В котле нам было жарко

Вступление

"Когда случиться второе пришествие, праведники попадут на небеса, а грешники отправятся в ад!" - В детстве, мама часто говорила мне нечто подобное. И только потом я понял, что она была обманщицей или была обманута, как и миллионы других.

Потому что моя мама ушла на небеса, а я и все грешники остались здесь - в аду.

В этот момент, мальчик встал перед выбором, признать себя плохим или признать, что бога нет.

Я выбрал...

Глава 1. Ящик Пандоры

- Боже мой! - Невольно вскрикнул я, вскрыв замок контейнера. И сразу же отругал себя, во-первых, за то, что сделал это громче чем нужно, охрана могла меня услышать, а во-вторых, за этот анахронизм от которого сам отказывался.

- Далер, ты же атеист. - С тихой усмешкой в голосе заметил мой друг Димка, и двинулся ко мне пригнувшись через полки ночного склада. - Что нашёл?

Мы проникли ночью на склад местных торгашей, пока Дельца, с основной охраной не было на месте, но действовать надо было быстро, куда он уехал и на сколько мы не знали.

Мы затихаем, слыша звуки, закрываю контейнер, из которого исходил свет.

Под ногами шуршит каменная крошка и тараканы. Уставшие лампочки без плафонов, покачиваются на сквозняке, они тоже уснули и не светят. Зато за дверью склада светит луна и пара фонарей, их свет разгоняет тьму, выхватывая из тьмы старые полки, ещё советские, на них стоят консервы, баки с водой, топливом и прочим сбытом. Завернутые с ног до головы в черную форму охранники, вальяжно проходят мимо открытой двери. До нас доносятся обрывки их разговора.

- ... если завтра опять будет семьдесят шесть градусов, я чокнусь!

- Радуйся, что мы на севере, а не на экваторе. Там говорят вообще никого живого не осталось, бедняги заживо сварились под волнами жара...

Они ушли, сами ещё не зная, что завтра сами могут стать "беднягами", поплатившись за разворованный склад.

- Там же вакцина! Сотни ампул! - Димка хватает меня за край плаща. Мне не нужно его снова открывать, он прекрасно видел содержимое. - Там же знак мироходцев! Откуда у Дельца лекарство космических республик?

- Не знаю. Видимо он с ними торгует, может и сейчас -новую сделку совершает.

Руки Димы дрожат, я знаю что сейчас он трогает чёрные-разбухшие вены под одеждой. У меня такие же, у нас всех в коммуне. За лекарствами мы сюда и пришли, но не думали найти вакцины мироходцев.

- Как думаешь там и чернушки есть?

- Да.

Говоря это, я и достаю одну из ампул с шприцом наружу, рассматриваю этикету, читаю странные и незнакомые мне буквы. Странные палочки, пересекающие друг друга, иногда кажутся случайным нагромождением что сейчас рухнут как башня в дженге.

Но среди них несколько других букв крупных - черных мазков, что были на плакатах и объявлениях Петрозаводске когда эта чума захватила его. Когда он был ещё заселенным.

Недолго думая, заголяю сгиб локтя и подношу шприц к вене он сам прыскает пахнущей мазью на участок кожи для укола и вонзается выскочившей иглой. Секунда боли, а затем теплота и пульсация. Жидкость покидает емкость переливаясь в меня.

- А если не работает?

- Только у них и может работать. Мироходцы забрали умнейших, когда поняли, что планете конец.

- Так уж всех умнейших! У нас тоже умные остались.

- У нас остались худшие и лучшие из худших. Вот и живём с тем, что имеем.

Дима тушуется, вижу, что тоже раздумывает - колоть или не колоть. Я пока прицениваюсь к весу ящика, думая сможем ли мы вдвоём дотащить его до убежища. Немного подумав, закидываю сверху в ящик под завязку ещё банки тушенки, медикаменты, воду и батареи, но так чтобы не подавить ампулы.

- А ты не будешь колоть?

- Пока, наверное, подумаю... на тебя посмотрю.

- Тогда завещаю тело науке. А теперь хватай другую ручку и понесли это сокровище отсюда пока нас не застукали.

В Греческих легендах Пандора открывая ящик выпустила в мир болезни, а мы только что нашли ящик что мог исцелить наши болезни и теперь несли его к себе в убежище. Не думая, что "ящик Дельца" тоже приведёт нас к крови и смертям, но иным путём.

Глава 2. Вопрос веры

Под убийственным светом солнца мы, наверное, очень забавно смотрелись - две фигуры в одежде цвета хаки, сгорбившись, тянули за собой объёмный контейнер, а он, подпрыгивая на камнях двигался за ними на четырех дребезжащих колёсиках.

Был полдень. Обжигающее красное солнце зависло прямо над нами выжигая тени.

Взглядом сквозь затемненный визор я обшаривал местность на случай постороннего движения. Но какой там - планета вымерла под беспощадно жгущим солнцем и озоновыми дырами, из животных остались только тараканы.

Я коснулся перчаткой, умных часов и их обшарпанный и выцветший экран загорелся, температура была вынесена прямо на главный экран. На датчике светилось число семьдесят шесть градусов. Эти часы, были моё сокровище, вспышки на солнце, не влияли на их работу.

- Далер, почему ты потерял веру? Твои же родители были верующими, и наш батька Виссарион говорит - бог есть.

Я цокаю языком, не желая опять продолжать этот опостылевший разговор и надеясь сохранить дыхание, но он опять повторяет, думая, что я его не услышал.

- Виссарион трепло, хоть и взрослый иногда мне кажется, что он глупее нас, некоторых из нас.

- Он не один так говорит.

- Вот именно что не один! Папа верил в Аллаха, мама и батька в Иисуса, твой бог он говорит не такой - не правильный. А старый Гришка из городских вообще перед смертью стал верить в реинкарнацию и Кришну. - Я чувствую, как закипаю и злость эта, придаёт силы мне тащить за собой тяжелый ящик, набитый добром. - Слишком много богов развелось что-то, но не один палец о палец не ударит, чтобы спасти всех, хотя всемогущи. Если они и есть, то тем более суки последние раз допустили такое!

Мой напарник Димка, тяжело дышит его сипения раздаётся из-под маски, а капельки конденсата скапливались её краях.

- Я помню тебя, когда ты пришел в убежище, раньше ты думал иначе.

- В детстве я, наверное, как и все верил во все написанное, как все дети верят в деда мороза. Потом начал думать, как о концепции, мол "вера даёт моральный ориентир, и что плохого в том, что больше людей будет этот ориентир соблюдать" — вот только оказалось, что за веру и с именем его несут смерть гораздо охотнее, а поводы и оправдания всегда в священном тексте найдут, лишь бы повод был.

- А дальше?

- А потом я думал, что ну сбитый у людей компас, но ведь и добро творят иногда, пускай и под запретами книжки, а не своей воле. Да вот только нет больше этой безвозмездной доброты. Батька нас спас, но мы теперь рабы его, родителей наших на смерть обрёк под солнцем. Валаам десятиной обрекает все провинции говорят они там в золоте живут, уж третий подбородок у попов полез, пока народ хрен без соли доедает. А свои редкие подачки с десятины, за божескую щедрость выдают.

Мы замолкаем, дальше говорить не могу, в боку колит, Димка понимает, что мне тяжело о таком говорить, даже с ним, когда говоришь на тему, которая тебя волнует - тебя всегда прорывает как плотину и сложно уже сдержать себя, поток мыслей и идей захватывает тебя и собеседника. А потом мне становиться стыдно, зачем я это всё ему, он то верит и ему легче, может он сам сомнения испытывает и спрашивает меня чтобы понять, такие же он чувства испытывает что и я.

Устаем оба - решаем сделать перерыв и в споре, и в беге, садимся на контейнер, он из надёжного материала, выдерживает обе задницы, только колёсики прячет в себя, чтобы не укатиться.

Дима смотрит на меня через округлые стеклышки своего противогаза, а заглянуть пытался мне в душу. Вопрос был немой - "мы правда ограбили склад Дельца?" Ответ здесь был только один и избитый как клише за тысячелетия "у нас не было другого выхода". С этой "молитвой" на устах начинались все преступления в истории.

Я снова огляделся вокруг - выжженная пустыня куда не глянь, только песок и пыль и не скажешь, что ещё несколько десятилетий назад здесь были леса Карелии.

Когда волны жара начали атаковать Землю, люди отмахнулись от проблемы, но с каждым годом ситуация становился все хуже. Буквально за тридцать лет, озоновый слой был практически полностью уничтожен, и температура земли стала невыносима.

Вот, наверное, и всё что мы знали про нынешнюю погоду, да и о чём говорить, наши родители и деды, наверное, тоже не часто задумывались почему небо голубое, а дожди происходят - и нам для выживания большего не надо.

Если расчеты бункерных не врали, то сейчас шёл 2086 год.

- Батька звонил? - спрашиваю я, хотя и так знаю ответ, про нас, свою "сучью кровь" он не забудет.

- Звонил.

- Ты ему не рассказал про меня?

Строго спросил Димку, снова заглядывая ему в стекляшки противогаза, силясь рассмотреть его глаза. Моя рука, непроизвольно ложиться на кисть, на которой в последнем рейде я обнаружил проступившие черные кляксы и взбухшие дорожки вен. Вся наша коммуна заразилась, и пять из сорока детей погибли за первые три недели, это были первые заразившиеся.

Уже как тридцать лет назад, ещё до нашего рождения, растаяли последние Земные ледники, вместе с собой выпустив на свободу законсервированные и неизвестные человечеству вирусы и бактерии.

Особенно свирепой была - Чернушка. Крайне прилипчивая зараза что заставляла гнить человеческие тела изнутри.

- Не сказал. Но тут девчонки говорили, будто, на Валааме икона есть волшебная, если ей помолиться она Чернушку лечит.

- Димка, тебе не стыдно в эту чушь верить? Ты же протестант был!

Он заминается и кладет руку на грудь, касаясь резиновыми перчатками плаща. Под его плотной тканью находиться деревянный крестик. Металлические давно уже никто не носит - если не хочет ожог схлопотать.

Мне нравился мой, друг он был единственным нормальным парнем в коммуне, и хоть иногда включал критическое мышление. Ведь то что батька говорил , сильно расходилось с тем, что родители протестанты учили, до того, как их тоже не стало.

- Я в иконы, конечно, не верю, чушь это всё, бог говорил "не создай себе кумира, кроме меня", а они берут и деревяшки или образам смертных молятся. Будто чудеса от святых исходят, а не от бога. Но ведь я тебе помочь хочу Далер, поэтому ищу возможности!

- Спасибо конечно, но я уже нашел свою возможность. А что с подкреплением?

- Батька сказал, что два других звена тоже лекарство пошли искать, - он загибает пальцы называя имена, будто там большой список. - Ярослав с бригадой отправился в Петрозаводск за врачом, а Мстислав с друзьями на Валаам пошли, искать паромщика и монахов просить.

Все дети у батьки Виссариона работали в коммуне, нам просто досталась работа - скитальцев. Приносить в лагерь всё полезное что найдем. А с торгашами Дельца батька не дружил, и они с нами. Для нашей коммуны они были преступниками и злодеями, мы для них - фанатиками. Война на истребление продолжалась, даже когда планета извела всех людей со своей поверхности.

- А если, батька откажется давать всем вакцину? —спрашивает Димка.

- А какой у него ещё выбор? Он, конечно, поехавший, но не на столько.

Так я сказал я, забывая, что есть люди стаявшие свою и чужую жизни ниже выдуманных диалов и сказок. Наш "ящик Пандоры" катился за нами, всё ближе приближаясь к нашему убежищу.

Глава 3. Дом - будь он неладен

Мы пришли домой, в деревню Угольки - так мы её звали . Старое название в памяти уже не сохранилось. Она стояла близ устья реки, которая давно - пересохла, ещё до нашего рождения.

Воды в мире осталось мало. Когда-то голубой шарик планеты Земля, начал соответствовать своему названию, осталась только коричневая грязь, да песок. Хочешь пить - бури скважины, так глубоко как только можешь, там глубоко куда не заглянуть, в черноте ещё плескается влага.

Старые чёрные остовы деревянных домов и избушек стояли одиноко, глядя нам в душу пустыми глазницами разбитых окон. Смотря на них, думаешь - война была, фашисты дома сожгли, ан нет! Это "ласковое" солнышко, сожгло до углей, до черна - траву, деревья и дома.

На границе деревни, стоит церковь, её крыша покосилась, куполов давно не стало. Голый остов колокола весит на башне, но ступеньки к нему обвалились, больше он не звонит. Вот сюда нам и нужно - это наш дом - будь он неладен.

Под пригорком у часовни, стоит одинокая металлическая дверь, такую не пробить и не вскрыть. Массивная железяка давит на тебя своим видом - ни дать ни взять, настоящий вход в бомбоубежище. Зеленая краска давно с неё облупилась, а в центре кто-то выцарапал крестик, знаю кто этом мог быть, наш Батька, кому ещё таким заниматься.

Пальцы схваченные тканью перчаток, автоматически пролетают по панели с выбеленными кнопками, гладят их. Цифр на них давно не осталось, стерлись, либо солнце выжгло. Больше это не набор цифр, это последовательность пустых пластинок - верх-центр, третий ряд центр, низ центр...

Вбиваю код, память ещё хранит числовую последовательность - двадцать восемь - ноль шесть - девять восемь восемь. Что это за цифры? Это день крещения Руси. Аплодисменты! Как это банально и предсказуемо. Ведь не мог Батька, не привязать к числам важную дату.

Кто его знает сразу поймет, но никто не знает нашего бородатого попа, боится он нос свету показывать, только детей наружу посылает, мальчиков. Девчонок наших, он при себе держал, на кухне и в прислуге.

Из динамика в панели слышу треск и бесящий трескающий звук, значит связь с той стороны выключили. Голос не сразу проявляется - старческий, дрожащий.

- Кто там? - Спрашивает динамик голосом Серафима Олеговича, второго и единственного адекватного взрослого в нашем дурдоме.

Я выдыхаю, значит договориться будет легче. Он меня и учил, и он не такой баран как его брат.

- Мы дядь Сер! С подарками! Открывай!

- Мы это кто? - Переспрашивает он, видно искаженные машинами голоса не дают разобрать.

- Дядь Сер, дед Мороз это, на улице праздник, снежок выпал пушистый, холодно, а мы с подарками к вам решили зайти, да детвору поздравить.

С той стороны решетки слышится квакающий обрубленный звук - это он смеется так.

- Далерка, ты что ли?! А Димка тогда кто? Снегурка что ли?!

Димка стоит справа от меня, разводит руками, как бы говоря - "стало быть". Я ещё подумать успеваю, о подъехавшей новой кликухе. Как металлический панцирь с громким скрежетом приоткрывается и поддаётся приглашая нас пройти внутрь.

Какое-то время мы ещё спускаемся по узкой бетонной лестнице, в плохо освещенном коридоре, кое-где ещё мигают умирающие лампочки. Это им повезло, большинство их братьев уже спит вечным сном. В полумраке легко оступиться, а мы чертыхаясь тащим между собой контейнер, не торопимся.

В конце туннеля мы попадаем в широкий предбанник. Пространство освещают обычные свечи, электричество берегут. По стенам поставлены широкие дубовые лавки, на которые после пути можно упасть и переодеться.

Первый кто нас встречает при входе в бункер, это вечно блюдущая свой пост - Богородица Богоматерь , смотрит на нас, прямиком с иконы. Прижимает к себе сына, нимбом озаренного , а он уже крестит нас маленькой ручонкой. Ходить ещё не научился, а волшебное движение пальцев уже разучено - фантастика!

Только мгновением позже из темноты выныривает и дед Серафим, как всегда в трениках и любимой бело-синей, полосатой матроске, без рукавов. Старый и по стариковский худой, как спичка, кажется надломить его может даже груз ответственности - но пока его плечи держат вес.

В молодости Серафим служил на флоте, на всамделишной подводной лодке, врачом работал. Давно это было, в те времена когда ещё под водой судна могли плавать. Завидовал я ему, хотелось самому увидеть толщи воды, в которые человек погрузиться мог, искупаться и не думать.

Через плечо, у доктора был перекинут ремень от Калашникова - сегодня он на посту стоял.

- Что у вас там мальчишки? - Сказал он разглядывая наш чудо-рундук, а его пальцы терли густую чёрную щетину захватывающую подбородок и щёки.

Я не стал прятать, наоборот отступил в сторону, открывая вид на герб нанесенный на металл, показывая ему символ мироходцев. Звездная карта солнечной системы, обрамленная венком.

Он присвистнул как мог, фальшиво.

- Это вы где такое добро нашли?

- Там где взяли, там больше нет!

Я подмигнул Димонычу, не надо было знать остальным, что мы обчистили склад Дельца. За такое голову могут открутить.

- Дядь Сер, тут взаправдашние вакцины от Чернушки, их мироходцы сделали.

- А тебе почём знать что от Чернушки?

- На них написано. - Недоговариваю правды я, не желая сейчас вдаваться в подробности.

- Тут ампул на всю коммуну хватит, мы всех вылечим и ещё останется.

Говорю это и распахиваю крышку ящика, показываю содержимое.

- Брат! Кто там? Это Ярослав вернулся?

Из глубин соседнего помещения слышаться раскатистый бас, что я так ненавижу. Слышим сначала голос, а потом появляется он, одетый в чёрную робу попа, с золотым крестом хлопающим по пузырю живота.

Батька, выше своего брата Серафима почти на голову, а толще раза в три. Хорошо жирует на сиротских харчах.

Он входит в предбанник и сверлит нас взглядом, в нём написано разочарование, он надеялся увидеть других "любимых сыновей". Но я улыбаюсь ему, сейчас я даже рад, пусть видит мой триумф, пусть сам языком ворочает, хвалит меня, а не только кивает, торопясь отделаться.

Пусть признает кто спас все жизни в бункере.

- Батька, смотри что мы...

- Какой я тебе Батька?! Батюшка Виссарион! А ты балда неотёсанный!

Перебивает меня, второй подбородок дрожит и подпрыгивает с каждым словом, спрятанный зарослями чёрной, спутанной бороды. Я смотрю в одну точку на этой бороде, вообще не люблю людям в глаза смотреть, особенно ему. Поэтому и научился, выбрал одну точку и смотрю туда, чтобы глазами не пересекаться.

Красная черта между нами проходит, не видит её никто, но чувствуют напряжение, знают что орбиты наши столкнуться неизбежно. Ну не может под одной крышей жить поп и безбожник, найдут, принюхаются, осмотрят друг дружку.

И как - вцепятся! Рвать начнут, тянуть, больнее другому сделать стираясь, веруя в свою правоту, оттого втаптывают в грязь воздушные замки, вдвойне яростнее.

Тут Виссарион, замер, маленькие глазки по ящику забегали, изучали. Скользят по металлической поверхности и всё время на эмблему мироходцев возвращаются.

- Ты что принёс?

- Вак-ци-ны! Вакцины! - По слогам сначала, проговариваю я, ожидая что в пустой голове клирика, это слово где-то в уголке затерялось. - Мы вас всех с Димкой вылечим, и деда Серафима, и тебя вылечим меня вылечим.

Но улыбка тронула только мои губы, батька отсылку не понял или просто не думал о ней. Радость померкла, мы в нашу честь ждали салют, а встречал нас ураган. Руки попа сжались в кулаки, краснело лицо и его виски, черви вен зашевелились под сальной кожей.

- Ты чего Ирод Царя Небесного удумал! Да я тебе всеку! Эту дрянь под крышу церкви принести. Сколько раз я тебя учил, не герои они никакие, а изменники, что небесную твердь ногами своими попрали! Бросили отчий дом! Хочешь как они, хочешь блудным сыном стать?! Иди! Посмотрим сколько ты протянешь, только ко мне обратно не возвращайся! Не приму!

- Я лекарство вам принёс, не иконку или книжку. Настоящее спасение, вы должны от счастья прыгать что ещё остались ученые.

- Не лекарство это, а яд! Он души русские гробит, они хотят окончательно весь род людской стереть, чтобы церкви опустели и начнётся - судный день! Но я им не дамся. Наш колокол смолк, но когда зазвучит небесный перезвон, я выйду под знак его и встану в храме. Потому что некому больше русскую землю защищать!

Говорить с ним тяжело, слушать эту ересь - подавно. Хочется уши воском залить, он уже кричит, белые сгустки слюны бросаются мне в лицо.

- Дайте остальным решить, пусть каждый сам выбирают?

- Выбирала ещё не выросла! Я не позволю детей моих этой дрянью травить! Нет у тебя здесь права голоса.

Ни у кого в этой тюрьме права голоса нет, только у него. Даже брат его стушевался, а что он может, не вирусолог, да и приборов у нас нет, чтобы проверить. Куда нам до мироходцев, с нашими технологиями? Что пещерный человек, против танка.

Вижу краем глаза, как на крик его, другие дети ко входу подтягиваются, шушукают, переговариваются и по сломанному телефону дальше свои версии передают.

Среди них вижу девочку, особенную для меня - Милу. Дочка Виссарионова, лет шестнадцати, худенькая, одета в платье в пол, застиранное до дыр. На голове её платок, прячет под ним прическу - горшок. Знаю что ненавидит её, сама мне говорила, но батька упрямый, и слушать ни хочет, стрижёт её только так.

Интересно за кого она сейчас там переживает? За меня или боится что отца удар хватит?

- Образованный человек без веры, слуга дьявола! - Не унимается батюшка. - Нас божественный дух исцелит и вера в него! От дряни той что ты принес, душа зачахнет, радость вытечет, рога и копыта вырастут!

- Да что вы несёте! Где ваша вера была когда Клава и Симка умирали, или они слабо верили! Как они плакали и просили? Думаете яд, там отрава?

Сердце стучит и рвётся в пятки, никогда ещё я так с батькой не пререкался, никогда не кричал на него сам. А то что рубикон пройдён, только подстёгивает меня, подхлёстывает. Давай , другой дороги больше нет, пусть все видят какой этот поп трепло!

- Пусть только посмеет кто-то себе, эту дрянь вколоть. То я отрекусь от него, не мой ребенок он больше...

- Я вколол! - Выпаливаю я, наблюдая как сказанные слова повисают в наступившей тишине. - Я себе вколол вакцину, вот и посмотрите, вырастут у меня рога или нет?

- Я отведу его в лазарет. - Пытается сгладить конфликт Серафим, но брат осекает его, вжимает толстую ладонь в его матроску.

- Нет. Ну нет! - Свинячьи глазки буравят меня, а я уже знаю что он придумал, понимаю что страдать буду, как Христос страдал, только второй жизни у меня нет, мой отец не так могуществен.

- Этого заразного, я с остальными не оставлю, в "котёл" его. Пусть все и посмотрят что с ним эта дрянь сделает.

Глава 4. Котёл для грешника

Котёл - обычная клетка, и название своё носило образно, сидящий в ней испытывал весь спектр ощущений, сравнимый с грешниками варящимися в адских котлах.

Солнце медленно проплывало с востока на запад, зависая и прогоняя ночную прохладу.

Беспощадное светило жгло меня, раскаляя до красна, доводя кровь во мне до кипения. Пересохшее горло саднило, влага во рту превращалась на вкус в мазут, тягучий мерзкий вкус шлака на языке. Медленно варящийся в собственном соку, под защитным костюмом, я сходил с ума.

На моей голове всё еще был защитная маска, но даже сквозь её фильтры я мог поклясться о пробивающемся запахе серы - ад прорывался в наш мир.

Хотелось уползти, скрыться, найти место куда свет не достаёт, но идти было некуда, я был заперт в миниатюрной клетке, метр на метр, не разогнуться и не встать. Эта пытка у нас называлась - перевоспитанием. Больше трёх дней никто не выдерживал, и я не выдержу, если меня не убьёт солнце, то болезнь.

Экран часов который раз загорелся, а ремешок начал вибрировать, они кричали SOS. Выводя на экран критические показатели пульса. Вот и пиксельный столбик температуры тела, раскалился до красна, зайдя за сорок. Ещё немного, совсем чуть чуть и кровь начнёт сворачиваться, тромбоциты застрявшие в пробках вен и артерий, перестанут доставлять кислород органам и настанет смерть.

Ослабленный чернушкой, в теле котором вакцина вела борьбу с заразой, я оказался в худшем месте. Простой план батьки сработает, несколько дней спустя , он покажет моё тело детям, засвидетельствует вред лекарств, скажет что это они меня погубили, а не он, не его решение.

И ему поверят. А кому ещё им верить? Мертвому Далеру? Кто решится спорить с Виссарионом? С фанатиками не спорят, потому что фанатики не хотят слушать, их картина мироустройства сложилась и не должна меняться.

Я живое доказательство его фанатизма... С грустью понимаю, что временно живое.

Запертый, смотрю на небо, по которому плывёт сообщник моего убийцы - солнышко:

"Молча сижу под окошком темницы,

Синее небо отсюда мне видно:

В небе играют всё вольные птицы;

Глядя на них, мне и больно и стыдно."

Почему то в голове опять звучит этот стих Лермонтова "Пленный рыцарь", выученный на пожелтевших страницах книги дяди Серы. У героя были птицы что искушали его в заточении, по нашему небу птицы больше не летают, только медленно ползут жирные облака. Я знаю что за этими облаками и разогретым небом скрывается вечный холод и мрак космоса. А Виссарион считает, что за облаками живёт Боженька.

Интересно? Знала ли ты мама, когда отдавала своего сына, в руки этого божьего человека, что он будет истязать его библейскими пытками.

- Мы почти пришли. Мы почти на месте. - Слышу знакомый и любимый голос, перед глазами маячит прядь каштановых волос, втягиваю носом такой родной и любимый запах матери, узнаваемый сквозь десятилетия.

Посаженый ей на спину, как на лошадь, вижу за её плечами ожившую картину - разрушенной деревни, на другом конце которой высится церковь, деревню высвечивают луна и звёзды. Пускай и ночь, но воздух жаркий и липкий, ощущение что стоишь у разведенного костра.

- Мама, куда мы идём?

- Проснулся Далерка? Ничего, ничего. В городе сказали тут есть бункер , его местный приход построил, что войны боялся или судного дня боялся. Там мы папу и подождём.

Осматриваюсь как могу, кручу голову на короткой шее во всем стороны. Верю что увижу знакомую фигуру отца, но его нигде не видно, прислушиваюсь. Слышу вдали лай собак и крики мужчин. Голоса наполненные злостью , на чужом гортанном языке, долетают и разносятся между остовами пустых домов. Последний был особенно громкий и не человеческий, усиленный и приумноженный громкоговорителем.

- А где папа?

- Папа в городе, там плохие люди ищут его, когда всё закончится, он нас найдет.

Ощущение дежавю, что вижу это не первый раз, хочется понять в чём причина, что было с моими родителями, но куда там испуганному ребёнку, детали размываются и тают. Страх, цепляется за пятки, заставляя думать о другом.

Наконец мы видим дверь в землянке, она покрыта зелёной, трескающейся краской. На двери гордо намалёвана заводская, советская красная звезда. На прикрученной табличке рядом, список имён, подписанных как "благотворители". Большинство имён меценатов заштриховано или затёрто чем-то острым. Не успеваю обдумать произошедшее, как мать вжимает до упора кнопку с нарисованной трубкой.

Ответа нет и она стучит, тоненькой ручкой по железу крепостных ворот, знает ли она, что её ударов, внутри никто не услышит.

- Кто там? - Раздаётся наконец басистый голос мужчины, что разговаривает с нами через динамик.

- Слава Богу! Наконец-то! Откройте. нам пожалуйста, я с ребенком, за нами гонятся мародёры!

Пауза, такая долгая, мгновение тянется, кажется человек на той стороне нас не услышал, пока наконец не звучит голос снова.

- Нет! Взрослых я не пущу. Был бунт, среди прихожан и благотворителей, на силу отбились. - Оглядываясь вижу неподалёку расположенное кладбище, ряд могил новых, свежие, не один десяток. - Но из коммуны выжили только мы с братом и дети, сироты. Я вашего ребенка могу принять. Так Иисус говорил, детей пускать к себе.

Мать тяжело вздыхает, как то рвано, её дыхание смешивается с выступающими слезами. Рука её нащупывает крестик, сжимает.

- Хорошо, вы божий человек, я вам верю! Спасите моего мальчика, его зовут Далер.

А какой ещё у неё выбор есть? Убежать от мародёров с ребёнком на руках ? Рассчитывать на милосердие убийц?

Только поверить, довериться и отдать меня, незнакомцу, но уже приютившему сирот, а главное он тоже христианин, значит и моральный компас у них один... если только, он не сломан.

Тонкие руки обнимает меня, сильно-сильно! Я отвечаю ей тем же, не хочу отпускать. Пальцы скользят по ситцевой ткани платья, там где они соприкасаются с обнажённой кожей на плечах и спине, чувствую бугорки, растут волдыри, набухают. Их солнце нажгло за один короткий вечер. А ведь она меня несла на себе, обо мне позаботилась, одела так чтобы меня солнце не кусало, а на себя ей времени, не хватило.

За пределами деревни видны белые конусы фонарей, они разрезают мрак, дергаются вниз и вверх, с каждым взмахом приближаясь. Я понимаю что плохие люди всё ближе.

Мама обнимает меня в последний раз, шепчет на ухо, заученную и банальную фразу "я люблю тебя", но сейчас, услышанная мной, она скребёт по сердце, как осколок стекла. От волнения, я даже забываю сам сказать ей об этом, вот сейчас меня заберут, и я её больше никогда не увижу, а попрощаться с ней так и не успею.

- За ним может прийти отец, через несколько дней, его зовут Махмуд! - Кричит она в открывшуюся щель двери, толкает меня внутрь, последний раз оборачивается и бежит, что есть сил. Бежит поперёк охотников что нас загоняли, уводя их другую сторону, путая - как можно дальше от меня.

Голоса мужчин снова звучат, они её заметили, слышится автоматный треск. Кто-то подхватывает и закрывает за мной дверь. Говорит, шепчет, гладит, уверяет что всё будет хорошо и она и отец вернуться.

Но ни отец, ни мама так и не пришли, никто не пришел, а я нашёл новую семью, и потерял Бога.

Сквозь этот ужас, мои закрывающиеся веки снова распахиваются и я вижу слепящий свет. На его фоне стоит ангел, обрамленный этим светом, как нимбом. Прекрасная и тоненькая, этот ангел прячет свои крылья и носит каре.

Глава 5. Оскверняя ангела

Не нимба, никаких крыльев на самом деле не было. Это пришла Мила - моя Милка! Хотя узнать её было непросто - маскировка знатная.

Завёрнутая в несуразный плащ с подкладкой, что защищал её от прямых лучей солнца. Одежка была ей не по плечу и свисала, держась на узких плечиках и двух тонких ножках. Под широкополой шляпой, скрывалась маска затемнённых очков, да прикрывающий рот платок. Порхающие при движениях пряди волос обрамляли её скрытое лицо. И только по причёске и голосу можно было узнать её.

Она пришла ко мне на рассвете, протягивая сквозь нагревающиеся прутья термос наполненный водой и гремящий таблетками контейнер.

Я принял их с благодарностью и сняв маску-фильтр начал жадно пить воду. На середине, пришлось самому себя остановить, сделал только ещё глоток, чтобы протолкнуть пригоршню горьких таблеток что выслал мне дядя Серафим. Скоро они подействуют, и температура начнёт падать.

- Как ты здесь?

- Хорошо! Третий день, полёт нормальный!

Она с сомнением подняла бровь под очками, осматривая меня, а я прятал запястья рук, узкая полоска кожи которых покраснела и запузырилась. Там где сочленение одежды и перчаток давало брешь.

Сдалась - сама пошла на попятную и не стала выспрашивать. Показалось странным, обычно настоящая Мила была напористей, пряталась от папы в юбке пай-девочки. Верила всё ещё его проповедям, но сомневалась, боялась спросить и в сердце тлело подозрение - "Бога нет"!

Не насторожило меня , а должно было. Хоть и говорила она со мной, за спиной тень её отца ощущалась. Будто боялась что Виссарион нас услышать или увидит. Боялась что бог - с облака следит и доложит попу. По открытому каналу связи, какой только у священника с Богом есть, прямая линия, вип уровень.

Всё глупости конечно - но страхи часто на глупостях живут и множатся.

- Что в коммуне происходит?

- Папа... Отец, сундук ваш запер и спрятал, прикасаться запретил и даже темы этой не поднимает.

Я сидел здесь уже третий день, хотя в горячечном бреду, мог потерять счёт времени. Дюжину раз меня навещали, доверенные Виссарионом люди. Молча приносившие еду и воду. На вопросы никогда не отвечали, игнорировали, уходя быстрее чем я успевал их задать.

Зато они с интересом приближались к котлу проверяя жив я или мертв. Я понял что стал для них своего рода - котом Шредингера. Каждый выходящий из бункера гадал - и в тот момент для них я был и жив и мёртв одновременно.

Мила рисковала придя сюда сама, да ещё и с лекарствами, не батька ее сюда послал, а сама нарушила указ - и ради кого? Меня!

От такой мысли, разгорелся румянец под наскоро застёгнутой маской - от мысли что не одинок и чувства взаимны оказались.

- Ещё трое умерли от Чернушки. Юрка, Клава и Рита. Я выбралась когда он, наконец отпивать их ушел.

Слушаю и ловлю каждую новость как каплю воды, информационный сушняк у меня, изголодался по общению с людьми за это время, оттого и пропускаю её интонацию, не замечаю как она осеклась.

- Димке больше всего влетело, он теперь в опале. Приказал его всего осмотреть и даже срам, боялся что он в другое место себе укол поставил. Видела что ночью ему тёмную устроили, под глазом синяк, но молчит и не признается.

Повезло что, Дима за мной не последовал, не решился колоть, иначе бы тоже страдать был отправлен. Хотя как посмотреть, время шло, от болезни страдали все. С каждым днём слабость будет всё больше, а затягивая с лечением, ты затягиваешь петлю на шее, в конце колоть будет поздно, когда организм будет выеден изнутри болезнью, новый, даже ослабленный вирус вакцины - может убить, так же верно как.

Время работало против всех.

- Дядя Серафим пытается его убедить, что это не вы ящик принесли, а Бог вашими руками действовал и вакцина это благодать. Но он его слушать не хочет! Думаю отец искренне нас хочет защитить. Говорит что он наш пастух, и мы его паства, а потому ответственность на ним лежит и он грех на душу не возьмёт.

- Пастухи овец охраняют, чтобы потом продать или съесть. Твой отец та ещё мразь!

Обычно защищающая своего отца, сейчас не спешила, в горле нарастал ком, что между ними произошло за эти дни? Из-за меня поругались?

Мила всхлипывает под тканью и наскоро вытирает дорожку слёз под очками. Для этого ей приходиться ненадолго снять перчатки и я вижу её изящные длинные пальцы. Но с ними что-то не то.

Обычно гладкие и белые, сейчас кожа у ногтей они покраснела от ран, следов зубов и расчёсана в кровь. Мила имела и раньше дурную привычку чесать и грызть от волнения, но в такое месиво свои руки никогда не превращала.

Проследив за моим взглядом, поспешно спрятала руки, обратно во вторую кожу перчаток, теперь гладкие и эбонитово-чёрные они скрывали сокровенную тайну - что я узрел.

Ее колени дрожали - только болезнь ли, была тому причиной?

- Что случилось?

- Просто... Нет... Ничего! - Саму себя обрывает она, а руками обхватывает рёбра под грудью, поддерживая и одновременно запрещая говорить.

- Что случилось? - Сконфуженно ещё раз произнес я, потому что других слов не осталось. Я хотел знать и одновременно боялся знать.

- Мы поругались с отцом, сильнее чем обычно. Он выпорол меня. Сильно. Как никогда себе не позволял.

Эта картина застыла перед моими глазами, узкие восковые бедра, покрытые багровыми полосами, что кровоточат. Сам не заметил как дыхание стало коротким и прерывистым. Но на этом Мила, не остановилась, было что-то ещё кроме этого.

- Болезнь всех извратила, разум стал исчезать. И папа назвал меня именем мамы. Сказал что он не хотел этого, плакал и клялся что такого больше не повторится. Взял с меня обещание что я тоже больше не брошу его. А затем...он сделал это. То чего не должен был.

А дальше Мила говорила, что он с ней сделал, но это уже и не нужно, не хотел это слушать! Не хочу это представлять!

Чёртовы картины вторгаются в мой разум, старые пальцы мнущие молодую плоть. Лезут под сарафан и ситцевую ткань белья, закрывают рот рукой, чтобы железных коридорах бункера не ходило эхо греха. Вспоминаю картины из старых журналов для взрослых, плакаты в Петрозаводске. Томные стоны за тонкими стенами, и ритмичные удары кровати.

- Нет! Бл*дь! Нет! Убью суку!

Молочу ногами, по решётке своей темницы, что есть сил, ярость даёт их мне в долг. Дверь ходит ходуном на ржавых петлях, но держит напор. Как будто это останавливает меня, нет другого выхода, в тесноте железа, остаётся только выплескивать ярость, что переливается через край моего котла - клетка дрожит и шатается от ударов.

Пока я был здесь, старый поп взял в заложники моих друзей и мог делать с ними всё что угодно. Это было мне предупреждение? Месть? Помешательство?

Пока я только испытывал жгучий укол, который впивался мне в череп, буравил и требовал ответа. Равноценного. Такого, что теперь очередь Виссариона будет вертеться ужом и рыдать. Но что может мальчишка, нет у меня власти, оружия и рычагов влияния.

Накатившее чувство беспомощности разозлило меня лишь ещё больше, захватило и я удвоил усилия, доказывая себе обратное, презирая за мысль сдаться и перетерпеть.

Мила в испуге делает два шага назад, что-то говорит о том что не надо было мне рассказывать. Может не понимает что злюсь я не на неё, а на Виссариона, ублюдка что посмел тронуть своего ребёнка, мою Милу!

Плана нет, есть только импульс! Не придумал что делать, разобью замок, а дальше что? В бункер меня не пустят и дверь его не вынесешь с ноги. Но сейчас меня такие вещи не заботят. Меня заботит, конкретный старик, что тронулся умом, закрывшись от заразы в бункере и что надругался над теми кто его доверял. Старик погрязший в мире иллюзий и фантазий сказочных книг и документов, которым больше двух тысяч лет, но не сомневающийся в их истине, берущий образец для нового общества тот же, что было сметено потопом, что страдало в рабстве и что убило своего спасителя.

Мы делаем то же самое раз за разом, в надежде, что в этот раз результат будет другой, но законы постоянны, повсеместны и неизменны. И чтобы задача дала другой ответ, надо изменить переменные.

Это раньше у общества были суды, шанс, на то что спор решит третья сторона. Сейчас всякий конфликт решался единолично, не было никаких альтернатив и коллегий - любой спор решался батькой. А потому априори глупо жаловать ему. Что тогда делать? Кто встанет на защиту Милы и Димки, пока я здесь? Кто отсечёт нечистую руку?

Только сейчас понял, как же ненавижу эту бородатую мразь, один человек стал центром вселенной и семенем проблем, смерть которого всё бы исправила.

Мила ушла, сбежала, поняв что меня не унять, а я остался в своей клетке, вбивать удары в неприступное железо. И повторяя лишь одну мысль что поселилась в моей голове, новый вирус транслировал одну и ту же мысль на повторе.

- Убью его! Убью его! Убью его!

Глава 6. Руминация

В следующие дни я шёл на поправку, быстро и целеустремлённо. Ещё три дня просидев в клетке, где я был заперт не только физически, но и психически.

Сначала я боюсь что моя злость, мой запал угаснет и я смирюсь, поэтому накручиваю себя, довожу и подначиваю. Но быстро понимаю что не требуюсь в заводе, я как пила заведённая рывком, не могу остановиться, не знаю где моя кнопка "ВЫКЛ" - поэтому буду сжигать себя, пока не оставлю пустую оболочку.

В этот момент я осознал в полной мере, что такое - руминация.

Каждый раз, всякая мысль возвращала меня к Миле и её рассказу. Это был замкнутый круг, который пытались покинуть мои мысли, наугад они мчались меж сдавливающих стен лабиринта, но всегда сталкивались с моим кошмаром.

Не в силах совладать с собой и своими мыслями я сначала поддался потоку. Позволял волнам нести меня, раз за разом возвращаясь к одной ситуации, пережёвывая её, не в силах исправить или повлиять. Закапывал и корил себя ещё больше.

Настолько мерзко и противно себя чувствовал, что меня начали посещать мысли о том... что без меня у этих людей не было бы таких проблем. Но я жестоко пресекал их, подсвечивая главную проблему - Виссариона!

Понял что эта борьба закапывает меня лишь глубже, пробовал абстрагироваться, и не думать.

Пробовал медитировать. Сохраняя покой, направлял все мысли, только на контроль дыхания.

Жаркие струи воздуха что покидали мои лёгкие, отбивало барабанный ритм сердце в груди. Что с каждой секундой стучало всё сильнее о рёбра. Оно было заперто как и я, и аналогично давило на стенки своей клетки. Никто из нас не свободен.

Выкрикиваю ругательства, в который раз понимаю что не контролирую себя, что сам не правлю своими мыслями. Значит ли это, что я не то что думаю? А всего лишь кусок плоти, который направляют инстинкты вбитые в гены эволюцией?

Бросаю этот способ!

Ищу следующий, есть же шанс вытянуть себя со дна этой трясины?

Начинаю думать лишь о лучших моментах жизни, смеющихся лицах, рафинированных картинах детства, те что поначалу вызывают лишь улыбку.

Вспоминаю ещё раз мамины волосы. Как я любил прятаться под одеялом родителей, представлять что это подземелье, не зная тогда о само сбывающемся пророчестве, не знал что буду обречён жить в таком. Особенно помню наши игры с мамой, смех до хрипоты и что кончались каждый раз глупо и слезами. Один задевает другого сильнее чем нужно, обида, ещё удар и вскоре от обиды готовы плакать оба, а папа идёт успокаивать и жалеть нас ."Вы не закончите играть - пока не подерётесь" - его вечная присказка - по которой так скучаю.

Папа запомнился меньше, вечно на работе, на втором плане, но всё равно такой интересный и загадочный, все его увлечения цепляли. Рассматривал его диски, музыку, книги и комиксы, в этой вселенной мы были далеки, но нас объединили выдуманные миры.

Затем этот самый страшный день ребёнка, они меня бросают в руки фанатика, плевать что ради меня, чувствую себя - всё равно брошенным. Одиноким и никому не нужным.

Но затем Дима, первый раз со мной знакомиться, неловко улыбаясь, заговаривает когда другие меня сторонятся. Видят его глаза что-то во мне, и я сам неожиданно для себя тянусь на его слова, сжимаю протянутую руку и говорю слово с которого начинаются все знакомство и иногда прорастают в самую искреннюю дружбу и любовь. Говорю - "Привет!"

Потом годы неразлучной дружбы. Разговоры после отбоя, шёпотом, строим планы на жизнь, все без исключения великие. Думаем как сбежим отсюда, в большой город, а лучше за границу, как будем жить там, в нормальном доме, а не под землянкой. Воображаем что заберём туда остальных детей. Иногда засыпаем под эти разговоры, когда везёт видим ожившие желания во сне.

И вот перед глазами встают другие картины - Димка побитый за дружбу со мной - чуркой, выбитый зуб на полу. Никто не приходит на помощь нам, дети сами разберутся думает Виссарион, наблюдая с кафедры. Знает что у детей свой жестокий суд - судилище.

Потом были долгие ночи за книжками, в каморке у дяди Серафима, запах одеколона от него и добрый голос под который я засыпал. Голос убаюкивающий меня, не под осточертевший богослов, а под космологию, медицину и старые армейские байки. Он повлиял на меня больше чем родители, и знал я его дольше. Помню как он засыпающего меня, аккуратно брал на руки и относил в кровать, приговаривая - "тссс, тихо, тихо, тихо, спи Далерка."

В жестокой и одинокой жизни сироты, он заменил мне моего отца. Я его и называл "папой", но только про себя и тайком, никогда бы не решившись сказать это в слух.

Но даже он не мог, совладать с властным братом, сдавал, получал затрещины и выговоры, стойкий моряк привык терпеть и он терпел. Молча слушал обвинения, что учил меня дурному и дураком меня растит. Второй и единственный взрослый в бункере, крошился как кафель под его ударами. Сам стыдливо склеивая образовавшиеся трещины, в тишине и одиночестве.

Запомнил как ночами запираясь Серафим, выпивал и плакал, я слышал это засыпая за книгами, но по кому он плакал я не знал. Кого он потерял до коммуны? Жену, детей или нормальную жизнь?

Он не любил говорить о всём что потерял.

А что обрёл в замен? Ораву сирот? Меня? Думал ли он так же, считал ли меня сыном?

Затем всплывали самые яркие моменты - когда я робко начал понимать, свои чувства к Миле. Глаза ищут её на службах, сердце подпрыгивает когда она говорит со мной, а смысл слов теряется в певучем голосе - и я стою как идиот и прошу повторить, потому что я слушал её, но не слышал.

Детские стишки, танцы, прятки, считалки, салки из невинных переросли в новые игры.

Первый взгляд, первая улыбка, первый раз взялись за руки, первые объятия, первый поцелуй... Мы друг у друга были первыми и оттого умилительно неловкими, но дальше эта цепочка оборвалась. Один священник переехал наш хрупкий мир, и посыпал землю солью.

Представляю себе как это произошло, но не хочу, каждый раз в картине что-то меняется. Меняется поза, место, свет, но неизменными остаются мольбы, стоны, рука закрывающая рот, агонизирующее тело и кровь на простынях.

Наша сказка сменила жанр на трагедию, нельзя вернуть, нельзя исправить можно только больше терять или смириться -вот она жизнь взрослого.

Утрать и смирись!

Значит я ещё не повзрослел! Значит не смирился!

Уроборос сворачивается в кольцо и кусает себя за хвост, я возвращаюсь к той же мысли, к началу. А есть ли у меня другой выбор кроме как убить его после такого?

Хоть и спрашиваю себя, но сомнения в этом отгоняю, всё это время мои руки сами собой сжимают спрятанную кость, которую забрал с ужина, затачиваю её срез, до кинжальной остроты.

Готовлю подарок для особого гостя, пошёл на поправку, охранники это видят и докладывают ему , разбалтывают другим детям в коммуне, что лекарство работает. Значит скоро поп явиться собственной персоной - порешать проблемки. Проверить меня и "неожиданно обнаружить скончавшимся". Но пистолет не подойдёт, ему нужны будут доказательства и когда он откроет решётку...

Главное чтобы человек нашёлся, а оружие убийства всегда найдётся.

Ведь сам не жилец, после такого. Не примут, не поймут - первой же пулей прикончат, не дав договорить лизоблюды со стола Виссариона. Ярослав и Мстислав скоры на расправу. И что потом? Как разрулить? Как договориться?

А все. Точка. Конец. Занавес. Реквием и Эпитафия.

Глава 7. Другой выход

- Ну привет, Далерка. - Вздрагиваю и просыпаюсь от неожиданного голоса. В нём сквозит грусть и усталость.

Разлепляю сонные глаза, на небосводе скрылось солнце, и окружение освещают только звёзды и луна. Скрывшись от меня в этой тьме, вижу силуэт который сразу признать не получается. Чёрная ряса, больше не обхватывает полный живот Виссариона, в руках и теле монаха заметно поубавилось мяса. Пока нет солнца он даже не стал беспокоиться о защите и пришёл в своей повседневной рясе.

От него несёт, но запах не похож на алкоголь, пахнет болезнью, газами и гноем. Во мраке я его не вижу, но уверен что он не здоров, ему стало хуже.

Сначала ругаю себя за то что, спал недостаточно чутко, пропустил момент его появления. Но тут же замечаю открытую шею, с другой стороны решётки, прислонившись к ней, он сидит ко мне в пол оборота спиной.

Прекрасный момент чтобы нанести удар, но некому будет открыть дверь если я убью его сейчас. Помимо прочего у меня всего один шанс на атаку, я хочу быть уверен в результате. А в тайне этому, мечтаю заглянуть в этот момент, в его глаза.

Поэтому выжидаю, сжимая в кармане куртки костяной нож. Одежда давно стала моей второй кожей, спаянная со мной остывшим потом. Рад что сам запаха от себя не чувствую.

- Разбудил тебя да? - Голос его на удивление приветлив, аж непривычно.

- Пришёл проверить? Ну так смотри! Рогов, копыт не появилось! Вот я живой и выздоровел. Вакцина работает!

- Вижу. А до этого слышал от других, всё думал что мне с тобой теперь делать?

Он набирает воздух в лёгкие и смотрит в звёздное небо, будто ждёт указания небес. Но небеса как всегда остаются глухи к его вопросам и молитвам. Возвращается на землю, к нашим разговорам и поворачивается ко мне.

- Мы с тобой хотим одного, защитить всех детей, но эту гадость я колоть им не позволю. Ты выжил, но где гарантии что они смогут?

- Я выжил, в котле после вакцины! С лекарством у них по любому больше шансов чем без него. Пусть сами решают принимать его или нет.

- Вы все ещё дети и не можете такое решать. Я все ещё ваш опекун и здесь принимаю решения. - Он замолкает и встаёт, застывая напротив двери моей клетки, открывает её. - Я долго думал что с этим делать и кажется нашел другой выход.

Он делает мне жест рукой чтобы я выходил наружу, сам делает несколько шагов назад.

Замираю следя за открывающимся просветом, знаю что сейчас наступит момент истины. Проведя неделю взаперти подаюсь наружу, не на секунду, не сводя взгляд с попа, при этом, пряча оружие в кармане.

Только выйдя на волю, вытягиваю ноги и выпрямляю спину, сразу понимая на сколько же затекли и ослабли мои конечности, с губ срывается непреднамеренный стон. Я оказался слабее чем думал, и начинаю сомневаться справлюсь ли с монахом. Пускай он тоже сожран болезнью, но всё ещё выше меня на две головы и старше. В детстве я никогда не мог его пересилить, как не вырывался. Эти воспоминания, выученной беспомощностью - всегда прижимали меня к земле.

Я как слон что всю жизнь привязан на одну верёвку, в детстве он не мог порвать её, а когда вырос то не хочет больше и пытаться, не зная что давно способен на это. Реальность мира и прогнозы в наших головах часто расходятся.

Хочу двинуться к нему ближе, но понимаю что это будет слишком подозрительно. Ожидал другого сценария, думал что еду мою отравят и вытащит или стоит мне только вылезти как нападёт. Но поп ничего такого не делал, стоял лишь сжимая золотой крест, даже в темноте аномально выделялись его вспухшие черные вены на руках.

- Теперь ты свободен, можешь идти куда хочешь, хоть на все четыре стороны. Я подготовил для тебя рюкзак с припасами на первое время и одеждой. - Он протягивает мне вещь-мешок который, до этого лежал у его ног. - Оружия я тебе конечно не верну, но даст Бог, оно тебе и не потребуется.

Сказать что я удивлён, ничего не сказать, накручивал себя и гадал, думал выход у него только один будет, что пойдёт он самым гнусным путём. А вон оно как получилось, сострадание ещё осталось в его больной голове и он действительно обдумывал как выйти из патовой ситуации, без крови на руках.

Часть моего сознания ликует, выбравшееся наконец из западни, оно радостно подпрыгивает и уговаривает меня взять вещи и бежать куда подальше от этого психа и его секты. Но другая часть во мне цепляется, а как же остальные?

- А как же остальные? Я могу забрать с собой всех кто хочет уйти? - Повторяю я свой внутренний вопрос.

Он качает головой - он не согласен.

- Я скажу что когда пришёл, твоя клетка была открыта, а тебя не было. Так не будет правых и неправых. Ты получишь своё знание в своей правоте, а мы останемся с нашей верой на которую и будем полагаться. Естественно никто не узнает правды, но ты можешь, положиться на меня, я позабочусь о детях. Всегда заботился.

На последних его словах меня чуть не прорывает, не знает он что у меня была Мила и рассказала, то о чём знать не должен. Если бы не её рассказ, то как знать, может и воспользовался предложением, сбежал куда глаза глядят, а может нет. Чего сейчас гадать, сейчас я остальных не мог оставить с ним, Мила не решиться открыться другому.

- Я не оставлю их с тобой! Это как оставить их на растерзание испанской инквизиции.

- И смех и грех! Что ты говоришь Далерка, какая святая инквизиция! Где они, а где православная церковь. Если оценивать всех священников по испанской инквизиции, то науку надо по фашистским учёным.

- Или по священникам педофилам.

Он осекается, улыбка пропадает с его лица лишь на секунду.

- Ну полно тебе! Ещё и эту байку вспоминать, оттого что я вас воспитываю, ещё не следует... вот это! Ну ты же сам знаешь, я тебя и пальцем не трогал там.

- Мила!

Произношу лишь имя, а ему в глаза заглядываю, вижу как они страхом и стыдом заполняются, как он отвести их хочет, не зная что всего одно имя разобьёт его оборону вдребезги. Выдавливаю этот гнойник, но уже сейчас хочется, воткнуть осколок кости ему в шею, или между ног, чтобы больше никогда не смел и думать о таком.

- Всё как то само собой получилось. Я её наказывал, а потом вместо её стал видеть, Софью жену мою бывшую, она на неё такой похожей сделалась. Только молодой как в юности, когда я влюбился в неё. - Чёрные мешки под его глазами дрожат, скопленные в них недосып и хворь тяготят. - Со мной повторилась история Лота, болезнь меня опьянила сильнее вина, и я возлежал с дочерью. Но я осознаю тяжесть греха своего! С тех пор ежечасно я прошу прощения у Господа...

- А ты хоть раз попросил прощения у своей дочери?! Почему ты тогда ты ждёшь искупления, от воображаемого друга который тебя всегда прощает. Как же это удобно! Можно оправдать любую жесть, а затем получить его индульгенцию.

Он уже согнулся, трясясь от моих слов как от ударов, рука всё ещё сжимает кость. Сейчас он не выглядит грозным тираном и фанатиком, напоминает запутавшегося и потерянного человека, о чём я начал забывать видя лишь властный фасад Бати.

Можно ли его просить, можно ли пощадить после такого? Последние дни, я был уверен что он заслуживает только смерти, но сейчас моя рука дрожит.

Почему тогда сейчас я не уверен? Потому что не похож он на тот образ, с которым воевал у себя в голове. А есть ли иной способ решить наш конфликт?

Вдруг в голову приходит другой путь. Не доводя до предела, и до крови. Жизнь учит искать компромиссы, не всегда это хорошо, но это лучше чем проливать кровь, пусть каждый сам решит сам себя, чем один за всех.

- Вставай! Ты себя больше не контролируешь. Мы сейчас пойдём в убежище, соберём всех и пусть каждый сам примет решение, принять вакцину и уйти или остаться под твоей крышей и твоими правилами.

Поп еле заметно кивает и поднимается, он ведёт меня за собой, его плечи поникли, а крест на цепочке при каждом шаге раскачивается из стороны в сторону.

Лево, право, лево, право, лево право.

Медленные, тяжёлые шаги, вдавливают в почву, будто он идёт на эшафот, не зная сам, на сколько близок был к своей смерти только что.

Глава 8. Изгнание из рая

Мы возвращаемся в бункер и я с удивлением обнаруживаю что на посту никого нет, только извечная Богородица и крестящийся при виде меня младенец.

Снимаю с себя наконец грязные защитные одежды, без них я бы за считанные часы, обрёк себя под солнцем. Это приятно наконец избавиться от них, до смерти хочется ополоснуться, но на это нет времени. Нарисованный малец, следит за мной без стыда и смущения, не отворачивается даже его мать, когда я одеваю новый чистый комплект одежды, который мне протягивает Виссарион. Бесстыдно разглядывают меня, и мой срам.

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить остальных, проходим мимо спален. Я не протестую, но мои ноги сами хотят туда завернуть, тело изголодалось по нормальной кровати. Пересиливаю себя, шаг в шаг следуя за Виссарионом.

На удивление он проходит мимо помещения часовни, комнаты скуки и вечных проповедей. Бетонные стены кое как украшены, в попытке придать им святость, помещение изобилует коврами, иконами и распятиями. Драпировка и скамьи не помогают, выглядит всё это пошло и жутко, скрывающееся сейчас, в чёрном зеве бункера комната, освещаемая лишь свечами. Обстановка наводит больше на мысли о языческих ритуалах и жертвоприношениях.

Не чему удивляться, люди не привыкли жить под землей, миллионы лет эволюции приучили нас к небу, ветру, звёздам. А теперь запертые в бетонной коробке, с фильтрами которые снабжали нас водой, выкачивали остатки из скважин, электрического света почти не осталось, берегли генераторы, оттого повсюду были уставлены восковые свечи. Эти свечи лепили девочки, Виссарион учил их с детства, они играли с воском вместо пластилина, тренируя маленькие ловкие пальчики. Для мальчишки, их производства оставалось тёмной наукой.

Сейчас свечи почти не горели, и мы с Виссарионом шли больше на ощупь, моторная память вела нас по коридорам, выработанная за годы странствий среди узких стен. Готов поклясться, что если бы я хотел, то мог бы обойти все комнаты с закрытыми глазами. Настолько этот шершавый-неровный пол впитался в мои ступни.

Я ненавидел это место, но понимал, что некуда больше идти сироте. Хочешь не хочешь - называл это место домом - своей нежеланной обителью.

Мы заходим в столовую, знаком батька даёт мне понять, чтобы я подождал его, а сам он заходит на кухню, там он старается не греметь ключами и замками.

Я в это время поднимаю одну из свечей, зажигаю её оставленными спичками, всё лежит на знакомых местах. От зажжённой свечи зажигаю другие, и постепенно трясущиеся тени на стенах, становятся отрезаны кольцом света.

Вся столовая была обставлено небогато, лишь три стола, выстроенных буквой "П", да лавки подле них. Кустарные мебель, была грубо сделана и неаккуратно зашкурена, отчего в детстве постоянно заносил заносы. Мебель сильно контрастировала с лакированными и расписными деревянными ложками, оставшимся от прошлой эпохи.

Центральный стол, считался главным, и за ним всегда сидел Виссариона, его родственники, с любимчиками. У центрального стола была лишь одна скамья, выставленная у стены, так чтобы восседавшие за ней, могли видеть остальных детей, осуществляя непрерывное наблюдение. Ты никогда не знал смотрят ли на тебя, но всегда ощущал, чувствовал кожей прикосновение глаз оценивающих тебя - чистый Паноптикум, по искажённым чертежам Иеремии Бентама.

По остальным столам рассаживались обычные дети мальчики за правый стол, девочки за левый. Сидя спиной к друг к другу, не пересекаясь взглядами, говоря шепотом, маскирующемся в стуке приборов и чужих голосов, поделиться с соседом новостью, идей или секретом. Но в крохотном мирке бункера, стены превращались в прозрачные, то что сегодня было известно одним, завтра уже становилось ясно всем.

"Шило в мешке не утаишь", и не утаишь секреты в людских головах, оно как не храни возьмёт да найдёт путь через длинный язык, а дальше поминай как звали, распространиться и захватит чужие умы, похлеще любой заразы.

Если бы сплетни были вирусами - человечеству настал бы конец.

Спустя пару минут он возвращается в зал столовой, перед собой он катит контейнер мироходцев, толкая ладонями, словно Сизиф взваленный на него валун. Он тяготил его не меньше. Батька не мог, не слышать разговоры других, детские голоса окружали его, и все обсуждали лекарство. Верят не верят, но почесть языками всем хочется. Так он и жил здесь, пока я варился в котле, у него был свой наполненный хворью и языками без костей.

Он устанавливает контейнер перед центральным столом и распахивает крышку, я ещё раз смотрю на ровные полки вакцин. Среди всех рядов всё так же одно пустое место, место что досталось мне. Замечаю мигающий индикатор, который раньше не появлялся, присаживаюсь перед ним на колени и тру пальцем. Знакомый символ, это изображение батареи что горит красным, пиксельная жидкость застыла у самого дна.

А что будет дальше? Вакцины надо хранить в холоде? Без него, они станут пустышками? Столько вопросов, но главный, как давно чудо-мысли мироходцев лежит здесь запертое, молчаливо просит о помощи мигая единственным глазом.

Надо торопиться - даю знак батьке, но он не понимает, приходиться объяснять, что это значит. Вроде человек старше меня, он должен был застать интерфейсы, но понимает туго, вижу как со скрипом, мои слова влезают в его голову. Ржавые шестерни в голове делают оборот и он кивает - вот уж слава Богу! Нашли общий язык.

Он подбирается и подходит к рынде, дяди Серы, этот колокол он со флота тайком вынес, как память о службе. И его звон, всегда созывал всех, за столы столовой.

Проверяю свои часы, они тоже жалуются на низкий заряд, но это обождёт. На электронном циферблате четыре часа утра, температура в помещении восемнадцать градусов, после жары поверхности, всё кажется холодильником, поэтому ёжусь, жалея что не попросил свитер в добавку к штанам и простой майке.

Бойкие удары маленького инструмента отражаются и уходят в глубь затаившихся коридоров. Он звонит истово, только как праведник может в колокольне, пути в колокольни храма больше нет и сублимируя, поп компенсирует эту нехватку как может.

Он прекращает только когда, слышит первые слова и видит первых шаркающих в коридоре. Медленные как зомби, дети восстают из своих кроватей, будят соседей, протирая глаза и одеваясь на ходу, тянуться на звук, ещё не осознавая в полной мере, зачем разбужены и куда идут.

Первые люди проходят в помещение и застывают, трут глаза, застревая в бутылочном голышке, не давая пройти задним рядам, невдомёк которым причина образовавшегося затора. Десятки пар любопытных глаз рассматривают представшую перед ними картину, распахнутый ящик Пандоры и мы с Виссарионом сидящие за центровым столом, я по левую руку от него.

Да, как я и думал, для всех не новость, что я выжил и выздоровел, как бы Виссарион не старался это скрыть и утаить - секрет Полишинеля. Виссариону оставалось только как Пульчинелла, раскланяться на публику и объявить голосом шута - "Узрите же, Далер жив"! А собравшемся в притворном удивлении, вскинуть руки, прикрывая, как по команде отвалившиеся челюсти марионеток.

Естественно ничего такого не произошло, он сохранил лицо, сидел опёршись на скрещённые руки, ожидая когда всё пройдут.

Всех не столько удивило что я жив, сколько факт что мы с попом сидим за одним столом, перед распахнутой крышкой ящика, любезно заманивающих к себе больных.

Виссарион не торопился, пока взволнованные глаза детей, ждали разъяснений. Здесь было не меньше трёх десятков сирот, которых поп принимал, под свою защиту, разных возрастов, полов, рас и вероисповеданий. Но старше четырнадцати лет, он никого уже не брал, старшим в группе был Ярослав, ему было уже почти девятнадцать. Но он не смел переступить попу дорогу, наоборот смотрел ему в рот, ловя и принимая любую чушь что, священник говорил.

Он тоже был здесь, стоял в первых рядах, как всегда. За ним хвостом, трое прихлебателей звена, что работали с ним скитальцами.

Но это была не единственная шайка коммуны, второе скопление молодых парней, стояло чуть поодаль возглавляемое Мстиславом. Вечно соперничающие между собой, именно этим двоим звеньям, мы обязаны славе как о приюте среди горожан, и сплетнях о кровожадных фанатиках среди других скитальцев.

Ходили всякие слухи, но я не сомневался в их правдивости, говорили что в охоте за лёгким лутом, обе группы нападали на странников принося их снаряжение и еду в лагерь. Били всегда исподтишка, толпой, лишь в городах ведя себя тише воды, ниже травы.

Эти искалеченные новоязом попа умы, выносили его заповеди за пределы стен, искренне веря, что насилие над неверными оправдано. Именно что "веря", а не "думая".

Увидел в толпе глаза Димы, его улыбку, облегчённо вздохнул, он был цел и показывал это. Он один из немногих, кто не выглядел растерянным или удивленным. Старый друг знал меня, знал, что просто так не сдамся. На вид, он как и все был измождённым болезнью, но раз ещё мог сам ходить, то не всё ещё было потеряно.

Недалеко от него стоял дядя Серафим, лишь в майке и шортах, что были старику велики. Шорты походили на семейники, однако пожилого человека, это совсем не смущало. Другое занимало его, лицо вытянулось от удивления, пока длинными ногтями, он чесал пробивающуюся щетину на подбородке. Возвышающийся над головами группы малышей, лет шести-восьми, что жались к его ногам.

И последней я заметил Милу, она запоздала с остальными девочками, придя последними. Виссарион видимо ждал её, махнул рукой и один раз похлопал по скамьей возле себя, по правую руку. Мила недолго колебалась, но потом все таки подошла и села, рядом с отцом. А я тайком поглядывал на неё, за рясой Виссариона, её фигурка казалась совсем тонкой и невесомой. Глаза были немного красные, припухшие, видимо не спала когда мы пришли. Плакала тихо в подушку, но не успела скрыть следы.

"Прости меня", извиняюсь перед ней, про себя знаю что эти недолгие минуты позора потом приведут нас к свободе.

Виссарион начинает сам, но не встаёт, лишь облокачивается локтями на дубовые доски стола.

- Ну привет дорогие мои. Нас ждёт серьёзный разговор. - Он говорит заученную фразу, которую говорил с нами наедине, и не разу, с которой не начинался приятный разговор. Но сказанная по другую сторону стола, она для меня, уже не казалось такой страшной.

Он продолжил выждав паузу.

- Как вы видите Далер, вернулся и выздоровел. - В демонстрацию этого я показал чистые руки и шею, без следов Чернушки. - Я хочу сказать что тем, кому этого доказательства достаточно...

- Я бы позволил вложить палец в дырку гвоздика, но вам хватило ума, меня не распинать. - Не удержавшись перебил я попа, ощущение близкой свободы пьянило и больше не было давящего страха, который приказывал молчать. Сжигая мосты, сжигаешь страх перед человеком.

Он не обратил внимание на моё замечание, продолжил как не в чём не бывало.

- Каждый может взять вакцину из ящика, останавливать не буду. Но! - Священник добавил, это злосчастное "но". - Но каждый вакцинированный, может забыть дорогу в этот дом, и искать себе новый, средь жестоких пустошей и смертельного солнца. Ибо изгнанные из рая, за первородный грех, назад пути не имеют, в царствие небесное! Вот и думайте, нужно оно вам?

Сказать что эта речь перепугала ораву взволнованных детей, ничего не сказать. Я видел как земля уходит у них из под ног, от внезапного ультиматума. Поскольку право голоса, у меня не забирали, я решил сказать хоть что-то, что сможет перевесить ситуацию.

Конечно я нервничал.

С детства я не был привычен к такому вниманию, всегда старался избегать лишних взглядов сверстников, не смотреть им в глаза, тем более не выступать перед ним. Кто произносил речь перед толпой, тот знает давящее чувство, когда открываешь рот и глаза смотрящих, вытягивают воздух из твоих лёгких, похищают следующее слово.

- Я всего лишь покажу вам другой взгляд, а вы сами выбирайте. От Чернушки умирают не все, но одинаково, независимо от веры и святости. С вакциной, шансов больше, чем без неё, даже если это плацебо, что поможет сберечь жизни, пускай! Я руководствуюсь не верой, а простой выгодой.

- На Бога надейся, а сам не плошай. - Слышится чей-то робкий голос, из толпы.

Обвёл взглядом лица собравшихся, аудитория которых делилась на нахмуренные брови "несогласных" и приподнятые уголки губ "согласных". Старался смотреть в глаза согласным, пересиливать себя и кивать им при разговоре, чтобы их спровоцировать на ответные кивки.

- "В падающем самолёте, не остаётся атеистов", так раньше говорили, а я считаю есть обратная сторона "больные хворью, идут не в церковь, а больницу". Да, нам придётся уйти! Но я был скитальцем несколько лет, там нет ничего страшного. Можно найти уцелевшие города, и не жить под землёй. Зарабатывать на еду таким же трудом, лишние руки, лишними не будут.

Далее Виссарион объяснил всем порядок, из толпы должен был выходить каждый и если желал остаться, надо было вставать по правую руку от Виссариона.

Выбравшие лекарство, должны были забрать его из ящика, вколоть и вставать по левую руку от него, с моей стороны.

Первым из толпы выскочил Димка, и встав перед контейнером забрал вакцину, вколол себе демонстративно, показал язык задирам и сел рядом, стукнувшись со мной кулаками. Приятно иметь человека, в котором не сомневаешься.

Следующими вышли Ярослав и Мстислав, вместе со своими припевалами, они демонстративно сели по правую руку от Виссариона. Один их них не упустил случая проходя мимо плюнуть перед ящиком, и счёл это крайне забавной идеей.

Ещё пять детей, прошли к контейнеру и взяли вакцины, за ними потянулись несколько малышей, что ещё помнили своих родителей и надеялись выбраться и найти их на поверхности.

Дядя Серафим, подошёл к контейнеру, заглядывая в глубь его, долго-долго, кажется он вышел раньше, чем успел принять решение и осматривая описания на ампулах, пытался увидеть в них правильный ответ.

Наконец он наклонился и тоже извлёк колбу с лекарством. Сразу вколол себе, чтобы не передумать.

- Брат? За что?! - Виссарион приподнялся, остатки красок, отхлынули от его лица.

- Этим детям потребуется взрослый, который приглядит за ними. - Он сказал это твёрдо, не как брат, а как военный, отрепетированной фразой. Фразой которая, не легко ему далась.

И он проследовал к нам встав за спинами изгнанных.

Дальнейшее голосование разделилось пополам, и когда Виссарион собирался подняться. объявив конец. Его опередили, из-за скамьи встала Мила. Отец схватил её за руку, перепуганный и злой потянув назад, к себе.

Но она развернувшись ответила звучной пощёчиной, от чего голова попа дёрнулась как игрушечная. Удар вернул краску в его бледную щеку, след начал алеть на бледной обвисшей коже. Пальцы не разжались, и тогда Мила наклонилась и что-то прошептала ему на ухо. Это подействовало на отца, похлеще пощёчины и он выпустил её руку.

Мила достала из ящика вакцину и улыбнувшись мне села рядом, подвинув Димку.

- Спасибо! - Прошептал, я ей на ухо и приобнял, счастливый новой семье, надеясь что всё хорошее для нас только начинается. Сейчас все опасности и будущие лишения казались не больше подковы у блохи.

- Ну поехали! Братцы кролики! - Сказал Серафим, вместо Виссариона обращаясь к изгнанным детям, разряжая застывший траур тишины. Все двинулись собирать вещи в последний путь. Сопровождаемые в спины насмешливыми взглядами своры Ярослава и Мстислава.

Я старался не оборачиваться, но видел обреченный взгляд Виссариона, у которого я забрал нечто дороже жизни - его семью.

Дядя Серафим перед выходом забирает свою рынду, колокол звонит последний раз зажатый у него подмышкой. Провожая нас, в последний путь.

Глава 9. Милосердие Лонгина

Собирались все быстро и в тишине, стараясь как можно меньше говорить и смотреть в глаза остающимся. Это чувство было похоже на стыд, но неясно, испытывали мы стыд что сбегаем? Или за то что бросаем их здесь?

Но поменять и переиграть было - нечего, каждый сделал свой выбор, возможно первый раз за свою жизнь в коммуне.

Дети ходили, подавленные, потуплено облизывая взглядом такие родные и такие ненавистные стены. Они не могли поверить что покидают это убежище. Я тоже не до конца верил, но упрямо продолжал собираться.

Несколько отказавшихся от вакцины, что решили остаться в бункере, пришли из столовой и попробовали, оскорбить уходящих. Я забеспокоился что начнётся свора, но все были слишком заняты делами, чтобы отвечать на провокации, я тоже. А задиры не получив ответной реакции уселись на скрипучие железом кровати и начали наблюдать за сборами, изредка посмеиваясь.

Я скинул в рюкзак, несколько комплектов одежды, средства гигиены, аптечку, флягу и немного еды на первое время. Оружие можно было взять только на выходе из бункера и я подозревал что там, начнутся проблемы.

Я хотел увидеться и пересечься взглядом, с Милой, но она была в блоке для девочек и я не осмелился зайти туда перед отбытием. Димке чтобы собрать вещи много времени не потребовалось и он переключился, на детей младше, помогая им. В группе с нами, было несколько малышей, лет шести и восьми. С ними в дороге точно не будет просто, и я спрашивал себя, действительно ли сделал - правильный выбор.

Дядька Серафим, заперся в своей комнате, гремя старыми вещами и шкафами, ругался и стучал пытаясь уместить всю свою долгую жизнь в походный рюкзак, но он не сдавался, требуя расстаться с частью воспоминаний. Я так и не узнал чей победой закончился этот бой, поскольку одним из первых двинулся на выход собирая вокруг себя уходящих.

Тут же, открыл оружейную, взяв ключ с поста, в руки привычно легла моя любимая винтовка. Старинная, неизвестной мне модели, со следами ржавчины, деревянный корпус был весь в царапинах. Оптический прицел, сложившись, спрятался справа от мушки.

Я так же проверил патроны, взял несколько с собой, пихая их прямо в карманы, не желая их прятать в портфель.

Тут, я увидел двигающегося в мою сторону Висариаона, руками он раздвигал собравшихся вокруг меня детей. Под ложечкой от этого засосало, пальцы мои на вид держали винтовку небрежно, хотя в душе, я сжал её до белизны костяшек.

- Ты забираешь оружие? - Лишь спросил он, сухо, и не смотря мне в глаза, я тоже избегал встречи с ним. Все уже было сказано и сделано, и я хотел быстрее уйти.

- Да нам потребуется оружие, минимум на троих, меня, Димы и дяди Серы. Чтобы оборонять группу. - Это треть оружия лагеря, но ходить по поверхности безоружным слишком опасно.

Он не говорит, лишь кивает - соглашаясь, хотя я вижу что он заставляет себя это сделать. Мысленно благодарю его за это, а внешне тоже лишь киваю.

Поражаюсь - как человек может одновременно злить до безумия и при этом удивлять проявляя заботу. Будто чувство стыда начало есть его изнутри, после нашего разговора, вонзилось зубами в его чёрное естество попа. Если так, то пускай - хавает, это явно пошло на пользу священнику.

К концу нашего немого "разговора", подоспевают девочки, они по традиции держаться и идут вместе. И тут я вижу Милу, и удивляюсь.

Её голова обрита почти на лысо и теперь лишь короткий ёжик покрывает макушку. Ненавистная причёска сострижена, она наконец избавилась от неё. И теперь не стесняясь показывала её всем.

Виссарион тоже сконфужено изучает глазами, её череп, отчаянно ища в ней, свою старую кроткую и послушную Милу. Но её новый образ дикий, немного пацанский, от него веет наглостью.

- Береги себя, там. - Лишь произносят его губы и застывают, теряя дальнейшие слова, или как раз находят их, но страх не позволяет сказать, наконец поп перебарывает себя и в спину дочери произносит. - Прости меня, дочка!

Мила не оборачивается, не отвечает ему, игнорирует, идёт ко мне лишь, упорно делая вид что отца рядом нет.

- Ты изменилась.

- Для этого мы отсюда и уходим, чтобы измениться. - Она проводит рукой по ёжику, привыкая к новому чувству. - Тем более так в дороге будет удобнее.

Наконец когда все одеты, Мила и Дима проверяют одежду малышей, застёгивая её так, чтобы не оставить открытых участков кожи. Оставшиеся в коммуне дети собираются чтобы проводить нас, но все молчат и хмурят брови, будто лимон съели.

- Ну с Богом! - На прощание сказал батька, перекрестив нас всех разом, и это были последние его слова к нам перед тем как мы покинули его дом.

- К чёрту! - Кто-то не весело ляпнул, из толпы, за его спиной.

Идти с маленькими детьми оказалось даже медленнее чем мы ожидали, приходилось постоянно останавливать и ждать их.

В голову закрадывались предательские мысли, что брать их с собой, было не лучшим решением, но это всяко лучше, чем оставлять их там.

Гуманизм, он такой - не бывает удобным.

Не прошло и полу часу, как мы отошли от бункера, а за нашими спинами гремит взрыв.

Сила была такая, что высохшие остовы стволов присыпают нас корой и ветками. Девочки визжат и бросаются на землю, а мы пригнувшись уставились на вздымающийся на небе столб угольно-чёрного дыма.

- В Угольках бахнуло. - На выдохе сказал, дед Серафим. - Темнёхонько, в нашей деревне.

Я лишь кивнул, посчитав так же.

- Оставайтесь с остальными. Дима отведи их к нашей прогалине. Там с вами встретимся. А я пойду проверю, что это было.

- Не надо! - Кинулась мне на перехват Мила.

Её пальцы легли на сгиб локтя, и потянули назад.

- Не волнуйся, я только посмотрю, что там и вернусь назад, если это рейдеры, то они могут пойти по нашим следам. Надо будет позаботиться об этом. Чтобы не привести к основной группе.

- Тогда я пойду с тобой!

Она не спрашивает, а уже бежит обгоняя меня, держа чёрный столб как ориентир. А я бегу вслед за ней, изнемогая от невыносимой жары.

Мы подобрались к деревне с холма, чтобы с возвышенности лучше всё видеть, я смотрю в оптический прицел, стараясь лучше разглядеть детали.

А посмотреть было на что.

На поверхности, перед храмом, собралось две группы людей: дети и вооруженные наёмники одетые в сверкающие серебром костюмы.

Я видел их в первый раз, но понял что вооружены они были по последнему слову техники, тонированные маски-лица, безразлично глядели на детей, поставленных перед ними на колени в линию. Они двигались с обоих сторон этой цепочки, проверяя чтобы у всех руки находились на затылке.

Все захватчики были вооружены, держали руки на курках, не завуалированный намёк - "дернитесь и мы будем стрелять".

Тройка отражающих свет джипов, встала полукругом, перед дверью бункера.

Смотреть на материал машин и костюмов, было сложно, из-за эффекта преломлённого света, они светились ореолами как ангелы.

Солдат было не меньше дюжины, и я понял что у меня нет шансов, с одной винтовкой и пистолетом. Я уже не смогу помочь остальным.

Из развороченного зёва двери бомбоубежища, валил дым, сталь что должна была защищать от бомб, растеклась по земле, расплавленная неизвестным мне оружием.

Наконец показался и Вассарион, его вытащили из бункера двое таких же бойцов, ведя перед собой за шкирку, одновременно прижимая как ниже земле. Он упал на колени перед мужчиной, сразу было видно что это был их лидер - Делец.

Я лишь слышал рассказы в городе о нём, но не остаётся сомнений что этот мужчина он - у кого ещё остались связи на старом космодроме и контакты с мироходцами, чтобы добывать такое снаряжение.

Он единственный не был одет в футуристичные костюмы, а расхаживал в одежде цвета хаки. Пока его лицо было замотано шарфом, а на голове покоился свитый тюрбан. Его глаза скрывали чёрные очки, но у меня неприятно засосало под ложечкой, будто разум кричал мне убираться как можно быстрее отсюда. Но Мила как и я застыли не в силах дёрнуться, это был страх неизвестного.

- Салам Алейкум, брат! Мы тебя звали звали, а ты не выходишь, пришлось моим ребятам тебя тащить. Мы ведь в гости к тебе пришли! - Вместе с этим он отряхнул плечо Виссариона, смахивая с него невидимую для нас грязь.

- Что вам нужно? У нас ничего нет! - Говорит громко священник, поднимая руки вверх.

- Нет брат! Ты не понимаешь, это у меня кое чего нет.

В этот момент из дыма двери выходит ещё пара бойцов и кидает на испущенную почву контейнер мироходцев. Он больше не мигает красным глазом, а чёрная матовая поверхность дисплея мертва, потратив свой последний заряд на сохранение температуры.

Слишком поздно мне приходит понимание, что Делец мог отследить своё сокровище. Не стал бы такой человек, полагаться лишь на охрану склада и своей авторитет. В момент когда я принёс это ящик в лагерь, приговорил всех нас.

Главарь, поднимает крышку ящика, в удивление немного откидывает очки заглядывая в тёмное нутро, лампочка больше не зажигается, конденсата нет, холодильник перестал работать, холодильник мёртв, как его антитела сейчас поджариваются и приходят в негодность на жаре.

- А я думал вера вам запрещает такое, хотя раз вы опустились до воровства. Вы даже не представляете что натворили. На моей родине ворам, рубили руки. Соберите их руки! Развесим их на территории, в назидание будущим ворам.

Священника валят на землю и разрывают рясу на руке, занося над ней складной топор из гладкой, сверкающей на солнце стали.

Виссарион выдерживает, его взгляд затемненных зрачков, даже не смотря на свою бледную как мел кожу, что сейчас поджаривается под прямыми лучами солнца.

Дети визжат, но их ударами прикладов в между лопатками, так же валят на землю и готовят оружие.

Внезапно вскакивает один из них, и под прицелами винтовок, кричит.

- Это не мы брали вакцины! Это Далер! Он обчистил ваш склад и убедил часть из нас принять их! Мы не виноваты! Мы изгнали их... - В этом голосе узнаю Ярослава, но его слова обрываются когда, солдат ударом приклада, успокаивает его буйный нрав. Точным ударом он бьёт прикладом по затылку парня и тот мгновенно теряет сознание, падая ничком на землю.

Делец, что-то говорит на своём, обращаясь к бойцу проявившему инициативу. Они недолго ругаются, а когда их разговор заканчивается, мусульманин снова поворачивается к Виссариону.

- Куда они пошли?

Священник обводит глазами, лица детей и медленно качает головой, этот жест и Делец и дети понимают одинаково - он ничего не скажет и остальным запрещает говорить.

- Вместо ваших рук, я на забор могу повесить ваши головы.

Он даёт снова знак, одному из людей и тот несёт из машины пилу. Она контрастирует с их невероятной бронёй и техникой. Ржавое лезвие, с двумя рукоятками, нескольких зубцов не нахватает, даже не знаю на какой случай они хранят его в багажнике. Современные деревья давно иссохли, ударь по ним посильнее и они треснут.

- Зачем они вам? Деньги вы с них, не стребуете, ничего назад не получите. Они, такие же дети.

- Деньги брат, уже ничего не значат для меня. Бери, не хочу! А вот жизнь, она одна. И они дозы очень важных людей забрали, шишек что ещё в Кремле сидят. Это всё было им обещано. - Он указывает рукой, на ящик Пандоры.

Спину прошиб холодный пот, хоть я был далеко от них, было чувство что привлёк к своей фигуре внимание, чего-то большего и могущественного. Неспящее око с вершины башен Кремля, что обратило свой взор, на мальчишку, всю жизнь прожившего в крохотной деревне Угольки. Температура вокруг меня, будто ещё возросла и достигла точки кипения.

- Я должен явится на встречу с вакцинами, но явиться на переговоры с головами воров, лучше чем с пустыми руками. Или это может быть твоя голова, решай.

- Сделай что-нибудь! - Мила сжимает мою руку, в её голосе звучат нотки мольбы, но пока я ничего не могу. И сам лишь беспомощно смотрю как попа укладывают на живот и прилаживают пилу над его шеей, царапая зубцами выступающие складки.

- Не смотри! - Лишь это я сейчас могу для неё сделать и отворачиваю её от этого зрелища прижимая её к своему плечу. - Уходи отсюда! Слышишь! Предупреди остальных!

Но она не может уйти, вся дрожит боясь, и я тоже боюсь.

Я наблюдаю за её вздрагивающими плечами и оборачиваюсь снова на крик.

- Говори! - Кричит Делец, на прижатого солдатами попа.

- Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё! Да приидет Царствие Твоё... - по сигналу Дельца, пила приходит в движение, оба солдат начинают по очереди тянуть пилу, то в одну то в другую сторону, рассекая кожу и погружаясь в неё.

Железо постепенно окрашивается в красный. Кто-то из детей кричит, вместо попа, остальные смотрят как заворожённые. А тем временем Виссарион не останавливается читает "Отче наш". Наоборот заглушая все звуки, он кричит разнося её до небес.

- Да будет воля Твоя и на земле, как на небе! Хлеб наш насущный дай нам на сей день! - Зубцы глубже врезаются под кожу, разрывают мышцы и цепляются зубами за кость, но продолжают пилить.

Виссарион кашляет кровью, давиться её, но продолжает своё жуткое пение.

- И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим!

Пила уже полностью окрасилась в красный, погрузившись на пол пальца, под кожу, а умирающий поп, как не в своём уме, всё продолжает, заливая кровью землю под собой. Его глаза на выкате, рванные слова с трудом вылетают из рта. Слышно как зубы с треском сталкиваются на каждом слове. Но слова заложенные в подкорке продолжают разноситься.

Я больше не могу смотреть на это - слышать этот не человеческий голос. Прежде чем понимаю что делаю, мои руки сами поднимают винтовку, цепляться. Сначала ловлю в прицел висок застывшего как истукан Дельца, но что-то дёргает меня, заставляет сдвинуть прицел на Виссариона.

- И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого! Ибо Твоё есть Царство и сила и слава во веки! - Его голос уже наполнен такой болью и страданием, которые я никогда не слышал, это голос настоящего мученика, и не в силах больше это терпеть, нажимаю на спусковой крючок.

Пуля прерывает пение и входит в черепную коробку страдальца, выходя алым облаком. Грохот выстрела, отстаёт, но оглушает и прекращает пение, ставя точку в молитве, заменяя собой "аминь".

Солдаты не сразу понимают что происходят и бросаются на землю, ищут откуда вёлся огонь, но я уже прячусь, напоследок увидев как Делец добегает до машины, налету запрыгивая в неё. Мой шанс убить его - упущен.

Дети у церкви тоже кричат, но наёмникам, больше нет до них дела, они сами ищут укрытия.

Пользуюсь этим замешательством и поднимаю Милу на ноги, она бежит за мной сжимая мою руку, под аккомпанемент стука сердца и сбивчивого дыхания. Которое хриплыми отрывками раздаётся от нас. Среди этих звуков отчётливо слышу её вопрос.

- Зачем ты убил моего отца? Почему его, а не их!

Молчу, делая вид что не хочу сбивать дыхание, как объяснить ей, то чего я сам не понимаю. Всегда полагающийся на логику, в таких ситуациях, сам себя не узнаешь. Что-то берёт над телом контроль и делает всё само.

Мы вместе скрываемся в опушке умершего леса, от которого остались лишь выжженные оболочки древесины.

Когда мы возвращаемся в лагерь, наступает уже вечер, я рассказываю остальным о произошедшем, дядя Сера говорит что, в таком случае, путь у нас один, за границу - благо Финляндия совсем недалеко. Пара-тройка дней пути и мы спасены будем.

После нашего возвращения Мила со мной не говорит, до самого отбоя. Она обижена на меня, и это видно по её движениям, скользящему сквозь меня взглядам. С остальными она тоже ведёт себя грубо - сегодня она потеряла не только дом, но и отца, недавно узнав на что он способен. Решаю её пока не трогать, а дать разобраться в происходящем самой.

Когда наступает ночь, мы с Димой идём первыми в дозор, и расходимся по разные стороны лагерь, пока остальные засыпают. Все просто валяться на землю от усталости, и я не могу их винить.

Нам целый день пришлось бежать через мёртвый лес, скрываясь от идущих на хвосте вояк. Когда дети не могли идти, нам пришлось нести их на себе. Долго мы так не могли продержаться. Единственная надежда была, на то что ночью они потеряют наш след и бросят поиски.

Отхожу подальше, потому что хочу побыть один, как вдруг рация на моём поясе оживает сама собой - треща. Тянусь к ней чтобы отключить, думая что это Димка лезет в душу, хочет поговорить, но из неё слышится знакомый голос с южно-медовым акцентом, который совсем не ожидаю услышать.

- Салам Алейкум брат! Надо поговорить.

Глава 10. Сделка с дьяволом

- Алейкум Салам. - Проговорил я почти забытое приветствие, из детства в свою рацию. Ночная температура на улице оставалась под сорок градусов, но я дрожал всем телом от прошившего меня озноба.

Если они с такой лёгкостью вскрыли бункер и отследили нашу волну, то нам просто некуда бежать. Всё это не имеет смысла, нас ждёт один конец.

- У тебя голос, как у твоего отца Далер. Хочу посмотреть на тебя. Придёшь, со мне поговорить?

- Думается мне, говорить на расстоянии безопаснее.

- Верно брат, безопаснее. Но так, дела не делаются. Твой поступок сегодня поразил меня, если бы ты, открыл огонь по моим людям, я бы сейчас с тобой, так вежливо говорить не стал. Но знаешь, я не хочу сейчас повторять твой подвиг, и стрелять тебе за спину по спящим.

Мои пальцы, ещё сильнее сжали рацию, пока я отчаянно обводил лес глазами, пытаясь увидеть отблеск оптики, целеуказатель или хоть чего то, что выдаст стрелка. Молчащая ночь в метровом лесу, не собиралась выдавать мне секретов.

- Спускайся к дороге, там тебе будет ждать машина. - Продолжал он тем временем, ломающим акцентом фразы. - Не волнуйся, с пути не собьёшься, если пойдёшь не туда, мои люди тебе подскажут.

На негнущихся ногах, я двинул в сторону ближайшей заброшенной дороги. Пришлось бороться с сопротивляющимся телом, все чувства кричали - "развернись и беги"! Однако в страхе не было смысла, тут Делец был прав, если бы он хотел, уже бы перебил нас и он намекнул, что уйти мне не дадут.

Подходя к дороге, меня встретили двое его бойцов, возникнув из ниоткуда, они не церемонясь сами забрали у меня винтовку и пистолет, обыскали, осмотрели своими тёмными масками лицами, меня с ног до головы. Только после этого проводив меня к стоящему джипу, он едва слышно гудел, пуская дым из выхлопной трубы.

Я сел в открытую передо мной дверь, внутри меня ждал он, в той же самой полевой одежде хаки. В этот раз, он не скрывал лица за шарфами и тюрбаном. Ему было около пятидесяти лет, загорелая кожа, большой орлиный нос с горбинкой и чёрные вьющиеся волосы на голове и в бороде.

Он тянется ко мне, но не чтобы пожать руку, а обнимает, сдавливая плечи, ощущаю себя птенцом в руках ребёнка.

- Что вы с нами сделаете? - Я произношу, всё ещё сконфуженный, его объятиями.

- Да прекрати ты о делах. Мы ещё успеем обсудить твою ошибку. Я же тебя только на фотографиях отца видел, мелким. Не узнать!

Смотрю на его куртку и теперь могу разглядеть нашивку, на которой написано "Майор Дельцов Дамир. М"

Он перехватывает мой взгляд, его глаза смеются.

- А ты думаешь, откуда у меня кличка "Делец", появилась? Мать русская была, как и у твоего отца. Отец её бросил сразу, поэтому мне свою фамилию дала, да и с русской фамилией, в Руси легче живётся, сразу другое отношение. Хотя от судьбы не убежишь, свою жену я на родине отца нашёл и сюда привёз. Прямо зазеркалье, истории твоих родителей.

- Откуда вы знали моих родителей? - А в голове стоит картина убегающий матери и лающих голосов что преследовали её, тех кто гнали нас с места на место. С каждым разом сомнений всё меньше, что это были люди Дельца.

Он улыбается, как бы говоря "это долгая история", однако вижу что он уже погружается в воспоминания не против её рассказать.

- Мы с твоим отцом познакомились, ещё четверть века назад. Тогда ещё оставались скептики, думавшие что проблема с солнцем временная, надуманная. Что стоит потерпеть и всё на свои места вернётся. Твой отец приехал как земляк, из Узбекистана, твой дед за него поручился. Жил у меня, а сам учился и потом работал на космодроме. Это было ещё до того, как он твою мать встретил.

- Мой отец работал на космодроме?

- А ты наверное уже и не помнишь, может он не говорил тебе. Проект был секретный. Каждый год, температура Земли росла. В этой стране всё разворовали, космическую программу профукали, другие космодромы разорили. А когда поняли свою ошибку, начали новый строить. Да только поздно уже было.

Он зарывает пальцы в бороду, будто ища в ней что-то. Взгляд его обращён вперёд, но понимаю, что смотрит он скорее вглубь себя. Назад в прошлое, когда он был моложе и знал моего отца, улыбка проявляется на его губах от этих воспоминаний.

Я жду, не решаясь его торопить, перебивать вопросами, что бы иссыхающая с годами, дорога памяти, сама вела его.

- Вбухали огромные средства в стройку, засекретили ещё треть бюджета старны на это, тащили со всех кого можно было. Под раздачу попали все, в этот раз, учителя, госслужащие и органы с армией. Ну конечно! Из чужого кармана тащить, не из своего платить!

Я пытаюсь себе это представить, осознать масштаб страны, в которой жили миллионы миллионов людей, весь отлаженный функционал работал годами и не ломался. Кишащие жителями города, как опарышами труп, оживленные дороги забивавшиеся машинами в заторы.

Не то что сейчас - люди сбивались в группы, силясь заполнить хоть один дом, но оставляя вокруг вымершие кварталы. Машины что остались на ходу, стали редким чудом, а порядок заменил хаос. Стоило где-то прозвучать выстрелу, и за ним следовала какофония новых, пока всё не смолкало, ведь там где умер закон, наступает анархия.

Умер старый мир, да здравствует новый!

- Ясное дело что долго народ такое терпеть не мог. Руководство сначала, по привычке, заливали пожар бензином. Со всех СМИ трубили о национальной идеи! О нашем первенстве, и проблемах соседей. Да только что говорить что чужая крыша течёт, когда сам в дерьме живёшь. Думали пропаганда с экранов, заглушит пустые животы, а оно вон как вышло. Космодром достроили, с горем пополам, но затем началась гражданская война, республики покидали состав страны.

Про это я часто слышал от дяди Серафима, он не гордился этим, но в молодости был послан на сохранение единства. Единство решили сохранять - путём террора.

До сих пор не понимал, кому из высших чинов это могло показаться хорошей идей.

- Первыми решили уйти южные республики, и президент подумал что лучшая идея не допустить развала, напугать остальных, послав войска на Кавказ. А дальше всё было как в Чечне и Афганистане, освободительная война. На поток встали кровь, наркотики, патроны, "груз двести". Остальные не оценили такого, да испугались, но со страху ударили по стране из других уголков и покинули состав тоже. Лопнул мыльный пузырь и из почти сотни республик, осталось у Москвы около десятка.

Та война казалось мне далёкой, однако в глазах Дамира она отражалась. Он рассказал что намного хуже войны было то, что за ней последовало - голод которого человечество ещё не знало. Никакие посевы не выживали под палящими лучами, животные не выдерживали жара и радиации, системы охлаждения быстро ломались, мясо почти не хранилось , рыба тоже пострадала от этого кошмара.

Другим странам пришлось не лучше нашего, экспорт чужих продуктов тоже прекратился, каждой стране не хватало сил, себя прокормить. Люди ели всё что могли найти, от безвыходности они варили и набивали животы тем, что здоровый ум не решиться класть в рот - обувь, книги, одежду.

Кошек и собак быстро схарчили как вид, и перешли на насекомых и крыс.

Всё беды были путно связаны одной нитью, переплетены, и человечество в надежде выжить тянуло за показавшуюся нить. Хрупкий баланс под давлением миллиардов, ломался в мгновение ока, наказывая людей ещё одним бичом.

Следующими на человечество обрушились болезни, передаваемые от поедаемых существ. Глобальная пандемия, в условиях падения государств, была ещё страшнее. голодные, больные и умирающие бродили по улицам и проселкам, в поисках спасения, но всё чаще находили смерть издалека, от перепуганных чистильщиков. Над городами запылали траурные пожары, что скрыли небо.

Это потом уже пришла Чернушка, несколькими годами позже, но именно она стала разделителем человечества, долгое время от нового вируса и не могли найти ключ. Мироходцы что успели первыми сбежать в космос, боялись неизвестной заразы и перекрыли все пути с планеты. Забирать жителей Земли, до изобретения вакцин было строжайше запрещено. Да и в небесном Эдеме, на их базах было всё не так гладко, говорят первопроходцы были обречены умереть и сами понимали это, лишь выбирая место и пользу что могли принести.

Так планета стала закрыта на карантин. Не было ничего удивительного что в этих бедах, фанатизм Виссариона, нашёл отражения всадников Апокалипсиса, о которых он без конца упоминал на проповедях.

И вот Дельцов приближается к концу своего рассказа, той самой части где вакцину всё таки удалось получить, пока не вмешался я.

- Твой отец, работал на том самом космодроме что, мог связаться с мироходцами. Я быстро смекнул какую выгоду это может сулить, не только у нас кризис, но и у них проблемы, в невесомости всё приходилось создавать заново, с нуля. Без ресурсов, они были как без рук, а тут на земле была свалка всех минералов для них, к которым им было запрещено спускаться.

Он улыбается довольный собой, и его усы взмахивают вверх и виз как птица.

- А там где есть двое, появляется рынок. Я придумал как можно было связаться с ними и начать обмен Земных ресурсов, на еду, лекарства и снаряжение. Но для этого мне нужны были электронные ключи доступа, и единственный человек что их знал, среди известных мне, был твой папа. Он не хотел, боялся, надеялся остаться порядочным человеком и жить в достатке, пока место грело его и вас.

- И вы решили шантажировать его нами с мамой, а потом пристрелили их, когда он выдал коды?!

- Ахаха! Глупости малой, не убивал я их, мы схватили твою мать. Припугнули его слегонца, и он сказал нам коды, а затем отпустили их. Я с ребятами тогда уже бросил службу, но честь у нас осталась, мы между прочим тоже, отказались учувствовать в том беспределе, что устроил штаб, в надежде сохранить федерацию.

Я весь обратился в слух, ушёл в себя пытаясь понять, не обманывает ли меня, старик. Если бы мои родители были живы, то почему не вернулись за мной, верилось с трудом. И даже если я скажу ему это в укор, то он найдёт что ответить, намекнув что они могли пропасть по немилости других людей. Что не прощали предательства страны.

- А затем появляешься ты, утаскивая один из первых ящиков вакцин. В котором был мой билет на возобновление отношений с Кремлём. Знаешь, если честно! Пристрелил бы тебя сразу! Если бы не твой поступок, и если бы не был знаком с твоими родителями. Но главный вопрос, что мне с тобой делать?

В его руках из неоткуда появляется пистолет. Нет, он не нацелен на меня. Пока ещё. Но он, не двусмысленно намекает о направлении мыслей Дельца.

Я намотал до предела, все свои нервы в кулак, чтобы мои следующие слова звучали как можно увереннее, но голос всё равно предательски дрожа, выдавая.

Не такого финала для себя я ожидал, в финале герой всегда идёт в прямое противостояние с антагонистом. Но реальная жизнь не такая, глупо было даже тягаться с Дельцом. Мы были в совершенно разных весовых категориях. Моя жизнь была сейчас здесь, и как жизни остальных, она была всего лишь грузом на весах, исход всего решал исход сделки и мой острый язык. Смогу ли я предложить ему то, чего никто не сможет.

- Прежде всего, да я прошу прощения и признаю ошибку. Это вина лежит полностью на мне, но я заботился о своей новой семье, без этого лекарства мы бы погибли. Любой поступил бы так на моём месте. - Старался я выиграть время, что предложить ему?

- Согласен, это достояно, но не любой бы решился красть у меня. И укравший должен расплачиваться за свои поступки.

Во время слов, он активно жестикулировал пистолетом в руке, ничего не мог с собой поделать и следил за ним, неотрывно, боясь что он может выстрелить. Смотрел так, будто мой взгляд сможет что-либо изменить. Больших усилий стояло вернуть обратно взгляд на глаза собеседника, когда ствол обратно лёг к нему на колено.

- Тут тоже не с чем спорить. Однако, вы деловой человек, и должны понимать что из мертвеца выгоды не извлечь, тем более что один труп у вас уже есть. Даже если придете на встречу с нами в мешках, это не изменит положения дел. Но живые мы всё ещё можем принести пользу.

- И какую же пользу мне извлечь из вас? - Он не злился, но улыбался, слушая что я скажу дальше, а я думаю что могу дать тому, у кого есть всё.

- То, чего никто больше не сможет дать. Мы первые из вакцинированных, а значит мироходцы могут взять нас к себе на корабли. Я и остальные можем представлять ваши интересы и передавать всю информацию.

Я застыл думая, не слишком ли наглый план, я предложил, но ничего другого кроме детской мечты отправить в космос у меня не осталось. И вот наконец у меня представился шанс, тем более я и остальные дети были единственными, пока могли пустить на серебряные корабли.

- Всё украденное у вас, и понесённые потери, я честно отработаю! И только так я смогу отплатить за свою жизнь.

- Правильно! Ваши старые жизни закончилась, а новые принадлежат мне! - Произнёс он не без улыбки, пафосную фразу, словно из книги, но я не узнавал её и не мог узнать кому она принадлежала. - По рукам?

Он протянул мне руку и я посмотрел на неё, чувствуя что заключаю сделку с дьяволом и своей совестью. Но таков путь эволюции, так велел инстинкт самосохранения, как бы не хотел, противился и отрицал.

Если крыса подает в ловушку, отгрызает себе лапу, ради спасения. Человек такой же, идёт на новые сделки с совестью, ища спасения, готов глубже сам себя закапывать.

Думаю что я нашёл самый лучший путь для себя и остальных, путь побега. Бежать от проблем за горизонт, так далеко, куда не ходили раньше корабли, оставив ветры и даже старое небо за спиной. Уйти туда, где будут ждать новые проблемы , хотя бы оставив груз старых.

А чтобы другой сделал на моём месте?

- По рукам!