просто... накатило что-то.

Еву не то чтобы задели последние слова Веры, скорее затронули глубоко в душе некие струны — говорила всё это, наверное, она прежде всего себе. Обе девушки глубоко задумались, молчание за столом затягивалось, хорошо был слышен только бедлам, творящийся в комнате — там мальчики, судя по всему, прыгали на диване. Наконец Ева сказала:

— Да так... не бери в голову. Ты мне своими новостями всё настроение испортила, планы порушила и чем-то заразила, кажется.

— Это чем же?

Удивилась Вера.

— Меланхолией, надо думать.

В дверь снова затрезвонили. Ева поднялась со стула и пошла открывать, она догадывалась, кто бы это мог быть.

Войдя в прихожую квартирки Евы, зять Антон почти полностью заполнил собой всё свободное пространство там. При всей его внешней брутальности и за напускным равнодушием, Ева пятым чувством сразу уловила уязвлённое самолюбие мужчины. Так что тянуть кота за... хвост не стала, а заскочив на танкетку — только так она могла дотянуться до головы зятя, энергично зашептала тому что-то в ухо. Закончив шептаться с Антоном, Ева посчитала свой долг миротворца выполненным, остальное предоставляя супругам решать самим. Ловко соскочила с танкетки и отправилась к племянникам, которые судя по грохоту активно громили её спальню — пора было сделать сорванцам пару внушений, а то имея дело с мягкотелой матерью, они совсем от рук отбились. А это не дело. Вседозволенность не есть воспитание.

Через пару часов опустошив холодильник и буфет в квартире Евы и выпив у неё весь чай, родственники, довольные собой, отправились домой. Оставив после себя гору грязной посуды и бедлам в квартире.

— Прям Мамай какой-то прошёл.

Резюмировала Ева, не торопясь разгребать весь этот срач. Она в задумчивости сидела за столом, пребывая в полнейшем раздрае чувств. Разговор с Вероникой и явление Антона всколыхнули в её душе какое-то смущение или скорее беспокойство.

И ещё это слово... которое впервые вообще было произнесено.

— Любовь... любовь... любовь...

Ева произносила это слово, словно пыталась распробовать его на языке, и оно казалось ей сладким. Но вот каким сладким... мёд не мёд, карамель не карамель, и на шоколад не похоже, сахар тоже не совсем подходит.

— Может, кокосовая вода...

Права была Вера — Ева и впрямь завидовала ей... но как казалось самой Еве «белой» завистью, а не «чёрной». Просто ей тоже хотелось, чтобы её кто-то так любил, и самой ей хотелось любить. Не Антона — это понятное дело, но кого-то другого.

Мыслями Ева обращалась к Никитину, думая о том, как она к нему относится, и главное, как ОН сам относится к ней.

Что между ними? Страсть — не похоже, для этого им обоим недостаёт огня. Сожительство — нет, они не живут вместе... пока. Интрижка — может быть, вот это ближе к истине. Может даже секс-партнёры — очень современно, по-европейски. Что тогда любовь?

Ответ не находился, сколько ни терзай мозги. В душе Ева хотела именно этого — любви как в романах, чтобы платье белое, дом — полная чаша, и карьера, и дети... чтобы был смысл. В себе она была почти что убеждена — да, она готова к этому, она любит его. А вот он? Готов ли к этому? Может, их отношения развиваются неправильно — по инерции, а не по любви?

— А это так важно?

Задала она сама себе вопрос. И тут же память услужливо подсунула ей образ развесёлого бывшего. Его она любила — он не любил. Чем всё закончилось...

— Болью.

И она сморщилась — слово было горьким.

Причём вполне себе реальной болью, физической — подралась она тогда с той его приблудной кошкой знатно, про душевную обиду лучше и не вспоминать.

— А теперь у бывшего — кобеля этого хватает наглости...

В голову Евы полезли совсем уже странные мысли, обрывки чьих-то фраз, из каких-то фильмов, кажется, цитаты из прочитанных книг. И совсем уж какие-то нехорошие мысли стали одолевать её. Ева аж замотала головой, стараясь вытрясти из неё всё лишнее, и решила первой Никитину ни за что не звонить — пусть сам проявит инициативу, у неё же есть гордость и чувство собственного достоинства.

К вечеру она в нетерпении места себе уже не находила — злилась на любовника за такое невнимание: «Он мог бы и поинтересоваться, как у меня тут дела. Неужели ему настолько неинтересно что со мной»?

Его звонок раздался лишь на следующий день, и он был далеко не первым кто позвонил.

Глава 9

— Ева-Ева-Ева... что творится... что творится... ты видела-видела?!

Задыхался от возбуждения и кричал с видеоэкрана Витька. Глаза его лихорадочно блестели, и смартфон дрожал в его руках.

— Витя, успокойся и поставь камеру куда-нибудь, а то у меня в глазах уже рябит.

Попыталась немного унять приятеля Ева.

Под руку Вознесенского Виктор Мирошниченко и она пришли почти одновременно, оба тогда имели статус новичков и это их сблизило друг с другом. Одно время, весьма непродолжительное, правда, Ева даже рассматривала Витька на роль своего парня, если не мужа. Характер у того был покладистый, внешность приятная, родственники приличные, вредных привычек как таковых он не имел, нрава был весёлого, начитанный романтик, убеждённый антиглобалист, пацифист и анархист. Но вот что-то как-то не пошло у них с любовью, и тем более с совместной жизнью.

Как не старалась Ева, но узнав парня получше, увидеть в этом весельчаке своего мужчину она так и не смогла. У парня вечно были какие-то фантазии о том, как надо переделать этот мир, чтобы всем на Земле жить стало лучше. Сама эта идея протеста, как такого, у Евы не вызывала, разумеется. Но она всегда была полна скепсиса на этот счёт. Тем более что фантазии самого Виктора на тему процветания человечества не имели с реальностью ничего общего. То он говорит о колонизации Луны и переносе туда всего вредного производства с Земли. То возмущается загрязнению Мирового океана пластиком и предлагает создать некий реактор, что будет весь наличествующий на планете мусор аннигилировать. Или начинает бесконтрольно жертвовать деньги во все без разбора общества и благотворительные организации по защите окружающей среды. И каждый месяц у него новая идея-фикс.

Слушать его забавно, и спорить с Витькой о всяких таких вещах, сидя в каком-нибудь баре в пятницу вечером, Еве было весело, а вот участвовать во всём этом она не соглашалась, как только он её не убеждал. И так с Витькой было во всём: деньги и статус его не волновали, энергия же хлестала через край, вот только не на пользу родине. При этом он был упрям и самолюбив. По мнению Евы, парень разменивался на всякую ерунду, и переделать его было уже невозможно. Если б не его мама, что взвалила на себя всю ненавистную Витьке, но обязательную житейскую бытовуху и его питание, то он наверняка давно бы уже оброс грязью и долгами. Но под бдительным присмотром мамули он всецело жил как хотел.

Ева ему иногда завидовала даже: «Вот могут же некоторые забыть мелочности жизни, а я знай себе верчусь и выкручиваюсь». Но будучи женщиной, при всём своём желании, она не смогла бы смотреть на жизнь так же просто, как Виктор — цены в продуктовых магазинах и косметических салонах, коммуналка, да и её собственные биологические часы быстро её отрезвляли. Девушка же в отличии парня не могла позволить себе годами, и зимой и летом ходить в единственных наличествующих в гардеробе джинсах. Самостоятельно себя стричь машинкой в ванной перед зеркалом. Не пользоваться косметикой вовсе, и вообще, никак за собой не следить. Не то чтобы она сейчас очень усердствовала в этом, но сама эта перспектива Еву, откровенно говоря, пугала. Так что остановились они на дружбе, хотя Виктор надежды не терял, и время от времени прощупывал почву в направлении Евы.

И вот в воскресенье прямо с утра этот его панический видеозвонок, Ева так и подумала: «Никак очередная идея-фикс. Вот ведь и не спиться человеку».

— Виктор... успокойся, ничего такого не стряслось.

Наигранно тупила Ева в ответ на эмоциональные крики Витька, действительно не очень понимая, чего это он так разволновался. Сама она уже успела залезть на привычную информ-страницу и первым долгом зацепилась как раз за название их КЕФИРа в заголовках, а иные новости, трагические сводки с Польской границы она по заведённой привычке проигнорировала, не желая переживать из-за политики. Прочтя, что именно пишут о родном институте, особо не расстроилась, а даже наоборот — новости эти её скорее заинтересовали.

— Как ты не понимаешь?! Кто-то слил всю инфу про наш проект журналюгам — это же бомба! С прошлой ночи весь инет на ушах стоит. У мировой общественности в очередной раз крышу сорвало. Вроде как ООН уже собирается на экстренное заседание.

— Они каждую неделю теперь собираются. На ушах говоришь... не вижу что-то, только некоторые сайты. Мне кажется, всё, как всегда. Тем более что там за инфу-то в СМИ слили...

Ева поудобнее устроилась на стуле перед ноутбуком и попыталась зачитать тот шизофренический текст, что висел у неё перед глазами:

— Э-э-э... ля-ля-ля... а вот: — «Русские в очередной раз хотят поставить мир под угрозу уничтожения, и тайно от всей мировой общественности создают «машину времени» с целью отправиться в прошлое и убивать там всех неугодных — не то во имя батюшки-царя, не то во имя мировой социалистической революции. Как страшно жить всем просвещённым странам рядом с этим агрессором! Если у русских получится и это, то Россия займётся научным шантажом, вместо энергетического и атомного — а это страшнее, НАМН-О-О-ГО страшнее. Теперь никто из нас не сможет чувствовать себя в безопасности и даже наши предки, и потомки оказались в опасности. Россия вновь показала нам свой имперский, медвежий оскал и жаждет изменить весь мир под свои варварские представления. ООН должен собраться немедленно и решительно ЗАПРЕТИТЬ, ПРЕСЕЧЬ эти преступные действия России на международном законодательном уровне. Мировое содружество требует собрать комиссию по расследованию и контролю за всеми научными исследованиями, ведущимися в этой стране...».

И так далее по тексту... Ну это же бред — писал явно какой-то малограмотный русофоб-фанатик. Их везде теперь как грязи. Десять к одному это кто-то из бывших братских республик накарябал, или кто-то из наших перебежчиков — чувствуется их больная фантазия и параноидальная шизофрения в придачу, при полном отсутствии логики. Или это ещё какой-то ренегат обиженный, непонятый, недооценённый, иная какая сволочь. Этого народа столько нынче развелось, что плюнуть просто так невозможно — обязательно попадёшь в одного такого, и ещё больше огорчишь «малыша». Все стали такими чувствительными, что и пальцем их не тронь и даже не смей дышать на него — сразу нанесёшь травмы, несовместимые с жизнью. Сами себя постоянно запугивают, придурки, но при этом сами же во всё это и не верят — лишь бы нам подгадить. Интересно, сколько им за это платят, всегда было любопытно — неужели настолько хорошо?

Физиономию Виктора кисло перекосило. Ева удивилась.

— Чего ты суетишься? Уверена, что наше руководство справится с этими горе-ораторами. Проект не свернут, а уж КЕФИР тем более — не закиснем, не дрейфь.

Ева была полна оптимизма и хотела друга успокоить. А собеседник, наоборот, кричать в ответ начал:

— Да я не об этом! Как ты не понимаешь, смотри в корень проблемы! В КОРЕНЬ! Это же явно кто-то из руководства Хроноса нас подставляет. Кто-то явно цену себе набивает, что б ещё больше прославиться. Неужели ты не видишь?

Ева задумалась.

— Почему сразу руководство? Мне кажется, что эксперименты со временем так и так долго скрывать не получилось бы — проект больно серьёзный, много людей в нём опасредственно участвует, да и сторонних специалистов привлекают — втёмную, надо думать, но такие люди совсем уж дураками не бывают, кто-то мог и догадаться, и решил оседлать волну. Так что ничего удивительного не вижу. Что ты так нервничаешь — говори толком, какая муха тебя укусила сегодня, чего ты там такого в этих статьях увидел, что прям весь испугался так?

Она пыталась остудить малость воспылавшего ни с того ни с сего Витька, действительно не понимая с чего бы вдруг приятель так распсиховался — даже для него это как-то чересчур.

— Что теперь будет? Хронос наверняка прикроют, всех, кто там работал, разгонят, а то и посадят.

Уклонился приятель от прямого ответа, но не унялся, как бы даже наоборот — буквально дрожать стал, это чувствовалось даже через экран, перед некими таинственными последствиями в перспективе.

— Это всё вряд ли... с чего бы? Да и мы-то тут при чём? Мы вообще по документам совсем другим занимаемся.

— Ева... как ты не понимаешь... Помяни моё слово — тут проблемы будут у всех!

И Витька резко отключился, по-видимому, обидевшись на Еву за отсутствие ожидаемого эмоционального отклика. Или ещё почему... уж больно остро он отреагировал на дурацкую публикацию в инете: «Что-то чересчур остро реагирует. Неужели знает что-то, за что ему прилететь может? А что... очень даже может быть» — неожиданно пришло ей в голову. Она-то знала, что Витёк вполне способен на импульсивную глупость, если убедит себя в её полезности.

После Витькиного звонка посидев часик за компом и полазив по разным новостным ссылкам, Ева тоже разволновалась, но по другому поводу. Тиская в руках смартфон, она старалась понять — стоит ли сейчас звонить Никитину, или нет? Не отвлечёт ли она его тем самым от чего-то важного — ведь хуже не придумаешь, когда тебе названивают по всяким пустякам в таких обстоятельствах, да ещё и требуют внимания? С другой стороны — она же действительно волнуется, за него, между прочим, и волнуется.

Эта утечка, по мнению Евы — полная ерунда конечно. Пустяк — мало ли кто в мире, чем занимается... Некоторые вон — оружие массового поражения клепают и ничего. А у них к тому же есть старый Пётр Петрович — этот с его-то закидонами обязательно во всём разберётся, и без сопливых. Но кто знает, как отреагирует руководство. Вознесенский, например, точно будет рвать и метать.

Мучилась так она недолго, раздался долгожданный звонок, смарт замигал и продемонстрировал лицо абонента. Ева поспешила ответить и размениваться на пустые слова не стала, а зарядила прямой наводкой:

— Ты как? Я видела посты в сети...

Затараторила она.

— Лучше телек посмотри, там эту тему интереснее преподносят. Кажется, наш институт теперь прославится на весь мир.

Голос у Никитина был донельзя бесцветным, но собранным.

— А как же наша работа? Слушай, если хочешь, я к тебе сейчас приеду?

Предложила она внезапно — сама себя этим немало удивив.

— Не, не получится... я и звоню, чтобы предупредить — меня не будет какое-то время. В связи со всей поднявшейся шумихой всё руководство института на ковёр в Кремль вызвали, объяснения давать. Скоро и машина придёт. Так что до понедельника... Ева?

Никитин, судя по всему, не волновался.

— А...? Да, удачи тебе — уверена, что всё в порядке будет. Увидимся тогда в понедельник.

— Ага, пока.

— Пока.

Любовник действительно говорил спокойно, но Ева занервничала сильнее — у неё внезапно, ни с того ни с сего, возникло какое-то совсем нехорошее предчувствие.

День прошёл сумбурно. Ева толком ничего делать не могла, только отслеживала новости, посты и комментарии в инете — шумиха набирала обороты со страшной силой. Постоянно звонили и писали в чат взволнованные коллеги. Казалось, что мир, и не только научный, разделился на два лагеря... или даже три: первые были категорически «против» — это Европа, вторые, соответственно, «за» — Россия и Китай, третьи, наверное, «воздержались», потому что промолчали.

У Евы после прочтения кучи постов и репостов сложилось стойкое убеждение, что выступающие «против» были против исключительно одного — против успеха русских на этом поле, а вот если это будет кто-то другой, то они очень даже «за». И усмехнулась, вспомнив чей-то едкий эпиграф в одном учебном пособии к Новейшей истории: — «Когда-то у русского народа было две родины: фактическая — Россия-мама и культурная — Европа-папа. Россия кормила — Европа уму-разуму учила. Теперь ты взрослый человек, чтоб не сойти с ума, живи умом своим».

В понедельник Ева на работу буквально неслась. У проходной института топтался какой-то левый народ. Активисты, не активисты. Средний возраст коих был около двадцати лет и отсутствовали признаки трудовой занятости. Но КЕФИР — объект режимный, и потому активистов этих уверенно теснили в сторону вооружённые полицейские — судя по всему, даже пытались затолкать в казённый автобус. Активисты упирались, сопротивлялись и даже старались наигранно кинуться на проходящих и проезжающих мимо них сотрудников института, крича нечто, что возможно казалось им очень умным:

— Не вмешивайтесь в ход истории!

— Прошлое не переписать!

— Руки прочь!

Что-то такое.

Ещё, по кустам вдоль трёхметрового институтского забора слонялась парочка странных типов в подобии камуфляжа — они ничего не кричали, но глазки их нездорово блестели, и у них с собой были лестницы. За этими полиция следила с особым чаянием, буквально по пятам за ними ходила.

Но, вообще-то, протестующих было мало, даже несмотря на то, что кто-то оперативно слил точный адрес института в сеть. Все дороги ведущие в КЕФИР были заблаговременно перекрыты нарядами ДПС и контролировались ими же — просто так не проедешь и не пройдёшь, на обычных рейсовых автобусах много народу в такую даль не нагонишь, а в служебный транспорт не попадёшь. Так что кучка придурков у проходного КПП выглядела как-то несолидно и не пугала. А скоро и от них избавились — некоторые потом писали в сети про полицейский произвол, государственную тиранию, заговор и свои страдания за правое дело очередных левых.

Придя на работу, Ева первым делом кинулась на поиски Никитина, проверить, как он себя чувствует после Кремля. Ей повезло перехватить его в общем коридоре. Подбежав к нему, не задумываясь крепко обняла — всё же она действительно переживала, на свидетелей же она не обратила внимания, а они там были и все как один развернулись в их сторону. Любовник в целом выглядел как и всегда... Разве что казался немного не выспавшимся и малость растрёпанным, глаза его покраснели.

— Неужели всю ночь не спал? Ты как... завтракал?

Вместо «привет» спросила Ева у мужчины. Тот, трогательно стушевавшись, пошмыгал носом и уточнил, что чем-то там перекусил, но чем и когда не помнит. Ева чисто по-женски забеспокоилась о его здоровье и сразу отдала ему свой запас бутеров, батончиков мюсли и питьевой йогурт.

— Вот, держи... я как знала, что так и будет, закупилась по дороге — съешь по-быстрому, потом пойдёшь.

Ева ухватила вяло сопротивляющегося любовника за рукав, потащила его в укромный закуток поближе к окну и принялась кормить, попутно расспрашивая о том, что вчера стряслось.

— Ну? Как у тебя всё прошло? Уже знают, кто слил инфу?

— Нет...

Торопливо жуя хлеб с салатом и бужениной, ответил тот.

— Пока не понятно ничего. Да и что там слили-то... ничего конкретного, только слова. На серьёзный шпионаж не похоже, там вообще мало что понятно пока — кто и зачем это сделал, выясняют.

— А как это случилось они знают?

— Да просто всё. Кто-то прислал в редакцию одной «жёлтой» газетёнки электронное письмо с анонимного адреса, где рассказал, без каких-либо доказательств, но довольно точно, над чем мы тут работаем и чего уже достигли с адресами и фамилиями.

— Вот как... а кто это не известно... IP вычислили?

— Нет, пытались вычислить, но не смогли — хорошо шифруется гад, подкованный в технике.

— Думаешь... это кто-то из своих... из института постарался?

— Так думаю не я — а они.

Сказав это, Никитин ткнул пальцем куда-то в потолок и продолжил:

— Это работа Поликарпыча, он пусть и разбирается.

— А его тоже вызывали?

— Конечно, его первым и вызвали.

На этом их разговор, тире, спонтанный завтрак и закончился, так как сзади к ним подкрался тот самый Поликарпыч. Парочка аж вздрогнула, так незаметно безопасник это проделал. В свойственной стариковской манере он состроил им наигранно добродушное лицо, расшаркался с Евой и взяв под локоток Никитина попросту увёл того. Пожурив молодёжь напоследок за то, что ведут ТАКИЕ разговоры на глазах у всех прямо в коридоре.

— Нельзя. Позже-позже... вечерком поворкуете, а пока...

Голос главного безопасника звучал вроде и мягко, но безапелляционно. Ему никто не смог возразить. Ева только в задумчивости почесала бровь, глядя вослед уходящим мужчинам. Собрала в пакет оставленный на подоконнике мусор... И уставилась сквозь немытое окно в затянутое фиолетовыми облаками пасмурное небо.

— Что-то не так... что-то изменилось в институте... неуютно, однако.

Как-то невпопад прозвучали эти её слова, адресованные самой себе.

— Что не так?

Со спины к ней снова кто-то подкрался, но на сей раз голос был нормальный, Ева даже не дёрнулась.

— Привет, подруга.

— Утречко Ева, что с тобой — прячешься тут, стоишь одна, в окошко смотришь, да сама с собою говоришь. Плохой знак — душевные сомнения означает, и люди недоброе подумать могут.

Как всегда, попала в цель Черити.

— Угадала, так и есть — сомнения меня гложут.

Ответила Ева, продолжая пялиться куда-то на улицу. Черити пристроилась на подоконник рядом с ней.

— Какие такие сомнения? О чём это ты?

— Да разные... Я действительно его люблю.

— Звучит как признание.

— Так и есть.

Тяжко вздохнула Ева, опустила голову и принялась ковырять пальчиком подоконник.

— Но ведь это хорошо, нет? Женщине её любовь всегда на пользу... в любом случае лучше с ней, чем без неё.

Ева в сомнении посмотрела на неоправданно весёлую — по мнению Евы, конечно же, в такой хмурый день подругу.

— Да вот, не знаю я Черити, не знаю. В КЕФИРе сейчас такое твориться — я волнуюсь за него. Как бы чего не вышло.

Черити, откликнувшись на неподдельную тревожность в голосе Евы, посерьёзнела и довольно надолго замолчала, как-то пристально смотря на подругу.

— Слушай, сейчас ты всё равно ничего сделать с этой ситуацией не сможешь. Поэтому не надо себя накручивать, винить и прочее — так и до неврастении или депрессии скатиться можно.

— Черити, ты не понимаешь... Я ведь за него переживаю.

— Так об этом я и говорю. Все бабы так себя ведут. Одни над детьми трясутся, другие над мужьями, третьи ещё над чем. Но ничем хорошим это никогда не заканчивается. И дети, и мужья и все прочие — участники своей жизни и им решать, как жить и что делать с их проблемами. Никогда не стоит лезь в дела других людей, если тебя об этом не просят.

Наставительно и с пафосом процитировала чьи-то слова Черити:

— Ради Христа, не трогайте людей руками.

Ева поёжилась и засмущалась.

— Ты права... но... как же тогда быть. Не обращать внимания?

— Обращать, как же можно не обращать. Держать ушки на макушке. И быть готовой прийти на помощь, а не психовать заранее — мозги от этого отключаются. А главное, не лезь в дела, которые не понимаешь — так можно только всё ещё сильнее испортить. За это никто тебе спасибо не скажет.

— Что происходит Черити... как лавина сошла нам на головы, ведь всё же в порядке было буквально пару недель назад.

— Вижу, не слепая и не глухая пока. Но мы тут ничего сделать не можем — ведь так?

Ева запыхтела, не желая признавать сей факт, хоть и понимала, что это так.

— Я его люблю.

Наконец, упрямо буркнула она, словно это всё в мире объясняло. Черити с сочувствием на неё посмотрела, тепло обняла и повела прочь от окна, подталкивая ближе к рабочему месту.

— Хорошо-хорошо, как скажешь. Любишь, так люби — кто тебе не даёт-то. Но сейчас начало рабочего дня и, если тебя не будет на месте, твой Вознесенский тебя со свету сживёт, и ты будешь волноваться ещё больше.

Голос Черити звучал игриво и по-дурацки — так санитары с психами говорят, она принялась подталкивать подругу к лифтам. Ева развеселилась, заулыбалась и демонстративно пыталась сопротивляться буксировке, но несильно, а так... чисто для виду.

В родном кабинете Ева узрела своё начальство в особо деятельном настроении. Вознесенский мерил шагами немаленькое помещение и читал присутствующим сотрудникам лекцию на тему того — как тупая общественность не понимает своего счастья и любит развешивать ярлыки.

— Люди, в подавляющем большинстве, ретрограды, боящиеся всего в том числе и своей тени. Любые перемены вне зависимости от своей направленности всегда встречают сопротивление людской массы возрастом от тридцати до шестидесяти. Так было всегда на протяжении всей нашей истории: с трамваями, вакциной, с ракетами, кибернетикой и генетикой, и мы не должны поддаваться этим настроениям. Если бы все наши предшественники пасовали и шли на поводу у толпы, мы бы с вами до сих пор жили в пещерах, не зная даже, что такое колесо. Ну ничего, они ещё поймут, они ещё оценят... вклад... никому не остановить научную мысль...

Гремел по лаборатории как камнепад в горах басовитый голос Вознесенского, казалось, он был полностью поглощён процессом декламации и не замечает никого и ничего вокруг. Во всяком случае появление ещё одного слушателя осталось им незамеченным.

Ева суетливо как мышка, перебежками и пригибаясь, пробралась за свой стол и спряталась за мониторы, приветственно переглянулась с Дмитрием — его рабочий стол был ближайшим к ней. Сосед, подперев кулаком массивную челюсть, как и все смотрел на взволнованное начальство и слушал Вознесенского с постной миной на квадратной физиономии, ну или делал вид, что слушает. Как только Ева устроилась на стуле, коллега наклонился к ней чуть ближе и шёпотом спросил:

— Мне вот интересно он сам-то понимает, что мы тут все как бы взрослые люди, к тому же, не его студенты? Нам не нужно читать такие лекции.

— А, да брось ты, старик явно на нервах и беспокоится.

Прошептала Ева в ответ. И добавила:

— Ты его не знаешь, что ли? Ему просто нужно выговориться, побегать взад-вперёд и снять стресс. Вот он и снимает стресс, как привык.

Оба посмотрели на научного руководителя и одновременно вздохнули — понедельник обещал быть долгим.

Ева прошлась взглядом по всему большому помещению лаборатории, как бы считая присутствующих, Витьки среди коллег видно не было — он вообще на работе в тот день не появился, и даже не предупредил об этом никого.

Позже Ева ему звонила и на мобильник, и на домашний, но ни на какие звонки он не отвечал. Терминатор был крайне недоволен, грозился поспособствовать увольнению проштрафившегося Витьки, подозревая того в пьянстве, и сгоряча переложил всю его работу на Еву. Её это нисколько не напрягло, а вот отсутствие приятеля на рабочем месте, да после того, что он ей наговорил вчера, очень даже напрягало. К тому же Ева знала, что запой тут ни при чём — Витёк пить не умел от слова совсем, удовольствия никакого от этого дела не получал и потому употреблял исключительно лёгкое светлое пиво, и ухитрялся им напиваться. А прогуливать просто так любимую работу не стал бы — не того сорта человек.

Она также рассчитывала вечером дождаться, когда Никитин освободиться, поехать с ним домой и этим успокоить занывшие, как больной зуб, нервы. Но увы, уже в обед стало понятно, что любовник будет занят на работе аж до самой ночи. Черити, как назло, взяла и внезапно укатила на свидание, так что поделиться своими переживаниями Еве стало решительно не с кем. Другим друзьям подружкам она не настолько доверяла... то есть доверяла, но не в таком деле. А с родителями она говорить не стала бы — отец, ну... он её не понял бы, а мама... поймёт и расстроится.

Что остаётся?

Ехать домой.

Глава 10

Во вторник НИИ как-то изменился... и явно в нехорошую сторону. Пикетчиков у забора на сей раз видно не было, только полиция бродила по кустам, но вот в самом институте что-то происходило. Сотрудники выглядели пришибленными и насторожёнными. Охрана была напряжена и как-то по-особенному беспокойно деятельна. Каждого желающего попасть на охраняемую территорию встречали на КПП и заставляли замереть перед новой охранной приблудой. И это, несмотря на то, что в КЕФИРе была система автоматической идентификации и камеры понатыканы на каждом шагу, но этого кому-то показалось мало и теперь охранники, как бы вручную, дублировали технику.

Здоровенные амбалы долго и с подозрением смотрели тебе в глаза, потом просвечивали твои вещи рентгеном, если ты пёр с собой портфель или сумку. До кучи, каждого на входе зачем-то ещё и обыскивали, заставляя выворачивать карманы и давать объяснения по поводу их содержимого. Постоянно о чём-то кому-то докладывали. Это занимало много времени, на проходной выстроилась целая очередь из сотрудников. Со всех сторон толпа гудела, шипела и плевалась:

— Что тут творится?

— Опоздаем...

— Не наша вина...

— Закрывают нас?

— Увольняют?

— Бомбу подложили?

— Тогда бы нас внутрь не пускали.

— Ага, а вечером, видать, не выпустят... хе-хе...

— Никак президента снова в гости ждём?

— Э-э-э... смотри кто там...

— Щупают там, что ли?

— Не щупают, а лапают... ха-ха...

— Что ищут? Ищут-то что?

Все тянули шеи, сыпали градом вопросов, злились, ничего не понимали и все скопом опоздали минимум на час.

А стоило Еве прорваться сквозь охрану и приступить к работе, как её самым настойчивым образом вызвали во второй кабинет к Поликарпычу — СРОЧНО.

Стоит ли говорить о том, что она не испытывала по этому поводу никакой радости, да и Терминатор косился на неё с каким-то... подозрением — это вызвало недоумение. Идти к Поликарпычу она не хотела категорически — он ей даже не начальник, и она вовсе не обязана бежать по первому его требованию... ну, теоретически.

И снова этот дурацкий и серый, во всех смыслах, безликий, устаревший, мрачный кабинет номер два — настоящая душегубка.

— И так... Евгения. Вам в воскресенье звонил Виктор Мирошниченко. Могу я поинтересоваться, о чём вы говорили с ним?

Поликарпыч был холоден, как айсберг в океане, говорил резко, рублеными фразами, и теперь ни разу не походил на сонного кота — скорее уж на злобную росомаху.

«Нарвался Витька со своими политическими взглядами — во дурак, а ты говоришь» — молнией пронеслось в мозгу у Евы. Подставлять приятеля она не собиралась, но как его выгораживать тоже не представляла: «Знать бы ещё на чём этот чудик погорел-то».

— Да, он звонил.

Не стала отрицать она сей факт с ходу. Глупо отрицать то, что можно легко проверить.

— О чём вы говорили?

Повторил безопасник и принялся буровить Еве переносицу тяжёлым, даже каким-то злым взглядом.

— Он меня просветил о том, что пишут про нас в инете и СМИ, а то я как-то закрутилась со своими домашними делами и могла это дело запросто проспать.

— Что конкретно он вам сказал?

Голос безопасника стал отрывистым и хлёстким. Ева почти испугалась. Почти испугалась — это потому, что сильнее всего она удивилась, и буквально растерялась. Гордая её натура почувствовала давление, и тут же встала в защитную стойку. Ева с трудом преодолела импульс начать скандал.

— Что сказал... ничего такого, кажется...

Начала было она в ответ. Поликарпыч молчал и даже не моргал, а ждал... чистосердечного признания, что ли? Ева задёргалась сильнее и даже голос повысила.

— Да я и не помню... Ничего такого... сказал открыть пару ссылок на какие-то дурацкие статьи, и всё.

— Всё?

— Да. Дальше с его стороны шли только излишние эмоции, повторял, как заело его — «Что будет? Что теперь будет?».

— Ещё что говорил?

— Да ничего. Я же говорю — НИЧЕГО. Ничего толком, просто он паниковал почему-то, и только. Я даже не поняла, с чего его так проняло. Ничего такого... и даже конкретики в тех статьях не было. А в чём дело-то? Почему вы про Витьку так странно спрашиваете? Его вчера и сегодня не было на работе... это?

Предприняла попытку Ева перехватить инициативу в этом разговоре и уяснить наконец в чём подозревают приятеля.

— Вы в последнее время получали от вашего друга какие-либо послания — в любом виде: письма, записи, посылки и прочее. Может, он что-то вам передавал или оставлял на хранение?

Лицо Евы вытянулось от удивления: «Господи, во что ещё влез этот придурок»?

— Передавал, оставлял — зачем? Нет, ничего такого. А что...

— Точно? Учтите Евгения в ваших же интересах сейчас со мной сотрудничать.

Внезапный наезд озадачивал больше, чем пугал. Вцепиться в рожу Поликарпыча у Евы не вышло бы — это она понимала, а вот начать орать, она вполне могла — децибелы в её голосе стали нарастать, и интонация менялась.

— Да в чём же дело?! Вы можете уже сказать? Где Виктор?

Поликарпыч молчал и холодно смотрел на Еву своими карими, выцветшими, как пожухлая листва, глазами. Последовавший ответ просто убил её на месте.

— Он умер. Знала? Как раз в воскресенье у себя в квартире, мать его вчера вечером нашла. Его У-БИ-ЛИ.

Последнее слово было произнесено с выражением... с особенным выражением и по слогам.

— Как... это... убили?

Голос Евы дрогнул, в голове была каша вместо мозгов, на глаза навернулись слёзы.

— Просто Евгения. Убили его, как убивают многих, каждый день. Вот что бывает, если кто-то лезет туда, куда не просят.

С каким-то потаённым значением сказал это безопасник.

— Если интересует конкретный способ...

— Нет! Но... за что его могли? Кому вдруг понадобилось?

Взвизгнула Ева.

— Как раз это неплохо было бы узнать. Поэтому я ещё раз вас спрашиваю — о чём вы говорили тогда, ты последней с ним, судя по всему, разговаривала... кроме убийцы. Хотя, убийца вряд ли что-либо говорил своей жертве. Учтите, скоро здесь будут следователи, и вам придётся отвечать уже на их вопросы, и я должен быть уверен, в том, что, то что ты им расскажешь не навредит институту, и той работе, что ведётся в этих стенах.

Ева сглотнула. Мысли её путались — просто их было слишком много, но все как одна непутёвые. Успокоиться, сосредоточиться, подумать было невозможно, к тому же её пробила дрожь.

— Говорите Евгения! Не молчите! Дословно — что он вам сказал?!

Торопил её безопасник. А у Евы язык отнялся, губы задрожали, из глаз потекли слёзы.

Поликарпыча, судя по всему, такая реакция кисейной барышни не устроила. Взгляд его был тяжёл, как пудовая гиря. Грузно опираясь о стол здоровенными кулаками, он стал подниматься со своего места, смотря на Еву как дезинсектор на мышь. Собираясь... успокаивать?

Возможно, конечно, но...

Ева уставилась на него в ответ как на вивисектора — по спине потекла капелька пота. Ей показалось, что сейчас её будут бить... или даже убивать. В этот, признаться по совести, не до конца понятный момент в дверь властно и требовательно постучали.

Ева, от неожиданности, перестала лить слёзы и... почему-то даже обрадовалась — слава Богу, хоть свидетели будут. Она всем корпусом развернулась к двери, стремясь больше не смотреть в сторону пугающего её безопасника. Стук повторился.

— Следственный комитет, дверь откройте.

Сухо раздался за дверью облечённый казённой властью голос.

Поликарпыч прошёл мимо Евы, упорно таращившуюся на закрытую дверь, и отпер замок. Лицо его при этом было недовольным и даже злобным. Но гримаса эта сменилась на полнейшее равнодушие, как только дверь ещё только стала отворяться.

В кабинет вошли сразу трое: двое здоровых каких-то в военной форме, при погонах, и один мужик средних габаритов, в штатском, среднего же роста, с бледным лицом, в тёмном костюме и со старомодной кожаной папочкой в руках.

Вошедшие сухо поприветствовали Поликарпыча, предъявили корочки, пожали протянутую руку, о чём-то пошушукались. Ева почти ничего не разобрала, только отдельные слова: секретно... расследование, есть разрешение... нельзя... рабочее место... коллеги... личные вещи... сопровождение. Всё это время Ева не сводила с мужчин взгляда и, кажется, даже не моргала, а тот, что с папочкой нет-нет, да и стрелял в неё проницательными тёмно-серыми глазками. И резко вдруг:

— Евгения Ханга, я так полагаю?

И тут же оказался рядом с Евой. Та энергично закивала, смотря на следователя затравленным кроликом.

— Очень хорошо, а мы до вас дозвониться никак не могли. Я следователь по особо важным делам Лазарев Дмитрий Александрович, хотел бы с вами переговорить о Викторе Мирошниченко.

Ева вновь закивала, соглашаясь со всем сразу.

— Мы займём этот кабинетик, вы не возражаете?

Эти слова были адресованы Поликарпычу, и он не возражал, настаивая на своём присутствии, но тут неожиданно взбрыкнула Ева, аж подскочила на стуле:

— Нет!

Взвизгнула она резко. Все мужчины тут же уставились на неё в упор, как гончие на зайца.

— Только не здесь...

И видя вопросительные взгляды мужчин, выдала первое, что пришло ей в голову.

— Тут... тут окон нет, а я боюсь замкнутых пространств.

У безопасника дёрнулась щека, но он ничего не сказал, а следователь неожиданно заворковал наигранно добродушным голоском:

— Конечно-конечно, если вам тут не нравится, мы найдём место поприятнее. Кстати... вы не проводите нас к рабочему месту Виктора Мирошниченко, он кажется был вашим хорошим знакомым?

— Да, да-да... конечно, пойдёмте, я покажу!

И Ева буквально вылетела из кабинета, и чуть ли не бегом рванула по коридору прямо к лифтам, заставляя мужчин, в некотором недоумении, бежать за ней. Такое её поведение не укрылось от следователя. Глаза его сощурились, спина напряглась, он больше не выпускал свидетельницу из поля своего зрения, ухитряясь при этом видеть и увязавшегося за ними главного безопасника института.

Пережив пару поистине тяжких минут в лифте и оказавшись на улице, на воздухе, Ева принялась судорожно дышать, давясь кислородом, глотая воздух большими глотками. Согнулась пополам, держась за живот, её малость потряхивало на осеннем ветру. Лицо её, как и тело в целом пылало и было немного влажным от прошибившего её пота, и прохладный ветер на коже чувствовался острее. Но запахивать полы своего пальто Ева не спешила, радуюсь про себя, что не оставила его в гардеробе, и зашла во второй кабинет прям так... в верхней одежде — это был своеобразный протест против произвола безопасника с её стороны.

Выпрямившись наконец, задрав голову к тусклому и растрёпанному словно серая вата небу, Ева продолжала глубоко и тяжело дышать. Холодный, насыщенный дождевой влагой и древесным ароматом воздух отрезвлял быстро. Вид идущих по своим делам, курящих, или просто стоящих и болтающих друг с другом сотрудников института успокаивал. Сердце её перестало бешено колотиться, дыхание выровнялось, и Ева наконец взяла себя в руки, немало удивляясь тому, что с ней только что было. Никакой клаустрофобией она отродясь не страдала, но поди ж ты, приступ паники у неё случился буквально на ровном месте. Что именно спровоцировало паническую атаку, сознание не зафиксировало, но ведь было... что-то же было?

«Это Поликарпыч во всём виноват. Напугал, чёрт старый» — думала она про себя.

Всё это время за ней молча и внимательно наблюдал следователь. Ева почувствовала неловкость за свою выходку и, преодолев комок в горле, решилась заговорить:

— А... эм... Александр... Дмитриевич?

— Наоборот Евгения, Дмитрий Александрович.

Поправил следователь.

— Да, прошу прощения, а что случилось с Витькой — его действительно убили?

Следователь как-то странно дёрнулся — удивился, что ли?

— Да, действительно убили.

Проговорил он медленно, недобро косясь на Поликарпыча.

— В воскресенье?

Не унималась Ева, её всё ещё немного трясло и горло пересохло, голос дрожал, но слова сами срывались с языка.

— Да, вечером, знаете что-нибудь об этом?

— Он мне звонил... надо полагать, вы об этом и так знаете.

Заторопилась Ева, нервно глотая промежутки между словами.

Следователь кивнул, соглашаясь.

— Хотелось бы знать, о чём вы с ним говорили.

Поликарпыч сделал шаг в её сторону, намереваясь, что-то такое сказать. Но Ева внезапно рванула с места в карьер, словно её, кто в спину толкнул. Следователь за ней. Отчего-то доверия к этому впервые встреченному человеку у Евы было больше чем к Поликарпычу, и она, не ожидая от себя такой болтливости, начала вываливать на незнакомого человека всё. Всё, что только можно, нужно и даже не нужно сейчас, стремясь освободиться от этого всего. И про то, что подозревает Витьку во сливе инфы про их работу в СМИ, и про странное поведение внучки директора, и про своего бывшего, и про свой роман с самим Никитиным, и что в самом институте что-то неладное творится.

Прям как прорвало её и не заткнёшься.

Речь её была сильно эмоциональна, и от этого малость бессвязна, то и дело перескакивала с темы на тему, изобиловала всяческими по существу ненужными подробностями и описанием её переживаний по поводу и без. Но следователь внимал словам её чутко, поддакивал, и головой понимающе качал, чуть ли, не прижимаясь к Еве вплотную — благо рост его позволял, он даже голову наклонил как попугайчик, чтобы его ухо было как можно ближе к губам Евы. Из-за пересохшего рта она всё больше глотала некоторые буквы и немного сипела — по-хорошему ей бы водички попить.

Шли быстро, но говорила Ева ещё быстрее, стремясь выболтаться в рекордные сроки, и к тому моменту, как они добежали до непосредственно экспериментальной лаборатории Вознесенского, следователь был в курсе всего важного, по версии Евы.

Академик Вознесенский сначала был недоволен тем, что какие-то посторонние мешают и отвлекают сотрудников от работы, но узнав в чём дело — расстроился совершенно искренне.

— Да..., этот парень был ценным кадром... Эх молодёжь-молодёжь, и всё то им не сидится на попе ровно — никак шило мешает.

Констатировал он.

Рабочий стол Виктора был тщательным образом осмотрен, все носители информации изъяты. Безопасник и Вознесенский попытались было вмешаться, ссылаясь на какой-то протокол секретности и о том, что ничего из этого не может покинуть территорию учреждения, но следователь предъявил какие-то листочки и заверил, что всё лично вернёт, как только проверит. Потом они ещё долго спорили, но надо понимать, что победил в итоге следственный комитет, так как всё изъятое поместили по описи в железный чемоданчик в руках ребят в погонах. Раздевалку тоже обыскали, правда, сотрудников института смотреть на это дело не пустили, а опросили отдельно, что заняло немало времени. Терминатор всё ж таки не выдержал, разорался и погнал всех работать.

Следователь же в доверительной манере напоследок пообещал Евгении во всём разобраться и держать её в курсе по мере сил. Сообщил, что ещё встретится с нею, но позже, для более детального разговора. И подловил её одну у проходной тем же вечером после работы, предложив подвести до дому, и поговорить по дороге, вместо того чтобы вызывать её к себе в кабинет.

— Это ведь лучше, чем если б я вызвал вас официально повесткой?

Ева засомневалась было, но Никитин предупредил её, что задерживается надолго, так что ждать его смысла не имело, а топать одной по темноте нынче было как-то боязно, и она села в машину к следователю — покатили.

Ева сильно подозревала, что этот Дмитрий Александрович просто хочет попасть в её квартиру под каким-нибудь благовидным предлогом, и осмотреться там. Впрочем, она несильно возражала — пусть посмотрит, если это успокоит органы на её счёт, ей-то скрывать было нечего, руки у неё чистые, политические взгляды умеренно пофигистические. А переживала она в основном чисто по-бабски — не убрано малость в квартирке. Посуда в раковине осталась с завтрака, на столе что-то валялось, кажется. Резко вспомнилось, что накануне она постирала своё бельё и развесила его сушиться в комнате — во позорище будет.

А впрочем не всё ли равно.

Её суетливость следователь расценил по-своему и кинулся успокаивать:

— Не переживайте Евгения, я ведь не допрашиваю вас, а просто интересуюсь некоторыми деталями. Например, почему вы решили, что именно Виктор слил СМИ информацию по секретному проекту? Не возражаете, если я закурю?

Ева удивилась.

— Не волнуйтесь это просто пар — курить бросаю.

— Да нет. Нормально всё. А почему так подумала... не сразу подумала на Витька, но он тогда об этом ТАК говорил...

В машине сильно запахло дыней, пришлось приоткрыть окошко, стало шумновато от ветра, но разговору это не препятствовало.

— Как ТАК говорил?

— Ну..., вроде как делает вид, что переживает, а у самого голос-то какой-то радостный... что ли. Ну, может, и нерадостный, но не в меру возбуждённый это точно. Я вот прочитав статьи, ничего такого прямо уж важного для себя не увидела. Очередной русофобский бред, пара кликуш подняли хай, толком даже не поняв суть вопроса, и много-много домыслов о том: что есть, что было и что теперь будет, да и только. А из Витьки эмоции так и прут, так и прут... в смысле пёрли — разве это не странно? Вы сами-то читали статьи эти?

— Да, я ознакомился с тем, что сейчас говорят и пишут об этом деле — действительно ничего конкретного. Но паники много.

— Вот и я о том же. Ничего особенного там не написали, а он — Витёк, когда мне звонил, явно перевозбудился весь как-то. Зная этого болвана, я и подумала — не его ли это рук дело.

— А он был именно таким человеком?

— Каким...? Нет, плохим там, или ещё что-то такое — нет, уверяю вас. Но он был малость... как бы это сказать — наивным в некоторых вопросах, а кое в чём ещё и сильно мечтательным. Воспитанный голливудскими супергероями и просто героями, комиксы там всякие... мир Marvel, или как это называется. Я лет в пятнадцать перестала смотреть этот бред, а парням, судя по всему, такое нравится.

— Это да. Читать и смотреть про нашего Ивана-Дурака, и про то, как он бедняга мытарствует и корячится по жизни молодёжи нынче неинтересно. Забыли основной посыл наших веками проверенных сказок — героем может быть каждый, если постарается. Но стараться-то как раз никто и не хочет. Всем подавай готового Супергероя — человека необыкновенного с термоядерной дубинкой не меньше. Смысл самый что ни на есть противоположный. Никто не желает признавать себя обыкновенным, или того хуже дурачком. Я всегда детективную классику уважал, и наше кино.

А что именно Виктор вам говорил? Не в тот именно день, а вообще, так сказать. Вы с ним долго общались?

Еве понравилось, как говорил следователь — успокоительная такая манера речи, располагающая, подкупающая своей непосредственностью, наверняка это было сделано специально, чтобы усыпить её бдительность.

— Года четыре. Он говорил мне как-то, что пошёл работать в КЕФИР потому, что это до некоторой степени секретный объект, и работая у нас, можно стать частью истинной истории, изменить жизнь людей и всё такое. Всё говорил о том, что тут в любой момент может подвернуться случай погеройствовать... Как в боевиках разных показывают.

— Понимаю... захват заложников — случайный лаборант-задохлик единственный, кто может спасти секретную формулу, что осчастливит всё человечество, от террористов и всё такое?

— Что-то типа того, кажется. Он всё время чего-то такого ждал и говорил об этом на каждом шагу буквально всем.

— По-детски как-то?

— Вот-вот. Было в Витьке что-то такое незрелое. Это довольно мило, конечно, если в меру, но, к сожалению, подобное отношение проявлялось у него по жизни во всём — начиная одеждой и заканчивая работой. Может потому, что со сверстниками в детстве не доиграл, а может потому, что его только мать воспитывала, а отца не было — он рано умер. Жаль женщину — мужа схоронила, дом и сына на себе тащила, а теперь и Витьки больше нет. Надо зайти к ней, что ли...

— Она в больнице с инфарктом.

Сообщил неприятность следователь.

— Так у неё и так вроде что-то с сердцем было?

Ужаснулась Ева.

— Да, врачи не дают положительных прогнозов.

— Вот чёрт...

В машине повисло молчание — опытный следователь присматривался к Еве, а той, в свою очередь, овладело полное осознание безвозвратной потери друга. Если утром, когда только сказали о смерти Вити, её накрыл внезапный шок... скорее от обстоятельств гибели, и может быть страх, то теперь вот проснулась совесть. Не то чтобы Ева была в чём-то виновата перед Виктором, но, когда с кем-то долго и доверительно общаешься, между вами всегда есть нечто, что с натяжкой можно назвать несправедливостью. Вот и сейчас Ева почувствовала укольчик совести, вспомнив, как принимала её в гостях Витькина мама, как эта женщина надеялась, что между ними есть роман и может даже свадьба не за горами, как хлопотала с пирожками, как уговаривала её «повлиять на мальчика». А Ева тогда только посмеивалась про себя, ведь уже тогда знала, что Витька ей в мужья точно не годится — не производил он впечатление зрелого мужчины, да и раны, нанесённые бывшим, тогда ещё были свежи. Но люди-то они хорошие, искренние, не рвачи какие, получше многих. И уже за одно это стоило быть им благодарной, а теперь-то уж что...

Раньше надо было думать, нужно было быть добрее, больше времени уделять, что ли, больше говорить. Но кто думает о том, что всё может закончиться в один миг — был человек и нет больше человека. В нашей жизни бытовуха лезет на передний план, понятное дело, без неё никуда. Всегда кажется, что всё ещё впереди, ещё успеется, ещё скажешь, ещё вместе посмеётесь, покушаете шашлычка, выпьете винца — не сегодня, так завтра... а оказывается, что никакого завтра уже нет, и этого человека нет. И извиняться не перед кем и сожалеть поздно — вот ведь как оно бывает.

Глаза у Евы сами собою наполнились слезами. Не в силах их сдержать, она отвернулась и стала смотреть в боковое окошко, желая отвлечься от навалившегося самоедства. Мимо со свистом проносились перекрёстки, пришибленные темнотой дома, витрины, разные машины, незнакомые люди, красочные билборды, призывающие больше есть, пить, покупать, потреблять — знакомый пейзаж. Всё это осталось, а друга больше нет. Плакать захотелось ещё сильнее.

— И всё же... Зачем он вам тогда звонил?

Этот вопрос озадачил Еву... и отвлёк от слёз. Она уставилась на бесстрастный профиль следователя. Тот уже перестал курить, закрыл окно и смотрел на дорогу. Узкое скуластое лицо, умные, но полностью лишённые эмоций глаза, выбрит гладко, на лице есть морщинки, но они ещё нерезкие. «Ему лет сорок, сорок пять... на Штирлица чем-то смахивает, когда ведёт автомобиль с таким задумчивым лицом» — подумалось Еве.

Умные мужчины всегда были в её вкусе, несмотря на их внешность.

— Зачем?

Наконец переспросила она.

— Да. Именно. Зачем-то же он вам позвонил.

— Чтобы сказать о...

— Не думаю, что только лишь за этим. Скорее это был лишь предлог, он что-то другое хотел. Припомните дословно, что самое первое он вам сказал тогда.

Ева нахмурилась и принялась напрягать свои извилины в надежде заставить память работать. Да... было что-то... что-то такое... или нет. Как обычно, и бывает в таких случаях, когда срочно нужно вспомнить что-то, как раз этого ты сделать и не можешь.

— Что-то... неприятное или забавное...

— Так неприятное или забавное?

— Как бы неприятное, но меня позабавило... А-а, он сказал; — «Как там поживает твой Никитин, во сне не вертится, спит спокойно»?

— Он знал о вашем романе?

— Это же Никитин — наше всё, все в институте уже знают и завидуют.

Усмехнулась Ева.

— Кому? Вам или ему? А с Виктором у вас... тоже был роман?

Как бы между делом поинтересовался следователь.

Ева захлопала ресницами и задумалась.

— Не было у нас ничего такого с Витькой. Так, в самом начале сходили на пару свиданий, но дальше не пошло как-то, и из Friend zone мы так и не вышли.

— А он с этим был согласен?

Вопрос неожиданно поставил Еву в тупик.

— Да..., наверное, не знаю.

Ответила она неуверенно.

— Понятно...

Многозначительно протянул следователь. Ева заморгала сильнее, силясь сообразить, что именно понял следователь и чего не поняла она сама. Потом не выдержала и спросила:

— И что вы поняли?

— Зачем он звонил... и вообще ввязался во всё это дело. Классика — любовный треугольник.

— Не... не поняла?

— Думаю, ваш друг так и не смирился с Friend zone и, вероятнее всего, поддался чьим-то уговорам, надеясь утопить конкурента и стать... как вы выразились «героем».

— Я не понимаю...

— ВАМ и не надо. Главное — я начал кое-что понимать в этом деле.

— Что понимать?

— На чём они его подловили.

Ева хотела было развить тему, но машина как раз подъехала к её дому, и она просто не успела. Стоило ей выйти из авто в подсвеченную городской иллюминацией темноту вечерней улицы, следователь резко с ней попрощался и укатил восвояси. В некотором ошеломлении от полученной информации Ева потопталась на месте, глядя вослед скрывшейся машине, в задумчивости вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, и... выходя из лифта, нарвалась там на засаду.

Глава 11

— Дрянь! Явилась! Это всё из-за тебя!

Такая вот экспрессивная тирада — первое, что услышала Ева, выходя из лифта и натыкаясь взглядом на незнакомую фигуру в сиреневом укороченном пальто. От резкого визга она даже было шарахнулась обратно в кабину лифта, но потом всё же начала осторожно присматриваться к этой фигуре. При тусклом освещении единственной работающей лампы далеко не сразу можно было опознать того, кто находился на лестничной клетке, как раз напротив единственного в подъезде лифта.

На пахнущих хлоркой ступеньках лестницы сидело какое-то чучело... вроде как женщина. Но жёванная вся какая-то: одежда в беспорядке, лицо зарёванное и косметика вся размазалась, глаза сумасшедшие и навыкате, волосы чуть ли не дыбом стоят и... не то в дупель пьяная, не то обдолбалась, а может, просто в истерике. Ноги в стороны, юбка задралась, трусами светит на всю ивановскую.

С трудом Ева опознала в этом чучеле директорскую внучку — нынешнюю пассию своего бывшего, и от удивления открыла рот: «Этой-то, что сейчас нужно»? Растерялась маленечко — вот кого она ожидала увидеть у себя в доме меньше всего, так эту дуру.

Но при виде конкурентки её эмоциональная и наученная горьким опытом натура враз встала в боевую стойку, и Ева вышла из лифта напружиненная вся, как пантера, предчувствуя кошачьи разборки — так просто такие визиты не наносят, а ну как у неё банка соляной кислоты за спиной припрятана.

— Тебе чего? Что ты несёшь? Что из-за меня?

Осторожно поинтересовалась Ева, прощупывая почву и не сводя с неприятной визитёрши внимательного взгляда, открывать квартиру сейчас было бы неразумно — не успеет проскочить.

— Он... меня... броси-и-ил?! Где он? Где Миша? Где ты его прячешь от меня?

Взвизгнула припадочная. От этакого ультразвука чуть было не вылетели стёкла в подъезде. Вздрогнули так уж точно.

— Из-за тебя ОН МЕНЯ бросил! И дед из дома выходить запретил! Ты на меня настучала гадина!

— Я-то тут каким боком?

Попыталась быть дипломатичной Ева.

— Ты...ТЫ... ТЫ!

Разоралась эта ненормальная, точнее, неадекватная и набросилась на Еву, пытаясь с наскоку вцепиться ей в пышные волосы своими длиннющими наращёнными ногтями.

Но не прокатило.

Во-первых, Ева была готова к подобному развитию событий, а во-вторых, миниатюрная, гибкая фигура Евы позволила ей ловко избежать цепких когтей соперницы и буквально проскользнуть у той под руками, оказавшись позади противника, и самой атаковать придурочную со спины. Резкий рывок за высветленные патлы и враг уже на полу, сучит ногами, ломая шпильки, и визжит в бессилии и боли, размазывая яркую губную помаду по ступенькам.

Ева уже праздновала победу, но соперница оказалась совсем неробкого десятка — сильная весьма оказалась дамочка. Она сумела вывернуться из захвата Евы ценой выдранных волос, и встав на колени, оказалась лицом к лицу с Евой — увы, сама Ева силёнками не отличалась. Девушки вновь вцепились друг в друга и принялись с визгом кататься по полу, буквально душа друг дружку в страстных объятьях.

Трещала по швам их одежда, содержимое сумочек градом разлетелось по всей лестнице и запрыгало по ступенькам куда-то вниз. Бойцы кусались, царапались, пинались и даже пытались бить соперницу головой об пол, перила лестницы или стены. А какой вой стоял на лестничной площадке... это словами не передать.

Первой на шум из своей квартиры опять-таки вылетела соседка Евы, тётя Зоя и взвыла пароходной сиреной, легко перекрывая крики дерущихся:

— Вы что тут творите, а?! Что устроили, демоны?!

На этот вопль отреагировал уже весь подъезд. Затрещали, открываясь разномастные замки по всем этажам, захлопали двери, на шум драки стали подтягиваться всякие наблюдатели в домашних тапочках, трико и халатах из числа соседей.

Продолжать драку, лёжа на полу при таком стечении народа, было уже как-то совсем не комильфо, и Ева, пнув напоследок соперницу в живот острой коленкой, ловко отскочила от той, и рывком поднялась на ноги. Потирая сильно ушибленный о ступеньку ноющий локоть. Заняв выгодную позицию — поближе к своей двери, она наблюдала как истеричная блондинка, ничуть не стесняясь присутствующих, продолжала валяться на полу с задравшейся по самое некуда юбкой, и светя своими красными, кружевными трусами и рваными теперь колготками. Секретарша выла что-то нечленораздельное на одной противной ноте. Подниматься, судя по всему, она не собиралась.

— Дура! Чего ты на меня-то окрысилась? Я в ваших разборках вообще никаким боком ни при чём. У него и без меня левых тёлок хватает. Ты сама во всём виновата — сама влезла в эти... ваши шпионские игры.

Не выдержала Ева и малоинформативно, но зато эмоционально, высказалась наконец. Вложив в эти слова всё, что было на душе в данную минуту. Блондинка наконец отреагировала. Подняла голову и с настоящей злобой уставилась на Еву. Да как зашипит:

— Что ты идиотка понимаешь в жизни. Живёшь в дерьме в зачуханной квартирке, построенной ещё при СССР, пашешь как дура за копейки в своём НИИ, света божьего не видишь. А что ты в этой жизни видела-то, а? А я нормально жить хочу, у моря, в приличной Испании, а не в этой грёбаной России, и горя не знать с моим миленьким... Если бы не ты... Ты всё испортила! Дед мне допрос учинил, пришлось всё рассказать!

Ева скривилась — ещё одна «серая мышь» уверенная, что за границей её ждут прям с распростёртыми объятьями.

— Много платят только палачам, у них работа вредная — долго не живут такие уроды.

Ева была полна самого язвительного скепсиса, на который была способна. В своё время она стажировалась в США и дождаться не могла обратного рейса, её настойчиво просили остаться, но она вернулась домой — вдоволь налюбовавшись на то, как там... за океаном дела обстоят. Когда об увольнении ты узнаёшь по выставленным из кабинета вещам, ожидающим неудачника на проходной. С обязательными: листик-извещение об увольнении, и единственным, дешёвым цветочком, торчащим из нищенской коробочки со скарбом, в качестве прощального чахлого утешительного презента от бывшего работодателя. И хотя этого не случилось с самой Евгенией, но она не раз видела, как это происходит, поэтому и не задержалась в штатах — видя в этом квинтэссенцию механической, юридической двуличности заокеанских обитателей. Тебе ничего объяснять не будут, все выплаты и документы оформят сами — хочешь, иди в суд и бодайся уже там с системой. Вот и дёргайся каждый раз. И это со знаниями и навыками Евгении как специалиста, а эта... немочь туда же лезет.

— Чего ты несёшь? Сама себя слышишь? Кому ты там — загранкой нужна? Ты на себя посмотри — тебя всю жизнь родственники на своём горбу тянули. Сама-то дура-дурой, ни кожи, ни рожи. И ОН — миленький твой, тоже болван, бесталантный. Да если бы ни я, его бы со второго курса уже турнули, если хочешь знать. И если он тебя отшил, или на кого другого сменял, то я-то тут при чём, скажи на милость? Я к вашим делам никакого отношения не имею.

— Не хочу! Заткнись! Дрянь... На себя посмотри, кого среди всех мужиков своих выбрала-то, а? Кого: неряху, толстяка, мальчишку, малоимущих — нет, совсем не их. Так кем ты себя-то мнишь? Думаешь ты лучше меня — нет дорогая, ты такая же, как и я и все мы... Ты такая же! Такая же! Такая же!

Блондинка предприняла попытку вновь кинуться на Евгению, но тонкие шпилечки на сапожках французских кутюрье — это не та обувь, в которой такие вот резкие манёвры простительны — шпилька скользнула по кафельному полу, нога подвернулась, щиколотка хрустнула, и агрессорша рухнула обратно на пол... взвыв уже от реальной боли.

«Как бы ноги ни поломала, мне только разборок с полицией сейчас не хватает — не дай бог впаяют членовредительство ещё и по судам затаскают» — мелькнула мысль у Евы.

Соседи азартно шумели и волновались как прибой, слушая эту перепалку, разнимать, впрочем, никто не спешил. За исключением тёти Зои... естественно:

— Как не стыдно, взрослые женщины, а такое устраиваете — на весь подъезд слышно. Всем соседям мешаете. Да что же это делается, а? В своём доме покоя нет никакого. Пенсионеру и отдохнуть теперь в этой Москве негде.

Завела соседка привычную песню, стараясь говорить, как можно громче — чтобы все слышали. Со всех сторон в ответ доносилось:

— Смотри, бабы дерутся... ха-ха...

— Чума!

— Что не поделили-то?

— Мужика — к гадалке не ходи!

— Ха-ха-ха-ха...

— Кто-нибудь вызвал участкового?

— Да ну тебя, не ломай нам кайф.

Услышав слово — участковый, Ева малость отрезвела, подхватив с пола свою сумочку, отыскала в ней ключи и быстренько ретировалась за дверь своей квартиры. Некоторое время она, прижавшись к дверному глазку, прислушивалась к гомону за дверью, но очень скоро этот шум начал стихать. Соперница неадекватная, потеряв Евгению из виду, наконец перестала выть — поняла, что выглядит глупо. Поднялась с пола, как смогла отряхнулась, помогло это ей несильно, выругалась сначала в адрес Евы, а затем прошлась и по всем присутствующим, обозвав тех быдлом, и хромая, в слезах и соплях, уковыляла вниз по лестнице под вопли полные негодования собравшихся.

Остаток вечера и даже ночью Ева пребывала в беспокойстве, сначала ходила по квартире из угла в угол, потом принялась наводить чистоту, стараясь отвлечься — сложившаяся ситуация была для неё новой, выработанной реакции на такое не имелось. И откровенно говоря, пугала. Информации для одного дня было слишком много, переварить её вот так сразу элементарно не получилось. Эмоции: страх, скорбь, гнев и прочий адреналин захлёстывали разум Евы, и мешали нормальному, трезвому мыслительному процессу. Она старательно убеждала себя в том — что всё происходящее её никаким боком на самом деле не касается, но... при этом себе же и не верила, буквально физически чувствуя, как над её головой завис какой-то тяжёлый предмет, а может быть и острый.

Всё вокруг напрягало и не способствовало... Да ничему не способствовало.

Слабачкой Ева выглядеть не хотела, но где-то в двенадцатом часу всё же не выдержала и позвонила любовнику, в попытке переключить внимание на иной предмет, но на звонок ей не ответили — то ли он всё ещё был в институте, то ли уже спал. Ева чуть не расплакалась, но звонить и будить больше никого не стала. Сама себя обозвала припадочной, выпила какие-то завалявшиеся у неё в аптечке седативные таблетки, не уточняя срок их годности, посмотрела телек, кажется, это были новости, не запомнив даже картинку, только красный пиджак ведущей... или ведущего, и к трём часам ночи всё же вырубилась. Снились ей какие-то ужасы... и много-много красного цвета вокруг. Сон был прерывистым, поверхностным и облегчения не принёс.

Не удивительно, что на следующий день Ева встала разбитой, толком так и не выспавшись, и сама себя убедила в том, что она заболела... как минимум простудилась, а может, и вирус подцепила — осень на дворе как-никак. Померила температуру — на градуснике было тридцать шесть и девять... ну, это почти что температура.

Позвонила Вознесенскому и сообщила о своей хвори, выпросив пару дней для того, чтобы отлежаться дома на карантине, дабы не дай бог не заразить остальной коллектив. Ожидаемо выслушала гневные рулады относительно безответственного поведения современной молодёжи, думающей только о себе. И с немалым удивлением узнала, что она такая не первая, а аж четвёртая — если учесть смерть Витьки, то в лаборатории осталось всего-то пятеро и Терминатор. Ясное дело, начальство было недовольно, но добро на внеочередной отдых она получила и выдохнула.

Тупа спрятаться от проблем, и надеяться на то, что само как-то всё решиться — не самый лучший способ борьбы со стрессом. Зато самый простой и малозатратный. Не стоит упрекать человека в том, что, столкнувшись с откровенно пугающей и непонятной для себя ситуацией, Ева решила банально слить это дело — большинство людей на планете поступило бы точно так же.

Она пару раз звонила любовнику, но он так ни разу и не ответил ей, и сам не удосужился перезвонить.

К обеду Ева почти успокоилась и почти убедила себя в том, что в жизни бывает всякое, и нельзя реагировать на всё столь эмоционально — трезво надо оценивать ситуацию, ТРЕЗВО.

И логика в раздумьях Евы бесспорно была — «Ну, подумаешь, коллегу убили... хорошо — друга убили, так ведь мало ли что с тем произошло. Полиция разберётся с этим, она для этого и предназначена не так ли? Бывший пропал... так ведь не факт — он всегда умело игнорил надоевших ему баб. Слова полоумной, сексуально озабоченной директорской родственницы вообще никакого доверия не вызывают. Ойкофобка какая-то. Ни дня толком не работала, при этом вкусно кушала и сладко спала, всё за так имеет. Спрашивается, чем недоволен человек — стерва».

Чем больше Ева размышляла над ситуацией, тем сильнее злилась на саму себя: «Спрашивается, что на меня нашло? Разве меня это всё каким-то боком касается...»?

Вопрос, конечно, интересный.

Жаль, что напрашивающийся ответ Еве не нравился.

Естественно, ей хотелось однозначного ответа, что-таки «нет» — никаким боком не касается. Прежде всего, потому что будь оно как-то иначе, и ей придётся реагировать на сложившуюся ситуацию. Что-то предпринимать как минимум, а значит, увязать во всём этом глубже, как в зыбучих песках. Ничего не делать было бы лучшим выходом, правда, вероятность того, что всё равно засосёт, была велика. И убедить себя в том, что всё скоро будет, как и прежде, она не могла. Хоть и очень старалась — искала факты и аргументы, припоминала детали... и увязала всё глубже.

Говоря языком из детективных фильмов — все косвенные улики, так или иначе, вели её к ней же самой, и это трудно было не заметить. Впрочем, следователь, это очевидно, её ни в чём таком не подозревает, но проявляет профессиональный интерес. Видит то, что в упор не замечает Ева?

Кусочки мозаики никак не хотели складываться в единую картину в голове у Евы — она видела только отдельные фрагменты, и они сами по себе ей не нравились. Нужно было смотреть на всё случившееся со стороны, тогда может что-то бы и прояснилось, но... когда ты сам находишься в эпицентре картинки, вокруг видишь лишь какую-то мешанину, фиг что разберёшь. Более того, Еву упорно не отпускало тревожное предчувствие опасности, и как не странно... ответственности.

Ева чувствовала себя ответственной за всё происходящее, и это более всего её смущало.

— Совесть — это во мне говорит моя совесть. Но лучше б она молчала.

Даже произнесённая вслух эта фраза не стала достаточно весомой, чтобы успокоить эту самую совесть.

В два часа ночи, наконец-то объявился Никитин, сам к ней неожиданно и без приглашения приехал — уставший, голодный, какой-то лихорадочный весь, в глаза не смотрел. Буркнул что-то неразборчивое в ответ на град вопросов со стороны Евы, как сомнамбула, принял душ, съел предложенный ужин, выпил баночку пива и вырубился перед телеком, как только лёг в кровать.

— М-да... А ведь даже не женаты ещё... То ли ещё будет.

Констатировала Ева, сидя в чёрном, шелковом пеньюаре на кровати, с косметической маской на лице и потирая ладошки, чтобы жирный, питательный, ночной крем лучше впитывался в кожу рук.

Как ни странно, но сам факт наличия в её кровати любимого мужчины, подействовал на Еву как нельзя лучше. Тревоги не то чтобы пропали совсем, но они ушли куда-то на второй план, уступая место более ярким чувствам и понятным заботам. Так что утром, после завтрака, когда Никитин собирался ехать обратно на работу, где, судя по всему, решил поселиться, Ева просто поехала с ним за компанию. Ещё ночью придя к выводу, что сидеть дома одной и трястись, даже не понимая, чего именно боишься — это плохая идея. Только сильнее себя накрутишь. Лучше быть, так сказать, на передовой — на работе, в курсе всех событий.

Тем более что они... события то бишь, имели-таки место быть.

Глава 12

Попрощавшись с любимым на стоянке, чмокнув того куда-то в район шеи и испачкав его маленечко своей помадой, Ева, довольная этим обстоятельством, выскочила из машины и бодрой рысцой помчалась к себе. Накрапывал не такой уж и слабый дождик, а она зонтик взять не догадалась — в машине-то он не нужен, пришлось укрывать голову и лицо сумочкой, дабы сохранить макияж и причёску.

Торопливо забегая в здание своего корпуса, первым долгом она буквально нарвалась на давешнего следователя, зачем-то торчавшего буквально у входных дверей, и который обрадовался ей как родной, аж объятья распахнул.

Ева этой встречи не ожидала... не с утра пораньше во всяком случае. Оскользнулась, сбиваясь с шага, и со всего размаху чуть было не распласталась ниц пред следственными органами — немудрено на таких-то каблуках, да ещё и мокрых. Но у следователя Лазарева были отличные рефлексы, и он успел поймать падающее на него же лёгкое женское тельце.

— Евгения-Евгения... с вами всё хорошо? Не подвернули ногу? Что ж это вы так не осторожно-то?

— Да-да... спасибо, всё хорошо, здравствуйте, Александр Дмитриевич.

— Дмитрий Александрович.

— Ой... простите.

Залепетала Ева, приходя в себя от потрясения, думая: «Отлично начинается денёк, только пришла, и чуть было шею себе не сломала».

Следователь был сама внимательность и учтивость, крутился вокруг Евы, как голодный котяра, выпрашивающий сметану: то за локоток придержит, то сумочку подержит, то пальто поможет снять. Все эти знаки внимания со стороны мужчины были бы очень даже приятны, если бы одновременно с этим Ева не чувствовала, что за этими любезностями кроется какой-то подвох. И чем любезней был с ней следователь, тем сильнее это напрягало Еву. Под конец, когда они уже дошли до раздевалки, она не выдержала и вцепившись в рукав Лазарева, словно опасалась, что тот попытается сбежать, в ультимативной форме потребовала объяснений:

— Что случилось? Скажите мне, пожалуйста. Что стряслось, где и с кем?

Голос у неё не дрожал, наоборот, Ева была настроена решительно и серьёзно, как красноармеец с гранатой прущий на танк — ни шагу назад.

К удивлению Евы, следователь отреагировал так, словно только того и ждал. Поломался... то ли для вида, то ли такой психологический приём у него, а потом ласково-ласково, как бы между прочим, поинтересовался:

— А не припомните Евгения, когда вы в последней раз видели своего очередного хорошего знакомого Михаила Громова?

— Мишку?

В шоке выговорила Ева.

Имя своего бывшего она не любила произносить вслух и даже вспоминать. Когда они были вместе, то, как только уменьшительно-ласкательно она его не называла: и Мишинька, и Мишутка, и Мишка, и Малыш. Теперь же у неё выработалось стойкое отвращение к этому имени и вообще ко всему уменьшительно-ласкательному, и Громов стал для неё просто безымянным бывшим. Она даже нынешнего — мой дорогой не называла.

— Мишку?

Повторила она, но уже с явными настороженными нотками и потрясла следователя за рукав.

Ей припомнилась недавняя драка с Лариской на лестничной клетке — значит, бывший не от новой пассии убёг, а реально сгинул?

— Только этого не хватало.

С тревогой вполголоса пролепетала она.

Лазарев не сводил с Евы взгляда ни на секунду, но отвечать не торопился.

Вид у следователя был естественно-умильный, отчего он казался абсолютно, обезоруживающе неопасным — это всегда вводило подозреваемых и свидетелей в заблуждение относительно этого человека. Коллеги же дали ему более чем нарицательное прозвище — Фантомас, лицом он владел виртуозно, иной актёр позавидовал бы. В органах прослужил большую часть своей жизни, являясь идейным сотрудником. Характер имел самый жуткий из всех возможных, и к тому же безжалостный. Его личное дело, перечень раскрытых убийств и заслуг перед отечеством не в каждый шкаф можно было запихать. И то, что именно ему поручили разбираться со всем творящимся сейчас в КЕФИРе беспределом, случайностью не было, всё было продуманно на самом верху: «Лазарев — это гений сыска, он быстро разберётся что там, да к чему».

— Что случилось?

Трясла Ева следователя за рукав. Тот наконец пошевелился, аккуратно отцепил пальчики Евы от своей одежды, сам взял её под локоток, отволок в укромный уголок за шкафчики, заговорщицки озираясь по сторонам при этом и придвинувшись к девушке вплотную, чуть ли не зашептал на ухо:

— Его давно никто... нигде... не видел. Куда пропал — непонятно. Никто не знает, как и когда он уходил из института. Его семья не в курсе, где он может быть. Никаких движений на его счетах, никакой активности в аккаунтах. Его машины тут нет. На записях камер видно, как его Мерседес выезжает за периметр, но вот кто был в той машине не видно... лица не разглядеть — человек явно скрывал своё лицо, надел шапку, тёмные очки, медицинскую маску и перчатки. Возможно, что Громов до сих пор где-то тут... на территории института... возможно, ещё жив, а может и нет. Нам удалось найти только разбитые часы Михаила Громова... на стоянке автотранспорта... там, где стояла его машина. Часы лежали недалеко от парковочного места, на газоне.

— Платиновые такие?

— Да, платиновые люксового бренда. Браслет повреждений не имеет, а застёжка нормально расстёгнута — сама она расстегнуться не могла... только стекло в часах треснуло, кто-то, возможно не заметив, случайно на них наступил.

Сказано это было так веско, словно Лазарев выдавал Еве очень секретную информацию, за раскрытие которой он мог и пострадать. И Ева невольно прониклась и сглотнула. Со стороны эта парочка напоминала не то политических заговорщиков, не то тайных любовников.

— Эти часы — его фетиш... подарок дорогой мамочки, самое ценное, что у него было. Он разве только не молился на них. Никогда не бросил, даже если б они разбились. А потеряв, искал до последнего, и всем подряд жаловался бы, рассказывая о своей беде.

Прошептала Ева. Следователь активно кивал, соглашаясь.

— Вспомните Евгения, когда вы видели, разговаривали с Михаилом последний раз. Всё вспомните. Все мелочи и детали. И кстати... а почему вас не было на работе вчера? А где вы были?

Продолжал напирать и шептать Лазарев, смотря Еве в глаза, как та не пыталась отводить взгляд, дабы хоть на мгновение спокойно поразмыслить, без этого давления.

— Да я... приболела. Мне просто показалось, что я вирус подцепила — температура, глаза воспалились, но сегодня уже прошло.

Ева пыхтела, тёрла виски, мыча, что-то нечленораздельное, крутила головой — одним словом, делала всё, чтобы собраться с мыслями. Следователь же, как назло, маячил чуть ли не у самого её носа и торопил, не давая сделать этого. Ева, безусловно, хотела помочь расследованию всем, чем сможет, но не хотела бездумно молотить языком, как вышло в прошлый раз. А именно этого от неё и ждали, судя по всему.

— Так... так... подождите, дайте мне вспомнить...

Мямлила она и отпихивала следователя, упорно лезущего ей в лицо. Тот отступать не намеривался:

— Вы говорили — он вас преследовал. С кем вы его видели на парковке в центре города? Вы говорили, что он вёл себя странно, что говорил гадости, звонил, менял номера и снова звонил... Когда был последний звонок?

— Эм, на прошлой неделе... кажется...

— А когда видели его в последний раз?

— Тогда же...

— Когда же?

— В среду... кажется.

— Почему в среду?

— Не знаю... хотя нет... точно в этот понедельник... тут в институте, ещё в Чебурашке за мной с подносом бегал и канючил...

— Что именно канючил?

— Да на свидание вроде как звал. Утверждал, что у него серьёзный какой-то разговор ко мне. А когда я спрашивала почему этот серьёзный разговор нельзя произвести на территории института, мямлил что-то про конспирацию и слинял, как только увидел, что Анатолий идёт к нам.

— Что за конспирация?

— Понятия не имею. Он же так ничего мне и не сказал толком. Только намёки его тупые были: я мол что-то знаю, я такой умный, скоро ещё и разбогатею... уеду отсюда, всё и всех брошу, уважаемым человеком стану и всё в том же духе, но при этом ничего конкретного. Это вообще на него похоже.

— В смысле?

— Он всегда был большой специалист пускать пыль в глаза, вешать лапшу на уши и пудрить мозги.

— Что ещё?

— Что-то про классику говорил... про «Золотого телёнка» вроде бы...

— А поточнее. Вспомните дословно, что он сказал.

Следователь был неумолим как насморк. Ева наморщила лоб, вспоминая слова бывшего.

— Корейка... Эти Корейка как были, так и есть повсюду... Прав Остап... Он свои деньги мне сам принесёт, на блюдечке с голубой каёмкой...

— Так и сказал?

— Да... я всё не помню, не особо слушала, но в последний раз он нёс именно этот бред. Прицепился ко мне прям как клещ — словно это я ему денег должна.

— И всё?

— Да, пытался утверждать, что знает о ком-то какую-то страшную тайну, про махинации какие-то вроде говорил, о том, что сам он чуть ли не агент 007.

— Чьи махинации?

Напирал Лазарев.

— Не знаю. Может и свои собственные. Я спрашивала, но он так ничего и не сказал. А ещё это его секретарша, совсем с ума сошла... может, он просто от неё прячется?

Попыталась Ева подложить свинью Лариске. Но следователь её словно бы уже и не слушал.

— Вот как... разбогатеть, стало быть, собирался... даром... просто так... весь капитал разом получить.

В глубокой задумчивости протянул Лазарев и отступил наконец от Евы, уставившись невидимым взглядом куда-то в стену. Черты его лица стали жёсткими и какими-то застывшими, а глаза бесстрастными как у белой акулы. Он явно утратил к Еве всякий интерес и витал мыслями уже совсем в других мирах. Но прежде чем уйти, он зловеще пообещал вернуться.

— Мне надо кое-что ещё проверить...

И бросив на Еву задумчивый и одновременно тяжёлый взгляд буквально испарился. А Ева, прижавшись спиной к холодной стене, стояла ещё пару минут не двигаясь, словно её к этому месту пришпилили.

— Жуть... а я ещё Поликарпыча боялась. Что тут твориться-то, а?

Ева потрясла головой, приходя в себя. Переоделась и как сомнамбула за свой стол села. Вознесенский, увидев её на работе, от радости такой чуть ли целоваться не полез. Оказалось, что вирус ковида сразил почти весь коллектив, и из десятка инженеров на ногах осталось только трое и сам академик.

— Безответственность... какая безответственность. Для чего, спрашивается, прививки существуют, не могли найти время, чтобы к нашим медикам забежать на пару минут. Вот я — старик, но всё заранее сделал, а они... Как нам теперь работать, я вас спрашиваю? Некому работать. И так каждый год... я говорю-говорю, а никому и дела нет. Безобразие! Отчётная проверка на носу, а у нас ничего ещё не готово. Что мы будем показывать комиссии... я вас спрашиваю?

Злился Терминатор, но как-то горестно на сей раз, без огонька.

Оставшиеся в живых коллеги и Ева активно кивали в такт словам начальства и всячески давили из себя рабочий энтузиазм. Так весь день и прошёл. Дел накопилась уйма, все сосредоточенно суетились, а грозное начальство стимулировало на работу своим непрерывным бухтением. При такой занятости думать о посторонних вещах времени не было. Ева оторвалась от анализа данных только вечером и внезапно поняла, что осталась в лаборатории совсем одна, рабочий день давно был окончен, а она и не заметила. Впрочем, это и немудрено — часов и окон в помещении не было, а привычка Евы, когда требовалось, полностью концентрироваться на одной задаче, и не замечать того, что твориться вокруг, нередко приводила к аналогичной ситуации и раньше.

Ева потёрла воспалившиеся от долгого напряжения глаза — ощущение словно песку насыпало, потянулась, повращала затёкшей шеей. Достала из ящика глазные капли, так и эдак покрутила флакончик, проверяя сколько там ещё осталось, и закапала лекарство в глаза. Поморгала. Ещё раз осмотрелась вокруг — тишина и никого нет.

Вообще-то, Ева не любила задерживаться на работе, так что, как правило, уходила одной из первых, а сегодня вот... все разбежались, а её бросили.

— Даже не попрощались...

Хотя может они и прощались, но она, судя по всему, не заметила этого, полностью занырнув в мир самых разных данных. Что-то ей не понравилось в последней серии экспериментов — цифры не сходились. И она всё перепроверяла с самого начала, но так и не нашла, где же закралась ошибка, а ведь если не найдёт и что-то произойдёт с оборудованием, ей прилетит так, что мало не покажется. Хочешь не хочешь, а придётся искать огрехи в работе до победного.

Она встала из-за стола, ещё раз и как следует потянулась, так что в спине что-то смачно хрустнуло. Отправилась в раздевалку за смартом и прочитала сообщение от Никитина, из которого узнала, что тот сегодня ночует в институте, и расстроилась. Но потом подумала-подумала и решила поступить также — работы много, а идти сейчас домой... одной... по темноте... после того, что случилось с Витькой и с бывшим...

— Ну уж нет, увольте.

О чём и написала в ответе любовнику: — «Привет. Печаль:( Слышал новость — этот придурок Громов куда-то делся. Следователь вокруг меня крутится, словно это я виновата. Может, даже в чём-то подозревает, представляешь? Боюсь теперь идти домой одна. Тоже, пожалуй, тут зависну на ночь — всё равно работы по горло. Пиши или звони, как будет свободная минутка, кофе вдвоём попьём. Целую крепко Твоя репка;)))».

После чего она выбралась на улицу, решив подышать свежим воздухом, а заодно прошвырнуться к торговому автомату — ноги размять и купить себе кофе... и шоколадку с лесными орехами.

Дождя не было, ветра тоже почти не чувствовалось — затаилась природа.

Подвижные вечерние сумерки уже иссякли, им на смену пришла пронзительная в своей неподвижности темнота — ни людей, ни транспорта не видно. Лишь по небу лениво ползли тяжёлые и круглые словно камни тучи, а вся остальная территория научного института обезлюдила. И огромные однотипные здания таращились вовне однотипными же, здоровущими, чёрными, слепыми окнами — а Ева маленькая такая, её и не видно и не слышно, и не найти, если что...

Ева аж поёжилась от таких мыслей.

Есть что-то жуткое в одинокой осенней ночи, когда повсюду царит запах увядающей природы.

Худенькая фигурка Евы неосознанно жалась к подсвечивающемуся и гудящему автомату по продаже всякой всячины, медленно пила свой латте, жевала сладкий батончик, и с удивлением смотрела на сидящую на крышке автомата здоровенную чёрную птицу. Птица, в свою очередь, внимательно следила за человеком, гипнотизируя Еву своими немигающими непроницаемо чёрными глазками, и не думала улетать — не видя в тщедушной Еве угрозы. А вот Ева опасалась: «А ну как налетит, да как клюнет». А ещё она пыталась вычислить: это ворон, или грач.

Тут что-то громко брякнуло, вроде как мусорный бак — видимо, припозднившиеся строители что-то тяжёлое выкинули, и птица, напуганная этим грохотом, вспорхнула и улетела в темноту. Ева достала было из кармана смарт, дабы полистать новостную ленту, но тут из-за угла здания показались два тёмных человеческих силуэта и зашагали прямо к ней. Ева взволновалась, огляделась — вокруг больше никого. Без какой-либо внятной причины ей вдруг стало не по себе от вида этих неуклюже шагающих к ней безликих и чёрных человеческих фигур. Ева заторопилась обратно в свою лабораторию.

В родным здании тоже царила тишина.

Свет в длинных коридорах пригасили для экономии электроэнергии, и они теперь тонули в полумраке, особенно на поворотах — жутковато немного. Зато обезлюдившая экспериментальная лаборатория казалась Еве даже уютной. И одиночество тут её не тяготило. Наоборот, можно было, не стесняясь никого, задрать ноги на стол, откинуться на спинку стула и в нарушении всех правил с наслаждением перекусить сладеньким прямо на рабочем месте. Да и музыка весёленькая сейчас никому не помешает.

Около десяти нарисовалась администраторша и обломала весь кайф. Сорокалетняя, ответственная дамочка, с осунувшимся лицом без следа макияжа, излишне короткой стрижкой жидких волос и тусклым взглядом человека в затяжной депрессии неприязненно поинтересовалась у Евы — собирается ли та уходить домой или намерена поселиться в этом помещении.

Еве эта администраторша не нравилась, она уже было хотела нахамить той, но в последний момент просто сухо ответила:

— Нет, сегодня не уйду — работы много.

Администратор тут же начала было бухтеть что-то про предписания и нормы, но на самом деле всё это были только отговорки — учёные нередко оставались на работе сутками, некоторые эксперименты просто нельзя было прерывать. Но это создавало дополнительные трудности для охраны и администрации. Вот они и пытались всеми силами выставить всех за дверь, и эту самую дверь наглухо закрыть, тупа включить сигнализацию и забыть о работе до утра. Но если в здании оставался хоть один человек, его уже нельзя было просто запереть в лаборатории, отрезая все входы и выходы, приходилось оставлять открытым целый этаж и выход на улицу. А значит, надо было писать какую-то заявку, ставить об этом в известность сторожей, организовывать контроль за территорией... и прочее и прочее.

Еву эти проблемы не волновали — они возникали каждый раз и всегда были одними и теми же... и проблемы, и разговоры. Но работа учёных в НИИ всё равно в приоритете. О чём и было сказано администраторше, та недовольно поджала губы и вышла.

— Ишь ты... деловая колбаса... указывает ещё. Тоже мне «Начальник шлагбаума», «Повелитель турникета», «Сторож ворот всея империя».

Пробурчала Ева ей вослед.

— Умеют же некоторые люди убить весь положительный настрой.

Вернувшись в мир чисел, графиков и данных Ева ещё часик помучилась, насилуя свои мозги. Ломала-ломала глаза и голову — безрезультатно. Решила сделать перерыв и принялась расхаживать по просторной лаборатории среди всякого-разного оборудования и датчиков в надежде, что её тупо осенит, даже попрыгала. Ноги сами принесли её к стенду на постаменте, на котором был закреплён скафандр: «А хорошенький он всё же получился» — невольно умилилась она и заслуженно возгордилась всей проделанной работой.

Скафандр получился футуристичным, приятного кремового оттенка, размера onsize, и такой ладненький, что Еве невольно пришла на ум мысль померить... прикинуть на практике, что там, да как работает — может и ошибка наконец найдётся... опытным, так сказать, путём, если уж по-другому не выходит. Коллеги Евы в него уже залезали: то для проведения опытов, то для снятия данных, но она-то как раз и снимала все эти данные, и на неё этот скафандр ещё ни разу не надевали. «Было бы неплохо посмотреть, как вот в этом себя чувствуешь, сейчас не помешает во всяком случае» — размышляла Ева, стоя перед скафандром.

Отчего-то раньше такая идея не приходила ей на ум.

У Евы невольно складывалось несколько суеверное чувство — что такая вот штука предназначена для других, но не для неё. Наверное, если б она попросила коллег — малость погонять эту штуку, ей не отказали бы — некоторые так и делали, между прочим. Но прозвучала бы такая просьба по-детски, а Вознесенский не тот человек, он инфантилизм сотрудников и так не приветствует, его такое поведение только раздражает. И Ева не решалась.

Но сейчас-то тут никого нет...

Ева стрельнула глазками по сторонам.

В самой лаборатории было пусто, но имелись камеры видеонаблюдения, и так запросто переодеваться было бы неудобно — тем более что придётся всё с себя снимать... даже трусы и лифчик. Устраивать стриптиз для охранников в её планы не входило, но для разных целей у них имелась специальная ширма в уголочке.

Адреналин от нового ощущения забурлил в крови младшего научного сотрудника Евгении Ханга. Она, не давая себе времени для сомнений, ловко стащила бесценное оборудование с постамента и потащила добычу за шторку, переодеваться.

Неожиданно, но это дело оказалось совсем непростым. Надеть... правильно надеть скафандр без посторонней помощи долго не получалось, хотя подразумевалось, что космонавт должен будет делать всё сам даже в условиях невесомости.

— М-дя, что-то всё-таки мы ещё не доработали... Или это дело привычки и тренировок?

Пыхтела Ева через полчаса, крутясь у зеркальной поверхности холодильной камеры, стараясь подогнать оборудование скафандра под свои миниатюрные размеры. Сверхэластичный материал и встроенная система Full size mode позволяли это сделать — предполагалось, что в завершённом виде скафандр сам, автоматически будет садиться по фигуре космонавта. Но до этой функции у их команды руки ещё не дошли, и сейчас приходилось подгонять размер вручную. Но вот когда всё было готово и скафандр сел как надо, почти в облипочку, девушка восхитилась своим отражением: «Ну, и чем я не астронавт».

Расхаживая взад-вперёд, Ева отметила, что двигаться в этом вполне удобно, лишь немного ощущается тяжесть. Особенно ботинки пока разочаровывали. Но по сравнению со стокилограммовым, морально устаревшим оборудованием — эти пятнадцать кило почти пушинка. Осталось только всё включить и настроить рабочие системы скафандра — это тоже пока делалось дистанционно, с пульта, а в дальнейшем космонавт при одевании будет их запускать. На это ушло ещё часа полтора, особенно много возни оказалось со шлемом, и настройкой его дисплея, совмещённого со светофильтром, который был буквально скопирован с фантастических фильмов.

Шлем в принципе сам по себе был произведением искусства и квинтэссенцией научного прогресса. Изнутри он представлял собой почти сплошной экран с выводом на него всех данных и встроенным звуковым оповещением. Шлем поддерживал внутри нужное человеку давление, имел ресурс для фильтрования воздуха извне, хоть и ограниченный. Мог защитить голову космонавта не только от ударов, но и выполнял при этом функцию солнцезащитных очков. Система связи была встроена туда же, и много-много чего ещё. Было не так уж и легко разобраться со всем этим.

Наконец, оборудование полностью ожило и начало проводить диагностику и настройку систем. Ева пока не стала надевать шлем на голову, а держала его в руках, точнее, на руке — все тут очень боялись случайно уронить такую ценную штуку и придумали как его пристёгивать к рукаву скафандра.

Вглядываясь в строчки цифр на мониторе своего рабочего компьютера, Ева гостей не ждала и не ожидала никакого подвоха... как вдруг за её спиной раздался полный ехидства голос:

— В космонавтика играешься?

Еву аж подбросило вверх от неожиданности, она развернулась на звук противного голоса ещё в прыжке.

У двери, подпирая плечом косяк, стояла Лариска собственной персоной, которая по идее была отстранена от работы. Она как-то странно щурилась на свет красными и опухшими глазками. Один край её белой блузки небрежно вылез из-за пояска короткой помятой чёрной юбки, туфли свои она почему-то держала в руках, взгляд был затуманен и блуждал.

«Пьяная... да просто в хлам» — без труда догадалась Ева.

И поморщилась, предчувствуя очередной скандал и разборки, её темпераментная натура тут же сделала стойку.

— Ты как тут оказалась... да ещё и в таком свинском виде? Как через охрану прошла, или уже тут напилась? Не боишься, что дедуле доложат о твоём неподобающем поведении во вверенном его заботам учреждении... и Поликарпычу заодно настучат?

Лариса выпрямилась, оторвавшись от косяка, взгляд её нехорошо... совсем нехорошо так потемнел. Шатаясь и прихрамывая на правую ногу, та сделала пару шагов подходя к Еве и зашипела как змея:

— Ты-ы-ы-ы... Ты-ы-ы-ы-ы... всё из-за тебя... Это ты виновата, что его больше нет...

— Кого нет?

Ева не сразу поняла, о ком ей говорят, а спохватившись отбрила:

— Ничего подобного! Сам виноват! И ты сама наверняка тоже виновата!

— За-а-ткнись...!

Взвизгнула секретарша и со всего размаху запустила в Еву туфлей, при этом еле-еле удержавшись на ногах — не попала. Снаряд вбок ушёл и врезался в стену. Следом сразу же полетела вторая туфля — эта почти попала, каблук просвистел в угрожающей близости от виска Евы.

— Ты что... совсем плохая!

Заорала на неё Ева, увидев, как импровизированный лакированный снаряд попал в инфросканер, и не на шутку испугавшись за дорогостоящее оборудование — полтора миллиона стоит, испугаешься тут. И она рванула на пьяную Лариску, что уже примеривалась чем бы таким ещё кинуть, или просто разбить что-нибудь. Ухватила ту за руку и попыталась оттащить подальше от рабочих столов и прочего. Та стала вырываться, пыталась кусаться и царапаться, а ещё кричала... визжала и рычала словно взбесившаяся дворняга:

— ТВАРЬ! Ты слышала меня... ты ТВАРЬ! Это ты... ты его убила, ТЫ УБИЛА МИШУ!

— При чём тут я?! Идиотка!

Парировала Ева.

Обе женщины упали на пол и стали буквально кататься по нему. Надо заметить, что скафандр отлично защищал Еву как от ударов противницы, так и от всего остального.

— Жалко да... тебе жалко было! Завидовала гадина... сучка! Не могла помочь, когда просили... Не могла нам подыграть. А теперь вам тоже конец. Слышишь меня — ВАМ КОНЕЦ!

Надрывалась невменяемая уже Лариса.

— О чём ты... кому нам... совсем ДУРА? Меня никто из вас ни о чём не просил. Совсем не соображаешь уже, что ли?

Пыхтела Ева ей в ответ, стараясь удержать противницу в своих руках и по возможности вытолкать её в коридор. Но Лариса и не думала сдаваться, наоборот, у неё словно сил с каждой секундой прибавлялось. Вот она уже вырвалась из рук Евы, врезав той под дых. Откатилась в сторону, резво вскочила на ноги и ухватила чей-то стул... глаза Евы расширились от ужаса.

В следующую секунду стул с грохотом врезался в то место на полу, где ещё мгновение назад лежала голова Евы — она успела откатиться. От стула отлетели какие-то пластиковые детали и угодили в комп, тот с грохотом полетел на пол. Провода потянули кучу прочих электронных приблуд, и всё это посыпалось на пол, разбиваясь в хлам.

— МАТЬ ТВОЮ! Ты что творишь?

Взвыла от ужаса Ева.

— ХА-А-А...!

Раздалось в ответ победное, и эта ненормальная уже целенаправленно рванулась к оборудованию — поняв, чего сейчас на самом деле боится Ева.

Ева тоже отчётливо поняла, что сейчас начнётся, а главное, представила себе, что будет потом... завтра. Как наяву она увидела: раскуроченную в лоскуты лабораторию и разбитое бесценное оборудование в ней же. Вообразила себе мученическое лицо Вознесенского, которого увозят в неотложке с сердечным приступом. Коллег и зевак, с интересом топчущихся на этих руинах, тупые и неприятные расспросы охраны. Как итог: вызов на ковёр к самому главному начальству, позорное увольнение по статье, возможно суд, и предписание выплатить бешеные деньги за всё уничтоженное, а это несколько десятков, а может и сотен миллионов — жизнь кончена. Перед её глазами аж разноцветные пятна поплыли, из горла вырвался протяжный и полный отчаянья... нет, не крик, а писк. Не думая больше ни о чём, Ева буквально кинулась в ноги противнице, рвущейся к мейнфрейму лаборатории, распласталась на полу и ухватила ту за щиколотки. Секретарша тоненько взвизгнула от боли, запнулась и тоже полетела на пол, точнее, на стол Салютина — программиста. Раздался грохот, со стола посыпалась всякая разность... и всё стихло.

Ева приподнялась.

Лариса лежала неподвижно, в неестественной позе, вокруг её головы медленно растекалась тёмная, вязкая лужа.

Пока ещё ни о чём не догадываясь, Ева перевела взгляд выше, на стол Салютина, и увидела, что угол мебели окрасился красным, тяжёлые капли набухали там и срывались вниз... а ещё волосы прилипли... осветлённые.

Еву затрясло от пронзившей её мозг догадки, руки и ноги её похолодели и буквально отнялись, низ живота, наоборот, обдало кипятком и ей сильно захотелось в туалет. Она на карачках подползла к голове неподвижной Ларисы, тупо надеясь на чудо. Заглянула той в лицо...

УВЫ, никаких надежд и сомнений — висок... висок пробит... не дышит, один глаз открыт, но зрачок на свет не реагирует... дыхания нет, пульса тоже нет.

— Мама... мамочки мои!

Запищала Ева и сама себе зажала рот руками, сжавшись в комок и осознавая... не осознавая весь ужас случившегося и непоправимость происходящего.

— Это не я... Я не хотела... Такого не может быть со мной... Я ничего не делала...

Стонала Ева, трясясь, как в лихорадке. Мысли в её голове безбожно путались, ей надо было что-то делать... но она не могла сообразить, что именно: бежать с места преступления — а куда, заметать следы — а как, тут везде камеры, звонить — а кому, в скорую или в полицию, или охране НИИ сдаваться? Из-за стресса она не могла мыслить логически и даже внятно говорить.

Уши у неё заложило от гула грохочущей крови, сердце било в набат как бешеное. Дыхание участилось сверх всякой меры, в висках заломило, в глазах потемнело. Сознание поплыло, Еву повело вбок, и она упала без чувств. Обмякнув прямо рядом с телом Ларисы.

Глава 13

Лазарев мчался к злосчастному НИИ, не жалея шин и колодок своего служебного автомобиля. Вой сирены и мигание проблесковых маячков разгоняли по обочинам не только темень осенней ночи, но и прочих любителей покатушек в столь поздний час. Даже на светофорах он почти не тормозил. Машину то и дело заносило на мокром асфальте — следователь сильно рисковал, мог и навернуться в кювет на очередном повороте.

Впрочем, это его тревожило мало, слишком уж был уверен в себе как водитель. А кроме того, все его усилия в данный момент были нацелены лишь на одну идею-фикс — прибыть в Инновационный институт квантовой экспериментальной физики как можно скорее... как можно СКОРЕЕ. Иначе будет поздно... чтобы и для кого бы это ни значило.

Вослед ему, не отставая и практически не отсвечивая в темноте, как приклеенный нёсся тяжёлый, бронированный полицейский грузовик с молчаливой группой захвата на борту.

Сообщение о том, что в институте была включена красная тревога, несмотря на ночь, настигло следователя не в кабинете и не в постели, а как бы под ней... и это была даже не его собственная кровать, а кое-кого другого. Рабочий день давно закончился, но упрямый Фантомас не собирался останавливаться, наоборот, его активность только возросла. Он нещадно подгонял группу экспертов, работающую над сбором вещественных улик, чем безумно их нервировал. Дело в том, что опытный оперативник выработанной годами интуицией буквально чувствовал, что они вот-вот могут сильно опоздать. Нормально, когда правоохранительные органы привлекаются к расследованию после обнаружения трупа, но вот получить на руки ещё один уже в процессе расследования — это моветон.

Весь вчерашний день Лазарев всё с теми же экспертами чуть ли не под микроскопом исследовал квартиру, жизнь и личность убитого Виктора Мирошниченко.

После тщательного изучения, всего изъятого у убитого на рабочем месте и в квартире, отыскались следы деструктивной деятельности Мирошниченко. Во-первых, это именно он слил информацию в СМИ. А во-вторых, этот парень влез в систему настроек УНК и внёс туда изменения, что привело к аварии при проведении эксперимента. Он, конечно, подчистил все хвосты, но следы в том числе цифровые всё же отыскались. Саботажником оказался этот Мирошниченко, причём злостным. Непонятно только на кого он работал: сам ли придумал всё это, или кто подсказал? Лазарев подозревал, что у парня тут было что-то идейное.

Потом следователь долго терзал Поликарпова Петра Петровича, найдя в вещах покойного записи в личном дневнике о его так называемом тесном общении с этим более чем сомнительным главным безопасником КЕФИРа. Ханга тоже что-то такое про него говорила. И Лазареву очень хотелось понять, что всё это значит. Но безопасник непонятно отчего упёрся, и ни в какую не желал идти на контакт со следствием, всё время ссылаясь на секретность и утверждая, что фантазии Мирошниченко и Ханги к реальности отношения не имеют. Утверждал, что о деструктивной деятельности парня в стенах института не знал, но подозревал его, однако доказательств не было.

Естественно, следователь ему ни на грош не верил, но предъявить было нечего, хоть и хотелось, но улик на руках пока не было, имелись только подозрения одни.

Лазарев, несмотря на все приложенные усилия, так и не нашёл ни одного хотя бы маловразумительного мотива убить этого застрявшего в юношестве парня Мирошниченко... кроме как у Поликарпова Петра Петровича — этот, пожалуй, мог бы.

В остальном Виктор был слишком заурядным, что ли. Скорее даже малахольным для того чтобы его убивать. Таких людей преднамеренно не убивают — просто незачем никому.

Парень был умный — да, хороший сын — да, фантазёр, романтик, завсегдатай интернет-пространства, там и протекала вся его светская жизнь. А на деле в реальности — это был безликий и безголосый, а главное, бесхитростный человек, лицо из толпы, как говорят. Высунувшийся лишь однажды, судя по всему, и тут же был за это наказан. Правда, Лазарев не считал, что диверсия и скандальная публикация, тиснутая парнем в малозначимое издание, тянут на серьёзную угрозу, скорее на мелкую пакость, но вот руководство придерживалось иного мнения, требуя найти доказательства связи Мирошниченко с какими-либо незаконными организациями.

Нет, с этим Фантомас был категорически не согласен. По его мнению, тут должно было быть что-то ещё... что-то совсем банальное — это больше подходило такому человеку, как Мирошниченко.

Вторник так и прошёл. Не то чтобы впустую потраченное время, но мало что давшее расследованию, с точки зрения зацепок.

Зато сегодня ему преподнесли подарочек — Громов, в отличие от Мирошниченко, был куда более привычным объектом для подробного рассмотрения.

Родители заявили о его исчезновении. Правда, следственный не сразу связал друг с другом эти два дела — один труп, другой пропал, но обстоятельства и последние дни жизни одного и второго были похожи. Лазарев даже какое-то время подозревал, не может ли Громов быть замешан в убийстве Мирошниченко — не потому ли пропал так резко, но учитывая то, при каких обстоятельствах пропал сам Громов, и где его видели в последний раз, становилось ясно, что найти того живым шансов практически нет.

Лазарев по работе часто сталкивался с людьми к каким относился и исчезнувший Михаил Громов. Так уж получалось, что такие типы нередко оказываются в поле зрения правоохранительных органов: то как подозреваемые в преступлении, то как соучастники, наводчики, или как сейчас... в качестве жертв. Лазарев хорошо представлял, чем живут эти люди, как себя ведут, как думают, и даже о чём мечтают. Самоуверенность и самолюбование — вот типичная их характеристика. Эти ребята настолько самоуверенны, что об осторожности никогда не думают — им даже в голову не приходит, что они делают что-то не то, или не так, что им может и по голове прилететь тяжёлым предметом за их художества. Точнее, такие как Громов уверены, что никто в мире никогда и ни за что не решится причинить им какой-либо вред. А даже если и решится кто-то напасть, то им обязательно повезёт: кто-то придёт, кто-то обязательно спасёт. И, откровенно говоря, Лазарев никогда не понимал, чем была обоснована уверенность всех этих «Громовых». И главное, для таких типов в мире существует лишь две вещи, ради которых они готовы хоть что-то сделать — это они сами, и деньги... много-много денег.

Конечно, такое представление о личности очень утрированно, но, на взгляд следователя, было вполне оправдано выделять в портрете подозреваемых и свидетелей лишь основные черты и закономерности, важные для его работы. Так было проще запоминать и сортировать контингент.

Услышав от свидетеля упоминание о «Золотом телёнке» Лазарев сразу понял, что в деле пора искать следы денег, которые получил или же хотел заполучить Громов. И следы эти вели его к всё той же Евгении Ханга — тоже весьма характерная личность, но в своём роде... не Клеопатра, конечно, но тоже женщина весьма привлекательная. Громов непросто так крутился вокруг неё — любовью там не пахло, такие эгоисты и нарциссы, как Громов вообще на чувства к другим неспособны. Но у самой девушки больших денег нет и не предвидится, у её семьи тоже, поэтому и возникал вопрос: как одно связано с другим... с другой... в смысле: как большие деньги, а они должны быть большими и никак иначе, могут зависеть от Евгении?

Следователь и раньше искал следы денег в этом деле, но до сегодняшнего утра безрезультатно. И только услышав о товарище Корейка, понял — шантаж, самый распространённый тип незаконного обогащения, если не считать банального воровства.

А кого Громов намеривался шантажировать в таком случае?

Если говорить про «где», то... так как повседневная жизнь, привычки, увлечения этого человека разнообразием не отличались и вели скорее к большим тратам, то реальную цель представлял собой только НИИ.

Если говорить про «кого», то... очевидно того, кто находится рядом с Евгенией. Того, кто не желает, чтобы она о чём-то знала, и у кого водятся деньжата.

Ответ напрашивается только один, не так ли — Никитин Анатолий Эдуардович, был тем человеком.

И только он.

Да и по времени всё совпадает. Хотя... образ этого учёного никак не вязался с мошенничеством. На чём же можно было подловить такого человека?

И кто мог подловить?

Уж точно не сам Громов — туповат для такого. Кто-то грамотно использовал его, а сам кукловод оставался в тени всё это время и вёл свою игру тихо и аккуратно. Как только Громов всё сделал, кукловод избавился от шестёрки, как это часто и бывает — Лазарев был почти уверен, что всё именно так и было.

Ещё и эта тёлочка, с которой его видели на стоянке... эта дамочка пока оставалась неразъяснённой. Имеет она отношение к этому делу, или случайно подвернулась вся такая красивая?

Тут шпионаж сам собою напрашивался. Напрашивался, но не совсем подходил.

Комитет даже с кураторами из ФСБ связывался для уточнения этого вопроса, но ответ был получен однозначный: «Кто-кто, а вот Никитин абсолютно надёжен в этом смысле». Психика у него, видите ли, такая... несклонная к предательству, а как бы даже наоборот. Чего совсем не скажешь про Громова.

Получив такой ответ, Лазарев запросил все сведения о прошлом и настоящем этих двоих, вплоть до выписанных им штрафов за превышение скорости, биллинга звонков и геолокации, не ожидая, если честно, тут серьёзных сюрпризов.

Фантомас буквально носом чуял, что разгадка кроется где-то рядом с этими двумя.

Внезапно он наткнулся на статус секретности. Не очень высокий, но просто так получить разъяснения на этот счёт не у каждого выйдет. Пришлось настаивать, капать на мозги непосредственному начальнику, заставляя того шевелиться, рисковать, брать всё под свою личную ответственность.

Этот Поликарпов Пётр Петрович прям отовсюду вылезал, как в каждой бочке затычка.

Ждать ответа пришлось немало. Но как только заветные сведения оказались в руках Лазарева, всё стало понятно и просто... даже если не всё, то главное — в сознании следователя сошлись три линии: возможность убить, мотив для того, чтобы убить, и подходящая для убийцы личность.

Но чтобы подступиться с конкретными претензиями к кому-либо из института, требовался повод, и желательно поубедительнее — иначе же можно было вспугнуть, и тогда всякого рода адвокаты ожидаемо размазали бы расследование по стенке тонким слоем. Или того хуже — подняли на смех.

Лазареву было очень трудно убедить все высокие чины, позволить ему вскрыть квартиру подозреваемого. Все опасались последствий для своего служебного положения в случае, если у них ошибочка выйдет. Но Фантомас не тот человек, с которым можно было спорить, когда доходило до стадии действовать, а не болтать. Тогда Лазарев становился очень... ну просто ОЧЕНЬ убедительным, и умел брать быка за рога и давить прессом ответственности в случае чего. А главное, сейчас он уже был полностью уверен в том, что напал... может, и не на самого преступника, но точно на верный след, и сбить себя с него не позволил бы никому.

На согласование всех формальностей и оформление бумажек и ушёл остаток его рабочего дня. И в восьмом часу эксперты приступили к сбору улик в квартире подозреваемого.

Когда этим утром следователь говорил с Евгенией... роковой женщиной, он и не подозревал, к кому в итоге всё это его приведёт. События в этом уголовном деле раскручивались просто-таки с феноменальной скоростью.

Только он успел приступить к полноценной работе — сбору вещественных доказательств, как оставленная на всякий случай в НИИ пара оперативников сообщила о поднятой там тревоге. Пришлось бросить всё на других, выбираться из-под кровати, где обнаружились весьма интересные предметы, и на всех парах мчаться в ночь. Профессионализм следователя недвусмысленно сигнализировал о совершаемом там очередном преступлении.

— Боже, не могли они там до утра подождать со своими разборками... мне до победного всего-то каких-то двух часов не хватило.

Глава 14

Бии-и-и-п, биииип-биииип...бииии...иии...и...и...

Этот жуткий звук, подобно дребезжанию будильника ранним утром в понедельник, буквально рывком вернул Еву в сознание. Услышав его, она вздрогнула и невольно подскочила, очумело распахнув глаза, принявшись дико осматриваться вокруг, не соображая, что вокруг творится.

Глаза выдавали ей странную картинку, разум был как в тумане, память... отшибло. Ева никак не могла осознать... вспомнить — где она, почему спит на полу и что тут вообще происходит. А ещё и это:

«Внимание! Объявлен красный уровень тревоги. Всем покинуть здание. Опасность! Всем покинуть здание. Это неучебная тревога. Опасность! Всем покинуть здание. Это неучебная тревога. Объявлен красный уровень тревоги. Всем немедленно проследовать к ближайшему выходу»!

Только тут до неё дошло, что она всё ещё не ушла с работы.

Освещение было аварийным, толком ничего вокруг не разглядишь, мигали красным тревожным сигналом лампы — специально так было сделано, что бы ни у кого не было соблазна проигнорировать сигнал тревоги. Голос, раздававшийся из динамиков, не был женским и успокаивающим, а наоборот басом приказывал бежать на улицу, и сильно мешал нормальному течению мыслительного процесса и без того шокированного человека.

Первой здравой мыслью Евы стала уверенность, что стряслась какая-то авария и поэтому всё так чудно вокруг, а она лежит на полу — может утечка газа, может заражение вирусом... Это же КЕФИР, одному богу известно, что тут разрабатывалось, может и климатическое оружие какое... всё что угодно могло пойти не так. А это значит надо подниматься как бы трудно это ни было и ползти на выход.

Однако сделать это было труднее, чем сказать — Ева чувствовала жуткий упадок сил, ноги и руки не слушались, была нарушена координация. Голова гудела, болела и кружилась слегка, перед глазами плавали подозрительные пятна, а вдобавок ещё и мутило. В некоторое замешательство приводило и то, во что она была одета — скафандр... их скафандр, и даже шлем к руке был пристёгнут, как и полагалось по инструкции. Где-то на грани сознания что-то такое корябнуло — типа воспоминание какое-то, но быстро улетучилось.

Кое-как Ева встала на карачки, попыталась подняться, но неловко завалилась назад и... наткнулась рукой на что-то мягкое, лежащее позади себя. Без всякой задней мысли обернулась посмотреть, что это было, и застыла. На Еву словно ведро ледяной воды разом вылили. Воспоминания о недавних событиях вернулись мгновенно — ужас содеянного отрезвил, но и шокировал повторно.

Тело Ларисы никуда не делось, оно по-прежнему лежало в луже крови возле стола программиста. Мысли заметались в голове у Евы, принуждая память заработать, ища для себя оправдание, какие-то объяснения, может, юридические прецеденты... ну хоть какой-то выход. Хоть какой-нибудь... любой.

Но увы, как ни крути, но даже превышение самообороны тут за уши не притянешь. Подходит более ли менее только несчастный случай и непреднамеренное убийство — хрен редьки не слаще. Так и так посадят.

Незаметно спрятать труп, скрыть все следы, изъять сделанные этой ночью записи, сделать вид, что её тут не было — ничего из этого не получится. И думать нечего, всё это и в спокойное время не прокатило бы, а теперь, когда по институту полиция бегает целыми днями, во все щели тыркается, система безопасности кочегарит на полную мощь, и подавно не выйдет. На Еву навалилось такое отчаяние, что она вцепилась себе в волосы руками и взвыла в голос, начала рыдать белугой, покачиваясь из стороны в сторону. Ей хотелось просто сбежать... сбежать куда-нибудь подальше. Заныкаться в какую-нибудь дыру и сидеть там тихо-тихо, пока за ней не придут, а то что придут — тут к гадалке не ходи. Тот же Лазарев... Дмитрий Александрович и придёт.

«Внимание! Объявлен красный уровень тревоги. Всем покинуть здание. Опасность! Всем покинуть здание. Это неучебная тревога. Опасность! Всем покинуть здание. Это неучебная тревога. Объявлен красный уровень тревоги. Всем немедленно проследовать к ближайшему выходу»!

Надрывались динамики, у Евы сдали нервы, она подорвалась с пола и, захлёбываясь в соплях и слезах, рванула галопом в коридор, и далее на выход. Перед глазами всё плыло от слёз, благо видеть ей особо и не требовалось, коридор был просторным, прямым и сейчас совершенно пустым. Так что, когда кто-то схватил её за плечо и остановил это её бегство... Ева, взвизгнув, невольно зажмурилась, и в панике начала рваться из цепкого захвата, молотя своими кулачками в чью-то грудь... явно мужскую, от страха и бессилия, уже ничего не соображая.

— Ева-Ева-Евгения! Да очнись ты! Открой глаза.

Кто-то отчаянно тряс её за плечи как яблоньку.

Ева послушалась и открыла глаза, круглые от шока и мокрые от слёз. Это был ОН. У неё аж коленки подогнулись от облегчения — хоть одно родное лицо.

— Толя...

Еле слышно и так жалостливо пропищала Ева.

— Толя... Толенька... Господи... Я такое учудила...

И она зарыдала с новой силой, уткнувшись носом в грудь любимого.

— Я знаю. Я всё видел...

Погладил он её по волосам.

— Когда ты...?!

— Когда прибежал за тобой в лабораторию.

Он отстранился, властно стиснул ладонь Евы в своей руке и потянул девушку в боковой коридор к лестницам, а не на выход.

— Толя...?

Завыла на одной ноте Ева, преисполненная благодарности, что он её не бросил одну в этом кошмаре. И в сущности не так уж и важно то, что он собирается сделать: сдать её местной охране, вывести из института и спрятать где-нибудь, отвезти прямо в следственный комитет — неважно. Главное — всё кончено.

Теперь Еву накрыло облегчение, словно с плеч её упала гранитная плита. Она как дура... или дурочка, улыбалась сквозь слёзы и бежала вослед своему любимому, легко, не чувствуя ног, и она была... счастлива?

Вполне возможно, что да — даже если это всего лишь парадоксальная реакция организма на стресс, и психика таким способом лишь защищается от разрушительной реальности.

Более или менее в чувство Еву привело понимание того, что бегут они в восьмой корпус, невольно возник вопрос: «Зачем это»?

Она немного проморгалась от слёз, мало-помалу успокоившись от истерики, хотя мозги так и не заработали пока. Она также поняла, что и с любимым что-то не так. Из-за дурацких красных мигалок она не заметила сразу, что белый лабораторный халат Никитина не только порван в нескольких местах — рукава и воротник, но и испачкан чем-то... чем-то тёмным. Пятна какие-то чёрные при красном освещении... совсем как у... Ларисы... «Это же... это же не могла быть я»?

— Толя? Что случилось? Почему тревога? У вас опять авария на УНКа?

Никитин повернул к ней лицо, но продолжал двигаться по связывающим все корпуса тоннелям-коридорам — так тоже можно было без проблем перемещаться между зданиями, просто через улицу короче было, но вот если тащишь оборудование или снежной зимой, то тогда только по этим коридорам и ходили. Взглянув на любимого... если бы Ева могла, то, наверное, она бы как минимум удивилась, а скорее уж перепугалась, увидев его в кровь разбитое лицо. Но сейчас ресурсов организма на подобные эмоции уже не хватило, слишком много гормонов и нервных клеток выгорело в топке предыдущего нервного припадка. И поэтому Ева впала в прострацию, и некоторое время бежала туда, куда тянул её любовник совершенно бездумно. На ходу она медленно пережёвывала собственные соображения о том, что такого могло случиться, пока она сама валялась в обмороке. Они уже почти добежали до главного лифта восьмого корпуса, когда Ева опять-таки неосознанно начала тормозить, на этот раз ногами.

— Толя, что случилось? На тебя напали? Это активисты были... или террористы... что они хотели?

Наконец, прорвало её.

— Нет, это не террористы, а Поликарпыч... Старый спятил и напал на меня.

Совершенно равнодушно ответили ей.

— Что?! Не понимаю... зачем?

— Он хотел это...

И Никитин на ходу достал из кармана халата кремневый октаэдр размером с кулак, чёрного цвета, на поверхностях которого были видны ячейки регистров и золотых контактов: «Интегральная схема нового поколения... Процессор универсального квантового компьютера» — глаза Евы расширились от удивления.

Таких компов во всём мире было от силы штук триста. Созданием квантового компьютера физики занимались давно — аж с одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, но лишь относительно недавно полноценный КвантумПК реально был сконструирован. И несмотря на то что об этом с помпой объявили на весь мир, в реале мало кто видел, как эта штука выглядит, проработает уже и не говорю — это слишком дорого, в компаниях типа D-Wave Systems или Google продают только доступ к своим мощным вычислительным системам на миллион кубитов через облако.

Ева видела Квантум, в институте было одно такое устройство, тоже на миллион кубитов — куда же в квантовой физике без квантового компьютера, получается, Никитин зачем-то вытащил из него один из четырёх процессоров с информацией — зачем?

— Толя! Что это... то есть я хочу сказать — зачем ты... то есть я имею в виду — зачем это Поликарпычу?

Ева никак не могла сформулировать вопрос, ибо их было так много, что она совсем растерялась. А любовник и не думал останавливаться, и буксировал её.

— Ему нужна была информация и все данные, полученные нами, в ходе экспериментов по проекту «Хронос», а добыть всё это он мог только в двух местах: из КК, и из моей головы. В идеале ему нужно было и то и другое, но завербовать меня он не смог, в отличие от некоторых других... меня не так просто купить.

Еве показалось, что она сошла с ума.

— Кого других? Зачем ему это вообще?

— Наверное, на старости лет решил продаться кому-то из недружественных стран, ради обеспечения сытой пенсии или из-за семьи. Но не с пустыми же руками ему к ним идти, вот и решил, видимо, сделать такой подарок... как Скрипаль, Родченков, Собчак. И остальных в это втянул, а может, и втёмную использовал... с него станется.

— Кого?

— Того же твоего Витька, например, или сладкую парочку, опять-таки твоего Мишиньку и эту дуру Ларису, которую ты убила. Кстати, зачем?

— Я не хотела... она сама...

— Разумеется...

Отозвался Никитин как о чём-то само собою разумеющемуся.

Ева же пыталась прийти в себя, и представить безопасника в роли предателя родины. В принципе всё логично, кому как не ему было проще всего провернуть это всё. Он главный по безопасности, так — так. Он знал местный контингент как никто другой, так — так. Кому-кому, а ему-то было легко подбить всех остальных на эту авантюру: и Витьку, и Мишку, и Лариску... и меня вроде как пытался, так — так. Мотив же... у него вроде внучка чем-то страшным болеет: то ли сердце пересаживать требуется, то ли косный мозг, деньги по-любому нужны огромные — а это для старика причина из причин.

— Значит, это он убил Витю и Михаила?

— Вполне возможно... почему нет?

— А ты тогда почему в крови? Это он тебя так?

— Да. Я тут заметил, что вот этого нет на месте...

И он снова сунул под нос Еве процессор.

— И, естественно, пошёл к безопаснику скандалить, чтобы выяснить, кто посмел взять, не уведомив меня. А он у него преспокойненько так лежит на столе. Я натурально с претензиями на него начал бочку катить, а он мне предлагает покаяться и поделиться информацией, или он меня прибьёт раз такое дело, и я отказываюсь от сотрудничества — хорошенький выбор, да?

Ева аж головой потрясла.

— И как же ты отбился?

— Не знаю, как-то отбился. Процессор схватил и бежать оттуда, вспомнил, что ты решила в институте остаться, и побежал к тебе, пока Поликарпыч до тебя не добрался... И увидел, что там у тебя случилось.

— А тревога? Откуда тревога?

— Не знаю точно, возможно это кто-то из ребят Поликарпыча — вряд ли он один всё это затеял. Возможно, ещё кто-то в деле замешан.

Любовник говорил уверенно и со стопроцентной убеждённостью в своих словах, подвергать сомнению услышанное у Евы причин не было, она не видела противоречия.

Кроме одного — ей казалось, что мир перевернулся с ног на голову... без каких-либо уважительных причин и предпосылок к этому. Просто взял в один момент и «хоп-па», на тебе — вся твоя жизнь летит в свободном падении прямо к чёрту на рога. И зацепиться-то не за что, сколь не мельтеши руками.

Как такое произошло?

Почему с ней?

Почему сейчас, когда жизнь только-только заиграла красками?

В какой момент в отлаженный и правильно функционирующий механизм жизни попало то инородное тело, из-за которого произошёл сбой?

Даже в самом страшном кошмаре Ева не предполагала, что она когда-либо проломит человеку череп, пусть и случайно, пусть без умысла, но всё же... так даже обиднее получается: «Вот и не верь народной мудрости — от сумы, да от тюрьмы не зарекайся».

Еву подсознательно напрягало то, что они до сих пор не встретили ни одного человека: «Ладно сотрудники — уже давно ночь, а охрана-то вся где? Это из-за тревоги так пусто и никого нет, или они все просто ушли»?

Психологи в один голос утверждают, что в момент переживания человеком сильных негативных эмоций в нашем мозге нарушается нормальное течение мыслительных процессов, что влияет на оценку ситуации и критическое мышление — люди становятся внушаемыми, доверчивыми и склонны поддаваться стадному инстинкту... и вообще руководствоваться ими — инстинктами. Вот и Ева волей-неволей возвращалась мыслями к совершённому ею убийству, жалела себя, доверяла тому кому отдала роль вожака стаи. Почти перестала обращать внимание на происходящее вокруг. Ибо попытки думать и давать адекватную оценку творящемуся здесь и сейчас требовали от неё значительных усилий и вызывали головную боль.

Её внимание отреагировало лишь тогда, когда они забежали непросто в какой-то там лифт, а именно в тот, что спускался в святая святых — к экспериментальной каверне ускорителя о чём недвусмысленно намекали знаки радиационной опасности и знак опасности удушья.

Вообще-то, Ева спускалась к ускорителю лишь однажды, и то только в сервисный центр. По работе ей не требовалось бывать в подземелье, но любому сотруднику института рано или поздно устраивали сюда своего рода экскурсию, дабы он мог приобщиться к главному — к коллайдеру.

Тяжёлые двери лифта с шелестом сомкнулись, заключая их в своё стальное нутро, только после этого активировалась подсветка кнопок. Нажать на нужный этаж можно было лишь в том случае, если твои отпечатки пальцев есть в нужной базе, и кроме того нужно было ещё подтвердить команду голосом. Человек без соответствующего допуска мог спокойно войти в этот лифт, если бы прошёл через электронный фейсконтроль, а вот выйти из него уже нет, только в сопровождении охраны.

У Никитина допуск, конечно же, имелся. Они без проблем спустились на минус шестой этаж и вышли непосредственно в шахту ускорителя, и игнорируя все положенные меры предосторожности, побежали куда-то по дуге мимо электромагнитного кольца сверхпроводящих селеноидов.

Однако маршрут беглецов был извилист.

Время от времени они забегали в разные технические отсеки, окрашенные тусклым освещением: то в жёлтый, то в синий, то в красный цвет. Мелькали лестницы и лазы, о назначении которых Ева, да и любой другой человек, за исключением узкого круга специалистов, и понятия не имели. Мимо пронеслись комнатки лазерной и силовой установок, огромные камеры для охлаждения гелия, блестящие трубы сброса лишней температуры и накопленной огромным магнитом энергии. Повсюду пестрели знаки смертельной опасности.

Всё это время мужчина не выпускал из своей руки затянутую перчаткой скафандра ладошку Евы, и она была ему за это безумно благодарна. Она смотрела в его широкую спину с щенячьим восхищением. Ей не хотелось останавливаться, а хотелось так бежать и бежать... день-два-неделю... вместе... за любимым и ни о чём не думать — только они, только вдвоём на край света.

Нельзя сказать, что ей было весело — нет, скорее уж наоборот, очень грустно, невольные слёзы капали из её глаз, под ложечкой у неё противно ныло, и поджилки тряслись. Но Ева всё ещё на что-то надеялась... на чудо, наверное, и поэтому не сдавалась.

А может, причиной тому были банальные гормоны и вызванное предшествующим сильным стрессом шоковое состояние, сменившееся сейчас состоянием эйфории.

Ева не понимала, куда они бегут таким извилистым маршрутом, был ли это основной бублик — то бишь адронный коллайдер, или протонный синхрофазотрон — он же маленький бублик, или может суперпротонный синхрофазотрон — средний бублик. Ева не понимала, зачем они тут бегают: хочет ли любовник спрятать её в этом подземном лабиринте от полиции, а потом по-тихому вывести с территории института, или может ещё что придумал, чтобы её спасти.

Но когда Никитин остановился и стал протискиваться в плохо поддающиеся створки, сплошь обклеенные запрещающими вход значками, Ева пришла к выводу — что они всё же где-то в основном бублике, возможно у центрального детектора CMS, ибо место это выглядело как нечто футуристическое.

Полностью замкнутое в металлическую трубу пространство, спереди и сзади кольца трекерной системы, словно стоишь в небольшом, от силы два квадратных метра, пространстве между парой гигантских, в пять человеческих ростов, оркестровых тарелок. Блестящая радугой начинка колец, рисунком напоминала тибетскую мандалу, созданную словно мозаика из сотен тысяч светящихся кристаллов вольфрамата свинца, мерцающих кремневых пластин, в толстенной оболочке из датчиков и микросхем медного и латунного цвета. В самом центре этих тарелок... то есть колец трекерной системы, золотистая трубка коллайдера.

Ева так и застыла с отвисшей челюстью, протиснувшись сюда следом за любовником и созерцая теперь вот это всё. Никитин же схватил её за плечи и с силой повернул к себе.

— Слушай меня, это очень важно...

Его лицо с застывшей кровью и начавшими подживать ссадинами было серьёзно как никогда. Сжатые зубы явно с трудом разжимались для произношения слов. Побелевшие от напряжения челюстей скулы, набухшие гематомы от явно сильных ударов по лицу уже начали краснеть и даже синеть. Ева невольно потянулась рукой к его лицу, чтобы аккуратно погладить, но её ладошку перехватили, сжали тонкие пальчики и поцеловали — жаль, из-за надетого скафандра она не смогла в полной мере прочувствовать поцелуй.

— Ева, помоги мне... ты должна мне помочь.

Умоляюще, не наигранно, заговорил Никитин.

— Конечно, всё что угодно.

С радостью отозвалась она на это. Мужчина вновь достал октаэдр и настойчиво вложил его в руки Евы.

— Это должно быть у тебя. Они не должны получить всё это. Пусть будет у тебя. Не отдавай никому. Поможешь мне... ты согласна?

— Согласна...

Ответила Ева, впрочем, не очень чётко понимая кто такие эти «они» и кому такому «никому» не отдавать.

Любовник в восторге прижал девушку к себе и страстно, но немного судорожно от сильного волнения поцеловал на этот раз в губы. И снова сильно-сильно прижал к себе. Ева невольно почувствовала неуместное в данных обстоятельствах сексуальное возбуждение, и совсем была бы не против, если б он её завалил на спину прямо здесь и сейчас. Но судя по всему, это всё же не входило в планы любовника. Он явно неохотно отстранился от неё, тяжело дыша и болезненно блестя глазами.

— Спасибо. Я знал, с нашей первой встречи, что ты особенная...

— Когда же? Неужели когда я врезалась носом в тебя?

— Нет, раньше... ещё раньше, намного раньше.

— Но ты не подходил ко мне? Не говорил...

— Евге... Ева я люблю тебя, правда, поверь. Я так боялся... и сейчас тебя боюсь... Я очень сильно люблю, просто схожу из-за тебя с ума, и ни о чём другом, кроме тебя, не могу думать, всё из рук сыпется.

С каким-то надрывом и мучительно шептал... Нет... Почти кричал в каком-то исступлении Никитин, пятясь от Евы спиной назад к единственному проходу. Она же счастливая и порозовевшая от всего услышанного, прижала кулачки к опухшим от поцелуя губам, силясь сдержать радостный визг. Лязгнули, закрывшись, тяжёлые створки и Ева осталась одна и в полнейшей тишине.

Такой вакуумной тишины не бывает, разве что в космосе или глубоко под водой. Ещё некоторое время Ева была во власти сильнейшей эйфории от услышанного любовного признания, но время шло, она начала успокаиваться. Посмотрела на то, что было зажато у неё в руке — первым порывом стала мысль спрятать опасную штуку где-то тут, но была отвергнута сразу, потому как идиотская. Потом она присмотрелась к ней внимательней, взгляд за что-то зацепился. Точнее, зацепился мозг: «Я думала, что такой процессор должен был весить больше».

Что-то с этой штукой было не так, не то чтобы Ева была в этом специалистом, но всё же имела дело со многими устройствами. Но, из-за навалившихся разом проблем и всего пережитого, её котелок никак не хотел варить нормально. Приходилось прикладывать прямо-таки титанические усилия для, откровенно говоря, элементарной работы извилин.

Ева крутила процессор и так, и эдак, вглядывалась в детали, наткнулась на какое-то клейкое место — вроде бы что-то раньше тут было приклеено... и тут её осенило.

На время она попросту застыла на месте соляным столбом и даже не моргала. Открытие было настолько шокирующим, что Ева попросту не могла в это поверить и понять...

КЕФИР закрытый в целом институт, но всё же время от времени тут появлялись разные высокие гости, желающие посмотреть, на что идут бюджетные миллионы. И их всех надо было просвещать о ходе работ, развлекать и демонстрировать достижения проделанной работы. Для того чтобы не отвлекать учёных от дел, для демонстрации этих самых достижений и для наглядности в институте имелось что-то вроде выставочного зала с экспонатами, книгами, фотографиями и прочим. Сотрудники там появлялись редко, тем более что все представленные экспонаты были по большей части муляжами, очень достоверными, но муляжами.

То липкое место на октаэдре... раньше там была бумажечка с инвентарным музейным номером. Ева догадалась об этом, но не могла понять, зачем понадобился этот фарс: «Проверка, что ли? Он так проверяет мою надёжность? Или что...»?

Она подбежала к створкам прохода, попыталась их открыть и поняла, что они блокированы с обратной стороны. Выйти отсюда сама она не сможет: «Зачем он меня тут запер? Если хотел сдать охране или полиции... ни к чему было меня тащить именно сюда».

Внезапно над головой раздался ни на что не похожий звук, и девушка вжалась спиной в двери, с тихим ужасом глядя на гигантский механизм. Ускоритель частиц... ожил — все источники света погасли разом. Ева оказалась в кромешной тьме, когда даже собственных рук не видно. Ультразвуковой писк наращивал децибелы, что-то скрежетало и двигалось в темноте — огромное устройство что-то делало. Ева хотела закричать о том, что она тут, что всё надо остановить, это ведь радиация и огромная температура... от неё тут по идее даже пыли не останется...

— Господи... Толя...

Это всё, что она прошептала непослушными губами. Догадка была настолько ошеломительная, что Ева, как это ни странно, даже испугаться толком не смогла.

Над её головой одна за другой стали хаотично мелькать золотистые искорки, напоминая причудливые танцы светляков, а вслед за этим возник обалденный, сияющий, разноцветный поток частиц. В какой-то момент он стал плотнее и его движение показалось тягучим, а то и вовсе начал двигаться в обратную сторону — типичный оптический обман зрения. Однако Ева заворожённо смотрела на эту феерию. Но вот в этой трубе резко подскочила температура, в голове словно тумблер переключили, голова закружилась, Ева потеряла равновесие и сползла по стеночке на пол. Но ей показалось, что пол тоже пытается выскользнуть из-под неё — это всё из-за воздействия сильнейшего магнитного поля. Ева схватилась за голову... И ударила себя по носу пристёгнутым к руке шлемом скафандра, о котором она совсем забыла.

Рефлекс самосохранения сработал быстрее мыслей — Ева за секунду надела шлем на голову, благо сам скафандр уже функционировал и был если и не полностью готов к работе, то процентов на пятьдесят точно.

Этого более чем достаточно.

Ева всё ещё ощупывала свою шею, силясь убедиться, что шлем плотно прилегает к скафандру — из-за паники ей это не удавалось, когда из центральной трубы коллайдера ударил ослепительный лазерный луч, а её каким-то неестественным порывам пригвоздило к полу. Ощущение словно бетонной плитой расплющило, у Евы дыхание перехватило, она судорожно пыталась сделать хотя бы крошечный вдох, но грудная клетка не расправлялась. Боль в груди нарастала, голова от нехватки воздуха закружилась, и сознание Евы отключилось. Что было к лучшему — издаваемый коллайдером звук был чудовищен для слуха любого живого существа, да и температура... Ситуация Евы была схожа с той курицей, которую для жарки засунули в микроволновую печь. И эффект по идее должен был быть схожим, если б не надетый Евой скафандр.

Глава 15

За длинным т-образным столом, в просторном кабинете, украшением которому служили лишь две вещи: репродукция картины Рериха «Гималаи» на стене, и вид из окна на миленькую церквушку и парк, подчёркнуто чинно гоняла чаи с пряниками «Святая Троица следственного», обозванная так с лёгкой руки... точнее, острого языка желчного патологоанатома Вострикова.

Тут были: следователь Лазарев Дмитрий Александрович, неторопливо помешивающий сахар в своей чашке, справа от него сидел прокурор Персидский Вадим Александрович и шумно прихлёбывал свой чаёк, а напротив них расположился Деснин Вениамин Александрович — психолог, член-корреспондент РАН, признанный специалист в области криминальной психологии, не раз привлекавшийся следственными органами для проведения психолого-психиатрической экспертизы, с видимым удовольствием жующий мятный пряник.

Следователь был чем-то раздражён, прокурор косил под дурачка и игнорировал злобные взгляды Лазарева, психолог излучал понимание и компетентность. Молчание и по-философски задумчивое выражение лиц мужчин было красноречивей тысячи слов.

Но молчать до бесконечности никто не может.

— Да... дела...

Нарушил наконец эту идиллию чаепития прокурор, вложив в эту пару неопределённых слов уйму всякого смысла, и вновь отхлебнул из чашки. Его большое, круглое, мясистое лицо пятидесятилетнего мужчины с маленькими колючими глазками, светлыми и тонкими бровками попыталось выразить замешательство. Но получилось неубедительно.

— Да...

Отозвался на эту реплику психолог, с очень глубокой интонацией, и с интеллигентностью свойственной всей профессуре пожилого возраста поправил очки на переносице.

— Дела.

Сухо констатировал факт следователь Лазарев. И совершив в уме подсчёты, добавил:

— Четыре уголовных дела или пять? Прокуратура будет выдвигать обвинение по факту нападения на начальника безопасности института?

Прозвучал вопрос резковато, но прокурор отозвался крайне доброжелательно:

— Да, решили выделить этот инцидент в отдельное производство. Этот эпизод сам по себе поднимает ряд вопросов к множеству лиц. И к этому начальнику безопасности... Поликарпову в первую очередь. Что-то непонятное он там у себя намудрил.

— Налицо профессиональная деформация психики и характерные деспотические качества личности.

Счёл своим долгом высказаться психолог в защиту Поликарпыча.

— Мировоззрение этого человека из безопасности ограничивается установками, ценностями и стереотипами круга его профессии. Типичное поведение сотрудника спецслужб с большим стажем — абсолютизация своего труда как единственной достойной формы активности всех вокруг. А тут ещё и возраст... и ситуация в семье с маленькой внучкой, которую нельзя просто силой или упрямством переломить в свою пользу, и из которой нет простого выхода. Вот вам и стресс.

Многозначительно пояснил психолог сделанные им выводы после знакомства с Поликарповым Пётр Петровичем.

— Старый контрразведчик...

Глубокомысленно изрёк прокурор, в его голосе слышалось невольное уважение.

— И как его самочувствие? Его скоро выпишут из больницы?

Поинтересовался психолог без особого интереса.

— Да, старик крепкий ещё, но всё же далеко уже не супермен, удар электрошокера нарушил работу его сердца. Всё, что он успел сделать пред тем, как окончательно отключится — активировал тревогу по институту.

— Но это не спасло...

Буркнул Лазарев.

— Да, не спасло. Недооценил старик наших учёных. Задохлики-задохликами, но с интеллектом у них всё хорошо. Никитин собрал мощный шокер прямо на своём рабочем месте, из всего того, что нашёл под рукой. Никто даже внимание не обратил на то, что он делал. Даже система визуального контроля ничего не зафиксировала, а безопасник тем более.

— Возраст, стереотипность мышления и необоснованная самоуверенность сыграли против него.

Понятливо покивал психолог.

— Пожалуй... всё же на пенсию надо выходить вовремя.

— А как эти двое оказались в одном кабинете в ту ночь?

Спросил Вениамин Александрович. Вновь все замолчали — прокурор, видимо, не хотел этого говорить, а Лазарев задумался, мысленно переносясь к событиям той страшной ночи.

Когда он с группой захвата прибыл в институт, то увидел картину маслом — все сотрудники безопасности института бессмысленно носились по территории и непонятно чем занимались. Выяснилось, что они сами не знают, что и где случилось и случилось ли, так как автоматическая интеллектуальная аналитическая система слежения работает некорректно — кто-то её грамотно хакнул и перепрограммировал. Вот поэтому-то все и бегают, пытаясь понять, почему красная тревога объявлена вручную с личного пульта начальника безопасности. Своего Поликарпыча бойцы нашли без сознания в его собственном кабинете, в котором, притом присутствовали следы какой-то драки. Все они дружно решили — это тщательно спланированная операция, и что на охраняемую территорию каким-то неведомым образом проникли некие злоумышленники, вот их-то как раз все и ищут.

К моменту прибытия следователя скорая уже увезла Поликарпыча в больницу, в сознание тот не приходил, и о том, что стряслось, соответственно никому не рассказал. Записи камер просматривали, но никаких результатов пока не было — никто ведь не знал, что надо искать и где, а территория огромная, камер сотни, пока всё изучишь... а алгоритмы распознавания опасного поведения все были кем-то отключены заранее.

Впрочем, Лазареву не надо было ничего смотреть, он и так знал, кого надо искать — о чём и сказал всем присутствующим, беря на себя ответственность за ситуацию в КЕФИРе, и работа закипела. Часть охраны помчалась на поиски Евгении Ханга, а часть рыскала в поисках Никитина Анатолия Эдуардовича.

Сам Лазарев с парой бойцов из спецназа первым долгом помчался в экспериментальную лабораторию Вознесенского, сильно подозревая, что уже опоздал. И увидев там безжизненное женское тело в луже крови среди погрома, решил, что это она и есть — Евгения... мёртвая.

Но разглядев труп, был немало удивлён — увидеть там ещё и Родину Ларису Викторовну мёртвой он совсем не рассчитывал. Это даже обескураживало малость так, как это убийство никак не вписывалось в уже выстроенную следователем картину всех преступлений.

Потом уже, много позже, всё выяснилось. Камеры скрупулёзно запечатлели все события той ночи. Спрашивается — что понесло директорскую секретаршу тогда в институт, ведь была же она предусмотрительно отстранена от работы родственником с объяснением: «Пока буря не уляжется». Останься она в тот день дома, как и должна была, возможно, что и все остальные события той ночи для всех сложились бы совсем по-другому. Но увы. Что ей тогда в голову пришло и почему, какая муха её укусила, что она хотела сделать на самом деле — это так и осталось загадкой. Кроме этого, родной дед и не подумал блокировать пропуск родной внучке на территорию института. Охрана даже не была поставлена в известность о её отстранении, и запросто допустила на объект. Там она уже напилась коллекционным коньяком, что традиционно хранился у директора в кабинете на случай праздников или визитов важных людей к нему.

Поначалу этот неожиданный труп чуть было не выбил Лазарева из колеи. Но тут ему доложили, что подозреваемый найден, взят под стражу, не вооружён и не сопротивляется, спокоен, но молчит и только странно улыбается, где Евгения Ханга не признаётся.

Всю ночь куча народу: охрана института, оперативники, спецназ, эксперты и вызванная часть ответственных лиц из числа сотрудников НИИ — в частности, убитый горем директор института, академик РАН Родин Виктор Борисович и его заместитель, носилась по этому самому институту в поисках и выясняла обстоятельства всего случившегося.

И таки выяснили — это был ШОК!

Для всех. Хотя именно этого они тут и добивались, но конкретно ТАКОГО никак не ожидали. Учёные ликовали, но обескураженно как-то. С одной стороны, у них получилось — человек действительно может путешествовать во времени. С другой стороны, задача решена лишь на треть — туда отправили, а обратно-то как? К этому пока не приступали даже, поэтому первопроходцы — не путать с добровольцами, сгинули во времени с концами. Очень оригинальный способ убийства. Это-то и обескураживало всех.

Правда, никто не ожидал... не предполагал... и не поверил сразу, что Никитин — этот гений, на самом деле законченный псих, что подобно Виктору Франкенштейну втайне от всех он проводит несогласованные эксперименты над живыми людьми во имя науки. Отлавливает на территории института тех, кто не спрятался, запихивает в ускоритель и отправляет в вечность.

Точнее, не ожидал никто кроме Поликарпыча — этот оказывается никогда и никому не доверял, а Никитину особенно.

— Все эти... гении странные люди.

Вот какого было его мнение.

Всё же старый контрразведчик очень хорошо разбирался в людях, и как-то сразу заметил, что у местной знаменитости что-то не то с головой. Навёл справки по своим каналам, и стал приглядывать, но возраст... переоценил себя старик. Впрочем, в его защиту можно привести тот аргумент, что народ в институте подобрался очень уж экстравагантный, каждый со своими откормленными тараканами, и прилететь могло со стороны почти каждого — а попробуй тут за всеми уследи. Безопасник старался как мог, но его всё же переиграли — светилы мировой науки всё ж таки. Да и мир сильно изменился за последние годы — технический прогресс и всё такое, методы старика банально устарели. Сам он этого не углядел, понятное дело — в себе мало кто видит недостатки, и в итоге безопасник облажался.

Когда Лазарев пришёл к нему в больницу за показаниями, Поликарпыч выглядел смущённым и подавленным, первым делом признал, что староват для такой работы. Следователь ему возражать не стал. Зато позже признал, что знал Поликарпыч много чего, и это сильно задело следователя за живое.

— Так что же вы молчали! Мне это всё тогда ещё, в первую нашу встречу рассказать надо было. Столько времени потратили впустую. Рассказывайте, как развивались события той ночью?

Набросился Лазарев на безопасника. Тот лёжа на больничной койке под капельницей и с холтером закреплённым на его груди несколько замялся, пытаясь скрыть истинные чувства за нарочитым покашливанием: «Видать, трудно даётся старику осознание собственной неудачи» — решил для себя тогда Лазарев.

— Значит так... к-хе-м... в тот злополучный день к шести часам сотрудники начали расходиться по домам, а в семь мне доложили, что Никитин не только не собирается никуда уходить, но и зачем-то попросил дать напряжение на ускоритель. Дежурным инженерам он пояснил — что хочет сделать некий пробный прогон... якобы он что-то такое заметил в ходе серии экспериментов и теперь собирается всё проверить. Те возражать боссу и не собирались.

— А вас это насторожило? Почему? Такого раньше не бывало разве?

— Почему не бывало? Постоянно. Но с некоторых пор у нас на территории люди пропадать стали — попробуй не насторожись, и к тому же по моим данным, обстоятельства перед исчезновением Громова были аналогичными. Эта их машина времени... там камер и прочего всего нет, гигантский магнит намертво глушит всю ту экспериментальную зону...

— Хотите сказать, вас насторожило поведение учёного?

— Вот именно. Пока он находился в административной части комплекса, я следил за ним и заметил, что он странно себя стал вести тогда, когда получил от кого-то сообщение.

— От Евгении?

Предположил Лазарев.

— Да, скорее всего. Она тоже оставалась на рабочем месте.

— И Никитин стал себя странно вести?

— И да, и нет. Другие наверняка ничего не заметили, но у меня глаз намётан. Его поведение изменилось... движения стали резкими, неестественными, он старался не смотреть в камеры, но при этом всё время держался к ним спиной.

— Показательно... все себя так ведут, когда хотят что-то скрыть.

— Вот именно.

— А как вы поняли, что он ещё и систему охраны взломал?

Поликарпыч хмыкнул.

— Будучи по другую сторону объектива, ты не можешь сказать, следит за тобой живой человек, смарт-система, или просто идёт запись.

— Но вы смотрели?

— О да... я смотрел. И видел подозрительное поведение, а система нет. Я давно прочитал дело этого злого гения, и уяснил для себя обстоятельства, при которых он чуть было не убил свою бывшую жену, и те выводы к которым тогда пришло расследование тоже. Все эти гениальные учёные не от мира сего, но некоторые ещё и опасные. Баб у этого психа был цельный вагон и маленькая тележка. Я всех этих дур пытался предупредить, даже водителя приставил специального, чтобы хоть как-то следить за всеми этими интрижками — всё было довольно банально и тихо, кувыркались и разбегались. И тут она...

— Евгения?

— Да... И чего они все в этой мелкой пигалице нашли только? Хотя... нет, не Клеопатра, но крови человеческой, как та гиена, лизнуть успела.

— Кто эти все?

— О, в институте у неё поклонников море... Как только она с Никитиным сошлась, такое началось...

— Вы про того парня... Мирошниченко?

— И про него тоже. Говорил же я ему тогда — забудь, не делай глупости.

— А он?

— А он решил скомпрометировать секретный проект — от ревности крыша у парня совсем поехала. Как же... перемещение во времени и всё такое — поднял шумиху.

— Зачем он это сделал?

— Да кто же сейчас поймёт. Мне кажется, просто хотел уколоть соперника... из-за ревности и зависти. Мирошниченко был хорошим парнем, но очень слабым человеком. Зависть к Никитину его душила: и слава, и проект, и деньги, а теперь и желанная баба, и всё это другому, а не ему. Вот он и решил подставить Никитина, рассчитывал, что проект «Хронос» остановят, если вмешаются другие страны, или ещё что.

— Непонятно только как сам Никитин догадался о том, что подставил его Мирошниченко?

— Накануне смерти парня эти двое столкнулись друг с другом в коридоре, и минут десять напряжённо так беседовали — ничего такого они друг другу не говорили, но от них чуть ли искры не летели, такое напряжение возникло. Возможно, тогда он ляпнул что-то эдакое. А может и Евгения сама подлила масла в огонь своими словами. Эта вполне могла... бабы, никогда не следят за своими словами, несут всякую чушь, языком, как помелом метут. Наговорила небось своему полюбовнику о том, как они с коллегой мило воркуют на работе — в одной комнате сидят как-никак, а у Никитина того... крыша протекать стала. А когда та статейка вышла, Никитин он же не дурак, враз поди смекнул кто и за что ему палки в колёса суёт, и пошёл выяснять отношения, или проверить подозрения. Слово за слово и... Никитин — так-то мужик сильный, ему придушить того дрыща Мирошниченко ничего не стоило.

— Свою жену он тоже руками душил.

— Вот-вот... я тоже заметил этот факт, но на сей раз перчатки надел и дело до конца довёл.

— Что можете сказать про обстоятельства исчезновения Громова? Но на этот раз давайте начистоту. Что он с ним сделал, вы знаете?

Поликарпыч помрачнел как грозовая туча. Во-первых, он не любил, когда на него давят, он и сам умел давить, но применительно к себе подобного не терпел, тем более от какого-то щенка, что вдвое его моложе и младше по званию. А во-вторых... сведения всё ещё секретные — может, за такой оглушительный провал безопасника и спишут в утиль, на пенсию, но пока этого ведь не произошло.

Лазарев умел прочувствовать особо тонкие моменты в своей работе, и заметив на лице свидетеля попытку сопротивления, ловким движением фокусника выудил из своей неизменной папочки пару листиков и сунул безопаснику под нос.

— Не волнуйтесь, этот допрос согласован и одобрен, все бумажки я подписал, вам не стоит беспокоиться на этот счёт.

Старик приподнялся на постели немного, чтобы ему было удобнее читать. И внимательно изучил не только текст, но и все подписи и печати, даже на просвет посмотрел.

— Раз так... то, чего уж теперь.

И он вернулся в исходное положение на подушку.

— Дела у нас там, сами понимаете, нешуточное. Все эти любовные интрижки у меня давно не увязываются с высокими технологиями. Базы в космосе ставим, органы на трансплантацию в пробирках выращиваем, перемещение во времени осваиваем, и всё такое — научная фантастика на глазах становится реальностью. А тут... и из-за какой-то бабы, как в каком-то каменном веке, честное слово. Как по мне, это всё кощунство какое-то.

Лазарев ждал.

— Кхым, впрочем, не только из-за неё, будем откровенны — люди не меняются как были, так и остались неандертальцами... а ладно, чего уж теперь-то локти кусать.

Мне этот хлыщ интеллигентный Громов сразу не по душе пришёлся — мутный, гнилой, избалованный. Но вроде как с дипломом и нужными связями — тут не придерёшься. Я старался по возможности не упускать его из поля своего зрения, сильно подозревая, что рано или поздно на него выйдут агенты наших заморских «друзей», но увы... мои возможности следить... сами понимаете. Если на территории КЕФИРа, я ещё мог за ним присматривать, то за территорией уже нет. А такие делишки всегда на нейтральной территории обтяпывают. С некоторых пор... месяца два назад плюс-минус неделя, я заподозрил, что он с кем-то снюхался, не зря же тогда же он спутался с этой дурой Лариской, директорской внучкой.

— И зачем это ему?

— Ну как зачем, она же к документам и многому такому доступ имеет, не должна была, но имела. Вот почему я всегда был против кумовства на рабочем месте.

— И многое они узнали? Что им за это пообещали?

— Поди узнай сейчас, что они успели передать — один пропал, другой голову проломили, не спросишь теперь ведь. Технологиями их снабдили на уровне, самыми передовыми. Директор лично принёс мне кое-что — подумать только, родная кровь и взялась родному деду шпионские жучки в телефон пихать. Он ей тогда устроил, всыпал по первое число невзирая на возраст.

— Неужели?

— Так он мне сказал во всяком случае.

— Делу ход не дали?

— Куда там — директорская внучка. Замяли, сами понимаете — дела семейные. А пообещали... да, как и всегда небось: доллары, яхту, особняк с бассейном где-нибудь в Майями. Наверняка ничего оригинального.

Поликарпыча аж затрясло от негодования.

— Так как же всё произошло с Громовым?

С невольным сочувствием спросил Лазарев.

— Да почти так же, как и в ту ночь. Я тоже могу лишь предполагать и восстанавливать события по записям камер. В середине рабочего дня Громов по какому-то якобы нейтральному вопросу подошёл к Никитину и сам назначил тому встречу в таком месте, где нет камер. Записку, судя по всему, в документы подбросил.

— Что, в институте есть слепые зоны?

— Ну, нельзя же нашпиговать камерами каждый закуток, там территория — небольшой город влезет, про подземелье я вообще молчу, там большая часть не просматривается — это просто невозможно из-за магнита. А сотрудники этим пользуются: то курят, то целуются, то хлам свой хранят в неположенных местах. Вот и Громов воспользовался слепой зоной, и сам нашёл приключения на свою задницу. Небось не ожидал «словить пряник» от нобелевского лауреата. Что уж он там наплёл Никитину, не знаю, но взбесил он его нехило. Не думаю, что убийство это заранее замышлялось, думаю... что, как и с Мирошниченко — на эмоциях у них всё случилось. Никитин он же ревнивый как чёрт, а Громов самоуверенный напыщенный идиот. Что уж там стряслось... убил он Громова уже тогда или как меня только оглушил этим своим самодельным шокером — не удивлюсь. Спрятал Громова где-нибудь до поры до времени — там такие помещения и не ходит почти никто, что это не трудно было организовать, и пошёл обратно на рабочее место, и весь оставшийся день думал, как ему от тела Громова избавится. И придумал ведь — экспериментатор чёртов.

Остался в институте на ночь под предлогом, что будет там что-то делать. У этой их шайтан машины был только дежурный персонал, да и те после профилактических работ ушли в административный модуль. А он и начал: достал Громова, раздел, засунул в эту их трубу, машину времени, и запустил ускоритель, наплёл что-то дежурным за пультом и запустил процесс. Пара часов и всё, как говорится, даже пыли не осталось. Громов испарился... чтобы это ни означало. А дальше всё вообще просто: нацепил шапку, очки, маску и выехал на машине жертвы за пределы комплекса и бросил где-нибудь. Его же машина осталась в институте — никто на это внимание не обратил, а на следующий день шофёр привёз его обратно от любовницы. Тогда ведь никто ещё не знал о том, что Громов исчез. Возможно, что он тогда же и взломал как-то нашу смарт-систему наблюдения.

— До отправки Громова, или после?

Поликарпыч пожал плечами и замолчал, видимо, переваривая свой же рассказ.

— А с Евгенией как? Он её убийство планировал?

Интонация следователя скорее была вопросительной, чем утверждающей.

— Да, уверен в этом. Может, не с самого начала их, так сказать, романа, но потом, после того как с цепи сорвался точно. Он хотел, чтобы она исчезла. И в ту ночь он точно планировал убийство. Я заметил, что он дёргается, начал отслеживать его плотно, и когда Никитин ни с того ни с сего в музей полез... я рванул туда и застал его затем, как он витрину закрывает.

— Он что, что-то взял оттуда?

— Да, муляж процессора КК — квантового компьютера, есть у нас такая штука, на которую учёные скопом молятся как на святыню, а мы стережём сутками.

— Да... на записях что-то такое было... А, почему вы с собой ещё людей не взяли?

В задумчивости проговорил Лазарев и сделал очередную пометочку у себя в блокнотике. Поликарпыч замялся, засуетился и начал что-то рычать нечленораздельное. Следователь понимающе скривился и решил, пока замять.

— И что было дальше?

— А дальше... я решил с ним начистоту поговорить и пригласил к себе. Хотел дать понять, что я всё знаю, и будет лучше... всем будет лучше, если он сам к вам придёт и всё расскажет. Или я расскажу. Да и вы рано или поздно догадались бы, не так ли? Уж больно лихо взялись за это дело.

Прозвучало почти с завистью.

— А он что? Пошёл? Не сопротивлялся?

— Покочевряжился, как же без этого, но потом пошёл — куда бы он делся от меня «с этой подводной лодки».

И Поликарпыч осклабился в жутковатой улыбочке.

— И что сказал?

— О-о-о, он сказал... Сказал, что на нём лежит ВЕЛИКАЯ миссия. И миссия эта требует жертв, он должен завершить эксперимент... несмотря ни на что. И напал на меня — я не ожидал, что у него припрятана такая скверная штука, как шокер, очень мощная. Даже ожоги остались.

И в подтверждении старик продемонстрировал повязку на животе, пропитанную какой-то оранжевой мазью.

— Чертовски болит, знаете ли.

Лазарев видел некоторые нестыковки всего рассказа. Никитин сам полез в драку, напал — в это слабо верилось, да и всё остальное... лицо учёного хорошо так кулаками разукрасили. Версия Поликарпыча явно была заранее отредактирована и оставалось много недосказанности. Но тогда он не стал особо прессовать свидетеля — старик вполне мог упереться рогом как баран. Характер этого человека и то как с ним надо работать, Лазарев уже раскусил. Надо было действовать тонко. Фантомас намеревался постепенно выуживать из Поликарпыча правду. В конце концов, теперь торопиться-то было уже некуда.

— Он признался...

Как бы между делом спросил безопасник.

— Да признался, но не раскаялся. А даже вроде как гордится своими этими поступками.

— Это пока... оно ещё придёт. Ко всем людям приходит, по опыту знаю, и к нему придёт... если только он не псих. Если безнравственный безумец, то пиши пропало.

Глава 16

— Так как они оказались в одном кабинете?

Повторил свой вопрос психолог, вырывая Лазарева из его воспоминаний.

— А... прошу прощения, что-то я задумался.

Очнулся и повинился следователь перед присутствующими.

— Да уж... ненадолго оставили нас.

Прокомментировал, Вениамин Александрович.

— Бывает.

Отозвался прокурор и продолжил:

— Раскрыть столь... специфическое дело — такое, пожалуй, бывает только раз в жизни.

Подчёркнуто радостно, как бы отрапортовал он.

Лазарев же покосился на прокурора с подозрением и немного сильнее чем надо сжал челюсти.

Подозреваемый пробыл в распоряжении следственного лишь три дня. Фантомас, можно сказать, только-только приступил к обработке убивца — тот держался на редкость самоуверенно, на вопросы отвечал преимущественно загадками и философскими цитатами. Лазарев подозревал, что таким образом ему пытаются запудрить мозги. Но не расстраивался по этому поводу, а искал подходы, чтобы расколоть этого излишне мозговитого товарища аки грецкий орех. И вот сегодня, как снег на голову, ему прилетел сюрприз прямо в висок. Когда следователь вновь намеривался побеседовать с подозреваемым и заставить-таки его написать чистосердечное, выяснилось, что Никитина в изоляторе уже нет. Его перевели в некое больничное заведение, и теперь чтобы с ним пообщаться нужно спрашивать разрешение у прокуратуры. Затем и собрались здесь и сейчас. И Лазарев со свойственной ему профессиональной интуицией всё больше и больше подозревал, что... что-то в этом деле сильно пошло не так... не так, как полагалось по протоколу и к чему он привык.

— Вадим, не темни, а. Что происходит? Почему меня не пускают к моему убивцу?

Решил брать быка за рога Лазарев. Прокурор и глазом не моргнул и ухом не повёл. Казалось, он вообще проигнорирует наезд, но сделав пару долгих глотков чая Вадим Александрович всё же заговорил.

— «... к твоему убивцу» — звучит двусмысленно, ты ревнуешь его, что ли? Что это ещё за собственничество. Он не только твой, он общий вообще-то — не твой, а наш.

— Не юли мне тут зараза, я тебя давно знаю. Какого рожна он в больничке делает, и почему меня к нему не пускают?

Прокурор тяжко вздохнул, как человек на плечах которого лежит тяжёлый груз ответственности. Голос его стал подчёркнуто пофигистичным и нудным.

— Мировое научное сообщество встревожилось за судьбу видного учёного, его работу и потребовало провести всестороннее обследование подозреваемого.

— Что за бред?

Зарядил в лоб Фантомас, и добавил с сарказмом:

— У нас тут чай не Европа, чтобы гражданские права всяких-разных соблюдать.

Прокурор снова вздохнул.

— Дмитрий, не будь ты ребёнком, у которого отняли игрушку...

Следователь набычился.

— Дело замять не дам! Креста нет на этом человеке.

— Духовного здоровья.

Мягко попытался намекнуть психолог. И был в этом проигнорирован.

— Я так и сказал. Четыре трупа... Четыре!

Прокурор излишне энергично поставил чашку на стол, и фарфоровое блюдечко звякнуло, прям как гонг. Голос мужчины тоже зазвенел резче:

— Трупа только два, и один не на совести Никитина, а оставшиеся два... неизвестно где.

— Иезуитская математика. Тут это не к месту, мы о людях говорим.

Продолжил бушевать Лазарев.

— Дим, ты представляешь, что напишешь в деле, поясняя, куда пропала та парочка — они даже мёртвыми не были. Никитин уверяет, что и Громов, и Ханга были живы, когда он их в эту свою «машину времени» запихнул.

— Ты мне скажи ещё, что они живы и здоровы в данную минуту... и счастливы.

— А я не могу утверждать обратное. Тем более что эта Ханга вообще... не только человека убила — вот уж два сапога пара, но ещё и утащила на себе дорогостоящее оборудование.

Дима, ты на моё место встань — я не знаю, как мне предъявлять обвинение. В Уголовном кодексе ещё нет такой статьи, по которой человека запрещается против его воли отправлять в путешествие во времени. Разве что применить статью — о незаконных научных экспериментах над людьми.

Это не уголовное дело, а сплошная головная боль.

И жертвы, и обвиняемый... одинаковые какие-то. Каждого можно смело привлекать и сажать: за убийство, шантаж, шпионаж, саботаж. Каждый из них виновен и каждый же... каждый стал жертвой.

— Да-да-да... все люди — братья, знаю я эту древнюю сказку, но мы сейчас не о том толкуем, и ты мне тут динамо не крути, а на вопрос ответь.

Рычал Лазарев.

Вадим Александрович дёрнул щекой и заговорил подчёркнуто сухо.

— Я и говорю, но ты не слышишь. Его адвокат копытом землю роет и шумиху в прессе поднимает, а «большие люди» из числа правительства и военных структур настоятельно рекомендуют нам лишнего не говорить, не делать и даже не планировать. Дима у меня голова кругом идёт, сон и аппетит пропали.

Пожаловался прокурор.

Лазарев недовольно засопел, подпёр ладонью подбородок развернувшись к собеседнику всем телом и ядовито поинтересовался у того:

— На кой его поместили в больницу — скажи, пожалуйста? Заболел, что ли, наш голубь сизокрылый? Чего ему в роскошных личных апартаментах СИЗО не сиделось? Скажи мне, пожалуйста, на кой ляд...

— Вот именно — заболел. И уже о-о-очень давно. Вениамин Александрович не даст мне соврать.

Перевёл стрелки прокурор. И они оба посмотрели на благостного психолога, весь вид которого выдавал сочувствие... непонятно к кому: то ли к присутствующим, то ли к подозреваемому.

— Что скажете Вениамин Александрович, вы уже познакомились с нашим тёмным гением?

— Да познакомился, имел, так сказать, удовольствие, и личное дело изучил. Вот ведь люди, вот уж общество, любого... любого человека до самого ужасного злодейства доведут, даже гения... даже праведника.

Проговорил психолог и взял поистине мхатовскую паузу.

— И?!

Раздалось в унисон с противоположной стороны стола.

— Классический случай — ничего нового.

И психолог спокойно выдержал два злобных взгляда.

— Ладно-ладно... не надо на меня так страшно смотреть. Вы меня пугаете.

Пожилой человек отставил от себя пустую чашку, растёр лицо сухонькими ладошками, поправил очки на переносице и приступил к пояснениям.

— Вы ведь изучили его дело, так? Вот. Там было заключение о том, к каким выводам пришла психолого-психиатрическая комиссия в прошлый раз, когда он чуть было не задушил свою бывшую жену, и даже справка о его биографии. Налицо то, что в психологии называют Ананкастное расстройство личности (АРЛ) — это психическое расстройство, характеризующееся повышенным беспокойством, тревожностью, перфекционизмом, мнительностью, гипертрофированной фиксацией на деталях, упрямством, чрезмерной склонностью к сомнениям, стремлением к контролю, периодически возникающими навязчивыми мыслями и действиями... обсессиями и компульсиями.

Выговорив всё это скороговоркой, Вениамин Александрович посмотрел на слушателей. По их застывшим лицам психолог понял, что оба силятся переварить всё то, что он только что им сказал, но, судя по всему, переваривалось с трудом.

— М... да. Как бы попроще сказать... тут всё начинается ещё в детстве... Видите ли, для таких расстройств нужна подходящая почва: ранимость, восприимчивость, послушность. Так вот, излишне хороший, послушный ребёнок легко становится жертвой родительской неадекватности. Например, они предъявляют к маленькому ребёнку чрезмерные требования, и этим его просто терроризируют — они хотят получить идеального ребёнка, будучи, далеки от идеала сами. Требуют от трёх-четырёх летнего карапуза соответствовать высоким поведенческим нормам и стандартам, а также навязывают критерии чувств и эмоций.

Лазарев и Прохоров оба в упор уставились на психолога, как на врага народа.

— Понимаю ваш скептицизм. Но не забывайте, что мы с вами взрослые люди, у нас есть жизненный опыт, личные убеждения, сформированы понятия добра и зла — это как иммунитет. У детей этого иммунитета нет — им приходится верить нам взрослым людям на слово.

Взрослый человек с развитым критичным взглядом на всё окружающее его понимает, что реально, а чего добиться невозможно, а дети нет. Родители заставляют детей: не плакать, когда больно или обидно, не просить их о помощи, не приставать с вопросами к взрослым, в школе получать только пятёрки, выигрывать все спортивные соревнования, никогда не пачкать и не рвать одежду, и даже в ультимативной форме требуют от ребёнка не сметь болеть. И дети стараются оправдать все эти ожидания взрослых. Но выполнить подобные требования невозможно, и ребёнок начинает думать, что как бы он не старался, он всё равно не сможет быть настолько хорошим, насколько от него ждут, а это значит, что он плохой. Это понятно?

— Вроде того... У Никитина мать была главным врачом в клинической больнице, а отец учёный. Оба вроде нормальные. Руки не распускали, не пьяницы...

— Это тут ни при чём. По факту в семье из трёх человек есть ребёнок, чрезмерно властная и меж тем вечно отсутствующая мать, и мягкотелый отец, неспособный защитить от морального прессинга жены даже себя, и спасающийся в своей работе, работой же прикрывающийся и в работе ищущий утешения и смысл собственного существования. Роль отца отсутствует... видите ли, он-отец, будучи человеком-страусом, избегающим всяческие проблемы, ребёнка своего попросту игнорировал. Окуклившись в своём собственном внутреннем мире.

Характером и талантом мальчик пошёл в отца, а мать явно была деспотичной и переносила стресс с работы в семью — требовала от сына невозможного и навязывала комплекс «великого будущего». Вместо ласки и защиты, ребёнок от матери слышал приказы: ты должен, обязан, необходимо, жизненно важно, не будь размазнёй как твой отец... или что-то похожее.

— И что... он от этого свихнулся?

— О-о, не сразу. Детство — это только начало. Подобные вещи имеют устойчивый характер. Проблемы, возникшие в раннем детстве, проявляются в течение всей жизни больного.

С течением времени формируются поведенческие привычки, образ мышления, страхи, триггеры, навязчивые мысли и действия. Детство не самое уязвимое время для человека — это фундамент нашей личности и психики. А вот юношество... вот это уже проблема — половое и личностное формирование.

— И что же случилось?

Вениамин Александрович помрачнел лицом и выдавил из себя одно слово.

— Женщина.

Подумал и добавил ещё одно слово:

— Любовь.

И завершил:

— Плохая женщина, несчастная любовь... ему просто не повезло.

— Это вы про его жену, которую он чуть не прикончил?

— Да. Судя по всему, избранница чем-то напоминала ему его мать, которую он боготворил.

— Так мать умерла... от апоплексического удара, прямо на работе. Ему вроде десять было.

— Верно, но мать — это святое, а в нашем случае ещё и единственное, так как отца считай, нет. Никитин старался быть хорошим для матери, чтобы она была им довольна, что б обратила своё внимание, чтобы похвалила его за старания. И то, что она умерла, ничего не изменило. Он искал ей замену и нашёл в лице одноклассницы, ставшей впоследствии его женой.

— А та... вильнула хвостом и слиняла.

Вставил свои две копейки прокурор. Психолог кивнул и поправил свои очки, сползшие ему на переносицу.

— Если б она просто не вернулась из-за границы, возможно, что и не случилось бы тогда, того надлома в душе этого гениального человека.

Поймите, именно женщины играли в его жизни главную роль. Люди вроде Никитина склонны к тревожности, даже когда всё хорошо. Они необъективно оценивают свою личность и взваливают на себя груз ответственности аж за всё человечество. Они всегда собой недовольны, уверены, что должны делать больше... гораздо больше. Это чудовищный стресс. Отсюда и импульсивность, прямолинейность мышления, условное деление всех событий на хорошие и плохие, частые резкие смены настроения или полное отсутствие этого самого настроения долгие годы. Больные часто считают себя плохими, недостойными людьми, бояться быть разоблачёнными в этом, переживают, что люди от них отвернутся, если узнают какие они на самом деле. Страдают от повышенной подозрительности и недоверчивости, у них нередко наличествует страх, что они могут быть использованы и оставлены в одиночестве. Бояться открыто проявлять свои эмоции. И они верят, что вся окружающая реальность именно такая — жуткая и враждебная.

Меркантильная жена предала и бросила, как и мать, по сути — это было очень-очень сильное потрясение. А из-за сильного стресса, глубоких переживаний, длительного пребывания в напряжённом состоянии истощается нервная система. Могут появляться слуховые и визуальные галлюцинации — не думаю, правда, что это наш случай... но вот бредовые расстройства, странное поведение, зацикленность налицо. Как ни странно, всё это в случае таких гениев, как Никитин способствует повышению их трудоспособности, человека может посетить гениальное прозрение, что сильно его воодушевит и даже сделает счастливым.

— Ага, как и было с Никитиным, когда он открыл... ну эту свою античастицу тёмной материи... как она там называется... не помню.

Сказал прокурор.

— Именно!

— А что будет, если испортить ему момент триумфа?

Уловил в рассказе подвох следователь.

— Верно подмечено, друг мой... Плохо будет — болезненный приступ будет, ярость, ненависть, боль, гнев, стремление избавится от источника проблем.

— Душить он стал свою жену внезапно. По её словам, выходило так, что он сидел-сидел, в пол смотрел, пока она ему очередную истерику закатывала, а потом, как зверь набросился, и за горло.

— Да. Описывая своё состояние, он называет его: горячкой, бесконтрольной, продолжительной истерикой, и адской головной болью — явные признаки помрачения рассудка.

Про головную боль он вообще очень много говорит. Никитин готов был забыть про жену, ушёл в работу, почти успокоился, и вот она снова объявляется. И непросто так, а с претензиями, и делает всё, чтобы выбить почву у него из-под ног. Плохой человек — эта его бывшая, жадный. Уверен, она с самого начала знала, что с ним что-то не так, и пользовалась этим в своих интересах. Захотела пришла, захотела ушла, сцены ему разыгрывала, наверняка таким образом и получала всё что хотела — манипулировала как могла, одним словом. И была совершенно уверена в своей власти над этим мужчиной, но просчиталась маленечко. Мужчины в принципе склонны к агрессии по своей природе, и дразнить тигра до бесконечности невозможно... безнаказанно я имею в виду.

— Это даже я могу понять — такую дрянь, любой придушить бы захотел. Хотя, свои отступные она-таки тогда получила, змея подколодная.

Отозвался Лазарев.

— Кстати, подтвердилось ли её участие в этом деле? Зачем она прилетела в Россию. Не верю я в сказочку про то, что она по родственничкам соскучилась — не та это личность. Да и с Громовым она была знакома, как выясняется.

— Завербовали, или скорее уж сама всё это и предложила заморским нашим друзьям. Её в аэропорту взяли, в Польшу лететь собралась, сейчас допрашивают... другие люди и в надлежащем месте. Но мне и так тут всё понятно. Все денежки уже профукала по заграницам эта стрекоза, работать не желает, вот и пошла по проторённой дорожке, только сама на этот раз подставляться не захотела, а запудрила мозги этому Громову. Вот же ж тоже ещё тот ходок. И с этой и стой и к третьей подкатывал — жеребец трёхжильный, откуда только силы и потенцию на всех баб брал.

— Не думаю, что Громов был так наивен или влюблён — это не про него. Сам с радостью в это дело полез... за баблом и красивой жизнью.

— Чёрт с ней, с этой... с ней и так всё понятно. А вот с Евгенией Ханга... её-то за что уничтожили, вроде бы она ничего такого не делала?

Поинтересовался прокурор.

— Вы не учитываете фактор времени — минуло больше десяти лет. И даром эти годы не прошли. Никитин, как и все с подобным ему расстройством, я уверен, не забыл о том инциденте, и много думал, что с ним тогда случилось и почему. Полагаю, даже слишком много. Тогда его оправдали... по примирению сторон...

— Очень зря!

Вставил Лазарев.

— Если бы тогда дело предали общественной огласке, люди были бы с ним осторожнее, а так — это чистой воды подстава.

— Дима, не нагнетай, а. Что было, то было... были причины, сам подумай.

— Причины...

Фантомас почти зашипел от негодования. Но его перебил психолог, своим бархатным, лекторским тоном Вениамин Александрович продолжил говорить:

— Ошибкой властей и суда было не обратить внимание на психическое состояние нашего тёмного гения — ему уже тогда требовалась квалифицированная помощь, и он готов был её принять. Наверняка он и сам испугался тогда своего порыва, понимал опасность. А вместо психологической помощи его загрузили работой в этом НИИ — невольно вызвав в памяти болезненный образ отца, то есть создали идеальные условия для развития проблемы, а заодно дали понять, что если он отдаст всего себя на благо нашему обществу, то и общество вернёт ему должок сторицей.

Вот он и уверился, что может позволить себе чуточку больше других. Возможно, вывел некую иезуитскую логику для личного пользования, подменив пару понятий. Он пока не говорит об этом напрямую, но я уверен, что это имеет место быть. У всех убийц есть своя «славная теория» и аргументы, позволяющие им поступать со всеми остальными так, как они считают возможным.

— Всё равно не понимаю. Был же нормальным человеком все эти годы. Ничего такого... не замечалось ничего такого. Его нынешняя любовь — эта Евгения Ханга, она же ему... того... не изменяла и не предавала его, да и не женаты они были. С чего его на этот-то раз занесло? Да ещё так круто.

— Так и сильных чувств он себе всё это время не позволял. Бредовое расстройство ревнивого типа возникло из-за чувств к избраннице. Видите ли, события с бывшей женой привели к новым проблемам с психикой у этого человека. Причиной насилия, насей раз, послужили подозрения в неверности, а недоказанный факт измены.

Несмотря на то что у ревности большой спектр оттенков, но даже самая лёгкая её форма может обернуться непоправимой бедой. Это как вирус, как бацилла, как трихина — пакость микроскопическая, а как освоится в организме, так считай, пропал человек, если симптомы не заметит и лечиться вовремя не начнёт. Люди с бредовым расстройством ревнивого типа ведут себя так, будто умеют читать чужие мысли, и в итоге приходят к ошибочным умозаключениям, которые затем преподносятся ими как неоспоримые факты. Первое, что он мне сказал, когда мы с ним заговорили на эту тему, было: «Она сама во всём виновата, а я её спас».

Прибавьте к этому болезненный опыт в прошлом и неуверенность в самом себе, а заодно зацикленность на «великой миссии» — он ведь непросто так работает, а спасает человечество, и вот вам, пожалуйста. Ревность его мучала и не давала сосредоточиться на работе — страсть и работа это два одинаковых по силе побудителя для его личности. И когда один, стал ощутимо мешать другому, Никитин принял решение избавиться от одного из них радикально, оттого что, по его мнению, был менее важным. А оправдание он себе сформулировал: «Она только вид делала, что понимает меня, слушала, вопросы задавала, интересовалась, но я-то видел этот её надменный взгляд, это её ехидное молчание. У женщин молчание всегда ехидное. Я ей душу открывал, а она не ценила. А то как она разговаривала с другими мужчинами — всё время флиртовала, дружелюбно так, зачем, а? Чтобы меня позлить — это же очевидно. Она меня не уважала. Должна была быть благодарна за всё, а не ценила. Ведь я — это „Я“, а кто она такая? Я просто хотел одержать над ней победу... Победить её. Почему женщины всегда считают, что они чем-то лучше и достойны чего-то лучшего. И для них такое — это, само собой. И когда получают это самое лучшее — не ценят, а хотят ещё что-то. Всё-то им мало. Но, в конце концов, я всё равно её спас, избавил от всех страданий и проблем, как она этого и хотела». Вот как он это видит. Наверняка всё это сильно преувеличено и искажено, но он-то верит именно в это.

— Тоже мне спаситель... какое самомнение, прям Наполеон. Я так смотрю, простых людей уже нет, сплошь Наполеоны и Достоевские.

— Почему Наполеоны, почему Достоевские?

— Потому что одни всё могут, а другие всё понимают. Непонятно только почему мир всё в той же заднице?

— Какие у вас, однако, ассоциации интересные Вадим Александрович. Может потому и в заднице, что Наполеону не быть Достоевским, а Достоевскому не дадут стать Наполеоном?

Непонятно чему порадовался Вениамин Александрович, снял свои очки, достал платочек и принялся дышать на узенькие стёкла бережно, и вдумчиво протирать их платком, говоря при этом Фантомасу:

— Он и вас с этой Евгенией срисовал. Видел, как она к вам в машину вечерком садилась. И добавил сие прегрешение в свою персональную копилку обид. Не хочу говорить, что именно это послужило последней каплей, но... кто знает.

Лазарев мрачнел всё больше и больше глядя на эту парочку, наконец не выдержал:

— А просто бросить эту женщину он что не мог, раз она ему так мешала работать?

Вениамин Александрович водрузил очки на нос и ответил:

— Не мог — это ничего бы не изменило.

Прокурор в задумчивости почесал бровь и опередив Лазарева, спросил:

— Но почему же...?

— Потому что бросить и забыть объект своей страсти — это трудно сделать даже человеку с устойчивой психикой, а тому, кто себя не контролирует и подавно. Навязчивая мысль: «ОНА будет счастлива с кем-то другим, а Я нет». Этим и кончится. Такое поведение свидетельствует о наличии у ревнивца неврологического «переключателя», который заело, а навязчивые мысли порождают тревогу и дискомфорт. И неважно вместе они или расстались бы.

Вениамин Александрович вновь снял очки, растёр переносицу, отчего-то болезненно морщась, перевёл подслеповатый свой взгляд в окно, и в задумчивости проговорил:

— Сколько бы ни пытались прикладные социологи, политические идеологи изменить структуру общества, семейная ячейка всегда возвращалась. Наша потребность в обретении единственных, исключительно наших отношений, а также их ревностная защита впаяны в нас намертво. Во времена наших дальних предков рождение и благополучное развитие потомства являлось важнейшим событием, оно требовало от родителей вложения ресурсов и сил, которые впоследствии сторицей окупались: гены рода сохранялись и передавались дальше. Для матерей самой большой угрозой была потеря семейных ресурсов — а такое, скорее всего, могло произойти, если её избранник возьмёт себе ещё одну женщину. Для отцов же цена измены была ещё выше: могло оказаться так, что они отдают все свои ресурсы на взращивание генов другого мужчины. Ревность — это своего рода охранная сигнализация, которая активирует превентивные меры; она похожа на радар, отслеживающий соперников и соперниц. Из-за того, что цена измены для мужчин значительно выше, мужская сексуальная ревность намного сильнее женской, поэтому и наблюдается такой сильный перекос в статистике убийств. Женщины, как правило, нападают на соперниц и стараются их отогнать от семьи, а мужчина бьёт свою женщину, пытаясь таким образом заставить её подчиняться.

— То есть он её убил, только за то, что любил?

— Да. И это, представьте себе, пугало его. Нестерпимо мучало настолько, что он решил её непросто убить, а чтобы оправдать такое злодеяние, он её, с позволения сказать, облагодетельствовал в кавычках. Да так как никто другой не смог бы никогда.

И видя явно непонимающие лица, психолог пояснил:

— Возможно... это моя личная трактовка слов Никитина, только возможно широкая общественность об этом не узнает, но по факту выходит, что Евгения Ханга останется в истории как первый человек, совершивший подтверждённый прыжок во времени. Узнать бы ещё в какой именно отрезок истории она угодила.

— Но Никитин ведь нападал и на других? И первым... первой была не она, а Громов.

— И «да» и «нет». Видите ли, от любовницы Никитин избавился осознанно, придя к выводу, что она источник всех его проблем. А другие: Мирошниченко и Громов спровоцировали его, и вызвали неадекватную ситуации агрессию. Он их вообще не воспринимает, толком даже вспомнить не может. Такие пациенты, как Никитин, страшны именно своей непредсказуемостью. С ними всегда следует быть начеку. Даже абсолютно невинный разговор может спровоцировать агрессию со стороны нестабильной личности — вам может казаться, что вы ничего такого и не сказали, но не можете быть уверены в том, что же услышал и понял ваш собеседник. Может, он и не слышал вас, а сам ваш вид и звук вашего голоса его взбесили — с ревнивцами такое часто бывает, между прочим.

И вновь в кабинете повисло молчание, прервать которое спустя пару минут попытался Лазарев:

— Вениамин Александрович, я не сомневаюсь в вашей компетентности, но вариант того, что Никитин может ловко пудрить вам мозги, вы не рассматривали? То, что он псих понятно, но и злой гений тоже, а вдруг придуривается... уж больно складно всё у него выходит, действительно прям по Достоевскому.

Психолог легкомысленно пожал плечами:

— Как говорят врачи: «Здоровых людей давно нет, не рождаются, есть условно здоровые и недообследованные». А так мы все, как правило, душевно больны, просто вирус у каждого свой: ревность, подлость, глупость, жадность, алчность, тщеславие. Кого не возьми, кого не тронь — такая поднимется вонь... у-у-у, что вы. В психиатрии, по моему мнению, это высказывание актуально как никогда прежде, а-а, впрочем, когда этого не было — ну, разве что до грехопадения, возможно.

И Вениамин Александрович замолчал... со значением... красноречиво замолчал, демонстративно.

— Я так и не понял из всего сказанного — судить мы его будем или нет?

Слова Лазарева прозвучали нервно. Психолог состроил кислую мину и сказал, что свои заключения изложит на бумаге в ближайшее время, и побеседует с пациентом ещё раз, точнее, ещё много раз, и может, даже пригласит для того же одного своего коллегу, а прокурор... Он встал из-за стола, подошёл к Фантомасу со стороны спинки стула и положил тому обе руки на плечи, заговорил мягко-мягко, но меж тем веско:

— Послушай Дима, тут ко мне приходили люди... из кабинета правительства... Тебе, конечно, не понравится то, что я тебе сейчас скажу, мне и самому не нравится... но ты должен понять, что Никитин и его работа — это очень важно... для всех нас, для страны. Это ведь не рядовой обыватель, а гений, человек уникальный и выдающийся, и то над чем он работает, имеет первостепенное значение для государства. Ты ведь понимаешь это? Он ведь по большому счёту и не виноват... нет, конечно, нет — он виноват, однозначно виноват. Судить его... это не получится, понимаешь? Вениамин Александрович скажите ему...

Лазарев вылетел из кабинета кипя праведным гневом и принялся метаться по коридорам здания прокуратуры, как ополоумевший тигр, которого лишили честной добычи. Он шипел и плевался, ругаясь сам с собой, пока практически без сил не плюхнулся в подвернувшееся кресло для посетителей перед дверью чей-то приёмной. Сидел он там минут двадцать, пока не взял себя в руки и не смирился с ситуацией.

С обывательской, чисто практической точки зрения, Лазарев понимал логику правительства — уровень развитости науки служит одним из основных показателей современного государства, и влияет на политический вес, экономическое развитие, обеспечивает социальную стабильность общества. И как итог — гарантирует безопасность всем.

Совсем ещё недавно мир был расколот напополам и стоял на грани новой мировой войны. Россию на полном серьёзе пытались отменить... все кому не лень, но все эти глупости кончились в одночасье, как только русскими было объявлено, что найден способ создания искусственной гравитации, и на основе этого открытия будет построен ракетный двигатель нового поколения для полноценных звездолётов. И все страны мира — недавние заклятые враги, заткнулись. И с этой точки зрения, создание такой штуки как «машина времени» сопоставимо с изобретением когда-то атомной бомбы — неважно будет ли в действительности она использоваться по назначению или нет, сам факт того, что она у тебя есть уже весомый аргумент в любом международном споре. И её создатель, идейный вдохновитель, бесспорно, ценный кадр... скорее даже бесценный.

Мозгами Лазарев всё это понимал.

Но по совести... разве это оправдание? Большие они, или маленькие его преступления и достижения — какая в сущности разница? В чём разница? Евгения Ханга и Громов Михаил тоже не были люмпенами и пропали, навсегда сгинули, не вернутся, и неважно в каком они изначально были состоянии: живы или мертвы. Их тут нет и не будет уже никогда.

Фантомас не считал вопрос закрытым. Он полчаса орал в кабинете прокурора, взывая: то к Уголовному кодексу, то к Конституции РФ, а то и просто к человеческой совести и закону вселенской справедливости.

— Люди не вещи, что б чужими жизнями распоряжаться по своему усмотрению. Что мы родным и друзьям жертв скажем-то? Громов, Мирошниченко, Ханга, Родина — они не сироты, между прочим. О них кто-нибудь подумал?

Надрывался он. В ответ на это прокурор нервно бухтел:

— Подумали-подумали... ты себе даже не представляешь — как, и кто подумал. На самом высшем уровне. Остынь и не мельтеши, а то у меня от тебя голова болеть начинает.

— Да пошли вы все... Взять и отпустить! Отделается душеспасительными беседами в жёлтом доме.

— С хрена ли... Никто его никуда не отпустит ни теперь, ни потом! Будут следить, будут контролировать, будет он трудиться, приносить пользу обществу... искупать, так сказать, будет.

— И так следили, да не выследили! Мы этого нашего злого гения этим ещё больше развратим, уверив, что ему вообще всё так и будет с рук сходить, а должны наказать и лечить — вот это справедливость будет.

— Следили не так и не те — во-первых. А теперь будут так, как надо и те, кому положено. Во-вторых, лечить будут. В-третьих, что значит справедливость? Что именно ты хочешь этим сказать? Безгрешных среди жертв не оказалось, всех их полагалось судить, и все перечисленные тобой, включая Никитина, заплатили за свои преступления, и притом... нам неизвестно ещё чья участь на самом деле ужаснее — вот тебе и вселенская справедливость явочным порядком. Что тебя тут не устраивает? Что не сможешь поставить ещё одну галочку в своём личном зачёте — это?

Разве это справедливость?

— Не суди по себе. Это были люди — мне за русских людей обидно.

— А я тоже не для себя стараюсь, а для России, для людей. И вообще, кто из нас таких красивых и хороших знает, что в мире справедливо, а что нет. С чего взял, что именно ТЫ знаешь, как всё должно быть по справедливости? Мы так мало знаем о жизни, мире, а хотим знать ещё меньше. Как можно меньше, чтобы ничто не мешало каждому из нас существовать как вздумается. А значения разных понятий вроде: справедливости, правды, совести, толерантности, терпимости — это всё каждый сам себе придумает и додумает, согласно только своему разумению — и будет каждому из нас даровано счастье. Компактное, персональное, расфасованное в коробочки, как йогурт — эдакий карманный вариант личного счастья. Вот тебе и справедливость.

Вот каким был ответ прокурора.

Впоследствии, когда Генеральный прокурор Российской Федерации в интервью федеральным каналам давал разъяснения по тем событиям, что произошли в Инновационном институте квантовой экспериментальной физики имени академика РАН Н.Н. Боголюбова РАН и рассказывал, к каким выводам пришло тщательнейшее расследование, Лазарев только скептически хмыкал и разве что не плевался в эту картинку. Сказку эти люди придумали просто замечательную. С реальностью она не имела ничего общего, но, как всем известно — чем чудовищнее ложь, тем легче в неё верит общество. Тем более что правду, по-видимому, засекретили раз и навсегда, материалы и доказательства изъяли, со всех причастных взяли подписку о неразглашении — законсервировали, так сказать, истину в недрах госархива.

Генеральный же прокурор скормил журналистам следующее:

— В ночь на двадцатое октября на территорию закрытого Инновационного института квантовой экспериментальной физики проникли неизвестные злоумышленники. Сделали они это, судя по всему, с целью завладения уникальным и дорогостоящим оборудованием, находившимся в то время на территории института, и там же разрабатывавшимся. В частности, был украден космический скафандр нового поколения. При этом ограблении пострадали двое сотрудников... сотрудниц института, что по трагическому совпадению оказались тогда на своём рабочем месте. Судя по всему, сотрудницы героически попытались помешать злоумышленникам совершить кражу. В результате секретарь института Родина Лариса Викторовна была убита на месте, а младший научный сотрудник инженер Евгения Ханга похищена. Есть и другие пострадавшие. Ранее в своей квартире был убит Мирошниченко Виктор Владимирович сотрудник того же института. Причины этого злодеяния сейчас устанавливаются, но не исключено, что от него преступники пытались добиться сотрудничества, а когда это им не удалось, несчастного попросту убили. Также незадолго до нападения на институт пропал ещё один сотрудник этого научного учреждения некто Громов Михаил Сергеевич. Его судьба тоже пока неизвестна, но вполне возможно, что он так же, как и Евгения Ханга был похищен, с неизвестными пока нам целями. По факту было возбуждено несколько уголовных дел, ведётся расследование.

Журналист успел задать вопрос:

— Что вы можете сказать, о недавней статье, в которой говорилось, что в том институте втайне строилась «Машина времени». Вы уже знаете кто и для чего это сделал? И правда ли, что «Машина времени» существует? Как правительство намеривается использовать такую технологию?

— Насчёт скандальной статьи... Да, мы предполагаем, что это сделали те самые преступники с целью посеять хаос и панику среди простых граждан, чтобы под прикрытием собравшейся толпы протестующих иметь больше шансов найти лазейку в периметре охраны института. Что касается технологий, об этом я не уполномочен говорить.

— А что насчёт Никитина Анатолия Эдуардовича? Это правда, что он в «Сумасшедшем доме»?

— Нет, это неправда. Нобелевский лауреат и наш выдающийся учёный находится не в «Сумасшедшем доме», как вы выразились, а в клинике под присмотром врачей.

— А разве это не одно и то же?

— Нет, не одно и то же. Я не могу разглашать все нюансы, потому что тут замешены личные отношения людей. Могу лишь сказать, что для учёного стало большим потрясением это нападение, и похищение этой девушки Евгении, так как она была близким человеком для Анатолия Эдуардовича.

— У вас уже есть предположения, кто это мог сделать?

— Да, ответственность на себя взяла одна международная террористическая организация. Название её я разглашать не стану в интересах продолжающегося расследования. Нами предпринимаются все меры поддержки семьям жертв...

Позже Лазарев много-много думал над этим делом, пока для него не остался лишь один неразрешённый вопрос, ответ на который стал бы вишенкой на тортике. Тем завершающим штрихом, после которого ставят жирную точку и забывают навсегда: «Что же стало с Евгенией Ханга на самом деле»?

Она действительно умерла там, куда переместилась, как Громов — вот кому не повезло, даже если его запустили куда-то ещё живым. Шансов выжить из-за полученного радиационного облучения в ускорители у того всё равно не было.

Глава 17 Ева

Ева спала.

Сон её был тяжёлым, ненормальным. Он больше напоминал забытьё. Она как бы и спала, а время от времени... как бы и нет, но при этом никак не могла очнуться, открыть глаза, пошевелиться. И разум, и тело её были абсолютно безвольны — так спят тяжелобольные люди, или те, кому сделали инъекцию наркоза.

В этом забытьи её преследовала череда жутких образов, самых разных, но всегда пугающих. Сновидения сменяли друг друга — то она металась по залитым кровью бесконечным, зловещим коридорам и проходам своего института не находя выхода, то оказывалась в самых разных, страшных местах большого города. Пустота... везде пустота. И следы жутких катастроф — какие-то выжженные города, убитая планета, чёрные словно мазут водоёмы, людей нигде нет, и даже намёка на то, что когда-то тут были живые люди. От них остались лишь мрачные тени на ступенях мостов, стенах зданий, тротуарах. Тогда-то она и понимала, что всё это — сны, и Ева предпринимала попытки проснуться. Силилась вырваться из своего забытья, но силы и решимость сделать это быстро её покидали, голова и тело наливались свинцом, она снова проваливалась в сон, в котором с ужасом продолжала метаться кругами.

Сколько это продолжалось, сказать было невозможно. Ева во всяком случае течения времени не ощущала совсем. Может, речь шла о паре часов, а может, и паре суток.

Но с некоторых пор спать ей становилось труднее, где-то на периферии сознания появился раздражающий фактор — писк. Что-то довольно противно пищало прямо над ухом. Нечто вроде огромного комара. И это не давало девушке покоя, в какой-то момент она на автомате вяло начала махать рукой, чтобы отогнать противное насекомое. Видимо, это физическое действие активировало в ней что-то — не зря же считается, что физическая нагрузка стимулирует нейронные связи и кровообращение, а может, просто пришло время просыпаться, Ева очнулась наконец, и с некоторыми усилиями разлепила глаза.

Какое-то время она лежала на животе, тупо пялясь в незнакомый экран, который невесть как, и почему оказался прямо перед её носом — мыслей в голове не было... ни-ка-ких. Писк возобновлялся время от времени и в какой-то момент послышался механический голос.

Голос сказал:

«Внимание! Отмечается критический уровень кислорода. Регенерационная система дыхания отсутствует. Осуществляется забор и фильтрация воздушной массы из внешней среды. Внимание! Во внешней среде наблюдается недостаток кислорода. Внешняя среда непригодна для дыхания. Во избежание гипоксии подключите регенерационную систему дыхания скафандра или же покиньте агрессивную среду»

Прослушав это сообщение ещё дважды мозги Евы наконец-то худо-бедно заработали. Некоторое время она ещё надеялась, что слушаемый голос — это просто телек, который никто не выключил перед сном. Но тревога нарастала... экран этот... слово — скафандр. Потом она сообразила, что на ней и надет этот самый скафандр, и в грудь ей неприятно упирается что-то острое. Да и память ей на самом деле вовсе не отшибло, просто думать ей было страшно, и все мысли она гнала прочь, заставляя себя сосредоточиться на текущих задачах.

Первым долгом сменила положение тела на более удобное, перевернувшись набок — тем острым, что так кололось, был зажатый в левой руке октаэдр. Оказалось, что всё это время она на нём лежала.

Ева попыталась принять вертикальное положение — нет, не встать, было очевидно, что с наскоку ничего с этим не выйдет, но хотя бы сесть. Но и это, оказалась совсем непростой задачей: во-первых — тело затекло и ослабло, во-вторых — все конечности неприятно покалывало иголочками и шевелить ими было мучительно, а в-третьих — привычные усилия приводили к необычным результатам: её шатало, голова ощутимо кружилась и малость подташнивало. Но, несмотря на всё это, ей удалось усесться на попу ровно, подтянуть колени к подбородку, обхватить их руками, уткнуться лбом и крепко-крепко зажмурится.

Чуть было снова не уснула — хотела во всяком случае.

Но неожиданно от всех этих, скажем прямо, нехитрых в плане физической нагрузки движений, у неё сердце неприятно и излишне застучало, и неровно как-то... с перебоями и болями в груди и животе. Сначала Еву от этого бросило в жар, потом в холод. Дышать стало трудно.

«Аритмия»

Констатировал электронный голос.

«Гипоксия миокарда»

Эти слова не сулили ничего хорошего. В скафандре предполагалась автоматическая аптечка для экстренных случаев: обезболивающие, противоядия и противостолбнячные средства, стимуляторы разные, но сейчас ничего этого не было в наличии — такие детали оставили напоследок, кроме того, препараты нужно было делать на заказ. А пока для экспериментов и для отладки всех систем оборудования во все слоты аптечки загрузили только то, что нашлось более ли менее подходящей формы у медиков КЕФИРа — нейролептики какие-то. Пару недель назад Черити по просьбе Вознесенского лично принесла им в лабораторию эти штуки-ампулы, но просила не вкалывать людям без крайней необходимости: «А то кукушка полететь может» — такой вот он чёрный медицинский юмор.

Оставалось только ждать, когда всё само пройдёт. Ева, всмотрелась в интерфейс. Перед её взглядом шла вереница цифр и значений: данные внешней среды, данные состояния организма, отчёт о готовности скафандра к работе и повреждениях, полученных при...

Ева обхватила голову руками и принялась неосознанно слегка покачиваться из стороны в сторону. Паники как таковой не было, но было что-то другое, ей хотелось плакать, но слёз почему-то не было. В конце концов, она не выдержала и завопила в голос:

— Уму непостижимо! Это всё не со мной! Скажите, что ничего этого нет и не было никогда! Этого нет! Нет! НЕТ! НЕТ!

Но увы, всё это было, и исчезать никуда не собиралось. Словно издеваясь вновь послышался электронный голос:

«Внимание! Отмечается критический уровень кислорода. Регенерационная система дыхания отсутствует. Осуществляется забор и фильтрация воздушной массы из внешней среды. Внимание! Во внешней среде наблюдается недостаток кислорода. Внешняя среда непригодна для дыхания. Во избежание гипоксии подключите регенерационную систему дыхания скафандра или же покиньте агрессивную среду»

«Отмечается учащённое сердцебиение»

Вопреки ожиданию, на сей раз это сообщение пробудило интерес Евы к внешнему миру. Она всмотрелась в интерфейс более осмысленным взглядом, выискивая данные о внешней среде: кислорода и азота было мало — чуть больше двадцати процентов, а вот углекислого газа слишком много, ещё и пары разных кислот присутствовали, метан в высокой концентрации, уровень солнечной радиации зашкаливал, температура была выше семидесяти градусов и очень высокая влажность, давление скакало, ветер дул со скоростью восемнадцать метров в секунду.

— Это не внешняя среда, а перегретая баня какая-то.

Ева даже решила, что датчики скафандра сошли с ума, работают некорректно и поэтому выдают ей всякую чушь. Хмыкнула и решила своими глазами посмотреть на то место, где очутилась.

С трудом, опираясь на какую-то оказавшуюся под рукой каменюку, она поднялась на ноги, стараясь не слишком сильно качаться на ветру. Временно отключила интерфейс, а то из-за него ничего нельзя было разглядеть — гаджет вовсе не был прозрачным, знаете ли, и... зависла, вытаращив глаза и уронив челюсть, настолько странной казалась ей сейчас местность.

Если до этого момента Ева считала, что датчики скафандра просто глючило, то сейчас вынуждена была признать, что глючить могло не только их. Ей невольно захотелось протереть глаза, она даже руку к лицу поднесла для этого, но ладонь в перчатке наткнулась на препятствие в виде защитного светофильтра на шлеме. Ева в шоке посмотрела на свои пальцы, ладонь безвольно сползла вниз, и рука её повисла вдоль тела, взгляд упёрся в одну точку. Она так и застыла.

Потупив, Ева вздрогнула от очередного сообщения системы скафандра, смысла сообщения правда совсем не уловила, даже слов не разобрала, в таком пребывала шоке. Только почувствовала, как что-то укололо её несильно в плечо.

— Ай... Какого?

Пискнула Ева и схватилась за своё плечо, попыталась растереть болевшее место. Неожиданно ей даже полегчало как-то.

Ева стала медленно и нерешительно крутиться на одном месте, стараясь рассмотреть доступный ей сюрреалистический пейзаж.

А тут было на что смотреть и отчего выпасть в осадок.

Солнце жёлтым яблоком низко, быстро и ощутимо, что ли, катилось куда-то за горизонт — было непонятно восход это или закат. Небо казалось тёмным как при сумерках и подозрительно красным, невероятно низкие, громадные и густые словно взбитые сливки облака, повинуясь порывам бешеного ветра, что практически сбивал с ног, вспучивались и хлопьями летели, казалось, что во все стороны разом. У ног её плескалась прозрачная вода, которой не было видно ни начала, ни конца. А суши как таковой не было. Так только какие-то чёрные, лишённые каких-либо признаков растительности островки и замысловатых форм остроконечные не то скалы, не то камни.

Море... Решила для себя Ева: «Вот только почему оно кипит»?

Действительно, складывалось впечатление, что вода кругом кипит — она булькала и над поверхностью её клубился пар, который не могли разогнать даже сильные порывы ветра. И словно всего этого сюрра было мало тот клочок суши, на котором стояла Ева, вдруг ощутимо тряхнуло — пришлось ей снова вцепиться в каменюку, чтобы не упасть, и где-то далеко-далеко гулко, но отчётливо загрохотало: «Землетрясение, а может и вулкан».

— Где я чёрт побери? Почему вокруг сплошной хаос и сюрр?

Ева в замешательстве и от сильного волнения стала кусать губы, как это с ней бывало только в детстве.

Температура в атмосфере была более чем высокой, даже, несмотря на старания скафандра сделать её для своего носителя более комфортной, но девушку прошиб самый настоящий озноб и стала бить мелкая дрожь. С ней приключилось что-то вроде паралича. Мозг же словно в пику туловищу работал на пределе своих вычислительных возможностей, разве что дым из ушей не повалил от перегрева. Ева снова активировала интерфейс, и зрачки её быстро-быстро забегали по строчкам информации о внешней среде. Одновременно она рылась в памяти сопоставляя данные интерфейса со своими знаниями об эпохах жизни на планете Земля. В память скафандра такие данные ещё не загружались.

По всему выходило... если допустить, что планета по-прежнему Земля, а думать иначе причин не было, то это был — Архейский эон, где-то четыре, два с половиной миллиарда лет до нашей эры.

— И судя по тому, что я не вижу никаких признаков жизни, вокруг ранний Архей... безжизненная планета... даже континентов... континента и того, возможно, здесь ещё нет.

Произнеся это вслух, она не устояла и плюхнулась задницей на камень, и надолго залипла на далёкий дымящийся горизонт, пытаясь осознать случившееся — в круглой её голове с трудом укладывались корявыми рядами квадратные мысли.

Когда ранее она осознала, что случайно убила Лариску, паника накрыла её с головой, так ей было страшно тогда. Теперь же страх оказался настолько сильным, что парализовал мыслительный процесс, лишь неконтролируемая дрожь и болезненно колотящиеся сердце выдавали полубезумное состояние Евы. Понимать она понимала, что с ней произошло, но отказывалась в это верить.

Потрясение оказалось настолько сильным, что Ева впала в ступор и даже то, что её снова что-то укололо, почти не почувствовала, так только отметила краем сознания.

Возможно, если б она могла убежать, она бы убежала... но в том-то вся проблема и есть, что бежать-то ей больше некуда:

— И на помощь звать бесполезно...

Если она всё правильно поняла, то тут даже примитивных организмов ещё нет, а даже если и есть... их же на помощь не позовёшь. Эта глупая мысль, случайно возникшая в сознании Евы, заставила её улыбнуться и хмыкнуть.

Это веселье вот сейчас было настолько же неожиданным, насколько и неуместным в сложившихся обстоятельствах.

Но мысли против любой логики потекли именно в эту сторону, в том смысле, что Ева начала размышлять о том, что человеку просить о помощи примитивные одноклеточные организмы — это очень забавно. Это заставило её хихикать и моргать. Выступили невольные слёзы, которые из-за шлема Ева не могла смахнуть, и солёная влага создала ей некоторые неудобства. Пришлось помотать головой и сильно жмуриться, чтобы сморгнуть слёзы. Глаза и щёки немного пощипало.

Проморгавшись же, Ева с удивлением поняла, что почти пришла в себя, а её животный страх, что так внезапно навалился на неё, улетучился, оставалась ещё некоторая общая слабость, но в целом... уже терпимо.

Ева вновь встала на ноги и принялась крутиться на месте, всматриваясь в пейзаж, если так можно сказать, уже другими глазами — не напуганного произошедшим обывателя, а учёным, первооткрывателем. С любопытством и неподдельным интересом: «А круто... если так подумать».

Возможно это даже не Архей, а Катархей — вдруг решила она. Конец Катархея и начало Архея.

— Далеко же меня занесло. Интересно... а первые анаэробы уже есть или и их ещё нет. А Мишка... тоже здесь, в пещере какой? Впрочем, даже если и да, даже если при перемещении он всё ещё был жив, то оказавшись в таких условиях и без защитного оборудования, он точно умер, вероятно, даже не приходя в сознание и разлагается уже. Да, вероятнее всего, так и есть.

Воспоминания о бывшем всколыхнули и другую муть со дна её памяти. В руке она по-прежнему сжимала последний кремневый подарочек любовника — как легко с помощью этой бесполезной пустышки оказалось можно запудрить мозги. Она уселась на камень.

— Хотя, со мной тогда такое творилось... какое уж тут критическое мышление... Да и мышление тут ни при чём.

Евой овладели злость и горечь.

— Эх, Толя-Толя... а казался ведь нормальным человеком. Что ж мне так не везёт-то с мужиками. Всю жизнь не везло.

Система снова было завела свою песнь про недостаток кислорода, но Ева со злости вырубила звук, чтобы не мешали ей тут всякие упиваться своим горем. Впрочем, и горечь тоже как-то быстро сошла на нет. События и обстоятельства последнего месяца вспоминались ею уже с несколько иного ракурса.

Почему её тогда ничего не насторожило? Спрашивала она сама у себя. И сама же отвечала себе:

— А что настораживающего я могла увидеть: эти его разговоры о конце света — это ничего не доказывает, молчаливость, отстранённость — да добрая половина сотрудников НИИ точно такие же.

Увы, но вычислить психа до того, как он тебя убивать не начнёт почти невозможно.

— Прежде всего потому, что тебе и в голову-то не придёт думать так о ком-то из знакомых тебе или тем паче о родных и любимых людях — разве что тёща про зятя может... да соседи подозрительные все как один.

Вот и Ева думала только о вероятной свадьбе с перспективным мужчиной, а теперь поняла, что ничегошеньки не знала о том человеке, за которого замуж идти собралась.

— Выходит Мишка и в самом деле меня предупредить хотел? Но почему же сразу-то всё это не сказал, идиот. Я, по крайней мере, задумалась, даже если б и не поверила сразу. Может, даже копать начала бы. А может, успела бы... спастись.

Но вспомнив характер своего бывшего только горько усмехнулась.

— Да плевать тебе было на меня с самого начала, не так ли?

Это был риторический вопрос.

Тут она вновь пригорюнилась — какой смысл сейчас страдать и злиться на кого-то, всё уже свершилось так, как свершилось.

— Интересно только, всё ли именно так и задумывалось, или случайно получилось?

Впрочем, додумать эту мысль ей не дало очередное землетрясение. Толчки эти были более ощутимыми и длились дольше. Ева аж подскочила с насиженного места и принялась в тревоге расхаживать по своему крошечному островку — от силы двадцать квадратных метров в длину. Бездействие в таком положении угнетало и тревожность вновь стала овладевать ею. Одна пугающая мысль навязчиво маячила где-то на периферии сознания, но Ева не давала ей шанса оформиться и гнала её от себя — о неминуемой своей смерти ей думать не хотелось.

Осмотрев свой островок и скрытую под водой часть почвы новоявленный Робинзон в лице Евы постановил, что остров — это не остров вовсе, а скорее отмель. Вокруг было мелководье, возможно, что всё это шельф.

— Это не есть good. Если, сейчас отлив... и вода просто ушла, то вполне возможно, что скоро она вернётся обратно, и мой клочок суши попросту смоет... вместе со мной.

Перспектива долго-долго барахтаться в воде Еве не понравилась — она плохо плавала, и большой воды побаивалась. Так что она стала более осмысленно пялиться по сторонам, выискивая сушу посолиднее. Левее действительно виднелось нечто большое и чёрное. Прикинув расстояние — навскидку пара-тройка километров, может больше будет, пожалуй. Времени на раскачку она себе не дала и раздумывать не стала, зашагала прямо туда по мелководью.

— Раз уж так сложилось, то надо бы всё тут осмотреть и зафиксировать. Мало ли... а вдруг это мне чем-то поможет. Если я с датировкой ошибаюсь и тут хотя бы водоросли есть, то можно будет устроиться как-то. А там, как знать — может же чудо произойти, и меня спасут.

Так она рассудила сама с собою, и не найдя противоречий своей логике, зашагала в выбранном направлении.

Вода редко поднималась выше её колен, но дно было неровное и ветер слишком сильный, по дороге приходилось быть очень внимательной, шла медленно и аккуратно. Упасть и повредить скафандр о всякие острые камни дело последнее. Или того хуже, сломать себе ногу или руку — ей этого совсем не хотелось. Да даже вывих лодыжки заставит увидеть небо в алмазах. Да и как первооткрывателю ей всё вокруг было любопытно, жаль только смотреть особо было не на что, кругом были только небо, да вода. Выглядит это всё замысловато и любопытно конечно, но всё же...

Стемнело быстро.

Тут порадовало встроенное в скафандр цифровое оборудование ночного видения — картинка в инфракрасном спектре ещё сильнее поражала своей подвижностью, своим первобытным хаосом.

Небо то и дело вспыхивало и вспучивалось — трудно было понять, что это было: может, отсветы безостановочной вулканической активности, а может, там шла гроза и это молнии искрили. А вернее всего, было и то, и другое, и во множестве мест, и одновременно. Луна, плывущая в небольшом промежутке между небом и водой, была просто огромна, в два или три даже раза больше обычного. Казалось, что все её кратеры спокойно можно разглядеть без всякого телескопа и без проблем, она занимала буквально весь горизонт. А купол космоса над головой... он по идее должен был быть просто усеян мириадами звёзд, но... сплошное одеяло облаков, которым было затянуто небо, лишало возможности полюбоваться нетронутым звёздами.

Вокруг всё двигалось, шевелилось, вздрагивало, волновалось и колыхалось, бурлило и клокотало без всякого смысла, гармонии и логики... разума. И пусть видимая картинка не была лишена пугающего очарования, но тут небо не было небом, море морем, суша землёй — сплошной абстракционизм. Картина, написанная сумасшедшим.

Ева продолжила брести по волнующемуся мелководью словно отставший от каравана изнурённый верблюд в бесконечной пустыни. И чем дольше она шла, чем тяжелее ей было идти, тем мрачнее становились её мысли и тягостнее молчание. Спина её сгорбилась, плечи поникли, руки повисли безвольными верёвками, голова опустилась, глаза смотрели под ноги. Энергичный порыв кончился, поджилки у Евы снова затряслись... мороз пробирал до костей — кто бы мог подумать, что при температуре плюс семьдесят можно мёрзнуть словно в минус семьдесят, при этом ещё и обливаться потом.

Страх смерти — это чувство было осязаемым и физически болезненным, от него все внутренности скручивало судорогами, как будто каждая клеточка человечьего организма молила о жизни.

Долго ли коротко ли, но Ева всё же добралась до более ли менее солидного куска твёрдой поверхности.

Условная суша представляла собой нечто странное: чёрное, пористое и геометрически фигурное, в виде этаких шестигранных колон вбитых вертикально близко-близко друг к дружке — в целом выглядела это как гигантская лестница с колоннами.

— Базальт вулканического происхождения.

Прочитала Ева то, что оперативно высветилось на интерфейсе. Что нисколько не удивило её. Она уже с трудом, посекундно принуждая себя двигаться, выбралась из воды. Уселась на, как ей показалось, весьма удобной смотровой площадке в позе мыслителя Родена, уставившись на далёкое-далёкое, но отчётливо видимое красно-чёрное огненное зарево.

Она устала. Ева сильно устала, буквально вымоталась. Дышала с трудом, и никак не могла отдышаться. Стоило ей остановиться, и она словно опьянела в одночасье.

— М-да, сегодня я явно не в форме.

Пыталась она сама себя хоть как-то подбодрить голосом, ибо отсутствие привычных звуков её пугало, и словно в подтверждение высказанного замигал интерфейс, требуя дать слово и ему. Ева активировала звук.

— Ну давай удиви меня приятель...

Обратилась она к интерфейсу.

«Внимание! Отмечается критический уровень кислорода. Регенерационная система дыхания отсутствует. Осуществляется забор и фильтрация воздушной массы из внешней среды. Внимание! Ресурсы оборудования по фильтрации воздушной среды подходят к концу, эффективность фильтрации двадцать процентов. Внутри оборудования фиксируется увеличение углекислого газа и иных примесей: двуокись серы, азот, углерод, оксид углерода, диоксид серы, водород, аммиак, хлористый сероводород, метан, борная кислота, хлор, аргон. Отмечен недостаток кислорода в крови оператора и отравление. Предприняты экстренные меры поддержания здоровья медикаментозного характера. Немедленно покиньте опасную среду»

Голова у Евы гудела и казалась почему-то чем-то инородным — ей вдруг захотелось мозг себе выцарапать из черепа. Плечо ныло. Кисти рук и стопы покалывало иголочками. Взглянув вперёд сквозь светофильтр шлема, она увидела, как плавно пьяная Луна плыла по горизонту... и как-то подозрительно пульсировала при этом, словно невиданных размеров гигантский прожектор.

Сердце колотилось в каком-то отчаянном припадке. Ева начинала испытывать ощутимые приступы удушья и с шумом заглатывала горький на вкус воздух. Приближающийся конец не то чтобы пугал её — это, не то слово, оно не выражает и сотой доли того испытываемого смятения чувств. Это сводило с ума, буквально выдавливая остатки человеческой воли.

— Я бы с удовольствием покинула опасную среду... как и вторник, и даже четверг... да хоть пятницу с субботой. Но увы, не могу себе этого позволить — их же тут нет. И как меня только угораздило так влипнуть... Почему я... За что мне это?

Бессмысленно и вполголоса вопрошала Ева ещё тёмные, но уже начинающие предрассветно светлеть, гудящие и мечущиеся под порывами ветра пустые небеса. Нестерпимо хотелось кричать, но на подобное уже не было сил. Хотелось рыдать, но и этого не получалось. Оставалось страдать по простому, без поблажек.

Человеческий мозг всё искал выход... там, где его попросту не могло быть.

— Спрашивается, чем я ему не угодила, за что — ведь ничего же такого не сделала... не успела ведь? Эх, Толя-Толя... а ведь я могла тебя так любить... так любить... и жить, чего же ты так испугался-то? Меня?! Я же и хорошая, и красивая, и хозяйка отличная, и умная. Да у меня же нет никаких недостатков.

Тихо-тихо хныкала Ева на одной ноте.

И сама себе же она безвольно и, не отдавая в этом отчёта, отвечала, слыша свой голос словно бы со стороны, не узнавая его и воспринимая, как чей-то абсолютно чужой: «Красивые слова Ев, но не правда это»

Плакал кто-то.

— Я ничего плохого ему не сделала. Вообще, ничего плохого никому не делала.

Всхлипывала Ева и слышала в ответ тихое: «Так-таки и не сделала, так-таки и никому»?

И воспоминания о вязкой красной луже вокруг головы Ларисы тут же пришли на ум. И Еве пришлось зажмуриться и помотать головой, чтобы избавиться от навязчивого, пугающего образа.

— Получается, я прожила каких-то двадцать восемь лет... если подумать — это десять тысяч двести двадцать дней. Из них считай детство — шесть тысяч пятьсот семьдесят дней. И остаётся всего три тысячи шестьсот пятьдесят дней самостоятельной жизни... Минус тридцать процентов на сон, еду и прочее и в остатке всего-то какие-то — две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. И всё насмарку — даром потраченное время. Это так мало... ничего же не успела совсем.

Стонала Ева, глядя на далёкую полоску зарождающегося пугающего рассвета.

«Не успела...» — слышалось эхом ей в ответ.

— Как бы я могла жить... любить... ходить... видеть: солнышко, травку, речку, небо, дома, бродячих кошек, людей со стаканчиками кофе, спать в своей кровати. Главное жить-жить-жить... дышать, ходить, говорить, видеть... жить!

Стонала Ева, вспоминая настоящий, и такой живой мир, глядя на иное — чужое, бессмысленное и беспощадное ко всему. Слепое, глухое, пустое мирозданье.

И кто-то жалобно хныкал, и всё внутри сжималось от одиночества и беспомощности.

— А теперь ничего уже и не будет. А я так хотела что-то сделать в своей жизни, стать кем-то — чем мой план был плох? Кого он не устраивал?

Продолжала ныть и глодать себя Ева.

«Вот и стала... получите, распишитесь» — услышала она.

— Ну, что я такого сделала? Чем заслужила такой конец? Почему я? На свете так много всяких... всяких гадов: воры, маньяки, взяточники, политики наконец, и прочие. Так почему же я оказалась тут, а не они?

Простонала Ева, чувствуя, каждую часть собственного тела, как что-то неприятное. И терзала пальцы до боли, и это немного отрезвляло.

Обескураживал тихий ответ: «А почему собственно нет»?

— Но... как же так?

Смутилась Ева, словно нащупала что-то подозрительное и скользкое: «Можно подумать, что сама никогда... и ничего такого»?

— Разве ж это была ложь? И у меня были основания. А другие... они на всю страну чудовищные враки наворачивают.

Как-то не по теме врезалось в сознание: «А есть разница»?

— Наверно, есть... В стране который год идёт гибридная война — хоть войной все эти конфликты, столкновения, операции в последнее время называть не принято.

Ни с того, ни с сего вспомнилось вдруг Еве. И речь, и мысли у неё как-то путались. Казалось, она, засыпая, бормочет что-то, будучи в полусне.

— Не думала я о том, намеренно пропуская мимо всё, что касалось этого очередного конфликта, словно всё это где-то там, а не здесь — малодушие, отвернулась, не смотрела... игнорировала реальность. Это всё не всерьёз. Мне просто это не нравилось...

Отнекивалась непонятно отчего Ева.

«Но ведь было же? Было» — шептала, баюкала и продолжала выдавать шёпотом секреты человеческой души, скрытые даже от самой себя.

— Не такая я и трусиха... и что такого плохого в нежелании беспомощно видеть чью-то смерть? И страдать от этого. Ведь сделать ничего не сможешь. А больно будет.

Уверяла Ева.

А чёртовы сомнения, как назло, напротив, да наперекор: «Может, в этом-то и смысл? Почувствовать, запомнить, увидеть, осознать, душой понять и не остаться равнодушной. Может, и не было бы тогда в жизни места для зависти, злости, гнева, ярости, жадности? Ведь у самой практически ни дня же без этого».

И сразу Ева возмутилась этой мысли:

— Да какая разница!

И тут же сдулась, вслух же по привычке, наверное, сказала вяло:

— Это неправда... это характер просто, не со зла... дурацкая натура, и только. Как можно сравнивать ядерный взрыв — смерть всему живому и вспышку одного человека — бенгальский огонёк, смех, да и только.

Оправдывалась перед собой Ева.

«Себе-то мы всё простить готовы. Любой грешок — хлопок одной ладонью. Но никогда другим... другие-то — специально, с умыслом, во имя зла. Я-я-я, всё себе, всё о себе, всё для себя» — мерещился ответ престранный.

— А как тогда жить, если всё отдашь? Никто ведь не остановится сам, будут брать и брать по кусочку, пока окончательно не растащат. Никому не дано любить других, чужих людей прежде себя.

Злилась Ева на себя, себя же не желая понимать. А её второе я печальное как пьеро шептало: «Вот и не осталось ничего от тебя. Всё приберегла для себя. И близких-то любишь по инерции, да на расстоянии, лишь бы проблемами не грузили».

На ум пришёл отец с его вечными проблемами с женщинами и внебрачными детьми — Ева ведь даже и не знала точно сколько у неё братьев и сестёр по отцу. И одинокая мать.

— Что же я должна была делать — всё же нормально у них... В итоге это всё привело... к че-ему-у — проломила несчастному человеку череп.

Сердце Евы словно тисками сжали: «Да разве ж не была ты сама на её месте? И теперь сидишь тут. И всё тут только для тебя. Правда, тут ничего и никого нет...»

Хватая ртом остатки кислорода, Ева прерывисто шептала:

— Но не специально же, оно само так вышло... Я что должна была просто стоять и смотреть, как эта придурочная ломает оборудование, мою карьеру?

И замерла на миг, увидев, как над горизонтом показался краешек раскалённого солнечного диска, в каком-то мертвенно-зелёном ореоле. Зрелище завораживало своей бессмысленностью, и Ева хмыкнула:

— Зато теперь у меня прям всё впереди. Осталось подождать немного, примерно миллиард лет появятся люди и можно всё начинать сначала. Впрочем, нет. Фильтры худо-бедно протянут ещё минут десять не дольше. Лучше бы я за решётку угодила — оттуда, по крайней мере, возвращаются, а отсюда, как вернуться...

Дура! Дура-дура-дура... какая дура!

Далось мне это оборудование. Ради чего сорвалась, отчего не подумала, не остановилась, на что жизнь свою и чужую разменяла. Наверняка всё это барахло и железо было застраховано, потом новое спокойно купили бы. В любом случае не моё даже. Позвала бы охрану, скандал пережила уж как-нибудь, и всё. Главное — не осталась бы тогда одна. А потом, всё, так или иначе, да устроилось бы. И всё.

Вдруг ни с того, ни с сего оживилась Ева и сорвалась на отчаянный крик, словно у неё открылось второе дыхание, или её прорвало. Но тут же и сдулась, хоть ей и стало легче, продолжила бубнить, глядя на то, как мертвенный лик солнечного диска всё выше и выше поднимается над красноватым водным горизонтом:

— И не поспоришь даже, но всё это следствие не так ли — началось-то всё ещё раньше, намного раньше. Тут ведь всё просто: начнёшь злоупотреблять — скажешь, что шалость и только, потом сядешь пьяным за руль — эгоистично надеясь на авось, и кого-нибудь задавишь — и лишь тогда увидишь, что всё к тому и шло. Шло-шло-шло и вот пришло.

О-о, не будь я такой... а будь какой-нибудь другой... Более сдержанной что ли, добрее, отзывчивее, менее самолюбивой, простой, что ли... Зачем жила? Почему не ценила? Почему не видела... не понимала... заслужила, да-а.

Ей уже и не дышалось почти. Ева с трудом сипела, стараясь вдохнуть поглубже, но воздуха было меньше чем требовалось, и губы её начали синеть. Рассвет неумолимо катил в глаза, окрашивая пустой мир в разные оттенки розового и золотистого. Темноты ночи уже не было, но и привычного утреннего света не наблюдалось — всё те же сумерки, а не свет. Пред внутренним взором Евы от кислородного голодания хороводом заплясали образы и лица: мама, папа, подруги, коллеги, соседи, и даже незнакомые прохожие.

— Какие же они все хорошие... Всё отдам, лишь бы снова их увидеть, только бы пройти мимо, мельком встретиться взглядом, теперь я уже была счастлива оттого... Счастье — это когда можно вволю дышать. Мне так жаль... Господи, как же мне теперь всего этого жаль... что не понимала. Свобода — это когда ты можешь дышать, как тебе дышится.

Слова вмиг иссякли, и взгляд Евы упёрся в единственный рукотворный тут предмет. Некоторое время она совершенно бездумно крутила октаэдр в своих руках, рассматривая его. А потом она ударила его острой гранью базальт рядом с собою, выбив каменную крошку. Кремневый процессор КК был прочнее базальта. И Ева принялась скрести этой штукой, без какой-либо цели, оставляя на поверхности плоского камня вполне себе заметные полосы.

Сначала она это делала просто так. Просто царапала и царапала. Потом круги начала выводить, затем волнистые линии, и наконец руки сами собой стали писать буквы: Ева + Толя =

Эта задачка так и осталась без ответа.

Ева всё это зачеркнула крест-накрест и стала писать совсем другое, мучительно припоминая слова, когда-то так хорошо заученные ею на уроке литературы:

В моих губах, в глазах ты видел вечность,

Блаженством был изгиб моих бровей,

Я с головы до ног была небесной.

Но я осталась той же — значит, ты,

Ты, величайший полководец мира,

Лжецом стал величайшим.

Эти шесть стихотворных строчек коряво легли на образованную лавой твердь, и казались здесь... ну, чистым вандализмом. Ева ещё покрутила в руках процессор КК и не видя более в этой штуке для себя никакого смысла, размахнулась и закинула его в воду. Не для чего-то, а просто так.

«Внимание! Ресурс дыхательных фильтров полностью выработан. Подача воздуха будет остановлена через 40,39,38...»

Ева абсолютно равнодушно слушала этот обратный отсчёт, не испытывая более ни страха, ни душевной боли, ни сомнений. Мыслей и слов поток иссяк и пересох, как ручей в пустыни — она... смирилась с участью. Или же вся выгорела дотла, и в душе осталось лишь пустое пепелище?

Может и так, кто же теперь знает.

Секунды... время для неё замедлило свой бег и растянулось, как-то вдруг расслоилось на фрагменты. Воспоминания обозначились как диафильм, но не мелькали взбесившимися мухами, а виделись нормально, даже ярко, как новые, будто бы происходят сейчас, сию секунду. Казалось, захоти Ева, и без труда сможет вспомнить любое слово, когда-либо слышанное ею прежде, восстановить любую, даже самую незначительную, деталь каждого события жизни по памяти. И она вспоминала... Вот детский сад с его такими классными горками летом и зимой, и дурацкими костюмированными утренниками, школа и глупые дразнящиеся мальчишки. А вот и мама в странном комбинезоне и большущей жёлтой сумкой в руках утешает её — Еву десяти лет, ревущую в аэропорту, они провожают отца. Ей сказали тогда, что это ненадолго, что это всего лишь командировка, что он вернётся — он больше не вернулся ни к ним, не в Россию вообще. Вот Миша солнечным майским днём лежит голый в её постели, дурачась и ослепительно улыбаясь, предлагает съехаться и жить вместе. Пьянка по случаю вручения дипломов. Поездки: в Италию и Сикстинская капелла, Испания и собор Святого Семейства, египетские пирамиды пустыни и пирамиды в Перу, родные Кижи и Байкал, гора Белуха. А вот Черити поздравляет с недавним двадцати восьмилетием и дарит огромный букет одуряюще пахнувшей сирени, и заливисто смеётся, видя, как Ева, ошарашенная носится и не знает, что ей со всем этим богатством делать и где раздобыть такую здоровенную вазу — любимые цветы долго стоят в ведре. Валентина Семёновна рассказывает ей про клетки и ДНК, а вот уже Вознесенский возбуждённо вещает о том, что человек — это целый мир в миниатюре. Никитин, сидит напротив, смотрит на неё так загадочно и... молчит.

На удивление в душе у Евы ни боли, ни тоски, ни сожалений о несбыточном, ни горечи о пережитом не стало. Всё старое как отрезало одним движением. Но что-то новое уже там зародилось — мысль... идея... она вспомнила...

— Не успела дать... но может ещё успею отдать, последнее, что ещё осталось? Может так и надо было?

Она поднялась на ноги. Стоя на нерукотворной лесенке, словно специально выстроенной невиданным великаном, судорожно глотая остатки относительно пригодного воздуха, что ещё оставался в шлеме.

«...5,4,3,2...1. Фильтры отключены».

Ещё секунд двадцать и дышать стало нечем, Ева начала задыхаться. Она задержала дыхание и закрыла глаза. Её пальцы шарили по шее, нащупывая механизм крепления шлема — щёлкнули крепежи, и голова оказалась на свободе.

«Ещё пара минут... у меня есть ещё пара минут для жизни... всего, но есть. Боже... как хочется жить, всё равно как, и где, лишь дай мне жить» — со стуком взбесившегося сердца, билась в висках эта мысль.

Она открыла глаза и взглянула на такой родной и в то же время совершенно чужой мир. Ей тут же пришлось сильно прищуриться и заслониться ладонью от резанувшего по глазам безжалостного света. Уши заложило от рёва и гула, заглушавшего всё ветра, его хаотичные порывы нещадно трепали шевелюру Евы.

Тело мелко затрясло, живот задёргался, и рот наполнялся слюной — организм силился сделать вдох. Терпеть Ева больше не смогла и открыла рот, втянула в себя воздух этой неизвестной ей Земли — в горле запершило, лёгкие, как огнём обожгло и в груди начала разливаться боль, пока ещё вполне терпимая, нос тут же заложило.

Воздух был очень раскалённым и влажным, каким-то горько-солёным, со вкусом йода и чего-то ещё такого же химического, от него Еву замутило и захотелось отплеваться. Ничего знакомого, ни одного привычного запаха, ни единого приятного — мёртвая атмосфера.

Ева закрыла лицо руками, силясь защититься, уж больно солнце было злым, и кожа на лице почти сразу принялась гореть. Но её тут же скрутил приступ болезненного кашля — горло просто резало. Лёгкие и живот всё сильнее огнём горели от этой воздушной смеси, воздухом назвать это язык не повернётся. Ничего общего с тем воздухом из воспоминаний, пропитанного тысячами ароматов природы и людей.

Ева дышала рвано, судорожно, маленькими глотками и через рот. Делать большие глотки не получалось, горло рефлекторно перекрывало дыхание.

— Пусть так... пусть ещё только минута... у меня... ещё... есть... время...

Глаза воспалились и покраснели. Ева осела на камни. Вода плескалась о камни. Сипя и кашляя, Ева непослушными руками принялась торопливо стягивать с себя скафандр, изгибаясь и изворачиваясь всем телом и изо всех сил для ускорения процесса. Вырывая руки из рукавов и ноги из штанин, она оперативно высвободилась, оставшись в том в чём мать родила.

Подняв голову к той зияющей пустоте, где должно было быть голубое небо. Слезящимися глазами посмотрела на такое мёртвое, раскалённое солнце. Ногти непроизвольно скребли пустые камни. Ей по идеи должно было быть жарко в это мгновение, но её трясло в ознобе. Вздохи становились всё мельче, горло отекло, язык распух, лёгкие не желали раскрываться — эгоистичный человеческий организм всеми силами инстинктивно защищался от ядовитой атмосферы. Всё тело Евы судорожно клокотало, сил подняться на ноги больше не было, перед глазами стремительно темнело, словно она слепла.

Не пытаясь встать, Ева сползла в воду, царапая и ранясь. И поползла прочь от каменистого берега. Кожу нещадно щипало, она почти сразу сморщилась и побелела, словно Ева решила искупаться не в воде, а в каком-то концентрированном средстве для мытья полов. Проползти сил хватило лишь метров на пять, и тут виски до хруста сдавил обруч боли, Ева пыталась дышать ещё, но лёгкие уже и не реагировали — началась агония.

Ева в последний раз оглянулась на чёрный безжизненный берег — зачем... «Неужели... неужели всё... жизнь она кончилась...»? Но зрение её в этот момент угасло, хоть глаза её и были широко открыты, дышать она уже и не пыталась, тело само собою расслабилось, боль ушла, оставив Еву в покое, голова безвольно опустилась в воду, в приоткрытый рот потекла горькая вода, сердце в последний раз неуверенно стукнуло и затихло. Сознание Евы потухло.

Пялящийся вниз, подобный оку циклопа, солнечный диск плыл над дожизненной планетой-океаном, отмеряя короткие сутки.

На нерукотворных каменных ступенях микроскопической суши хорошо были видны строчки из трагедии бессмертного Шекспира, как ипограф одной завершившейся человеческой жизни, или эпиграф на будущее всему человечеству.

Под нацарапанными строками лежал скафандр словно вывернутая наизнанку, сброшенная теперь человеком за ненадобностью, искусно созданная его гением, содранная с него же заживо кожа. И раскалённый первобытным жаром ветер безжалостно трепал рукава скафандра, заставляя эту дорогостоящую шкурку трепыхаться, валятся и скручиваться в узел на вулканических камнях.

В пяти метрах от скал, на мелководье, в океанской пене качалось на волнах безвольное тело.

Конец.