В холод

Пролог

Посвящается Натали Смит,

которая подсказала мне написать эту книгу,

и сотрудникам шавермы у моего дома,

которые спасли мой ноутбук из чужих рук, когда,

казалось бы, он навсегда потерян.

В холод

Танец девушки с багровыми волосами

Тройвин

Одиннадцатый день экспедиции

Сорок километров до Хрустального Ока

Снег

Когда меня спросили, в чем я особенно талантлив, я сказал, что умею жить. Мне в ответ тактично рассмеялись, но я не шутил. Я умею жить. Я жив. Прямо сейчас. Хотя на этой широте без дополнительного кислорода и в мокрой от крови одежде при минусовой температуре такое почти невозможно. Невозможно — потому что никто и никогда не мог дойти сюда, а почти — потому что я здесь. Единственный из всего мира.

Я безумно талантлив, я почти гений в умении идти вперед. Когда ветер и мороз сдирают с тела кожу и ты приматываешь ее назад, лицо трескается и примерзает к теплому шлему и защитным очкам. Оставаться в живых, когда закончились еда и топливо, когда тяжело идти, тяжело просто оставаться на ногах, тяжело тащить опустевший рюкзак, тяжело моргать. Когда падение становится синонимом смерти, когда направление потеряно, надежда исчерпана, будущего нет — я живу. Я иду к цели. Я в этом крайне компетентен.

Да? Это ведь верное слово? Ведь именно его хотели услышать те, кто остался далеко, кто закрыл себя в клетках кабинетов, внутри лабиринтов коридоров, выложенных полированным камнем, кто зашторил окна, окружил себя оборонным валом бумаг и до сих пор ждет, что я вернусь и принесу им все, что они хотят получить. Все, что таит снег, что скрывает буря, что прячет в себе толстый лед великой Белой Тишины.

Я крайне, крайне компетентен в том, чтобы сделать следующий шаг, когда железные вены тела выворачивает наружу под напором замерзающей ликры. Мужчины и женщины там, в большом мире, с большими деньгами, никогда не видели, как это происходит в реальности: как все механические части тел, какие только есть — а они есть у каждого, — просто разрываются, исходя мраморно-бежевым составом, затвердевающим на жестоком воздухе. Страшным и удивительно красивым льдом, который еще секунду назад был ликрой — жидкостью, способной связывать каждое живое существо в этом мире в единую информационную сеть, дарующую нам возможность делиться мыслями, радостью и болью, самыми глубокими, самыми неуловимыми чувствами. Тем, что делает каждого из нас собой. Частью мира. Убивает нас, когда мы идем в холод.

Но я иду. Всегда иду. Потому что я умею жить. Как никто. Жить как никто.

Но здесь решает холод.

Там, впереди, где-то в непроглядной ледяной мгле лежит Хрустальное Око — потерянный город-завод с неисчислимыми запасами полезных ископаемых под ним. Готовых к добыче — бери и качай, если сможешь дойти; и я делаю следующий шаг.

И я падаю. Упасть — то же, что умереть. Я протягиваю руку за присадкой, не дающей ликре замерзнуть, но рука нашаривает пустоту. Я заставляю себя встать, но тело не слушается. Проходит пара ударов сердца, я поднимаюсь на четвереньки и ползу. Я ползу вперед, уже совершенно точно зная — жить мне осталось несколько часов. Это всего лишь природа.

Прежде чем я умру, зазвонит хронометр, а после мои руки и позвоночник разорвутся. Обычно в этом случае умирают мгновенно, умирают от боли, но я знаю себя — я буду еще сколько-то жить, отчаянно продолжать жить, вызывая каждый свой вздох у смерти прямо из глотки, чувствуя всю боль, весь холод и все отчаяние, ведь в этом я особенно, особенно талантлив.

.

Рейхар

Второй день экспедиции

Базовый лагерь на о. Белая Тишина

Ясно

— Соедините столы в середине вместе, а те, что у стены, — наоборот, расставьте немного, иначе как выходить-то из-за них, а? — Руководивший подготовкой к нашему небольшому празднику повар обернулся ко мне и доложил с открытой улыбкой: — Минут через пятнадцать мы закончим, мастер Рейхар. Здесь все или нет? Понять не могу никак.

Мы с ним вынужденно отошли друг от друга, так как стояли у двери, куда господин Тройр, высокий и статный, словно оживший ледяной торос, как раз заносил ящик с игристым. Спиртное в базовом лагере формально не запрещено, но запасов у нас было, исключая день обнаружения Хрустального Ока, ровно на три больших праздника: сегодняшний, день годовщины экспедиции и прощальный ужин.

— О! Господин Мейвар, куда же вы? — спохватился повар, заметив впервые работавшего за нулевой широтой молодого ученого, пытавшегося проскользнуть по коридору с видом, будто приветственный ужин в столовой его не касался. — Идите помогите остальным, нужно протереть и расставить бокалы!

Я окинул взглядом охваченную веселым возбуждением столовую, где ученые, механики и исследователи, перекидываясь шутками, подавали друг другу посуду, приборы и еду, стараясь не задеть тех, кто украшал стены. Мне показалось, что кого-то не хватает, я бросил взгляд на раздачу, где сосредоточилась основная суета, и понял, что не ошибся.

— Госпожа Дойсаанн, — обратился я к механичке дирижабля Сестра Заката, которая шла нагруженная стопкой белых тарелок, с бирюзовой символикой объединенной экспедиции на каждой. — Вы не видели хозяйку Нейнарр?

— Она отпустила нас после проверки перед завтрашним вылетом и осталась на борту Сестры Заката, — ответила молодая женщина, перехватив посуду поудобнее. Стекло звякнуло при соприкосновении с ее механическими пальцами.

Я поблагодарил ее, дошел до раздачи и попросил налить мне немного вина прямо сейчас.

— А мы еще бокалы не протерли!.. — испугался один из механиков, и я заверил, что и жестяной кружки мне сейчас вполне довольно, так даже лучше.

Дальше, согласно правилам, я предупредил господина Тройра о том, что планирую выйти из главного корпуса и подняться на Сестру Заката, оставил другим приятные хлопоты и отправился к лифту, ведущему к причальной мачте. Она рассчитана на оба наших дирижабля, Сестру Заката и Сестру Восхода, и находилась на небольшом отдалении от главного корпуса базового лагеря. Туда вел и теплый проход, но я решил немного пройтись, вдохнуть морозный воздух Белой Тишины.

Я ввел себе присадку, защищающую ликру от замерзания, и обновил завод хронометра. Тот немного сбился, и прежде, чем надеть перчатку, я проверил, что его механический щуп достаточно глубоко введен в ликровую вену, чтобы замерять температуру ликры, и что сам хронометр плотно сидит на руке. Покончив с мерами безопасности, я распахнул дверь в холод и удивительно светлую ночь.

На небе танцевало изумрудное магнитное сияние, и, вскинув голову на обе наши Сестры, призванные проникнуть вглубь самой опасной точки мира, я испытал привычный, сладкий почти укол тоски и горькой любви к небу.

Поднявшись на мачту, я коснулся ликровой заводи, подтверждая дирижаблю свою личность и сообщая намерения. Сестра Заката отозвалась мне мягким приветствием и вежливо сама открыла передо мной дверь в командирскую гондолу.

Госпожу Нейнарр я увидел сразу. Она сидела в кресле перед штурвалом, соединившись ликровым клапаном в основании черепа с Сестрой Заката и молча созерцая бесконечную красоту магнитного сияния в небе, самим Сотворителем разлитого в качестве приглашения для нас. Сотворитель, это ли сияние танцевало сейчас над горами Белой Тишины? Над таинственными образованиями, в отношении которых исследователи продолжают спорить: миражи это или отломанные терраформированием части древних материковых гор.

Я встал рядом с ней, не присоединяясь к ликровой сети и не вмешиваясь в их с Сестрой Заката особенное единение, священное, сливающее сами их души в одно.

— Неужели вы действительно с самого начала верили, что эпоха дирижаблей в освоении Белой Тишины придет? — спросила меня тихо госпожа Нейнарр — не увидев, почувствовав мое присутствие.

Я ответил легко:

— Шествие прогресса неотвратимо. Скорее всего, Хрустальное Око вместе со всеми его залежами находится глубоко подо льдом. Пешие экспедиции никогда не охватят достаточно площади, чтобы его обнаружить. Будущее всегда за небом. Мы просто ждали, когда будет открыт способ предотвратить замерзание ликры на холоде, и вот, — я отдал знак указания рукой с кружкой вина, обращая внимание госпожи Нейнарр на железный ящик, где хранился месячный запас присадки, и на танец света перед нами, — путь в холод свободен. Мне всегда хотелось постучать в дверь самому Сотворителю, но я никогда не имел столько сил.

Женщина улыбнулась мягко и задумчиво.

— Но неужели, когда вы проектировали и строили Сестер Восхода и Заката, вы не боялись, что никто так и не профинансирует экспедицию и все… все будет зря?

Госпожа Нейнарр говорила со мной, не отвлекаясь от прекрасного зрелища за смотровыми окнами. Завораживающего и принадлежащего сейчас нам одним во всем идущем мире[1].

— Финансирование — всего лишь следствие. Главная причина — мечта. Мы здесь потому, что умеем мечтать. О небе, о льде, о городе, ожидавших нас впереди. Мечтают все, даже самые прижимистые высокие мастера на последних этажах самых темных зданий мира. Когда техническая возможность полета над Белой Тишиной стала реальностью, выделять на него средства заставила простая жажда первенства, оставалось только дождаться, кто решится первым.

— Мы с Сестрой Заката ждали экспедиции почти двадцать лет. И, если честно… Мне нравилось ожидание.

Я поднял брови, отдавая знак удивления.

— Вам нравилось ждать?

— Я не хотела сюда лететь, никогда не хотела, — подтвердила хозяйка дирижабля. На ее лице блуждали нефритовые отсветы сполохов ночного неба. — Я наслаждалась каждым днем нашей рутины. Я чувствовала… будто, когда Сестру Заката призовут — она умрет. Льды не место для механоидов.

— Я с вами согласен, — сказал я серьезно. — Когда-то считалось, что покорить Белую Тишину — судьба механоидов без механических частей. Когда завод Род изобрел присадку «Путь в холод», мир решил, что Хрустальное Око, считайте, найден. Но экспедиция 1016 провела три года в бесплодных поисках и погибла в полном составе за один день. Нет, Белая Тишина — не место для механоидов. Поиск Хрустального Ока — судьба именно дирижаблей.

— Судьба для Сестры Заката. Да. Я принимаю ее. Но… — Хозяйка Нейнарр впервые оторвалась от вида за смотровыми стеклами и взглянула на меня. — Господин Рейхар, вы мой мастер и наставник, вы должны знать: я никогда настолько не боялась, как в день одобрения экспедиции.

— Но вы здесь.

— Так работает настоящий страх. Если тот, кого ты любишь, идет в самое страшное место, ты идешь с ним. Куда бы дорога ни завела. И я здесь. Пока я жива, я буду сражаться за Сестру Заката, даже если весь мир будет мне противостоять.

— Все собрались внизу, — мягко напомнил я. — В том числе команда Сестры Заката. Ваше присутствие обязательно. Вот, я кое-что принес.

С этими словами я протянул ей вино, она отсалютовала мне, отдавая знак благодарности, и поднялась. Мы соединились ликровыми клапанами. В последний раз мы так делали, наверное, перед тем как принимали готовность Сестры Заката в эллинге[2] Лисьего Дола. Хозяйка Нейнарр плеснула вином на борт, а затем поставила жестяную кружку на специальное место. Я улыбнулся: никто не знал, что оно предназначено, именно чтобы поставить на него кружку, откуда мы поили Сестру Заката священным вином. Наш маленький секрет на двоих, тайная традиция, и я надеялся, что она отложенным подарком перейдет к другим механоидам. Тем, кто будет служить Сестре Заката после нас.

Закончив наш небольшой ритуал, мы вернулись в главный корпус. Столы были накрыты, каждый занял свое место, и мне оставалось пройти вперед, поднять бокал и произнести первый, обязательный для начала всякого праздника тост.

— Уважаемые господа и госпожи, члены объединенной экспедиции корпораций «Северные Линии» и «Бурые Ключи», пожалуйста, соедините между собой ликровые клапаны. По традиции, еще с эры идущих домов, мы вместе образуем ликровый круг. Сегодня мы начинаем наш путь в холод.

[1] Разговорное выражение, имеет значение «во всем мире», «в этом мире».

[2] Эллинг — ангар для постройки и ремонта дирижаблей.

.

Тройвин

Второй день экспедиции

Базовый лагерь на о. Белая Тишина

Ясно

Зал вокруг меня зашуршал. Мужчины и женщины принялись соединяться запястьями. Как заводные. Как игрушечные. Я протянул руки членам своей группы, сидящим справа и слева от меня. Исследовательский мир очень изменился с момента объявления «Северных Линий» о выкупе патента на «Путь в холод».

Раньше было так: если у тебя настолько много родной механики в теле, что есть даже запястные ликровые клапаны, но ты все равно на Белой Тишине — ты храбрец и самоубийца. Ты готов отдать жизнь за географическое открытие. За рекорд. Каждый твой шаг — высказывание против трусости. Бунт против слабости. Самой природы. Смерти.

А теперь я со всех сторон окружен механоидами со статистически стандартным соотношением органики и родной механики в теле, где-то половина на половину, и что же? Они чувствуют себя здесь в полной безопасности.

— Корпорации «Северные Линии» и «Бурые Ключи» соединили свои капиталы, чтобы наконец найти и вернуть Хрустальное Око миру, — заговорил Рейхар.

Я не придумал, куда отвести глаза, чтобы на него не смотреть, и просто закрыл их. Механоиды справа и слева от меня полностью разделяли мои чувства.

Я думал, что мне станет легче, когда мы доберемся сюда, но ошибся. Внутренний зуд, чувство беспричинной тревоги только обострились. Стены незримо сжимались. Находясь настолько далеко от тесных коридоров и кабинетов, насколько далеко отстоит настоящее от мнимого, я не чувствовал себя в безопасности. Даже здесь, технически уже на Белой Тишине, настоящий — один только холод. Сам ветер, разбиваясь о стены главного корпуса, умирал. Ладно. Оставалось дождаться завтра. Утром уйдем. Домой.

— Хрустальное Око, — чуть повысил голос Рейхар, — не просто город, а мечта, что однажды мы перестанем бесконечно брать богатства от земли, завися от них, будучи не в силах влиять на их зарождение. Этот город ничего и никогда не брал у природы. Погрузившись внутрь недр, он принял на себя обет создавать залежи нефти и природного газа самостоятельно, и мы не были бы здесь, если бы научное сообщество не сошлось на мысли, что ему удалось. Географическая потеря Хрустального Ока тесно связана с нашей общей историей. Историей войн и поиска собственной идентичности, целей, способных сплотить нас и теперь, после пяти лет исследований, проводившихся здесь исключительно учеными с опорой на наших механиков и техников.

Я не смог не скривиться от того, как приторно Рейхар пытался заставить каждого почувствовать себя нужным. Те, кто пришли сюда мыть полы, следить за оборудованием и печь хлеб, пришли ради денег. Уверен, что их контракты не включали пункт о протезировании обмороженных пальцев.

— Сейчас же с нами два великолепных дирижабля, — продолжил он, — Сестра Заката и Сестра Восхода. С их помощью мы должны встать…

Напыщенную речь прервал один из ученых, чьего имени я не знал. Разорвав ликровый круг, он встал и прямо посмотрел на Рейхара. Во мне промелькнула тонкая надежда, что он попросит его заткнуться. И дать нам поесть.

— Да, мастер Трайтлок, вы хотите что-то сказать?

Ученый молчал. Выждав немного, Рейхар вежливо — разумеется, а как иначе? — попросил его сесть. Тот сразу послушался. Но я, почувствовав неладное, переглянулся с членами своей группы, сначала с господином Вейрре, а потом с госпожой Карьямм. У обоих в глазах я прочел то же смутное беспокойство. Мы заподозрили одно.

— Некоторые из вас, как мастер Трайтлок… остались здесь с прошлой вахты, добровольно продлив свое пребывание на Белой Тишине еще на полтора года…

— Он с прошлой вахты, — повторила госпожа Карьямм. Взволнованно.

Я думал о том же.

— Держитесь начеку. Сейчас начнется.

— …и мы отдаем должно…

Господин Трайтлок запел. Очень протяжный, низкий мотив, наполненный такой глубокой, такой ужасающей грустью, что на какое-то мгновение он задел и меня. Обнажил, вытягивая с болью на поверхность, что-то очень тяжелое и горькое из души. Горькое и честное: мы умрем. Мы все умрем. Очень скоро. Здесь.

Сбитый с толку, Рейхар задал ученому какой-то уточняющий вопрос. Ученый не ответил. Он покинул свое место и направился через столовую прямо к нему, оборвав песню и принявшись говорить. Говорил он сперва медленно, гортанно и на совершенно неизвестном мне языке. Однако речь его ускорялась. Скоро она приобретала черты чего-то древнего и пугающего — самого Хаоса, наступающего на идущий мир.

— Кто вообще разрешил им оставаться больше одной вахты? — буркнул под нос я, давая своей группе знак подниматься и следовать за мной.

Господин Трайтлок тем временем, произнося все быстрее и быстрее свою непонимаемую речь, вскинул на Рейхара руку в обвиняющем жесте. Он перешел на бег, но авиатор, не выпуская из рук бокал, приказал ему громко и четко:

— Сядьте!

Господин Трайтлок тут же послушался и принялся садиться там же, где застал его приказ. Он упал, врезавшись в ближайший стол и посеяв переполох между механиками. Мы с госпожой Карьямм как раз подоспели.

— Это синдром края мира, — быстро во всеуслышание сообщил я и обратился к господину Вейрре: — Пожалуйста, принесите смирительную рубашку.

— Оставайтесь на месте, — отменил мой приказ Рейхар, и я посмотрел ему в глаза, плохо маскируя неприязнь. — Вы посмели привезти сюда смирительную рубашку?

— Обычное дело, когда слишком много времени проводишь среди однообразных пейзажей, еды и компании, — сообщил я, поморщившись, и решил смягчить: — Знаете ли, очень бы не хотелось травм. И смертей.

— Я не понимаю, как подобное вопиющее нарушение достоинства кого-то защитит. Доктор Дрейрар, — окликнул Рейхар экспедиционного врача, пока у наших ног раскачивался, продолжая быстрее и быстрее что-то говорить, больной, — заручитесь помощью господина Тройра, отведите мастера Трайтлока в лазарет, обеспечьте покой, а потом проверьте наши запасы на предмет заражения свободной войрой.

— Вы говорите, что наша еда отравлена прямо, при всех? — не поверил ушам я.

— Даже если вы считаете, что опасность нужно скрывать, факт, что синдром края мира вызывается зараженными продуктами, доказан. И в наших силах обнаружить источник и устранить. Предполагается, что я уважаю…

— Предполагается, — я невольно повысил голос, но отступать не собирался, мы стали центром внимания, — что вы будете защищать членов объединенной экспедиции, а не уважать их.

После моих слов разлилась тишина. Как я понял чуть позже — потому что врач ввел больному успокоительное и тот перестал шептать свои хтонические проклятья. Песни плотоядного снега. Поклонения ночи. Холоду.

— Мне казалось, — подчеркнуто вежливо произнес Рейхар, — что именно я, в силу возраста, здесь должен слыть ретроградом, противопоставляющим эти понятия.

— Приятного аппетита, — улыбнулся я, отдавая знак окончания разговора, и, оглянувшись в окружавшей меня толпе, добавил громче: — Приятного аппетита! Еда отравлена!

Бросив на Рейхара обжигающий взгляд, я повернулся, собираясь покинуть столовую. Уже у самых дверей, когда интерес присутствующих к моей персоне угас, руку мне на плечо положил мастер Вейрре.

— Господин Тройвин, ты же собирался поругаться с ним не раньше чем через полгода.

— Ну, — попытался я пошутить, разжимая кулаки, — просто, сам знаешь, я оборотней на дух не переношу.

— Но ты говоришь это оборотню, в курсе?

— Сотворитель прости, какой ты оборотень, господин Вейрре?

— Да, черепаха — не лучшая ипостась для передвижения в снегу, но кусаться в ней получается знатно. — Он хлопнул меня по плечу, отдавая знак поддержки. — Завтра мы будем уже в ледяных пустошах. Завтра они все наконец отстанут.

Я попрощался и покинул столовую. Взвел на ходу хронометр. Достал с пояса ампулу. Вышел из главного здания.

Стоял отличный вечер, минус двадцать — двадцать пять градусов по водной шкале. Падал мелкий снег. Это подтверждало прогноз хорошей погоды на завтра. Зеленое магнитное сияние извивалось над головой, показывая, что в мире есть что-то настоящее, требующее настоящих усилий и дающее настоящий результат. Неоспоримое своей реальностью. Сияющее свободой. Живое.

Я вышел из базового лагеря и окольным путем подошел к грузовому блоку Сестры Заката. Всё уже укомплектовано к завтрашнему вылету. Дирижабль, не иначе как пытаясь казаться добрее, чем есть, открыл мне дверь прежде, чем я сообщил о своем присутствии с помощью ликры. Лживое создание, как и Рейхар. Такие, как он, они такие вежливые, но чуть сковырни — и появится гниль. Привычка казаться лучше, чем есть. Страх честности.

Внутри Сестры Заката меня встретил уже закрепленный груз и три снегоходных голема: Фонтан, Тонна и мой партнер Пугало. Именно здесь я и планировал переночевать. Я подошел к рассчитанному на двоих пассажиров высокому и тонконогому Пугалу. Привычным движением очистил ему клапан, откуда стекло немного ликры при корректировке давления, соединился с големом и сообщил о своем решении. Голем посмеялся надо мной, пожурил и откинул шлем, приглашая внутрь.

Устраиваясь на ночь, я посмотрел вверх, где над глухим жестяным потолком отсека мерцало магнитное сияние. Я его не видел, но оно манило меня.

Какими ужасающими темпами шагает в Белую Тишину цивилизация. Какими ужасающими темпами расширяется пространство, где я был лишним. Где я не мог никогда прижиться. Пора двигаться вперед. В холод. Быстрей.

.

Рейхар

Третий день экспедиции

Базовый лагерь

Ясно

Я проснулся от чувства близкой беды. Не предчувствия — острого знания, что смерть уже здесь. Сев на кровати, я всецело доверился себе. Еще никогда подобные чувства меня не обманывали. Нацепив одежду наскоро, надев пояс со стандартным набором присадок и набором для выживания, я быстро вышел в коридор, только там осознав, что сновидение, явившееся мне сразу перед пробуждением, до сих пор следует за мной, и в пустых коридорах базового лагеря мне чудится молодая женщина с багровыми волосами.

Не видится, нет, это всего лишь переживание ее присутствия, ее движения вдоль комнаты, ее осторожного внимательного взгляда, протянувшегося в самую вечность молчания, царапающей боли от множества шпилек в ее волосах, стягивающих туго свернутые в узел на затылке волосы. Я внутренне дрожал, ощущая, как болен оттого, что эти волосы не свободны. Мне чудится тянущая несвобода в ровно лежащих тенях и прямых углах коридоров. Она проступает сквозь фонящую тишину, укутавшую лагерь.

И я знаю, что рядом смерть. Не понимая, где искать неладное, я решил обойти с дозором весь главный корпус и очень быстро понял, что именно мне показалось неправильным, и перешел на бег: по коридорам гулял холодный воздух. Сквозняк, которому там не место. Конечно, как только неожиданно меняется ветер, я всегда просыпаюсь.

Самой первой и самой обжигающей мыслью было, что с мастером Трайтлоком снова стряслась беда. Я добрался до лазарета так быстро, как мне позволили ноги, и сразу же подтвердил самые худшие опасения: он пуст, дверь распахнута. Бросив беглый взгляд на замок, я не заметил никаких следов взлома и кинулся к выходу из главного корпуса. К собственному ужасу, еще не видя ничего из-за поворота, я услышал голос, запевающий унылую протяжную песню. Голос, чей обладатель удалялся от лагеря прочь.

У двери без сознания лежала госпожа Карьямм. Я метнулся к ней. Она дышала ровно, на лице след от удара. Очевидно, она попыталась прийти на помощь одержимому синдромом края мира, но больные, когда их не пускают следовать одним им слышному зову, проявляют поразительное упорство и готовы драться до смерти, лишь бы уйти.

— Мастер Рейхар, что случилось? — Подняв голову, я увидел господина Вейрре, члена группы господина Тройвина, и поделился с ним:

— Господин Трайтлок ушел в снега. Прошу вас, позаботьтесь о госпоже Карьямм и закройте за мной. Потом проверьте остальных, не появились ли у кого-то еще симптомы. На месте нет как минимум господина Тройра.

Он кивком отдал мне знак принятия и спешно двинулся выполнять порученное, а я, введя себе присадку, как есть выскочил за пределы базового лагеря. Продолжая слышать бесприютную, протяжную песню на несуществующем языке, я вскоре увидел мастера Трайтлока. Его фигура, темнеющая в пронзительно-малахитовых сполохах магнитного сияния, удалялась прочь. Господин Трайтлок уходил к какой-то ему одному видимой звезде, снимая на ходу одежду. Остановившись на границе базового лагеря, я понял одно — как бы я ни бежал, смерть от затвердевания ликры догонит его быстрее.

Подняв взгляд, я всеми чувствами устремился к Луне и ее фазе, еще оставляющей мне небольшое окно возможности для смены ипостаси по своему желанию. Буквально последние дни, даже часы моя Луна еще оставалась со мной, я ее чувствовал. Прыгнул вперед, в тронутый единственной цепочкой шагов снег, на ходу обернувшись вороном.

Мои черные механические перья, по мере того как я набирал высоту, ловили на себе неземной струящийся свет, и звезды, высокие и низкие звезды, почти не видные в здешней части мира, вели меня, как и положено им движением мира вести механических птиц.

Я быстро нагнал мастера Трайтлока по воздуху. Снизившись, я вернул себе механоидную ипостась и навалился на него сверху. Подмяв под себя и этим зафиксировав, быстро ввел присадку в клапан у основания шеи. Я успел как раз вовремя, прежде чем он сбросил меня в снег единственным мощным движением, и я упал, глядя снизу вверх на его жилистое, тощее, скроенное крепко тело.

Мгновение я думал, что он пойдет дальше, вместо того он медленно, с танцорской границей, какой-то мудрой и спокойной повадкой жрецов красной веры присел передо мной, глядя мне прямо в глаза и взглядом гипнотизируя, словно вкладывая в меня что-то. Толику собственного безумия, а может, крупицу истины, обретенную им на темной стороне разума. Механика и органика сплетались у него на оголенном торсе, почти незаметно перетекая из одного в другое, словно показывая нашу неизменную двойственность и цельность. И там и там плясали отражения небесного путеводного света, зажженного природой, нас, крохотных, не замечающей. Я осознал, что он скоро умрет.

У меня с собой имелось всего две капсулы с присадкой и, значит, около шести часов для того, чтобы вернуть его в тепло, но он не хотел спасать свою жизнь. Он смотрел на меня совершенно нездешним взглядом, полным соединенным в одном биении сердца темной бесприютной глубины и холодной внимательности, словно разглядывал что-то внутри моей собственной, так любившей небо, души и находил в ней нечто хорошо, очень хорошо знакомое.

Может, приковавший мой взгляд странный, почти пугающий эффект вызывали узоры на родной механике, блестящие в сиянии северной ночи. По ним гадали, предсказывая судьбы, и сейчас, под взглядом Белой Тишины, они прямо говорили о своих скрытых смыслах. Может, дело в самой ситуации, сведшей нас здесь, в бескрайности ледяных пустошей вокруг, в манящей близости края мира, в необузданном, непокоренном просторе, где вольно разгонялся ветер, а может, в необычайной мягкости погоды, кроткой для этих широт.

Внезапно взгляд Трайтлока изменился — показался мне испуганным на один удар сердца, — и меня изнутри снова прошило чувство близкой беды. Поднявшись рывком, я бросился к нему, достал вторую присадку, протянул руки, чтобы ввести ему и ее, повысить концентрацию противостоящего замерзанию состава в железных венах.

Он упал мне на руки. Я, приняв и прижав его к себе крепко, ввел присадку и только тогда почувствовал незначительное, еле заметное давление под пальцами, тело его стало больше, пока я снимал с себя свитер, пытаясь укутать его. Я опустил господина Трайтлока в снег, чтобы осмотреть, но еще до того, как увидел собственными глазами, понял, все понял: поздно.

Родная механика его, разорвавшись изнутри, представляла один кусок мраморно-бежевого льда. Затвердевание ликры, даже при значительном количестве родной механики, как у господина Трайтлока, не означало немедленную смерть. Часто — за малыми исключениями всегда — вело к смерти из-за повреждения внутренних органов и последующего сепсиса, да, но не равнялось ей. И я не собирался без боя отдавать его смерти.

Я приложил ухо к груди, но не услышал биения. Проверил пульс на шее, ничего не почувствовал и, свернув свитер, подложил ему под ноги и приступил к массажу сердца.

У меня зазвонил собственный мой хронометр, требуя ввести присадку.

То, что у меня не осталось ее, я осознал только тогда. И, не имея ни шанса успеть вернуться в тепло, просто поднял взгляд на здание базового лагеря, на силуэты Сестры Заката и Сестры Восхода, гордо сияющие во всей славе неба Белой Тишины, готовые отправить в путь, готовые к покорению бесприютного края, метущегося снегом под сиянием небес, готовые к поискам затерянного в снегах города, к открытию его таинственных гор и многих его богатств, готовые к заполнению на картах белых частей.

Я увидел их, великолепных моих Сестер и мастера Тройвина. Он со всех ног мчался ко мне с набором присадки «Путь в холод».

-

Тройвин

Третий день

Дирижабль «Сестра Заката»

Ясно

Разбуженный каким-то неясным звуком, я открыл глаза и огляделся. Все на своих местах: груз закреплен, так же как и големы. Госпожа Карьямм и господин Вейрре что-то обсуждают, скрашивая скучное путешествие. Все вроде бы хорошо, все ладно.

Я настойчиво советовал членам своей группы подремать, пока мы свободны. Весь остаток ночи после смерти ученого мы провели на ногах из-за переполоха. Последние несколько часов до вылета мы возвращали в базовый лагерь труп и сидели на оперативном совещании в отношении случившегося.

Рейхар опросил обоих членов моей группы и господина Тройра в придачу. Можно подумать, те знали или могли знать что-то, смешно. Господину Тройру пришлось оправдываться за то, что он выполнял приказ, который Рейхар сам и отдал — проводил глупую ревизию запасов продовольствия на складе. Унизительно. И неудивительно ни для кого.

Когда муторные выяснения закончились, мы решили не оставаться в главном корпусе. Не сговариваясь, пришли к големам. А ровно в четыре утра Сестра Заката оторвалась от причальной мачты и начала запланированный вылет. Смерть не стала для Рейхара причиной нарушать расписание. Что ж, хотя бы в этом мы соглашались друг с другом. Хоть в чем-то.

От мыслей меня отвлек всплеск смеха из командирской гондолы. Теперь ясно, почему я проснулся. Не знаю, что так рассмешило команду наверху, но дружеская обстановка там казалась мне теплой до неприятия. Граничила с безответственностью. Кликала беду. Раздражала.

Грузовой отсек, где мы сидели, являлся сменной частью: когда мы доберемся до места, он будет сброшен и превратится в готовый опорный склад для пеших экспедиций. Внутри имелся необходимый запас теплых вещей, присадок, топлива, оборудования, сжатого кислорода и продовольствия. Все необходимое для снабжения исследователей.

Мы трое были не единственной пешей группой: в лагере находились еще шестеро профессиональных исследователей, не считая мастера Тройра, распорядителя лагеря. Со следующей сменой придут новые. И тем, кто будет изучать Белую Тишину, измеряя мир собственными ногами, понадобятся укрытия. Еда. Опора. Именно так я решил начать освоение Белой Тишины — с создания сети опорных баз и складов.

Отсек крепился к командирской гондоле снизу и связывался герметичным люком. Я поднялся и отер ладонь от капель натекшей при корректировке давления ликры Пугала. Взобравшись по лестнице, я глянул наверх и прикрыл люк. Закрыл бы совсем, но такое выглядело бы неправильно. А я не хотел говорить. Ни с кем. Оставалось немного потерпеть. Скоро домой. Скоро.

— Ну и что, нам теперь ждать новых смертей в базовом лагере? — пресно поинтересовалась тем временем госпожа Карьямм.

С высоты лестницы она напомнила мне Варьянн, жену моего брата. Тоже смуглая, темноволосая, тренированная женщина, носившая две косы до плеч. Последствия схватки с погибшим ученым отлично виднелись у госпожи Карьямм на лице. Отек распространился на щеку и левое веко, обещая оставить существенный кровоподтек. Но механика ее глаз не пострадала, сотрясения она не получила. Врач разрешил ей вылет.

Она сидела рядом с приписанным к ней снегоходным големом, Фонтаном, коренастым и широким, со шлемом, состоящим из множества мелких оконец. Он имел самую давнюю из всей нашей команды историю. Изначально его создали как медицинского голема. Раньше его конструкция позволяла переносить в себе пострадавшего в лежачем положении. После множества модернизаций он был оборудован, как и остальные големы нашей группы, двумя пассажирскими местами.

— Вы верите в то, что синдром края мира происходит из заражения продуктов питания? — серьезно поинтересовался господин Вейрре, привалившийся к своему голему Тонне.

Я посмотрел сначала на исследователя, потом снова на госпожу Карьямм. Очевидно, они воспользовались моим советом подремать и только недавно принялись за болтовню. Все они — и трое големов, и исследователи — находились в одной ликровой сети, отдельной от сети Сестры Заката. Нам разговаривать с ней не требовалось. И не хотелось. Мы жили отдельно. Сами собой. Вместе.

Спрыгнув с лестницы, я поддержал господина Вейрре:

— Будь проблема в пище, почувствовали бы все, кто остался на вторую смену. И экспедиции, случись им встретить синдром, погибали бы полностью. Вот как экспедиция Эйрлока от отравления свинцом или Трайвве от недостаточной питательности пайка. Когда питание неправильное — бьет без всяких исключений.

— В экспедиции 1016 в снега лагерь ушел целиком, — парировала Карьямм, не желая спорить со мной всерьез, скорее просто из живого интереса к теме.

Действительно, бывшая до нас экспедиция, спонсируемая городом Золотые Кроны, первым владельцем патента на формулу «Пути в холод», погибла в один день. Они просто ушли. Спасатели нашли личные вещи ученых и оборудование на своих местах, аккуратно прибранными. Рабочие дневники велись ежедневно и оборвались на одной и той же дате. А тела исследователей оказались разбросаны по Белой Тишине. Словно бы они вышли из лагеря и пошли каждый в свою сторону. На ходу раздевались. Обнажали себя. Донага.

Вздохнув, я изложил неприятное, но самое логичное объяснение:

— 1016 использовали «Путь в холод» в ее оригинальной формуле. В том же виде, как ее создал завод Род. После гибели экспедиции Золотые Кроны продал патент, и позже присадка дорабатывалась. Я думаю, они отравились «Путем в холод».

— То есть вы не верите в теорию о еде? — хитро спросила меня госпожа Карьямм.

— У него есть своя теория, — подначил меня господин Вейрре, определенно ожидая, что я развлеку госпожу Карьямм и ее голема мыслью, что синдром края мира передается через взгляд. Женщина меня опередила. Ответила бойко:

— У меня тоже есть теория. Умершего ученого позвала Рука Отца!

Нам с господином Вейрре следовало бы прыснуть смехом, но мы переглянулись. Карьямм только недавно присоединилась к нашей группе, она провела с нами всего семь месяцев. Три, в течение которых мы, медленно продвигаясь к базовому лагерю, давали привыкнуть нашей органике к холодному климату, и еще четыре месяца общей подготовки к экспедиции. Срок слишком маленький, чтобы начать делиться особенной информацией. И мы не открывали ей, что одна из целей объединенной экспедиции в целом — поиск механической звезды, созданной специально для отслеживания положения Хрустального Ока. Она и называлась Рука Отца.

— Посудите сами, — азартно продолжила исследовательница, подтянув ближе к себе скрещенные ноги. — Постройка Руки Отца официально подтверждена Луной. Они заказывали ее у завода Род. В архивах сохранились и чертежи, и прочие бумаги. У нас в базовом лагере сидит целый специалист по этой звезде. Она точно реальна!

— Ну, тогда бери выше, — вступил в полемику с коллегой господин Вейрре, пока я следил за ее реакцией: знает Карьямм что-то или просто верит в старые сказки? — Тогда Отец Черных Локомотивов у Хрустального Ока тоже был. Его постройку тоже заказывали, есть и чертежи, и прочее… Но если бы город пытался спасти огромный самоходный голем, он бы спас его. Отцы Черных Локомотивов почти всегда выносили в себе города.

— Почти, но и им не все удавалось! — горячо подхватила госпожа Карьямм. Я позволил себе улыбнуться. Напряжение меня отпустило. Знай она что-то, не принялась бы спорить с такой горячностью. В ней говорила старая-старая вера ее северных широт, вера ее мастеров. Красная вера.

— Подумайте сами! — призвала госпожа Карьямм нас обоих, распалившись в своих догадках. — Рука Отца следила за Хрустальным Оком, но упала из-за холода и повреждения ликровых вен где-то здесь. Здесь, я так поняла, консенсус. Но что у нее внутри, что давало ей энергию, а? Ну?

— Самоцветное сердце, — усмехнулся господин Вейрре.

Нет, Карьямм точно ничего не знала, ведь сейчас она пыталась изобрести то, что мы уже использовали. Я поморщился, спросив самого себя: на каких основаниях я вообще решил подозревать молодую женщину, а самое главное — в чем? В чем именно я подозревал ее? Чего я боялся? Я вспомнил серые стены. Меня передернуло. Нет, нет. Всё глупости, последствия болезни, пройдет. Пройдет. И мучительная подозрительность пройдет, как только мы уйдем в снега. Когда мы уйдем. На волю. Навсегда.

— Самоцветное сердце, верно! Маленький саркофаг, где находятся волшебные…

— Да какие они волшебные? — фыркнул господин Вейрре, заражая хорошим настроением госпожу Карьямм. Та отмахнулась:

— Я не понимаю, как они работают, значит, они волшебные! Так вот: волшебные самоцветные камни, каждый из них был когда-то живой душой. Живой душой, понимаете? И вот Рука Отца, эта могущественная звезда, призванная в мир для великих целей, — она потеряла свой город, свою связь с Луной и другими звездами, своими сестрами. Ее самоцветное сердце разбито — и в прямом, и в переносном смысле. Но оно не мертво! И оно хочет исцелиться! Хочет, чтобы его починили, хочет снова найти свой потерянный город! Вот оно и зовет к себе!

— Только не говорите, что вы, госпожа, из кайоте! — насмешливо попросил ее господин Вейрре, и госпожа Карьямм рассмеялась.

Конечно, она из кайоте — красной веры. Причуды ее мы прекрасно знали, не упускали случая время от времени над ней пошутить. Но Карьямм была последовательницей древней веры в духов ликры, можно сказать, одной ногой. Мастера ее мастеров искренне поклонялись им, ее собственные мастера — для вида. Ну а сама Карьямм только что-то слышала, порой подмечая, что эти верования в чем-то удивительно точно описывают природу души и нашего единения с миром. Воли, соединяющей всё. Шепот ветра. Души.

— Духи проходят сквозь землю по железным венам, признаёте вы их или нет. Они пронизывают наше прошлое и предупреждают нас о будущем. Ведь они слушают души умерших, идущих по обратной стороне времени.

— Госпожа Карьямм, — спросил мой давний товарищ, опершись плечом о Тонну, он скрестил руки на груди, — а ты когда-нибудь гадала по затвердевшей ликре?

— Мне не показывали, но вот госпожа… эта… — Исследовательница щелкнула пальцами, пытаясь вспомнить имя женщины, которой я запретил сегодняшний вылет и чьего имени не помнил тоже. — Кайра… Кайра… не помню, как дальше, она знает правила такого гадания. Если мы найдем останки той станции, она, если будете себя хорошо вести, ответит на любые ваши вопросы о бу…

— Она осталась в базовом лагере, — поправил госпожу Карьямм я, но та вернула мне взгляд. Я понял, что ошибаюсь.

Выругавшись, я сразу поднялся в командирскую гондолу и, к собственному неудовольствию, тут же увидел ее — высокую женщину с тонкими сухими губами, глубоко посаженными глазами и крупным носом с горбинкой. Эта женщина выглядела слишком готовой к спору, даже если победа в нем ее убьет, а пока к тому и шло.

— Как вы смеете здесь быть? — спросил я ее прямо, и она посмотрела на меня, излучая напускное спокойствие. Вызов не бросила.

— Решение руководителя экспедиции.

Я метнул взгляд на Рейхара. Он стоял у смотрового окна рядом с рулевым. О чем-то разговаривал с хозяйкой дирижабля. Оба они ботинками соприкасались с ликровыми клапанами, находящимися на полу. Этим они примыкали к ликровой сети. Разговаривали с дирижаблем. Держали контакт. Постоянно.

— Руководитель пешей экспедиции — я. И только я решаю, кого брать на переходы в ледяных пустошах. Я уже согласился сделать крюк, чтобы изучить интересующий вас участок. Из-за ваших капризов дорога от склада до базового лагеря займет трое суток вместо двух. В пути погода может измениться. Секунда — и налетит буря, а вы не готовы к ней!

— Напротив, я прошла базовый курс подготовки, и больше того — будучи историком железных дорог, готовилась к переходу по ледяным пустошам всю жизнь.

— Сколько ваша органика привыкала к климату Белой Тишины? — нападал я, а она оставалась вежливо отстраненной. Чем раздражала еще больше.

— У нас снегоходные големы, запас еды, топлива и присадки, — ответила она все так же. Прекрасно! Конечно, если она переспорит меня сейчас, то и в пурге выживет. — По мнению ваших коллег, так называемая подготовка органики не имеет никакого значения. Мы обезопасили механику, а уж органика все стерпит. Мне кажется…

— Казаться вам будет у вас в кабинете!

— Мне кажется, — повторила она вкрадчиво, сделав шаг ближе ко мне и остановившись нос к носу, — что вы вовсе не ограниченный верзила, каким прикидываетесь, и прекрасно понимаете, что будет, если мы обнаружим останки железнодорожной станции. Если она использовалась для снабжения стройки Хрустального Ока, мы докажем, что Белая Тишина — не наносной грунт от вулканической активности на леднике, а единый остров или архипелаг, оторванный от основной части суши терраформированием, и вот оно — уже полноценное географическое открытие. Крича на меня, вы бережете его для себя?

— Госпожа Кайратьярр, — позвал ее Рейхар, до чьего слуха наконец дошла наша ссора. Я буквально не мог поверить, что он возымеет наглость сейчас рассудить нас. — Ваш график исследований разработан не мной и не господином Тройвином. Он утвержден объединенной научной комиссией «Северных Линий» и «Бурых Ключей» и ею же согласован с пешими экспедициями. Поэтому прошу вас следовать ему и воздержаться от оценочных суждений в отношении целей и мотивов других членов экспедиции.

— Да, мастер Рейхар, — отозвалась женщина и поспешила заинтересоваться видом в одном из ближайших смотровых окон.

— Мастер Тройвин, вы не подойдете к карте, пожалуйста? Мне хотелось бы, чтобы вы указали лучшее место для сброса грузового отсека, — приветливо, насколько позволял навык актерства, подозвала меня хозяйка Нейнарр. Я с отвращением подумал, как ловко они договорились с Рейхаром через ликру, а теперь разыграли по ролям.

Я подошел. То, о чем она просила, имело прямое отношение к безопасности моей группы. Карта Белой Тишины представляла собой не более чем карандашные отметки. Их наносил, стирал и правил штурман в реальном времени. Цельной она тоже не была — штурман находился у смотрового окна примерно в середине гондолы с одной ее частью, а хозяйка Нейнарр подзывала меня к другой. Та была чуть менее готовой, но определенно более точной, чем все, что только могло быть создано до нашего вылета. Я бросил взгляд в одно из окон. С подобной высоты еще никто не видел Белую Тишину. Не видел такой. Дышащей снегом. Открытой.

— У нас два варианта, где вас оставить. Здесь — пока мы не видим точно, но похоже на большой открытый участок. Я могу предположить, что вам будет проще отсюда идти. — Она отдала мне знак неуверенности. Она не знает тонкостей и не будет ни на чем настаивать. — Или здесь, у подножия гор. Велик шанс, что тут тверже почва. Но полностью опуститься здесь мы не сможем, это же не проблема для вас?

— Совсем не проблема. Я бы предпочел горы. Мы не знаем, что под снегом, вдруг там трещины и рисков больше, чем на твердом камне подножья.

— Вас поняла. — Она повернулась, чтобы отдать приказ рулевому. Не через ликру, а со всем уважением ко мне, чтобы я слышал. — Господин…

— Ветер стих! — крикнул кто-то из другой части гондолы, и хозяйка дирижабля осеклась, словно бы ей сообщили о смерти родственника.

Забыв обо мне, она поспешила к мужчине, доложившему об изменении погоды. Он уверенно подтвердил свои слова. Я не знал, что именно подобное означает для дирижабля, ветер в небе и на земле имеет разные повадки, но знал другое: Белая Тишина — недостаточно исследованное место, метеорологические прогнозы здесь не точны. Погода способна меняться. Быстро меняться. Мгновенно.

Вокруг меня упала, словно мокрая, холодная простыня, тишина. Все ждали. Ждали чего-то определенного и страшного. Оно наступило несколько минут спустя. Ветер снес баллон Сестры Заката вперед по направлению движения и одновременно сильно вбок. Мы с трудом удержались на ногах. Потом небо вокруг потемнело, а дирижабль принялся снижаться.

Началась буря. Та самая, которой я только что грозил госпоже Кайре. Та самая, которая должна была прийти завтра, а то и вовсе нас миновать. Я посмотрел на Рейхара. Он выглядел уверенно и спокойно, но ведь он здесь первый раз. Он просто не мог знать, что делать.

-

Рейхар

Третий день экспедиции

Дирижабль Сестра Заката

Буря

Видимость вокруг упала почти до нуля, и нам оставалось полагаться на расчеты штурмана, гадая, где именно мы находимся. Мы стояли при свете зеленоватого, чуть подрагивающего айрового освещения[1].

Самое страшное, что ожидало Сестру Заката и чего мы не должны были ни при каких условиях допустить, — обледенение внешней оболочки. Оно непременно произойдет за пределами Белой Тишины, над ледяными водами, от чьего смертоносного холода у нас не имелось надежных средств спасения. Тогда возможность продержаться на воде, хотя бы немного, оставалась только у механоидов. Сестра Заката и три голема у нас на борту не имели шансов выбраться.

Хозяйка Нейнарр заняла место рулевого и соединилась с ликровой системой Сестры Заката. Теперь команда, включая механиков трех моторных гондол, находилась в едином информационном и чувственном пространстве. Вовне остались только следившая за целостностью баллона госпожа Дойсаанн, госпожа Кайратьярр и двое не вовлеченных в управление дирижаблем мужчин — господин Тройвина и отправившийся с нами журналист.

Что бы ни решили, как бы ни повели себя и какие бы ни предприняли действия, все как один мы должны иметь в качестве замко́вого камня безопасность Сестры Заката и экипажа на борту. Я посмотрел на хозяйку Нейнарр и почувствовал ее разлитую в ликре, сконцентрированную уверенность в тех же принципах: безопасность дирижабля и экипажа.

Эти мысли заняли у нас, ставших с Сестрой Заката единым существом, едва ли несколько ударов сердца. Затем мы растворились в едином информационном поле, которое дополняли и обогащали, складывая из всей доступной информации картину настолько полную, насколько позволяла нам тьма. Мы утратили себя, чтобы стать руками и ногами, глазами Сестры Заката.

Хозяйка Нейнарр приняла решение противостоять ветру, не давая ему сносить нас к воде, и включила все три двигателя. Крайне важно, чтобы, даже если образовывающийся на оболочке лед прижмет нас к поверхности земли, мы оставались над сушей.

Третий двигатель заработал точно по команде, но мы не получили сообщения от штурмана о том, что дела наши улучшаются и нас больше не сносит в сторону воды: из-за отсутствия видимости за бортом он не мог регистрировать наше перемещение относительно поверхности. Все, что мы знали, — силу работы двигателей и примерную скорость ветра, то и дело бившего нас порывами. Действительное положение дирижабля оставалось загадкой.

Пока истинно было одно: сражаясь с ветром, мы, еще отстаивали паритет, но, сражаясь с высотой, мы проигрывали — баллон продолжал тяжелеть. В сложившихся условиях не существовало ни единой возможности освободить его от нарастающего ледяного панциря, а тот увеличивался на носу быстрее, чем на хвосте, нарушая баланс. Говоря просто, мы летели, метя прямиком в землю.

Очень скоро в установившейся полной тишине раздался обволакивающий командирскую гондолу шорох. Это лед. Лед, нарастающий на винтах и сбрасываемый ими колкой и холодной крошкой при отчаянной работе.

Произошло пробитие оболочки. Госпожа Дойсаанн немедленно поднялась туда для восстановительного ремонта. Вслед за первым пробитием сразу же произошли еще два, но к механичке присоединился напарник, Сестра Заката уверила нас в том, что повреждения не столь серьезны и двое они справятся достаточно оперативно.

Я почувствовал, как хозяйка Нейнарр сосредоточилась до самой крайней степени. Она пыталась решить, начать ли, рискуя нашим положением над сушей, поочередную остановку двигателей: их одновременная работа сейчас увеличивает риск пробития баллона льдом. Но самое главное — лед способен заклинить один из винтов, что в худшем случае приведет к возгоранию, станет приговором для Сестры Заката.

Хозяйка Нейнарр решилась ждать, но в следующую минуту из первой моторной гондолы поступило сообщение о том, что моторист лично принял решение отключить второй двигатель и предотвратил непоправимое.

Еще пробитие. Механики наверху справлялись.

Второй мотор был очищен и снова включен, для осмотра остановлен первый.

Впереди что-то мелькнуло. Возможно, мираж. Быть может, очертания гор, и если мы наблюдаем не обман зрения, то нас несло прямо на них, а мы всё опускались и опускались, не в силах набрать высоту.

— Вот что, послушайте! — грубо тряхнул меня за плечо господин Тройвин, привлекая к себе внимание с видом механоида, принявшего единственно верное для всех нас решение. — Вы всех убьете, если не подниметесь прямо сейчас! Самая тяжелая часть у Сестры Заката — грузовой отсек. Сбросьте нас здесь! Немедленно!

— Нет.

Мы начали разворачиваться, чтобы встретить бурю во всей ее мощи и противостоять ветру тремя работающими двигателями.

В буре наступил еще один проблеск, и я снова увидел их, увидел собственными глазами — горы Белой Тишины, туманные горы Белой Тишины. Мы всё спорили — мираж ли они? Холод и предел прочности механики в здешних условиях не давали никому приблизиться к ним — и вот мы здесь. Теперь они доказывают свое существование самым простым и самым естественным способом — они угрожают нам смертью.

Господин Тройвин схватил меня за плечо еще раз, силой развернул, заставив посмотреть на себя, и тихо, но необычайно горячо произнес, словно бы мое согласие имело глубокое личное значение, могло от многого освободить его:

— Мы знаем, на что идем. За свою группу отвечаю я, с вас никакого спроса не будет. Опустите грузовой отсек и разом решите все проблемы.

— Пожалуйста, закрепитесь ремнями. Может…

Он снова тряхнул меня. Сестра Заката как раз выполняла разворот, и под напором господина Тройвина я оступился, потеряв связь с дирижаблем и со всей командой, пребывавшей в абсолютной гармонии. Как только связь эта оборвалась, я, скорее от неожиданности, почувствовал, что остался с господином Тройвином лицом к лицу и что зрелище того, как подрагивает резковатый айровый свет на его лице, предназначено только для моих глаз. Думаю, именно поэтому он задал вопрос:

— Разве вы не хотите справедливости?

Поведя плечом, я освободился от его руки и ответил как следует:

— У меня для вас нет того, что вы считаете за справедливость. Я хочу соблюдения правил и требую от вас им следовать. Закрепитесь.

Бросив на меня обжигающий взгляд, господин Тройвин отошел. Я же немедленно вернулся в ликровую сеть Сестры Заката. Как раз вовремя для того, чтобы я с остальными почувствовал всю ярость ветра, которому решилась противостоять наша машина, и всю неукоснительную жестокость льда, увеличивающего давление на баллон и тянущего его носом вниз.

Я не имел права отрицать то, что ледяной панцирь вынудит нас совершить посадку на лед, и подходило время торговаться с бурей за место посадки. Жизни экипажа зависели от того, насколько удастся приблизиться к базовому лагерю. Пока что мы все еще находились в воздухе, пока никто из экипажа не травмировался, а повреждения баллона чинились вполне оперативно. У нас оставалось достаточно времени и достаточно сил по крайней мере спастись от крушения среди никому не известных вершин, а дальше наша судьба оставалась на откуп морозу и ветру. Удаче и небу.

Хозяйка Нейнарр велела снова включить все три двигателя. Я был с ней согласен. Прямо сейчас главное — уйти из опасной зоны и потом… В таком случае у нас появится шанс сохранить жизни, хотя я и понимал — Сестра Заката каждой каплей ликры понимала, — что непогода вольна длиться сутками и даже более. Никто не знал ее силу. Мы пытались предсказать, мы надеялись на погодное окно, и причин думать обратное у метеослужбы базового лагеря не имелось, но они ошиблись, ошиблись мы все.

Ошиблись потому, что в действительности никто не знал Белую Тишину. Ее никто не мог знать. Мы только учились ее непростому и жестокому языку.

Сестра Заката вступила в отчаянную схватку с ветром и холодом. Вступилась за себя и за нас, за будущее объединенной экспедиции, ведь, потерпи мы крушение в первый же вылет, сама идея исследований льдов с помощью дирижаблей потерпит крах и закроет на долгие годы попытки освоения Белой Тишины. Будет признано, что она не покорится нам, текущему развитию техники, опять — не покорится.

Почти неосознанно я протянул руку к стенке гондолы в мягком прикосновении к Сестре Заката. Я смотрел в глаза бури вместе с ней и чувствовал, что мы едины чем-то большим, чем ликрой и верой в жизнь. Мы едины душой.

Самый решительный, самый отчаянный бой, схватка между ней и Белой Тишиной разворачивается сегодня, потому что уже завтра я буду больше знать о порождаемом ею ветре и приму его со всей добротой и со всем вниманием. Я буду осторожен и чуток к нему, я буду его слушать и его изучать, и в конце концов, год пройдет или пять лет, я научусь с ним иметь дело. Я научусь здесь летать и научу всех остальных, мне нужно только время. Оно одно. Оно одно всегда и было настоящим ключом к Белой Тишине.

Третий двигатель заработал, выступив против ветра единой силой движения с остальными двумя. Я не переставал думать о том, насколько сильна буря, насколько силен ветер по сравнению со своими братьями в остальном мире. Что, если он разгонится над Белой Тишиной еще больше? Тогда скорость превзойдет силу двигателей обеих Сестер, и мне придется признать, что пока мы не можем использовать дирижабли для исследования здешнего края. Но настолько сильная буря еще не пришла.

Однако лицом к лицу нам противостоял сильнейший из встреченных здесь ветров. Третий двигатель своей мощью перебарывал его, и мы уверенно, хотя и чрезвычайно медленно для дирижабля отходили от гор и двигались в направлении базового лагеря, бесповоротно отказавшись от идеи установки отсека со складом. Мы не готовы к тому, чтобы свободно перемещаться здесь. Но мы будем готовы. Еще до годовщины объединенной экспедиции — мы будем. Мы изучим эту территорию. И научимся здесь летать.

Словно бы ответом на наши мысли небо прояснилось, и ветер ослаб.

Буря иссякла так же внезапно, как налетела, и, буквально кожей чувствуя спадающее напряжение, я стал ждать отчета штурмана. Я ждал, когда он хотя бы примерно сообщит нам о местоположении дирижабля. И от его приговора зависели наши шансы добраться до базового лагеря, не совершая аварийной посадки.

Пока я ориентировался только по моим собственным ощущениям: чувству ветра, направления, карты. И они, вторя одно другому, уверяли, что у нас есть шанс и железная воля Сестры Заката даст этому шансу жизнь.

— Мы здесь!

Оглянувшись на голос, я запоздало осознал, что заговорил не штурман — для него смысла в речи, по сути, не существовало. Голос подал господин Тройвин. Без всякого удовольствия я через ликру попросил механиков спуститься из баллона для того, чтобы помочь нашему доблестному исследователю снова вернуться в грузовой отсек. По собственной воле или против нее.

Он же сам пересек гондолу почти до кресла рулевого, где, полностью растворившись в ликре Сестры Заката, находилась хозяйка Нейнарр, не думавшая ни о чем, кроме будущности нашего путешествия.

— Мы здесь! — повторил господин Тройвин и, поравнявшись со мной, потянулся к моей щеке.

Только поняв его намерение, я не отстранился: самоцветные сердца, служившие нам источниками энергии, при повреждении создавали вокруг себя неблагоприятный фон и влияли на некоторые металлы, разогревая их. За счет этого эффекта мы надеялись найти Руку Отца или же Хрустальное Око, почувствовать их сквозь толщу льдов.

У нас имелись регистрирующие фон приборы на обоих дирижаблях. Более того, подкладку нашей одежды прошивали металлические нити. За счет тепла они дали бы нам знать, что поврежденное самоцветное сердце, а с ним и механика, нами искомая, рядом.

И господин Тройвин протягивал мне к лицу рукав собственной куртки. Еле-еле, но все же ощутимо теплый. Ошеломленный, я обратил внимание на собственную одежду, на собственное тело, о чьем существовании буквально забыл, растворившись в сражении с ветром. Моя одежда источала тепло.

Прочувствовав его в полной мере, я испугался. Единственная реальная причина — поломка нашего собственного самоцветного сердца. В экспедиции был свой огранщик, способный исправить сердце, но он остался в базовом лагере. Нам предстояло добраться до него — с отяжелевшим баллоном и пострадавшими от льда винтами. И без должного питания двигателей.

— Смотрите! — радовался, не понимая нашего омрачающегося положения, господин Тройвин, отдавая знак указания на прибор, регистрирующий близость неисправного самоцветного сердца. — Он рядом! Рядом! Мы нашли его!

Я подошел ближе к более чувствительному прибору Сестры Заката и увидел, как стрелка, повинуясь расширяющемуся от тепла металлу, действительно ползет по шкале, указывая на то, что мы приближаемся к источнику возмущения. Я позволил себе выдохнуть, ненадолго закрыв глаза: сердце Сестры Заката осталось в сохранности, иначе бы прибор показывал константное значение.

— Хорошо, я попрошу отметить точку на карте, — улыбнулся я господину Тройвину, но он, судя по изменившемуся враз взгляду, воспринял мое вежливое обращение не иначе как пощечину.

— Она где-то здесь. Рука Отца. Где-то внизу!

— Смотрите!

Возглас привлек наше общее внимание. Господина Тройвина — потому, что вовсе прозвучал, а мое — оттого, что исходил он из уст госпожи Нейнарр, а значит, почти от самой Сестры Заката.

Впереди, упав спиной на безымянную еще пока гору, устремив мертвые механические глаза в пустое бездонное небо, навечно лишенное солнца, лежал огромный голем, настолько непомерно огромный, что Сестра Заката могла легко поместиться на его пугающе большой шестипалой ладони.

Перед нами, внизу, простирался, как простирается горная цепь, Отец Черных Локомотивов города Хрустальное Око.

[1] Айровое освещение (айры) — свет, испускаемый безвредным для механоидов газом, заполняющим помещение. Доступен только в зданиях или помещениях, оснащенных самоцветными сердцами.

-

Тройвин

Третий день объединенной экспедиции

Дирижабль Сестра Заката

Облачно, порывистый ветер

Мне сказали, что его нет, он несбыточен, что его не построили. Что завод, собравший на своих мощностях саму механическую Луну и сотни звезд ее, с ним не справился. Не смог. Сдался. Мне сказали, что мощностей города-завода Род не хватило для того, чтобы создать тело такого огромного голема. Что голем слишком большой. Невыносимо огромный. Неподъемный.

— Эпоха Отцов Черных Локомотивов закончилась в момент, когда мы осознали, что никто из этих огромных големов не силен настолько, чтобы спасти Хрустальное Око, — сказал мне седовласый мужчина, инструктировавший перед вылетом.

Он был изысканно одет, высок, сутул и крайне худ, так, что, казалось, не справлялся даже с тяжестью собственной механической руки и ту разобрали для его удобства. Пятна на коже головы под бледной беспомощной шевелюрой напоминали о том, чего я никогда не познаю — старости. И только его взгляд, его речь, когда он говорил о Белой Тишине, возрождали его к жизни. Я слушал внимательно.

— Когда-то големы его класса загружали в себя поезда, в чьих вагонах заключались станки производств и механоиды. Все сколь-либо ценные материальные ресурсы. Все, без исключения. Отцы Черных Локомотивов спасали города от абсолютно отчаянных ситуаций, диких, неописуемых: от извержений вулканов и землетрясений при терраформировании, от цунами… Они десятками лет питали собой население, они защищали заводские мощности от давления тектонических пластов. Спустя десятки поколений после смерти, казалось бы, самого мира они выбирались, они закладывали новые города, но… Города переросли своих спасителей. Отец Черных Локомотивов для Хрустального Ока оказался нереализуем, и потому Род построил только ее, звезду, Руку Отца, чтобы она следила за городом и защищала его.

Но он ошибался, этот заключенный внутри своего кабинета инженер. Тот, кто смотрел на меня с лучащейся светлой завистью, с живым сожалением о том, что я отправлюсь сюда. Что я приду сюда. Ему сюда невозможно. Закрыто навеки. Смертельно.

«В ваших силах найти Руку Отца, одну только руку, отеческую длань, простертую над затерянным городом, но не его защитника. Этот город никому не под силу защитить и спасти».

Старик ошибался. Отец Черных Локомотивов существовал. И, стань время снисходительнее, родись он позже и будь ровесником хотя бы Рейхара, может судьба и позволила бы ему встать рядом со мной. Увидеть все это. Увидеть чудо. Прильнуть.

— Отлично, я передам остальным, и мы будем готовы к высадке в течение двух минут, — заверил я Рейхара перед тем, как вернуться в грузовой отсек.

— Этого не нужно, мы не будем спускаться.

Я повернулся к руководителю экспедиции и уставился на него во все глаза, совершенно ошеломленный. На какое-то мгновение мне показалось, что я ослышался, зацепил конец какого-то другого диалога и Рейхар отвечал не мне, но нет. Он встретил мой взгляд и спокойно, видимо считая такую манеру речи более убедительной, повторил:

— Мы не будем спускаться. Этот объект будет исследован позже.

— Есть вероятность, что мы не доберемся сюда в следующий раз!

— Ничего страшного, значит сюда доберется следующая смена.

— Вы не станете первым, кто до него доберется! Вы не откроете Хрустальное Око!

— Меня беспокоит не первенство, а безопасность.

— Вы просто издеваетесь надо мной! Вы мне мстите!

— Вы вольны чувствовать, как вам это кажется правильным, — улыбнулся, повинуясь какой-то привычке, Рейхар, — но мое решение останется неизменным.

Я бросил взгляд на Отца Черных Локомотивов внизу. На его необъятную голову, на грудную клетку. Там, внутри, должно быть, содержалась бо́льшая часть, если не все мощности Хрустального Ока. Он привалился к горе. Обычный бродяга, думающий, что, немного отдохнув, продолжит путь. И я был уже с ним связан. Это происходило просто: есть я и есть цель, и мы есть одно целое, нас нереально разделить, и дойти теперь не так сложно, это вопрос техники, мелочи. Мне просто нужно стать целостным.

Он заключал в себе то, зачем мы пришли сюда, то, ради чего столько готовились и ради чего принесли все ранние жертвы. Ради чего умирали все, кто рисковал собой, отправляясь в Белую Тишину раньше нас. Всё, всё это лежало в буквальном смысле под нашими ногами. И мы отказывались от всего. Первенства, достижения, победы. Города, ресурсов. Открытия.

Но Сестра Заката продолжала набирать скорость. Неужели они действительно думали, что мы здесь не ради открытий? Не ради исследований? Славы? Первенства? В изумлении, граничащем с ужасом, я взглянул на штурмана. Он, не сводя глаз со смотрового окна, наносил данные на карту настолько бесстрастно, словно в наших силах вернуться сюда в любой момент.

Приблизившись в несколько шагов, я вырвал у него бумагу из рук и предъявил Рейхару. Вот, раз уж он так любит все эти бумаги. Ничего. Я поговорю с ним на его языке.

— Мы не знаем, где мы.

— Мы знаем. Расчеты проводились постоянно.

— Мы не знаем, где мы точно! Вы предполагаете, но это только догадки! Экспедицию спонсировали два крупнейших предприятия! Вы понимаете, что будет, если мы вернемся без конкретных координат Хрустального Ока? Если мы вернемся без данных? Вы понимаете, сколько это денег?!

— Пока цена меньше, чем жизнь экипажа и машин, она меня устраивает. Я знаю, где мы находимся, а вы — нет, и не представляете, с какими трудностями вам придется встретиться при возвращении. Мы не знаем, остров ли Белая Тишина, архипелаг или вовсе наносной грунт на леднике, способном в любой момент растаять, не знаем толщину льда здесь, не знаем, есть ли в нем трещины и настолько они велики. Оставить вас здесь может означать то же, что и оставить вас умирать.

— Вы трус! Трус и ничего больше, и вы заслужили все, что с вами произошло!

Рейхар улыбнулся. С ума сойти, он полагал, что этим отдает жест примирения, мягкости, даже закладывает фундамент для нашей дальнейшей дружбы, но просчитался, разжег только сильнее во мне ее. Всегда рвущуюся наружу. Тлеющую внутри. Злость.

Я бросился к смотровому окну снова, понимая, что Отец Черных Локомотивов, этот великий мертвец, вот-вот исчезнет из моего поля зрения. И я не найду его. И я не найду его больше. Мы ведь не знали, мы ведь не знали почти ничего: каков он, мир Белой Тишины под брюхом Сестры Заката? Каковы его ветра и снега? Не скроют ли они от наших глаз этот механический труп? Вдруг в следующий раз, оказавшись здесь, мы не его найдем, находясь буквально в нескольких метрах?

Не найдем, пока не перероем снег на каждой безымянной вершине. Мы покидаем этого великана. И если так решит погода и случай, на его повторное открытие уйдут усилия нескольких поколений.

Я быстрым шагом вернулся к Рейхару, чтобы объявить, что спускаю свою команду вниз, с его согласия или без него. Одновременно при этом я видел себя со стороны: как мечусь по командирской гондоле, словно в клетке. Действительно чувствуя тошнотворное удушье. Физически ощущая себя здесь запертым. Унизительно запертым. Я не уйду отсюда. Я не вернусь в застенки. Никогда, больше никогда.

Еще считаные минуты назад я чувствовал, как мы находимся на грани смерти. И я, к ней уж точно привыкший, всегда, перед каждым выходом напоминавший себе, что могу не вернуться назад… Я ощутил беспомощность. Я испугался. Ее.

Бывали походы, откуда мы возвращались все, но бывало, удача отворачивалась, и я приходил один, и я знал, я знал и готов был поклясться в знании моих спутников — мы соглашались на это. Мы именно на это заранее соглашались. Остаться в горах, навсегда. У края мира — остаться навсегда.

Как же горько и жестоко я заблуждался, считая, что давно договорился со смертью, что дал ей на себя право и так достиг с ней согласия! Последние события показали мне: все не так. Я пригласил к себе смерть, но избранную мною одним. Смерть в дороге. Смерть при штурме непокорной другим высоты. Ей я подал руку. Ей открыл дверь. Но смерть, способная оставить никем, желающая низвести до одного лишь имени в списке пассажиров бессмысленного дирижабля, не устраивала меня. Нет, куда больше — она всерьез меня пугала.

Я готов умереть как угодно, где угодно, после любых мучений, после любого истощения, на чьей грани я бывал и бывал не раз, — но только не здесь, только не так: не владея ни собой, ни своим телом, находясь без единой возможности принимать решения за себя и даже не понимая, что происходит.

Я снова посмотрел вниз. Отец Черных Локомотивов скрылся из вида. Его поглотила даль. Он исчез. Навсегда?

В этот же момент хозяйка Нейнарр, сбросив с себя личину мыслящей статуи, какой она казалась в полном слиянии с дирижаблем, повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. Я отчего-то понял, что она согласна со мной. И уверенно отрицает слепую упертость Рейхара, по смешному недоразумению принимавшуюся им за заботу о нас.

Не сказав мне ни слова, она снова повернулась к смотровым окнам, и я явственно ощутил прилив надежды. Я понял, что она говорит через ликру со своим руководителем и наставником на мой счет. Сейчас. Сейчас. Она договорится с ним. Она приведет ему единственные аргументы, какие он понимает и слышит: мы снижаемся. Притом носом в лед.

Буря прошла, но не оставила нас насовсем. Ветер утих, но его последствия еще оставались с Сестрой Заката, и хозяйка Нейнарр, куда более сухая и решительная, чем ее слабый руководитель и мастер, куда яснее видящая цель, нашу настоящую цель. Она ему поможет. Расставить приоритеты. Правильно.

Я оглянулся на Рейхара, помрачневшего, очевидно просчитывающего варианты, с новой надеждой, и он действительно меня подозвал:

— Господин Тройвин, обрисуйте мне порядок вашего возвращения в базовый лагерь, пожалуйста. — Он посмотрел на меня тяжелым взглядом, думая, что принимает сложное решение, что предает нас в руки опасности. — Скажите, что вы будете делать, если мы попросим вас высадиться на поверхность Белой Тишины немедленно? Вероятно, это потребуется для того, чтобы помочь Сестре Заката набрать высоту и добраться до базового лагеря, избегая промежуточной посадки.

Я осторожно выдохнул, заставляя себя успокоиться. Говорить надо точно и быстро. Говорить то, что он хочет слышать. Как в «Бурых Ключах». Как тогда. Говорить, как и со всеми ними, чужими. Как один они остались далеко, очень далеко, и Рейхар тоже очень скоро исчезнет, а у меня будет все, что мне надо. Вернусь к снегам. Вернусь домой. Один.

— Я готов спуститься со своей командой вниз немедленно, если это обеспечит безопасность остальных. Оказавшись на поверхности, мы заложим склад, как это и планировалось, и исследуем территорию вокруг нас. Сможем безопасно вернуться в базовый лагерь пешком — вернемся.

— А если нет? Если вы окажетесь отрезаны от остальных?

Я улыбнулся, постаравшись ему польстить. Пусть думает, что в мире есть дорога, которую мне не осилить, дорога не по мне. Не по зубам. Сильнее меня. Сильнее.

— Дождемся спасения от Сестер Заката и Восхода.

— Хорошо, — согласился наконец Рейхар, и я взглянул на хозяйку Нейнарр, будучи уверенным в том, что это она помогла мне. — Пожалуйста, подготовьтесь к спуску. Выбрать место высадки, к сожалению, у вас не получится.

— Понял вас, опускайте как можно скорее.

Я быстро направился к люку, ведущему к моей группе, но не прошел и пары шагов, как понял, что эта ученая, Кайра, увязалась за мной. Развернувшись, я осадил ее:

— Вас эта высадка не касается.

— Я иду с вами!

— Вас, — повторил я со сталью в голосе, — эта высадка не касается.

Она еще сильнее сократила между нами дистанцию. Приблизилась почти вплотную и жарко прошептала мне на ухо:

— Я историчка железных дорог, и я знаю Отцов Черных Локомотивов по именам. Я разберусь в его происхождении, я расскажу вам все о нем! Вам нужно именно это!

— Госпожа Кайра, пожалуйста, останьтесь на месте, — окликнул ее Рейхар, но эта женщина не собиралась слушаться. Не теперь, когда она почувствовала добычу.

Ее рука вцепилась в мое предплечье с какой-то ненормальной для нетренированной женщины силой. Клянусь, я ударил бы ее, не окажись рядом Рейхар и одна из механичек, решившаяся вмешаться в конфликт. К счастью, оба они находились на моей стороне. Я освободил руку. Спустился вниз. Приготовился.

Господин Вейрре и госпожа Карьямм встретили меня с немым вниманием, стоя каждый у своего голема. Я ответил им на незаданный вопрос сухо:

— Грузовой отсек спускается на поверхность Белой Тишины. Мы не знаем точно, где мы, маршрут до базового лагеря не проложен. Я — точно спускаюсь с грузом. У вас есть право остаться на Сестре Заката. Я не в праве просить вас идти со мной.

В ответ они оба молча заняли места в големах, чем нисколько меня не удивили. Прежде чем занять собственное место в Пугале, я немного задержал взгляд на госпоже Карьямм. Еще раз спросил себя, что меня заставляло с настойчивым, зудящим подозрением относиться к ней. Но ответа ни внутри собственных мыслей, ни в ее сосредоточенном лице я не нашел. Возможно, потому что и не требовалось никакого ответа.

Все наконец становилось просто. Приобретало иную, новую, жестокую, но понятную мне сложность — сражение тела из железа, органики, крови и ликры с окружающим миром, готовым его убить. Сражение с холодом. С дорогой. Смертью.

Оказавшись внутри голема, я надел шапку и дал ему команду соединиться ликровой сетью с Сестрой Заката, и я впервые почувствовал ее. Ее размах, ее размеры, ее спокойное величие и необыкновенную сосредоточенную тишину, царившую в каждой капле ликровой сети. Механоиды внутри нее были такими незначительно маленькими, такими защищаемыми и такими любимыми.

Я коротко передал информацию о нашей готовности к спуску. Мне вернулось подтверждение о получении данных с обратным отсчетом. Сестра Заката снижалась ради нас. Когда счет дошел до нуля, соединения между грузовым отсеком и дирижаблем разомкнулись, а мы пошли вниз на быстро стравливаемых тросах.

Нас сильно тряхнуло — это отсек впервые принял на себя удар ветра. Мы вышли из контакта с Сестрой Заката, и я не представлял, насколько долгий нам предстоит путь вниз, как он пройдет и что нам грозит. Нужно перетерпеть, просто подождать, доверить себя чужим решениям в один последний раз и после наконец-то расправить плечи.

Мы почувствовали еще один удар, снизу. Значит, все кончилось. Мы добрались. Приземлились.

Тросы отцепились, и теперь грузовой отсек тащило вперед, он гасил скорость о снег. Оставалось надеяться, что хозяйка Нейнарр и Сестра Заката нас не подвели, выбрали место правильно, хорошо рассчитали. Оставалось надеяться, что нас не раздавит о ледяной торос или каменную глыбу на пути.

Неуправляемое скольжение продолжалось еще около минуты, и вот мы остановились. Мы выбрались из големов, открепили их от стен. Открыли дверь отсека. Ту полностью завалило снегом, перелетевшим через крышу при скольжении и упавшим с другой стороны.

Мы вернулись к големам и выбрались наружу, пройдя снежную стену один за другим насквозь. Освободившись, я не удержался и поднял голову. Здесь, внизу, было тихо и чисто. Хотелось дышать. Агония, которую мы переживали в небе, казалось, совершенно не коснулась поверхности. Я почувствовал себя спокойно, впервые за годы с тех пор, как мы начали подготовку к экспедиции. Наконец все закончилось. Мы вырвались. Добрались.

Провожая глазами удаляющуюся Сестру Заката, я вспомнил момент единения с ней. Момент единения с чем-то настолько огромным и настолько мягким одновременно, видящим настолько широко. Ясно. Мир сложный. Вдруг после того, как этот первый вылет завершится и последствия его будут подсчитаны и учтены, при закладке второго склада я проведу полет в полном контакте с ней? Это — вопрос будущего.

В следующий момент баллон Сестры Заката вспыхнул, и она перестала существовать.

.

Рейхар

Третий день экспедиции

Северный склон горы Р-298

Облачно, порывистый ветер

Я очнулся рывком. Внезапно, будто что-то вспомнил посреди невольного забвения. Свет проникал в командирскую гондолу только от левого борта, и его прямые белые лучи, льющиеся из овальных окон, меркли и загорались один за другим по очереди.

Присмотревшись, я увидел, что это происходит потому, что вдоль борта движется женская фигура в неуместном для ледяных пустошей длинном платье, застегнутом под самое горло. В длинном черном платье и в шляпке с вуалью, закрывающей лицо, но оставляющей на виду заплетенные в плотную кичку не рыжие и не красные, нет, багровые, багровые, как кровь, ее волосы.

— Уходи, — попросил я ее, — уходи, пожалуйста, моя хорошая. Уходи, ради Сотворителя уходи.

Желая изгнать видение, я зажмурился, а когда снова осмелился оглядеться, наваждение растаяло, оставив меня в одиночестве посреди трагедии Сестры Заката.

Один из моторов загорелся на небольшой высоте, самой опасной для нас. Баллон занялся огнем следом. Разделенный на несколько секций, изолированных друг от друга, он даже при пожаре дал госпоже Нейнарр время отделить все четыре, командирскую и три моторных, гондолы. У них не имелось никаких средств для замедления падения, но по сути своей они являлись планерами. Оставшись в воздухе, они без подъемной силы продолжали движение, сохраняя остатки скорости и медленно снижаясь.

Командирская гондола имела управляемую геометрию крыла, и госпожа Нейнарр следила за нашим снижением, пытаясь при низкой возможности маневрирования избежать столкновения с горой, пока порыв бокового ветра не припечатал нас к склону. Мгновенно, непредвиденно и жестоко.

Первое, что выхватил мой взгляд, — тело нашего штурмана, точнее его ботинки, висящие в воздухе и бьющиеся в судороге в струях заливающей их смеси ликры и крови.

Я поднял глаза, осознавая открывающуюся картину, но не увидел тела — его полностью закрывала каменная глыба, прорвавшая правый борт гондолы и разделившая ее на две неровные части. Бóльшая, носовая часть осталась невидима для меня, а в хвостовой находились те, кто провожал взглядом группу господина Тройвина, следя за приземлением грузового отсека: я, двое механиков и госпожа Кайра.

Выпрямившись, я с ужасом оглядел останки гондолы. Живыми я сразу же отметил двоих — господина Рейде и госпожу Дойсаанн, механиков. Вторая пыталась наложить повязку на ногу первого. Из бедра его виднелась белая, белая, словно снег, кость. Темная кровь лилась обильно, рывками. Еще не осознав до конца угрозу жизни пострадавшему, я бросился помогать госпоже Дойсаанн.

— Держитесь, господин Рейде, пожалуйста, держитесь, — уговаривала раненого женщина.

Мы принялись работать в четыре руки, и я уже продел ленту ремня под бедром раненого, готовый затянуть жгут, когда госпожа Дойсаанн, проникнув прямо в рану чуткими механическими пальцами, одним резким, бескомпромиссным движением вправила кость. Я вздрогнул, вскинул взгляд на господина Рейде, желая его утешить в приступе невыносимой боли, но ни единого звука тот не издал. Рот его, распахнутый, окровавленный, остался совершенно неподвижным, как и не поднявшаяся после выдоха грудь.

— Нет! — выкрикнула его коллега.

Не успел я сделать хоть что-то, как она уложила его на спину, стянула с себя куртку, подложила ее под ноги и принялась ритмично надавливать на его грудную клетку, надеясь запустить сердце. Я разделил с ней этот труд. Но ничего не помогло. Когда спустя полчаса усилий стало очевидно, что господин Рейде мертв, я оттащил от его тела госпожу Дойсаанн и строго напомнил:

— Не тратьте тепло, наденьте куртку.

Мне пришлось повторить это несколько раз, прежде чем она послушалась, и мы подошли к госпоже Кайре, лежавшей рядом ничком без чувств. Опасаясь навредить, мы сперва внимательно исследовали ее тело, проверяя одну за другой кости на целостность, и лишь затем перевернули на спину и попытались разбудить. Она открыла ненадолго глаза, узнала нас, но затем снова провалилась в забытье. Очевидно, она получила тяжелую травму головы.

— Остальные на той стороне, — констатировала госпожа Дойсаанн.

Я подошел к каменному выступу, насадившему на себя нашу гондолу. Отсюда никак не понять, насколько он широк и как далеко простирается за границей гондолы. Сколько еще наших товарищей разделило судьбу штурмана?

Исследуя взглядом каменный шип, я различил лишь небольшое его заострение, у самого левого борта, освобождавшее узкое пространство между металлом бортов и камнем. Мне удалось бы просунуть руку, но на этом и все.

— Господа, это хозяйка Нейнарр, — послышался голос с той стороны. — Отзовитесь, если вы живы! Пожалуйста, отзовитесь!

— Хозяйка, здесь трое живых! — быстро откликнулась госпожа Дойсаанн.

— Мастер Рейхар и механичка госпожа Дойсаанн живы и серьезно не пострадали, — вступил в разговор я. — Мастерица истории госпожа Кайра тяжело травмирована, нужна немедленная помощь. Механик господин Рейде и штурман господин Айр мертвы. Доложите обстановку с вашей стороны.

— У меня, мастерицы Нейнарр, сломана рука, травма легкая. Господин Гейрре, репортер, не пострадал. Остальные мертвы. — Она помедлила немного, словно привыкая к этому слову, а затем повторила резюме громче и увереннее: — Остальные мертвы! Здесь двенадцать трупов!

— Ваш отчет принят, госпожа Нейнарр, — громко ответил я. — Всем выжившим необходимо обследовать доступное им пространство и остановить утечку тепла.

С этими словами я развернулся и, потеряв равновесие, вынужден был снова опереться о камень.

— Сядьте, я помогу вам. — Госпожа Дойсаанн поддержала меня за предплечье, отдавая знак заботы.

— Не нужно. Я не пострадал.

— Посмотрите на свою ногу, господин Рейхар, — попросила меня механичка.

Я опустил взгляд и увидел, что задняя честь бедра пронзена насквозь острым осколком металла, видимо вырвавшимся из правого борта, когда его прорвала каменная глыба. Я сел, позволив госпоже Дойсаанн позаботиться о моей ране, не понимая, почему ничего не почувствовал.

— Неприкосновенный запас присадок остался цел, — доложила хозяйка Нейнарр. — Я смогу сократить потерю тепла с моей стороны, использовав одежду умерших. Однако состояние Сестры Заката вызывает большие опасения. Истечение ликры из гондолы продолжается, хотя я перекрыла поврежденные вены со своей стороны.

— С нашей стороны ликровые вены перекрыты, мы изолировали повреждение, — со всей уверенностью доложила механичка, не отвлекаясь от обработки моей раны. — Я изучу обшивку с внешней стороны.

— Мы должны понять, выйдем ли вовсе, — сказал я, а затем обратился к госпоже Нейнарр: — Вам видно, как высоко мы над поверхностью льдов?

— Около двадцати метров.

Прежде чем заговорить снова, я уронил голову на оболочку гондолы и глубоко прислушался к себе. Где-то внутри пульсировала, то ускользая, то появляясь вновь, моя связь со второй ипостасью. Уходящая Луна еще не покинула меня, но до этого оставалось всего несколько часов.

— Заканчивайте быстрее, — приказал я госпоже Дойсаанн, ей как раз удалось извлечь осколок металла из ноги, и она принялась зашивать рану. — Госпожа Нейнарр, я приказываю вам передать мне три дополнительные ампулы «Пути в холод».

Механичка, до того споро управлявшаяся с ранением, замерла, посмотрев на меня с суровым неодобрением. Решение мое сразу стало ей очевидным, спорным, почти совершенно неправильным, но предлагать его на рассмотрение всей группе я не собирался. Внутри гондолы не осталось провизии и средств обогрева, само укрытие находилось в шатком положении, и существовал риск, что оно разрушится, развалившись пополам, а даже если этого и не произойдет, всем внутри грозит смерть от холода.

Решить спускаться вчетвером сейчас означало бросить умирать госпожу Кайру и Сестру Заката, поставить под удар хозяйку Нейнарр и госпожу Дойсаанн, обременяя их моим ранением. Найдет ли нас Сестра Восхода? Даже если поиски начнутся немедленно, искать им придется темно-серую гондолу на фоне камня, лишь немного темнее ее самой, а форма стены сводит к минимуму шансы, что нас заметят с воздуха.

Увы, единственная надежда спасти всех выживших — успеть хотя бы одному из нас добраться до базового лагеря до начала спасательной экспедиции и указать местоположение потерпевших бедствие в Сестре Восхода. И единственный, кому под силу это сделать, — я.

Хозяйка Нейнарр молча выполнила мой приказ. Заставив госпожу Дойсаанн закончить работу, не проверив ее лишний раз, я ввел себе присадку и, обернувшись механической птицей, поспешил в сторону базового лагеря, молясь, чтобы Луна не оставила меня в пути.