В Греции всё есть

ПРОЛОГ

...Всё больше и больше цифр на внутренних часах сменялось нулями. Уже совсем скоро застывшее личное время студента должно было сдвинуться с мёртвой точки и влиться тонким ручейком в общий временной поток.

Улыбающийся Марк (последний папирус его особенно повеселил) схватил в охапку прочитанные свитки и резким движением бросил их в сторону стеллажей. Библиомагнитное поле подхватило драгоценные единицы информации и автоматически разложило их по местам. Поддержание такого поля обходилось руководству Университета в кругленькую сумму, однако в студенческой среде оно было просто незаменимым, иначе бесценные манускрипты и фолианты быстро нашли бы себе новых хозяев из числа околоуниверситетских паразитов, скупающих краденое у вечно голодных юношей и девушек. Сила, притягивающая книги или рукописи, увеличивалась по мере приближения к дверям библиотеки, так что вынести их из помещения при всём желании не смог бы даже полутролль Юрд с пятого курса, легко поднимающий одной рукой корову.

Подойдя к двери, Марк прокрутил адресный валик до надписи "Выход", открыл дверь, шагнул наружу — и вдруг услышал за спиной тихий смешок...

* * *

В следующее служебное путешествие по зонам магического катаклизма мастер Эдвард, проректор по органическим сущностям Единого Университета и, что не менее важно, родной дядя Марка, отправился через полтора месяца. Всё это время, к тихому счастью племянника, он был занят выше головы — разбирал привезенные трофеи, ругался с коллегами (которые точно знали, что он сделал не так и как надо было поступить), одной рукой выбивал фонды для предстоящей поездки, другой ногой обосновывал перед начальством ее маршрут, и так далее. В результате Марк получил дополнительную фору: за время отсутствия дяди, как считал студент, астральный след, оставшийся на проректорском библиотечном пропуске после копирования, должен был если и не исчезнуть, то хотя бы поблекнуть до уровня невидимости.

Увидеть смешливого посетителя (или обитателя?) Библиотеки Всех Времён Марку так и не удалось: к этому моменту он уже прошёл через дверь, а сквозь плёнку портала он не смог бы разглядеть даже саламандру в её брачный период. Вообще-то юноше от рождения была присуща разумная осторожность (попросту говоря, он был несколько трусоват), но разве он мог отказаться от возможности получить новые знания и набрать материала для учебы и аспирантуры из-за какого-то хихикающего призрака? Поэтому уже на следующий день после дядиного отъезда он обвешался амулетами удержания запахов, звуков и фотонов и отправился во второй квест по коридорам Библиотеки.

Как и ранее, обошлось без всяких происшествий. Войдя в библиотечный ангар, студент подошел к портальной двери и начал задумчиво крутить валик с названиями залов. В конце концов он решил хоть немного соблюдать историческую очерёдность и остановился на надписи "Античная эпоха".

В греческом зале было так же тихо и пустынно, как и в библейском, лишь за самым дальним столиком, на границе видимости кто-то вяло шевелился. Марк подошёл к стеллажам. Наряду с уже знакомыми папирусными свитками на полках лежали большие глиняные черепки, почерневшие от времени деревянные таблички с покрытием из воска и штукатурки, рулоны льняной ткани и пергаментные рукописи внушительного вида. Юноша остановился на последних — они казались более крепкими. Набрав целую стопку рукописей, до сих пор сохранивших острый животный запах, он угнездился за ближайшим столиком. В первую очередь он стряхнул с него пыль в ладонь, а с неё — на эконом-светильник, отчего тот на мгновение вспыхнул и затем загорелся ровным ярким светом. Предвкушая сладостный момент вхождения в первую книгу, он произнёс вслух суточное заклятье нулевого времени, положил на край стола свёрток с бутербродами и флягу с водой, неторопливо вытер вспотевшие руки о подол мантии, а затем потянулся к верхнему пергаменту...

Суд Париса

Хмурый Парис, заложив руки за спину и не поднимая глаз, вышагивал взад-вперёд по траве. Рядом сердито молчали не менее хмурые богини. Раздумья царевича продолжались уже не первый час, и сохранять томные позы всем надоело.

— Ну? — наконец не выдержал раздражённый Гермес. — Ты собираешься в первый раз в жизни поступить по-мужски или так и будешь тут задницей вилять, как дешёвая порна?

— Так ведь вопрос серьёзный, обдумать надо... — неуверенно проговорил Парис, но всё же остановился и потёр яблоко пальцем.

— По-моему, он над вами издевается, — злобно ткнул пальцем в царевича Гермес. — Судя по его поведению, он вообще не считает вас красивыми.

— Раздавлю, — лаконично пообещала Гера, разминая пальцы.

— Проткну, — процедила сквозь зубы Афина и сжала древко копья.

— Отпадёт, — нежно щебетнула Афродита, красноречиво указывая глазами на выбранное место. Парис содрогнулся и испуганно прикрылся руками.

— Нет-нет, как раз наоборот! — завопил он так, что с ближнего дерева в траву плюхнулась белка и в панике ускакала прочь. — Вы настолько прекрасны, что ваша красота меня ослепляет, и лишь поэтому я затрудняюсь в выборе достойнейшей!

Афина с Герой брезгливо поджали губы и отвернулись. Афродита стрельнула глазами по сторонам и на мгновение приоткрыла одну грудь. Парис тихо икнул, выронил яблоко, торопливо опустился на четвереньки и зашарил в траве руками.

— Малыш, ну как ты можешь сомневаться? — как ни в чём не бывало пропела Афродита. — Выбери меня, и я исполню все твои потаённые мечты! Представляешь, ты идёшь по улице, а навстречу — прекрасные груди, талии, бёдра, и все они — твоя собственность... Ни ухаживать не надо, ни цветы дарить, ни на драгоценности тратиться: щёлкнул пальцами — и женщины послушно укладываются в постель. Я тебя даже от их мамаш ограждать буду, чтобы не лезли со всякими глупостями насчёт женитьбы.

Парис, лихорадочно вытирающий яблоко о хитон, на мгновение замер, затем расправил плечи и приосанился.

— Да разве настоящий мужчина весь день валяется в кровати? — не выдержала Афина. — Настоящая жизнь — на поле битвы! Представляешь, идёшь ты в одиночку на целое войско, а враг от одного твоего щелбана замертво падает! Стреляешь из лука, а у тебя стрелы не кончаются! В тебя попадают, а здоровья не убавляется! Ты к городу подходишь, а жители тебе сами ключи на блюде выносят. Такому герою и без помощи богини ни одна женщина не откажет. Так что выбирай меня!

Парис бессознательно сжал рукой эфес невидимого меча, но Афродита незаметно оголила другую грудь, и юноша растерянно замигал.

— Мне тоже что-нибудь сказать или сам всё поймёшь? — поинтересовалась Гера, вертя в руках непонятно откуда взявшуюся массивную корону.

Юноша в отчаянии замычал, сжал виски ладонями и несколько раз стукнулся лбом о дерево.

Афродита шагнула к нему и прижала голову царевича к своей пышной груди.

— Успокойся, мой сладкий... — ворковала она, ласково поглаживая пыльные волосы Париса. — Совсем заморочили маленькому голову, кобылы!

— Это кто кобылы?! — вскинулась Афина. — Да я тебе сейчас твоё вымя в глотку поганую...

— Тихо, девки! — рявкнула Гера. — Договорились же: между собой при смертном не собачиться. Потом посчитаемся.

— Плохо, когда фантазии нету, — громко шепнула Афродита Афине. — Сама придумать ничего не может, и нам рот затыкает.

— Так, всё! — поспешно замахал руками Гермес перед закипающей Герой. — Давайте отдохнём немного, потом продолжим.

Злые, как Кербер, богини расселись на травке. Парис боязливо пристроился рядом и о чём-то задумался. Воцарилась тишина.

— О Дий, припекает-то как... — Афродита вытерла пот со лба и повернулась к Парису. — У тебя случайно с собой винца нет?

Царевич отрицательно покачал головой и опять уткнулся взглядом в дупло дуба.

— Пить хочу, — сообщила Афродита. — Может, всё-таки найдёшь, чем освежиться?

Парис рассеянно запустил руку за пазуху, извлёк оттуда яблоко и протянул его Афродите.

Гера и Афина ахнули и потянулись руками к Парису, но было уже поздно.

— Наконец-то! — выдохнула счастливая Афродита и вгрызлась в спелую мякоть.

Плечи Марка колыхались от беззвучного хохота. Отсмеявшись, юноша задумчиво перевёл взгляд на стену. Линии затейливого орнамента медленно, но неотвратимо начали складываться в фигуристый женский силуэт с во-о-от такой...

Кгхм. Марк с усилием согнал с губ улыбку и нацепил на лицо суровое выражение, гораздо более приличествующее серьёзному исследователю и бывалому мужчине, по которому годами сохли табуны божественно красивых девушек. Да уж, подумал он, не хотел бы я так попасть, как этот бедолага... Назвать прекраснейшей одну из безмерно могущественных женщин в присутствии двух других — это самый изощрённый способ самоубийства. Хотя, если верить источникам, у него и так жизнь сложилась не сильно счастливо.

Юноша в последний раз бросил взгляд на соблазнительную женскую фигурку, которой его неведомый предшественник проиллюстрировал эту историю прямо под текстом, непроизвольно облизнулся и взялся за следующий пергамент.

Есть ли жизнь после брака

Дедал осторожно ступил на порог спальни и близоруко прищурился, стараясь разглядеть в сумрачной комнате очертания кровати. Каждый раз он надеялся, что застанет Навкрату спящей.

— Явился? — мрачно спросили его из темноты.

Плечи Дедала обречённо опустились.

Навкрата откуда-то вытащила крохотную мерцающую лампадку и поднесла её к светильнику в нише. Вспыхнувшее пламя осветило пеплос с застарелыми пятнами жира, сальные волосы жены и перекошенное от недовольства лицо.

— Где снова шлялся? — без предисловий начала Навкрата.

— Я работал, — тихо сказал Дедал, глядя на стену.

Со стены на него скалилась голова кабана, над которой были прибиты огромные, во всю стену, крылья — когда-то белые и пушистые, а теперь изрядно ощипанные. Свиную голову Навкрате подарил один из царедворцев Миноса, удачливый охотник. Дедал, как и все придворные, хорошо знал, что трофеями этого охотника также были, помимо прочего, чуть ли не все дворцовые женщины.

— Рабо-о-отал он... — привычно растянула Навкрата. — А почему руки пустые? Другие мужья чего только в дом ни приносят, а с тебя как с паршивой овцы...

Женщина кончиками пальцев подхватила белоснежную пуховку, стёрла с лица потёк из пудры и пота и презрительно швырнула её на столик.

— Ты же работаешь с золотом, слоновой костью, а если скажешь — и драгоценных каменьев принесут на блюде сколько надо. Почему же я до сих пор хожу как нищая?

— Я не буду воровать... — еле слышно прошелестел Дедал, опуская глаза.

— "Не бюдю", — передразнила его жена. — Самый честный, да? Наградил же Зевс муженьком. Все воруют, а этот прямо как не от мира сего.Откуда ты такой взялся...

Дедал приоткрыл было рот, но осёкся и отвернулся. Навкрата пристально наблюдала за ним.

— Ты смотри, и правда не от мира сего! — с наигранным удивлением всплеснула она руками. — Вот теперь верю. Другой бы уже давно рожу набил. А ты не можешь. Ведь не можешь?

Дедал с тоской глядел на грязный пол и молчал.

— Пшёл вон из дома, — бросила с омерзением Навкрата и плюнула ему под ноги, затем взбила большую пуховую подушку, легла и отвернулась к стене.

Дедал облегчённо вытер лоб, украдкой взял с полки перо с чернильницей и покорно отправился во двор, к маленькому, но удобному деревянному столику.

Ночной холод понемногу давал о себе знать, но при свете полной луны вполне можно было чертить.

"Надо улетать отсюда, — подумал Дедал, рисуя на пергаменте сложную кривую. — Немедленно. Куда угодно улететь, только бы подальше от всего этого. И сына захвачу. Жаль, конечно, что ему не всё от меня передалось, работы было бы меньше... Ничего, сделаю две штуки".

Оторвавшись от чертежа, мастер с кряхтеньем разогнул затёкшую спину и задрал голову к небу. Небеса недружелюбно глядели на него немигающими жёлтыми глазками и молчали. Дедал аккуратно вытер кончик пера, приспустил хитон с плеча, приложил перо к обрубку крыла, горестно вздохнул и опять склонился над пергаментом.

Бедный ангел, подумал юноша с искренним сочувствием. Такой талантливый и такой несчастный... От подобной стервы не то что улетишь — уползёшь, лишь бы побыстрее и подальше.

Марк тяжело вздохнул и непроизвольно подумал о Марте. Она, конечно, девушка вроде добрая и спокойная, но иногда у неё проскакивает что-то эдакое... Не-не-не, не может быть, она не такая, одернул сам себя Марк и торопливо протянул руку к следующей рукописи.

Пари

— Что, братец, скучаешь? — поинтересовался Посейдон, входя в покои Зевса.

Громовержец скривился, махнул рукой и ничего не ответил.

— А знаешь, что у тебя в Эфиопии творится, пока ты тут киснешь?

— В Эфиопии? — с недоумением посмотрел на брата Зевс.

Посейдон хитро ухмыльнулся и полез за пазуху.

— Сплошные безобразия творятся. Надо срочно принимать меры...

* * *

— ...и именно из-за этого в Эфиопии началось ужасное наводнение. А из моря на берег, между прочим, выходят лемурские чудища и уволакивают людей под воду.

Зевс говорил медленно и веско; Персей внимал ему с раскрытым ртом.

— Однако лемурам, видно, показалось, что этого мало, и они потребовали богопротивной человеческой жертвы — чтобы царскую дочь отдали на съедение Левиафану. Да-да, я возмущён так же, как и ты, и с удовольствием тебе помогу, мой верный воин. Если одолеешь в честном поединке зверя, который хочет сожрать Андромеду, то разум лемуров тут же очистится от проклятия, бедствия прекратятся, и все будут славить великого героя и нового царского зятя. Ты меня понимаешь? — Зевс наклонился к Персею и со значением подмигнул.

Молодой человек попытался ответить, но от волнения перехватило горло, и он просто отсалютовал отцу мечом.

* * *

— ...и именно из-за этого в Лемурии началась ужасная жаберная чума. А с берега в море, между прочим, человеческие рыбаки закидывают сети и выволакивают сирен на землю.

Посейдон говорил медленно и веско; Понтей внимал ему с раскрытым ртом.

— Однако эфиопам, видно, показалось, что этого мало, и они решили принести богопротивную человеческую жертву — убить на берегу царскую дочь и бросить её в ваше море, чтобы навеки осквернить его воды. Да-да, я возмущён так же, как и ты, и с удовольствием тебе помогу, мой верный воин. Если одолеешь в честном поединке вояку, который хочет зарезать Андромеду, то разум эфиопов тут же очистится от проклятия, бедствия прекратятся, и все будут славить великого героя и новое воплощение Левиафана. Ты меня понимаешь? — Посейдон наклонился к Понтею и со значением подмигнул.

Молодой лемур попытался отсалютовать, но от волнения свело перепонки, и он просто хрипло квакнул.

* * *

Зевс бережно взял со стола обе маленькие амфоры с драгоценным нектаром из яблок Гесперид, аккуратно опустил их на дно каменного ларя, закрыл крышку и уселся сверху, весело болтая ногами.

— Что, братец, скучаешь?

Повелитель морей, всё ещё расстроенный проигрышем, скривился, махнул рукой и ничего не ответил.

— А знаешь, что у тебя на Марианском хребте творится, пока ты тут киснешь?

— На Марианском хребте? — с недоумением посмотрел на брата Посейдон.

Зевс хитро ухмыльнулся, полез за пазуху и вытащил шмат копчёной амброзии.

— Сплошные безобразия творятся. Надо срочно принимать меры.

Посейдон хмуро кивнул и, принимая вызов, выложил на стол такой же ломоть.

Марк выпучил глаза. То есть на месте Марианской впадины раньше был Марианский хребет?! Неплохо так боги повеселились! И ещё получается, что этот громила Персей, сын Зевса, бился в Эфиопии за Андромеду не с каким-то морским монстром, а с несчастным молодым лемуром, которого науськал Посейдон? А если вспомнить загубленную судьбу Париса, то и вообще тоскливо...

Сволочи они все, решил для себя юноша, в сердцах отпихнул от себя прочитанные рукописи и плюхнул перед собой очередной пергамент с такой силой, что пыль со стола разлетелась во все стороны и соседние светильники засияли вдвое ярче.

Переселение душ

...В последний раз русалочка взглянула на принца полуугасшим взором, бросилась с корабля в море и почувствовала, как тело ее расплывается пеной.

Над морем поднялось солнце; лучи его любовно согревали мертвенно-холодную морскую пену. Огромная фигура в короне недвижно высилась над волнами. Долго, очень долго властитель Тритон глядел вслед кораблю сквозь рассветные сумерки, и на дне его лазурных глаз колыхалась тьма. Дважды направлял он на судно карающий трезубец — и оба раза опускал его, не желая гибели невинных.

Когда корабль скрылся из виду, воззвал древний бог к узнику Тартара:

— О всемогущий Крон! В первый раз за все времена обращаюсь к тебе. Слышишь ли ты меня?

Оглушительный медный звон пронизал водяную толщу. Казалось, океанское дно обратилось в медный щит, и сторукие в гневе обрушились на него всей своей мощью.

— Чем я могу помочь тебе? — послышался низкий глухой голос. — Крепки здешние стены, слишком малы мои силы в пределах Ойкумены.

— Моя младшая, моя любимая дочь погибла, ценой своей жизни оплатив счастье двух влюблённых. Слишком мало прожила она на свете и не успела насладиться даже малой частью тех радостей жизни, что доступны любому из нас. Любовь, которой жила эта девочка, убила её непозволительно рано. Это слишком большая несправедливость, дед! Помоги исправить ошибку Мойр!

И сказал ему властитель Крон:

— Нет для неё места здесь и сейчас. Твоя дочь сделала выбор по доброй воле и избыла своё существование в этом мире.

И вскричал тогда Повелитель Моря:

— Неужто ты ничего не можешь сделать? Значит, правду говорят, что бездна Тартара лишает могущества даже величайших?

И ответил Повелитель Времени:

— Стены Тартара воистину непреодолимы. Однако же и власть над временем не до конца утрачена мною. Я дам правнучке ещё один шанс, и любовь, которую она познала так рано и так неудачно, будет шествовать рука об руку с ней. Но ваши жизненные пути больше не пересекутся, а если и встретитесь случайно, то друг друга не узнаете. Будешь ли ты в этом случае считать, что справедливость восстановлена?

— Да, — не колеблясь ни секунды, воскликнул Тритон. — Лишь бы я знал, что ей суждена долгая и счастливая жизнь.

— Да будет так, — звучно произнёс голос, и ещё один гулкий медный раскат заставил содрогнуться воды океана. — Есть на Ойкумене место, где до сих пор находится средоточие моих сил...

Рассветное море прекрасно. Никто не знает этого так хорошо, как рыбаки, выходящие на лов до восхода солнца. Ночью вода и небо, два бескрайних тёмно-синих полотнища, накрепко сшиты по линии горизонта; долгие часы Ойкумена покоится в этом огромном мешке, и жёлтые очи Аргуса следят, чтобы никто не нарушил её сон. Но вот солнце раскалённой спицей пронзает чёрный шов, и полог Гекаты отодвигается с утреннего неба, и тёмные воды с мириадами пляшущих искорок наливаются живым светом...

Немолодой чернявый островитянин прищурился, потёр заспанные глаза, аккуратно уложил котомку в лодку и начал возиться с вёслами. Небольшие волны скользили с востока к берегу и разбивались о прибрежные камни, обдавая их брызгами пены. Внезапно очередная волна изогнулась и двинулась вбок, по дуге, за ней последовали другие; они неслись по кругу, понемногу ускоряя свой бег и постепенно забирая вверх. Снежно-белые клочья срывались с гребней и разлетались во все стороны. Вскоре неподалёку от лодки воздвигся пенный столб с очертаниями человеческой фигуры. В какой-то момент белое верчение прекратилось, и водяные струи растеклись прозрачным слоем по контуру столба, уплотняясь и обретая цвет.

Невысокая девушка, одетая лишь в хлопья тёплой пены, направилась в сторону лодки. Её тело источало слабое сияние, две прекрасные ноги неуверенно ступали по поверхности воды. Рыбак следил за ней с широко раскрытым ртом; наконец он опомнился, торопливо бухнулся на колени и уткнулся лбом в песок.

Дочитывая последние строчки, Марк с азартом закусил губу: так вот, значит, как родилась Афродита! То есть реальность оказалась более милосердной, чем хроника летописца Андерсена, который писал, что маленькую русалочку после смерти принудили отбывать трёхсотлетнюю повинность... Ну это же совсем другое дело, этим можно и с Мартой поделиться!

Юноша мечтательно вздохнул, бережно отложил в сторону манускрипт и взялся за следующий.

Рыбак

Над тёмной, как патока, водой лениво плыла дымка. В тех местах, где из глубины вырывались пузыри, она начинала кружиться, образовывая небольшие смерчики. Легко, словно танцуя, серые полупрозрачные вихри скользили к берегу, но по мере приближения к черте, разделяющей воду и прибрежные камни, они замедляли движение и растворялись в породившей их пелене.

Тонкая нить с тускло поблёскивающей капелькой на конце рассекала поверхность реки. Остовы рыб, сонно снующие в толще воды, не обращали на неё никакого внимания. Один костяк, побольше и позубастее, повернул голову, неторопливым движением ухватил за спину небольшой скелетик и потащил его ко дну. Одетый в рубище человек на берегу успел заметить, как пойманный вяло дёрнул остатком хвоста, но высвободиться не смог, и через мгновение и хищник и жертва уже исчезли из виду.

Человек повёл плечом, и нить, привязанная к палке, выскользнула из воды. Рыжеватый кружок на её конце стремительно таял; крупные чёрные капли с примесью меди стекали по нити в реку. Закрепив палку между валунами, человек перевёл глаза на каменную плиту, где лежала последняя монета. Насупив брови, он стряхнул пальцами пыль с металлического кружка, легко проткнул в нём небольшую дыру острым, как коготь дракона, ногтем и привязал монету к нити. Затем он широко размахнулся, забросил самодельную удочку и начал плавно двигать палку слева направо. Тускло-красная капелька, светлея на глазах, побежала под водой против течения.

В толще смолистой жидкости мелькнула неясная тень. Человек напрягся, затаил дыхание, глаза его расширились.

К поверхности реки, жадно вытянув вперёд худые руки, нёсся белёсый силуэт, чрезвычайно похожий на рыбака. Человек резко дёрнул удилище, медная капелька выскочила из воды и полетела к обитателю глубины. Тот рванулся к монете, однако успел ухватить лишь побуревший конец нити: едкая жидкость слизнула с него оплывший комок металла в самый последний момент. Водяной призрак с искажённым от ярости лицом выдохнул несколько тёмно-зелёных пузырей, развернулся и камнем ушёл на дно.

Одновременно с этим человек на берегу издал отчаянный вопль и сжал в руках палку так, что та затрещала. За его спиной плоский участок скалы пошёл волнами; базальт тёк, как воск, каменные наплывы складывались в громадный бородатый лик.

— Неужели опять не поймал? — шевельнулись чёрные губы. В голосе звучала явная издёвка, и рыбак лишь крепко стиснул зубы.

— Вот видишь, как плохо, когда жадничают, приятель, — продолжал скрипучий голос. — Если бы хоть кто-то не поскупился и догадался захватить с собой не обол, а золотую монету, ты мог бы сколько угодно заниматься своей рыбалкой — ничего наживке не сделалось бы. Да и твоя скаредная душонка к золоту торопилась бы гораздо быстрее, чем к меди, и очень скоро ты бы живым покинул аид. А так — сам видишь: излишняя жадность при жизни может иной раз и по цепочке аукнуться. Я же просил только на лодочке покататься, тебе жалко было ребёнка через речку перевезти?

— И это верховный бог... — пробормотал себе под нос человек и зло хмыкнул. Скала хихикнула.

— Сейчас Сизифу с Танталом расскажу, пускай повеселятся. Удачной рыбалки!

Каменные глаза закрылись, черты исполинского лица заострились, потрескались, покрылись лишайником; за несколько минут скала приобрела свой обычный вид. Харон поднялся с колен, отряхнул ветхий подол, отвязал от удилища нить и спрятал её за пазуху. Опираясь на мокрую палку, как на посох, он медленно побрёл к переправе, где уже долгое время волновалась очередь. Умершие перекатывали под языкам оболы, морщились от кислого вкуса во рту и с опаской глядели на реку, над которой поднимались сизые испарения. Первые в очереди уже тёрли виски и с недоумением оглядывались вокруг.

Ого... Марк в замешательстве потёр подбородок: новая трактовка истории Харона, пытающегося поймать свою душу в реке забвения, заставила его призадуматься. Вообще-то да, кара зависит не только от тяжести преступления, но и от судьи; если бы старик не отказался в своё время перевезти Зевса, обернувшегося мальчиком, или если бы у верховного бога было в тот момент другое настроение, или если бы... Да мало ли. Ладно, на реферат найденная информация не потянет, а вот если вовремя шепнуть преподавателю экономической мифологии, зачем мёртвым нужен был обол, то он наверняка проявит благосклонность на зачёте. Студент довольно ухмыльнулся и начал выбирать глазами следующий пергамент.

Прокруст-формалист

— Лежи смирно и не вертись. Мешаешь.

— Ты что, старый, с ума сошёл? Отпусти меня сейчас же!

— Закончим — тогда и отпущу. Имя?

— Чего?!

— Глухой, что ли? Зовут тебя как?

— Л-левкид.

— Что, с двумя "л"?

— Почему с двумя? С одной.

— Ну так и говори с одной! А то из-за тебя, упаси Дий, ошибку допущу, придётся воском замазывать, а он казённый. Возраст?

— Двадцать два.

— Двадцать два чего?

— Старик, ты на самом деле придурочный или притво... А-а-а-а-ай! Года! Года двадцать два!

— Когда я спрашиваю, ты должен отвечать. Ясно?

— Ясно, ясно!

— Отвечать чистую правду. Ясно?

— Не на... Ой! Ясно!

— Говорить чётко и разборчиво. Ясно?

— Да я уже давно понял! Мне всё-всё ясно! Спрашивай, я на всё отвечу!

— Конечно, ответишь. И не торопи меня, я грамоте не настолько обучен, чтобы строчить, как писец. Так. Гражданство?

— Это как?

— Да ну? Никогда о таких не слыхал. Из какой же это страны будешь?

— Местный я, дед!

— Не ври! У нас этокаков отродясь не водилось! Вот я тебя за брехню...

— Уй-й-й-й! За что? Я ж просто не уразумел, о чём ты спрашиваешь, и переспросил, мол, как это понять!

— Точно? Ладно, считай, на этот раз выкрутился. Твоё счастье, что записать не успел. Повторяю вопрос: гражда... э-э... Живёшь где?

— В деревне.

— Как называется?

— Да как ей называться — деревня, она деревня и есть.

— Хорошо, так и пишу: гражданин деревни. Странно: как поспрошаешь вас — выходит, одни только твои земляки мимо и шастают... Следующий пункт: род занятий?

— Дедушка, миленький, ну не трогай только этот проклятый рычаг — убей Дий, не пойму, из какого роду могут занятия происходить! Объясни толком, умоляю!

— Эх ты, деревня... Чем на жизнь зарабатываешь?

— Коз пасу.

— Вот и выходит: роду ты козьего, занятия пастушеского.

— Э-э... Дед, вот только не обижайся, но ты и вправду... как бы... немно-ожечко... ну, не в себе. Какого ж я козьего роду-то?! Сам погляди — человек как человек. И родители у меня — люди. Отца Левкием зовут.

— Что мне на тебя глядеть? Может, по жизни ты на человека и похож, а по документу козёл козлом получаешься. Про отца твоего у меня тут вообще пункта нет — стало быть, никому о нём знать и не нужно. И хорошо, что не нужно, а то оказался бы он человеком, пришлось бы писать тебя сатиром — значит, табличку опять же воском замазывать, а он казённый. Уже из-за разных там кентавров и горгон замазывал.

— Слушай, старик, а какого... с какой нужды ты меня допытываешь? На кой я тебе вообще сдался?

— Мне описание каждого путника на табличку занести надо. Согласно списку вот из этого пергамента.

— А что за пергамент?

— Прислали.

— Кто?

— Кому положено, те и прислали. Вместе с этой кроватью.

— А кровать-то зачем? Что, просто так спросить нельзя?

— Ну да, как же. Спрашивал просто так — посылают в Тартар и дальше идут. Несознательные потому как. Не понимают, что порядок должон быть. Ты вон и на кровати кобенишься, а стоит тебе слезть...

— Ну хорошо, но для чего это всё, а?! Кому нужны эти проклятые таблички?!

— А этого ни тебе, ни даже мне знать не положено. Порядок такой: раз приказали — надо делать, и всё тут, наше дело маленькое. И вообще, не отвлекай меня, а то вовек не закончим. Что там следующее... Рост у тебя какой?

— Не знаю.

— Не беда, сейчас увидим, на кровати есть мерные зарубки. Ага. Я так и знал. И ты туда же. Вот она, отметка в четыре локтя, аккурат мой рост — куда тебе дальше тянуться было? Как я эту лишку в документе укажу?

— Но ты же грамоте обучен, цифры знаешь — вот и замерь.

— Я тебе что, Архимед, чтоб каждую дробь глазом отмерять? Я до ста считать умею, а большего от нас, чиновников, и не требуют. Многие и того не знают.

— Н-ну... ну запиши — четыре локтя с лишкой.

— Нет. Это будет непорядок. У каждого своя лишка, а в документах надо всё точно указывать. Видать, опять придётся старым верным способом...

— А-А-А-А!!! Стой! Погоди! Опусти топор! Я лёжачи немножко расслабился, вот и растянулся вдоль, а на самом деле во мне ровно четыре локтя! Сейчас сожмусь до правильной длины, сам увидишь!

— А не обманываешь? Сдаётся, ты меня перехитрить хочешь.

— Нет-нет, ну что ты! Вот, смотри: иэххх-х-х-х-х...

— Гм. И вправду подровнялся. Повезло тебе, паря. Пишу: рост — четыре локтя.

— Спасибо! Храни тебя Дий, благодетель! Всю жизнь за тебя богов молить буду! Ну, всё уже? Я могу идти?

— Ку-уда?! А взвешиваться? И учти: гирь у меня хватит ровно на два таланта. Аккурат мой вес!

Марк поджал губы и саркастически хмыкнул. Ну прямо как наш сосед Фабиан, подумал он. Когда покупаешь у него растворимую капусту для супа-пюре, он точно так же все нервы вымотает, и плевать, что вы знакомы уже полтора десятка лет и что тебя ни разу не ловили на краже винных яблок из его сада. Наверное, у каждого народа в каждую эпоху рождается такое вот наказание... Ладно, что у нас там дальше?

Повторный выбор

Два корабля, словно гончие псы, замерли в ожидании в бухте острова Скирос. На прибрежной скале стояли двое: мускулистый парень с дорожным мешком на плече и красивая женщина средних лет в ослепительно белом пеплосе. Несмотря на резкий утренний бриз, её волнистые волосы с лазурным отливом лишь слабо колыхались — и, похоже, порывы ветра не были тому причиной. Чувствуя важность момента, внизу притихли воины. Никто из них не осмеливался даже голову поднять — все знали, что сейчас там, наверху, по сути решается судьба похода.

— Сынок, прошу тебя, подумай ещё раз, прежде чем сделать окончательный выбор. Вот два плода. — Женщина протянула руки перед собой. — Выбери этот — и ты проживёшь очень долго, гораздо дольше, чем можешь себе вообразить. Твоя жизнь станет мирной и безмятежной, а твой род — наш род! — будет многочисленным, богатым и уважаемым. Ты познаешь маленькие радости существования и насладишься ими вдосталь.

Если же выберешь этот... — Женщина отвернулась и заговорила тихо, через силу. — Твоя жизнь исполнится блеском и славой, но оборвётся в самый неожиданный момент. О тебе будет сочинять гимны вся Эллада, но их не успеют донести до твоего слуха. В мудрости своей ты постигнешь суть жизни — но на то, чтобы полной мерой использовать свои знания, у тебя просто не хватит времени. Подумай об этом, — она поднесла руки к его лицу и с мольбой поглядела на сына.

Юноша помедлил секунду, разглядывая спелые средиземноморские фрукты, а затем решительно взял плод из левой руки и с удовольствием захрустел им.

— Ты действительно так уверен в своём выборе? — спросила мать, закусив губу. — Пойми, я ведь желаю тебе только добра. Я, как и любой родитель, прежде всего хоте... хотела, чтобы мои дети жили долго и счастливо, мечтала понянчить...

— Спасибо за угощение, мама, ты всегда знала, чем меня порадовать, — мягко прервал её юноша, а затем протянул женщине надкушенный фрукт. — Попробуй сама — увидишь, тебе тоже понравится.

Плод выпал из руки растерянной матери, парень виновато улыбнулся и взял её за руку.

— Прощай и будь счастлива.

Он нежно поцеловал женщину в щёку, обнял её, повернулся и быстро зашагал вниз по извилистой тропке.

Лицо женщины начало меняться, строгий греческий профиль уступил место круглым щёчкам и носу-картошке, пушистые седые клочки расположились вокруг лысины, под белоснежной накидкой обрисовался довольно внушительный животик — и спину героя проводил взглядом уже бородач весьма почтенного вида и возраста.

— Ничего не понимаю, — озадаченно пробурчал он и смачно вгрызся в другой плод. — Ну вкусная ведь груша, спелая, сочная, ароматная... — Старик пожал плечами и швырнул огрызок пролетающей чайке. — Что они все, помешались на этих яблоках?! Древо Жизни можно спилить за ненадобностью?

А выбрал бы Ахиллес плод Древа Жизни, а не Древа Познания, как Адам до него, мы бы сейчас, наверное, жили вечно, грустно подумал Марк. Вот я бы точно выбрал грушу. За вечную жизнь можно много всего героического натворить, даже если сам по натуре не герой... Э-эх, предки...

Юноша отодвинул локтем пергамент и начал разлеплять склеившиеся страницы следующей рукописи.

Последняя из бед

— Да ты хоть сама понимаешь, что натворила?! — Почерневший от гнева Эпиметей занёс над женой огромный кулак, но в последний момент сдержался и сорвал злость на массивном обсидиановом светильнике. Камень разлетелся вдребезги, капли масла брызнули на пол, испещрив тёмные плиты сотнями горящих точек.

До смерти перепуганная Пандора съёжилась и заслонилась краем пеплоса.

— Знаешь, что теперь будет? — продолжал рычать титан, потрясая распахнутой шкатулкой. — Мир захлестнут эпидемии, войны, всеобщая вражда, другие бесчисленные горести и несчастья! Знаешь, сколько здесь помещалось разных...

Запнувшись на полуслове, он внезапно уставился на что-то в глубине резного ящичка, издал невнятный звук, быстро захлопнул крышку и вытер со лба выступивший пот.

— Оказывается, всё не так страшно, — сообщил он притихшей жене. — Самая большая мерзость сбежать не успела.

Ткань медленно поползла с головы женщины. Из-под расшитого золотом края показался чёрный, полный любопытства глаз.

— Прости, милый. — Пандора прижала руки к груди и с мольбой глянула на титана снизу вверх. — Я знаю, что ужасно виновата, что очень подвела тебя. Но они так шуршали и шипели под крышкой, что я испугалась — вдруг ты откроешь, а они на тебя бросятся...

— Глупая женщина! — страдальчески закатил глаза Эпиметей. — По-твоему, мне бы они причинили вред, а тебе это сошло бы с рук?

— Ой, а ведь и правда! — Пандора взяла в руки мужнину ладонь и начала её ласково поглаживать. Её полная грудь как бы невзначай задела бок Эпиметея. — Какая же я дурочка! Надо было сразу об этом подумать. Ну пожалуйста, ну прости меня, безголовую, — ворковала она, всё сильнее прижимаясь к мужу, — я ведь не из злого умысла, сам знаешь — по глупости бабьей. Это же ты у нас голова, а я так...

Эпиметей взглянул на умильное лицо супруги, отвернулся и в сердцах сплюнул на пол.

— Тебя наказывать — что кошку бить: всё равно шкодить не перестанет, только хитрее сделается.

— Мурррр, — тут же потёрлась о плечо Пандора.

— Брысь, — с напускной мрачностью буркнул отходчивый великан и легонько оттолкнул жену.

— Ты мой самый умный... — Пандора запустила пальцы в длинные волосы мужа и начала почёсывать его за ухом. — Ты мой самый сильный... Ты мой самый грозный... Когда ты рядом, я ничего не боюсь... Даже этой, которая в шкатулке...

— Пока я рядом, она с места не двинется, — заметил титан и со вздохом приобнял жену за плечи.

— А можно на неё посмотреть хоть одним глазком — пока ты рядом, конечно? — вкрадчиво поинтересовалась Пандора.

Эпиметей с подозрением скосил на неё глаза и задумался. Женщина тем временем уткнулась мужу в подмышку и с блаженным видом поглаживала его грудь тонкими пальцами.

— Да уж, показать тебе эту тварь в моём присутствии будет меньшим злом, чем вообще не показать. — Эпиметей высвободился из объятий жены и положил руку на шкатулку. — Чем быстрее ты потеряешь к ней интерес, тем будет лучше. Для всех, — добавил он, осторожно поднимая крышку.

Пандора закусила от нетерпения губу и склонилась над ящичком.

— В отличие от своей сестры это создание, — указал пальцем титан, — чуть ли не худшее из того, что было в шкатулке. Ей легко доверяются, постепенно она занимает всё большеи больше места в жизни человека — а затем заменяет собой жизнь. Всю, без остатка.

— Ты шутишь? — Пандора бросила на мужа взгляд исподлобья. — Посмотри, какая она маленькая и слабая! У неё всего одно крылышко!

— Да уж, прибедняться она любит. Обожает, когда за неё хватаются, когда её лелеют... А ты посмотри ей в глаза.

Пандора наклонилась, вгляделась в нахохленный комок — и в ужасе отшатнулась, прижав ладонь к губам:

— Она... она пустая!

— Ага, заметила? — хмыкнул титан. — Я вообще удивляюсь, как это она не успела выскользнуть — растерялась, наверное. Она на одном крыле порезвее иных двукрылых будет. Это при мне она такая смирная, а от тебя сбежит при первой же возможности. Значит, так: ящик не открывать. В руки не брать. В его сторону не глядеть! В мегарон вообще не входить! А я пока попробую исправить то, что ты натворила — может, ещё не всё потеряно... Ты поняла?

— Не сомневайся! — горячо заверила его Пандора. — И пальцем не прикоснусь!

— Надеюсь, — буркнул титан, забирая шкатулку и выходя из спальни.

О да, мрачно подумал юноша. Это психология так психология. Она же им вертит как хочет. Ещё парочка таких историй — и я буду бояться встречаться с Мартой, да и с другими девушками. И останется у меня лишь такая же пустая надежда на лучшее — "самая большая мерзость"... Бр-р-р-р-р! Так, соберись, тряпка, у тебя вон ещё какая стопка рукописей лежит, надо успеть все проштудировать! Берём с краю — хотя бы вот этот, потоньше...

Сынок

По просёлочной дороге двигалась странная процессия: шестеро дюжих парней, сопя от натуги, волокли на плечах разжиревшего здоровяка, связанного по рукам и ногам. Голые торсы лоснились от пота. Седьмой, щуплый десятник в запылённом хитоне, с хмурым видом шёл чуть позади и вполголоса задавал счёт. За спиной у него болталась связка лёгких копий.

Брюхо упакованного толстяка мерно колыхалось, масленые глазки довольно жмурились.

— Ну вы, там, поосторожнее! — угрожающе заревел он, когда один из носильщиков случайно споткнулся. — А то как спрыгну на землю — всем достанется! Ох, что будет, что будет...

Провинившийся парень на ходу поправил свисавшую с плеча мясистую ягодицу и, слегка пошатываясь, зашагал дальше. Толстяк тем временем ловко извлёк пальцами из-за пазухи влажный ломоть сыра и громко зачавкал.

Встречный путник, хорошо одетый мужчина с завитой бородой, сошёл на обочину и с удивлённым видом следил, как проплывает мимо связанная туша.

— Это что за явление? — полюбопытствовал он.

— Пленного переводим из одной тюрьмы в другую, чтоб ему... — скривился от омерзения десятник. — Антеем зовут; может, слышали?

Прохожий кивнул.

— А что ж не на повозке?

— А вдруг перевернётся? — двинул плечами старший.

В это время под ногу того же носильщика попал круглый камешек, и его опять повело в сторону. Толстяк подавился очередным куском сыра, выронил ломоть и с ужасом вцепился в плечо ближайшего парня.

— Спрыгну... Вот теперь точно спрыгну... — пролепетал он.

Старший нехотя остановился, сплюнул под ноги и зевнул. Несколько минут он терпеливо дожидался, пока его воины поменяются местами и разместят пленника поудобнее. В какой-то момент ему почудился глухой печальный звук — будто вздохнула сама земля.

Да уж, за такого сына даже Гее стыдно должно быть, осуждающе поцокал языком Марк. Антей ведь даже больше своих тюремщиков боится дотронуться до матери-Земли: вдруг та даст ему силу великую — и снова придётся сражаться, и тогда прощай дармовой хлеб и сыр!.. Да что это за кипа такая психологическая попалась? А вот мы сейчас пергамент из глубины достанем...

Поединок

Глаза девушки нервно перебегали с одного станка на другой. Тишина, пронизывающая воздух тысячами нитей, сдавливала голову.

— Выбирай.

Улыбка Афины была безукоризненной. Впрочем, безукоризненность выходила у неё сама собой, богиня меньше всего заботилась о внешнем впечатлении. Мыслями она сейчас находилась в Этолии, в одной из долин, где звуки флейты, пока ещё нестройные и сипловатые, с утра метались над растрёпанными травами, а непривычные к инструменту пальцы...

Хотя это неважно.

Поджав губы, Арахна повернулась к сопернице и не глядя ткнула рукой в сторону одного из станков.

— Этот.

Афина безразлично пожала плечами и направилась в другой угол.

Пурпурные нити основы походили на тонкие закатные лучи. Слегка шершавые на ощупь лучи. Она провела пальцами по раме, настраиваясь на работу. Рисовать наброски в воздухе или прямо в памяти богиня не стала: выигрывать интересно, когда возможности равны хотя бы до некоторой степени. Впрочем, общий план изображения возник в голове почти сразу: фантазия у дочери Зевса от рождения была великолепной, и экспромты ей всегда удавались полной мерой. Подхватив ловкими пальцами челнок, Афина уверенно потянула на себя кончик нити...

* * *

"Что я наделала?!"

Кляня себя за малодушие, она мотнула головой, отгоняя навязчивый страх, но тот не уходил. Сомнение грызло её изнутри, отбирало силы у напряжённых мышц. Вот уже опускаются руки, пальцы с трудом удерживают челнок, глаза перестают видеть будущую картину, на её место приходит пустота, и единственная мысль бьётся о стены своей клетки: "Что же я наделала?!"

На мгновение она прикрыла глаза и с силой выдохнула.

"Молчать!"

Вспыхнула боль в закушенной губе. Испуганный страх забился куда-то в уголок сознания и умолк. Грудь охватило холодом, эмоции исчезли, и мысли опять потекли ровно и спокойно.

"Не думать, а делать. Сосредоточиться на работе. Уйти в работу. Стать работой. Ты уже сотню раз думала об этом. Ей доступен идеал — значит, её можно превзойти, только самой став идеалом. Другим идеалом. Сотворить другой идеал из себя.

Вот только хватит ли материала?..

Молчать!!!"

* * *

Да, всё в порядке, рассеянно отметила богиня. Каждая нить заняла изначально предназначенное ей место. Тканые портреты родичей-олимпийцев были безукоризненны. В них ощущалась та неуловимая доля незавершённости, отклонения от идеала, которая заставляет зрителя исправлять взглядом мнимые недоработки и становиться невольным участником сюжета. Оригинальная стилизация — ещё одна привычная находка-экспромт — делала фигурки на полотне даже более живыми, чем отражения прообразов в серебряном зеркале. Совершенство. Как обычно.

Тем не менее Афину не покидала непонятная тревога. Богиня всегда знала, что может проиграть только чудом. Впрочем, если бы действительно произошло чудо и победа досталась сопернице — дочь Зевса это удивило бы и позабавило, но не огорчило и уж тем более не обеспокоило: просто мир наконец повернулся бы к ней очередной, пока ещё незнакомой гранью. Но сейчас явно происходило нечто неестественное, и больше всего её тревожило, что источник беспокойства оставался неизвестным.

Закончив ткать, она тщательно расправила неровности, пригладила на левой стороне золотые ворсинки, отступила на шаг и начала осматривать полотно ряд за рядом, словно читая книгу.

Безукоризненная работа. Я опять победила.

Афина в последний раз пробежала глазами по драгоценному рукоделию и в первый раз за всё время повернулась к станку соперницы.

Длинная пауза. Ещё пауза. Странно. Это какой-то подвох?

Контуры фигурок на ткани намеренно упрощены, светлые участки фона каждой сценки похожи на выцветшие пятна. Лишь кое-где золотые и серебряные искорки поблёскивают среди шёлковых и даже обычных суровых нитей. Ну почему же так неряшливо-то? Вот здесь, например, надо было... Не пойму. Что здесь надо?..

А ничего, мелькнуло в голове у растерянной Афины, когда она наконец собралась с мыслями и внимательно изучила детали. Всё, что нужно, здесь есть. На синем полотне соперницы положение и порядок нитей казались случайными, но от этого картина становилась даже более живой. Удивительно, но по сравнению со сценками, вытканными девушкой, сюжеты богини выглядели всего лишь игрой золотых статуй. Да, портреты Арахны были так же несовершенны, как и люди, как и боги — и именно поэтому жили сами по себе. Для самостоятельного существования им не требовалось человеческое воображение.

И ещё в них была Любовь. Её сопернице удалось вплести в свою картину настоящее живое чувство.

Вот Дионис — всегда нахальный и самоуверенный горлопан, вечный юноша, положил голову на колени обнажённой Ариадны, а та склонилась над ним и проводит волосами по его лбу. А это — дядя Посейдон. Не великан с горящими неистовой синевой глазами, а бородатый добряк. Вот он нежно целует шею Эфры, а та в изнеможении склонила голову набок и прикрыла глаза. Через несколько месяцев родится Тесей, но сейчас любовники меньше всего думают об этом.

А вот и отец. Вместе с Ламией. Тогда еще — человеком. Ламией, правительницей Ливии.

Нет, не правительницей — просто девушкой.

Против воли Афина покраснела, волнение стиснуло грудь. Ей впервые остро захотелось — вот так, не рассуждая, выбросив все мудрые мысли из кудрявой головы, под звуки отброшенной в сторону, но не умолкающей флейты, где-то далеко, в этолийской долине...

Полотно пурпурного гобелена пожухло и съёжилось осенним листом. Развеяв мановением руки кучку бурых волокон, богиня опять перевела взгляд на другой станок и громко произнесла:

— Арахна, дочь Идмона, я признаю себя побеждённой в нашем состязании и славлю твоё мастерство!

Девушка не шелохнулась.

— Арахна!

Слышно лишь лёгкое шуршание. Тонкие длинные пальцы снуют по нитям с неестественной скоростью...

Вот оно. Боковое зрение предупреждало Афину ещё во время работы, но тогда она, поглощённая созданием шедевра, не обратила на это внимания.

Движения её соперницы были нечеловеческими.

— Остановись! Хватит!

Девушка резко повернула голову, и на Афину уставились совершенно белые, пугающие своей отрешённостью глаза. От неожиданности Паллада отступила на шаг и подняла руку в защитном жесте, но страшный взгляд опять заскользил по изукрашенной глади. И чудится Афине: нить, что укладывается в тонкое плетение, выходит прямо из руки ткачихи, соединяет ладонь с тканью клейкой пуповиной, крепнущей прямо на глазах, тянет из тела что-то блестящее.

Сильные руки изо всех сил рванули полотно в стороны. Давно уже не использовала дочь Зевса всю мощь, данную божественной природой: синяя ткань легко подалась с неприятным хрустом — словно гнилая плоть под ножом. Афина вырвала у соперницы челнок и отвела руку в сторону, собираясь ударить им о край станка.

Арахна медленно подняла голову.

Только сейчас Афина заметила, как неестественно вывернуты у девушки суставы локтей и кистей. Ткачиха подняла перед собой руки и двинулась вперёд, заплетая пространство перед богиней невесомым и незримым кружевом.

На миг Паллада позабыла, что она непобедимая и бессмертная воительница, дочь повелителя вселенной. Белые немигающие глаза заслонили весь мир, затянули окружающее пространство сетчатой поволокой. Позабыв обо всём, богиня в панике прижалась к стене и с ужасом глядела на приближающуюся Арахну.

Тем временем руки ткачихи продолжали двигаться и плести вокруг соперницы немыслимые узоры. Афина ощутила непонятный нажим: что-то незримое с силой вдавливало её в стену. Дыхание богини участилось. Напрягшись изо всех сил, она протянула руку вперёд и, с натугой повернув кисть, ударила Арахну челноком в висок.

* * *

— Ты сможешь простить меня, Идмон?

Красильщик молчал. Рука его лежала на лбу дочери. Богиня сидела напротив, на табурете, покрытом козьей шкурой.

— Не я убила её, — продолжила Афина. — При падении она резко махнула рукой, и эта невидимая сеть, похоже, захлестнула ей лицо и горло. Арахна стала задыхаться на глазах. Я пыталась ей помочь, но ничего не смогла нащупать. То ли не в моих это было силах, то ли... то ли и не было ничего...

— Говорят, она была твоей ученицей? — наконец произнёс Идмон хриплым голосом.

— Нет. — Богиня опустила голову. — До этого мы никогда не виделись.

— Это хорошо. Значит, она действительно дошла до всего сама. Знаешь, госпожа, она ведь была очень хорошей и одарённой девочкой — только слишком самолюбивой. Она росла без матери, поэтому рано повзрослела; ей постоянно хотелось доказать себе и другим, что, несмотря на возраст, она во всём может превосходить старших. Не держи на неё зла, госпожа.

— Я и не держу.

Идмон встрепенулся и взглянул на Афину с отчаянной надеждой.

— А если так — может, её ещё можно как-то спасти?

— Нет, — покачала головой богиня. — Я уже проверила. Даже если бы не этот несчастный случай — слишком малая часть души осталась в ней: проклятое творение съело почти всё. И даже эта крохотная частичка теперь не может существовать без того, чтобы не прясть. Если я дам ей жизнь, она будет вечно заниматься своим ремеслом — и не более того.

— Спаси хотя бы то, что осталось, — глухо проронил отец девушки.

Афина долго молчала. Наконец она поднялась со стула и склонилась над телом ткачихи. Где-то с минуту она стояла, обхватив голову Арахны ладонями, затем выпрямилась, держа руки лодочкой.

Между пальцами что-то шевелилось.

Если бы пауки обладали разумом, грустно подумал Марк, то они наверняка включили бы этот текст в своё Священное Писание. Ещё бы — поединок своей праматери, тогда ещё человека, с могущественной чужой богиней, который она чуть не выиграла... Интересно, а куда потом делось полотно Арахны? Надо будет как-нибудь у мифоисторика поинтересоваться. А пока... ага, тут про море, с картинками!

Форум

Корабль Одиссея медленно приближался к самому большому из Сиренузских островов. Грести никто не хотел, все моряки столпились у борта и отчаянно щурились в сторону холмика, на котором сидели сирены. Время от времени мужчины, забывшись, отпускали скабрезные шуточки и тут же с досадой цокали языками: как только острова показались на горизонте, предводитель приказал залепить уши воском. Все с завистью поглядывали на двух ионийских матросов, владевших языком жестов: те оживлённо махали руками, складывали пальцы в замысловатые фигуры и гнусно хихикали.

Одиссей ёжился и шевелил затёкшими конечностями. Стоять у мачты было весьма неудобно: шероховатая поверхность успела натереть спину, и от солёных брызг саднило кожу, а ремни врезались в запястья и лодыжки. Но волшебная музыка нептуновой арфы, расположенной где-то у берега, заставляла забыть о мелких неприятностях. Волны, словно ласковые пальцы музыканта, перебирали сухожилия неведомого морского зверя, натянутые поперёк костяного ящика; чуть приглушённая мелодия порождала в сознании колдовской мир океанских глубин, населённый красочными причудливыми обитателями...

Нежные голоса сирен становились всё более отчётливыми, уже можно было разобрать отдельные слова. Наконец днище зашуршало по песку, корабль чуть покосился и замер. Одиссей мельком отметил, что чайки, клубящиеся в небе над другими островками, держатся от этого берега на почтительном расстоянии. Однако обдумывать подобную несуразность у него не было ни малейшего желания: итакийца ждало редкое удовольствие, недоступное для других смертных.

Изголодавшиеся по общению с женщинами моряки пожирали глазами пышные формы обитательниц острова, но приказ своего предводителя выполняли беспрекословно: на берег ни ногой. Сирены тем временем сидели рядком, спокойно нанизывали ракушки на тонкие водоросли и пели так красиво и слаженно, что дух захватывало. Одиссей затаил дыхание, навострил уши и начал вслушиваться.

— ...прыщик белёсый вскочил на моей ягодице, на левой... — разобрал он слова одного из самых пленительных голосов. Озадаченный герой встряхнул головой и вытянул шею в сторону певиц.

— Это субстанций обмен, — начала выводить в ответ другая, — виноват, коль ты в тягости долго...

— Надо ль снимать чешую на осмотре, коль лекарь — мужчина? — затянула своё сидевшая рядом приземистая смуглянка. — Всеми местами краснеть мне приходится в каменном кресле...

Её напев тут же перекрыли другие голоса изумительной красоты:

— ...и от испуга тотчас мышцы знаете где сократились?..

— ...в грудь заложила она для объёма четыре медузы...

— ...прямо по коже угри, в серых точках, расширены поры...

Брезгливо скривив губу, Одиссей отвёл взгляд и от души сплюнул на палубу. Он уже начинал жалеть о своей хитроумной идее. Остальной экипаж с удовольствием любовался стройными фигурками, а вкрадчивые голоса сирен в это время медленно заползали через ухо в голову героя и ощупывали изнутри его череп своими клейкими усиками, вызывая нервную дрожь...

— ...как поцелует меня, сразу ниже пупка сладко ноет...

— ...ощупью не распознать, где там груди, а где ягодицы...

— ...нет, не бывает, увы, у тритонов растяжек на бёдрах...

— ...раньше волосики тут, на подмышках, курчавыми были, а от бальзама того распрямились они в одночасье...

Багровый от смущения Одиссей громко завопил, пытаясь докричаться сквозь воск хоть до кого-нибудь из команды, но воины в кои веки проявили усердие и запечатали уши крепко-накрепко.

А голоса всё не смолкали:

— ...там, где потело весь день, к ночи мелкая сыпь появилась...

— ...значит, дельфины всегда от массажа простаты шалеют?..

— ...мой сладко-липкий малёк, медовунчик мой масенький, сюсик...

— ...ох, у меня над хвостом во-от такой целлюлит, посмотрите...

— ...всё-таки как хорошо, что у нас есть сообщество бабье...

В голове у бедного Одиссея помутилось, и голова бессильно склонилась на грудь. К счастью, рулевой случайно оглянулся и увидел, что с хитроумным героем творится что-то неладное. Всполошённые матросы изо всех сил упёрли в песок длинные рукоятки вёсел, затем начали понемногу выгребать на глубину. Как только корабль отошёл от острова достаточно далеко, воины отвязали своего предводителя от мачты, бережно уложили на палубу и смочили ему губы на редкость кислым вином с острова Эола. Одиссей чуть шевельнул ресницами. Перед глазами мелькали светло-серые тени вперемешку с тёмно-серыми, в висках пульсировала тянущая боль.

— Что с тобой? — спросил обеспокоенный рулевой. — Неужели напевы сирен повредили твой рассудок?

— Поверь, наш рассудок не в силах вынести их песни, — прошептал Одиссей, и его глаза опять закатились под лоб.

* * *

Чуть спустя:

— Девки, а может, они, мужики — не козлы временами?..

Фальшивая нота в общей мелодии прозвучала настолько неожиданно, что все оцепенели и медленно повернули головы. Широкоплечая сирена, сидевшая посередине каменной площадки, соскочила со своего насеста, подхватила с земли увесистую дубинку и быстро заковыляла к крайней участнице посиделок. Та боязливо съёжилась и закрыла лицо ладонями.

Подойдя к нарушительнице гармонии, сирена внимательно осмотрела её со всех сторон.

— Значит, хотите сказать, что вы нашего, женского полу? — грозно вопросила она.

— Да! Разумеется, да! Я... э-э... настоящая... то есть... э-э... реальная ваша подруга!.. — проблеяла подозрительная особа неестественно тонким голосом и незаметно поправила сползшие чешуйки. Бдительная сирена поджала губы, покачала головой и постучала по ладони дубинкой.

— Кто вам пароль сообщил и за пол ваш хвостом поручился?

Крайняя покраснела, втянула голову в плечи и промолчала. Сирена нагнулась, сильно дёрнула за хвостовой плавник, и тот остался у неё в руках, обнажив волосатые ноги.

— Видите, как мужики к нам на форум мечтают пробраться? — воскликнула сирена, держа хвост на отлёте брезгливо растопыренными пальцами. — Знайте же: каждый козёл здесь бессрочным карается баном!

И она так приложила самозванку дубинкой по лбу, что та без чувств выкатилась за пределы площадки.

К счастью для Марка, заклятье нулевого времени обеспечивало мёртвую тишину, иначе его точно обнаружили бы: ослабевший от хохота юноша неловко повернулся и грохнулся на пол. Уж слишком похожи были замечания сирен на переписку девчонок на форумных досках. Такие доски висели в спортзалах для юношей и девушек, и лицо неподходящего пола не могло прочесть на них ни слова: тайна переписки надёжно охранялась специальным заклинанием проректора по безопасности (какого он пола, никто не знал, его лицо под капюшоном не видел ни один студент, а имя могло принадлежать как мужчине, так и женщине). Среди учащихся испокон веков ходили байки о специальном контрзаклинании, разработанном одним талантливым лаборантом; впрочем, никто не смог их ни подтвердить, ни опровергнуть. Правда, Марку такое заклинание было ни к чему: смешливая Марта с удовольствием делилась со своим парнем самыми забавными надписями.

Отсмеявшись, Марк скопировал текст на кристалл памяти, чтобы повеселить свою подружку, и не глядя выбрал следующий пергамент.

Суть меча

— Теперь понял, брат, какова у меня жизнь? — в очередной раз восклицал Дионисий и хлопал Дамокла по спине.

— Понял, — кротко соглашался Дамокл.

— А тебе ведь понра-авилось на троне сидеть, — с пьяным прищуром говорил Дионисий, грозя любимцу пухлым пальцем. — Ну скажи, понравилось, да? Ага-а, по тебе видно! Всего день на троне посидел, а уже и слезать ему не хочется. Если б не меч, тебя сам Геракл, небось, с места не сдвинул бы, да? Э-эх, ты-ы...

Дамокл пытался возражать, но громкая музыка заглушала его протесты. Перед ложем тирана чернокожая танцовщица из Нубии извивалась в неистовой любовной пляске, толстяк весело хлопал ей в такт. Время от времени девушка поправляла ласковыми пальчиками венок из чабера, съезжавший на царственное ухо, и продолжала кружиться в танце.

— Что, хороша, да? — кивал на неё Дионисий и восхищённо цокал языком. — Видел бы ты свою рожу тогда, за обедом, когда она для тебя танцевала! Я даже начал бояться, что ты и её сожрёшь вместе с пирогом. Ещё п-пирога хочешь? Держи, дома такого не дадут! — совал он в лицо Дамоклу горсть мясной начинки вперемешку с нежным слоёным тестом. Молодой человек осторожно брал с ладони самый большой комок, благодарил, и осоловелый Дионисий вытирал руку о хитон проходящего раба.

— Говоришь, счастье... Ты вот эту мою вечную боль счастьем назвал? — Дионисий кивал вверх, где висел, слегка подрагивая и разбрасывая по залу блики, полированный меч. Всхлипнув пару раз от жалости к себе, тиран резко наклонялся к Дамоклу. — А хочешь, я тебе его подарю? Хочешь? А вот тебе! — делал он неприличный жест в сторону растерянного Дамокла. — Это мой меч! И вообще, чего тебе тут надо? Бегом, бегом домой! Ишь, меча ему захотелось... Эй, слушайте все! Кто попадёт в него тарелкой, тому подарю этот перстень! Н-на!.. Стой, куда побежал?.. Что, никто не попал? Не ври, а то казню! Я говорю, никто не попал, ясно? Э-эх-х-х-х, лю-у-уди-и...

* * *

Остроносая рабыня ещё раз попыталась вильнуть тощими бёдрами, но сделала это так неуклюже, что Дамокла передёрнуло, и миска со вчерашней бобовой похлёбкой чуть не опрокинулась на пол. Отослав повариху прочь, Дамокл присел на краешек кровати и напряжённо задумался. Через некоторое время он очнулся от размышлений и обнаружил, что вертит в руках длинный кожаный ремешок от сандалии.

На конце ремешка была завязана петля.

Молодой человек вскрикнул и с ужасом отбросил удавку прочь. Отдышавшись, Дамокл вытер со лба холодный пот, поднял двумя пальцами ремешок, опустил его в ларь и запер крышку на замок. Затем он сцепил зубы, выдрал нитку из разлохмаченного одеяла, снял со стены покрытый патиной меч, доставшийся ему ещё от деда, и аккуратно повесил клинок над ложем.

В эту ночь Дамокл спал как младенец. Во сне он, счастливый, сидел с Дионисием на двойном троне, а над ними на сверкающих нитях, вызванивая тихую красивую мелодию, колыхались мечи.

Над каждым — свой.

На подлокотнике трона со стороны Дамокла сидела прекрасная нубийка и раскачивала ласковым пальчиком клинок над его головой.

А вот это красиво, подумал Марк. Для Дамокла меч из символа опасности превратился в символ земных благ. Такие действительно чувствуют себя комфортно только если знают, что им что-то угрожает. Они не умеют просто наслаждаться тем, что дарит жизнь, постоянно боятся неизвестного подвоха. А известная опасность не так страшит, с ней легко смириться... Интересно, дальше опять что-то психологическое будет?

Аркада

Хитон давно протёрся во многих местах, и острые камни больно царапали кожу, но Антагор не обращал внимания на мелкие неудобства и продолжал медленно двигаться вдоль стенки, прижимаясь к ней спиной и прислушиваясь к каждому звуку. Где-то далеко в коридорах Лабиринта раздавались шорохи и стуки; несколько раз юноша готов был поклясться, что слышит короткий вскрик, но продолжал упрямо двигаться наугад в поисках спасительного выхода.

Осторожно выглянув из-за угла и не обнаружив ничего подозрительного, Антагор на цыпочках перебежал через перекрёсток коридоров и опять постарался слиться с серым камнем стены. Внезапно за его спиной шероховатая плита с лёгкостью сдвинулась, и юноша покатился по наклонному пандусу, стараясь удержать застрявший в горле вопль.

Другой конец пандуса упирался в решётку, за которой располагалась большая комната, полная людей. Зрители с восхищением глазели на него и тихо шушукались. Прямо перед запертой на замок дверью в решётке стоял стол, на нём стояли клепсидра и большой хрустальный шар, в котором плавали какие-то тени. За столом сидел полный мужчина в белоснежном хитоне с золотым меандром по краю ткани.

— Молодец, — негромко сказал мужчина и кивнул в сторону шара. — Мы видели, как ты шёл. будто по схеме. Ты случаем не прорицатель? Выпусти его, Катрей.

Стражник, к которому он обратился, с почтением кивнул и загремел ключами.

— И что теперь? — хрипло спросил Антагор. — Меня отпустят?

— Конечно, как и обещали. Ты, кстати, второй, кому удалось выполнить прохождение.

— А кто был первым?

— Не афинянин, друг мой, ты его не знаешь. Обычный местный преступник. Само собой, получил полное прощение. Сейчас держит пекарню в Фесте. Но он шёл намного хуже тебя. Вот твой приз, — Минос с трудом снял с пальца перстень с крупным изумрудом и протянул Антагору. — Предпочитаешь отплыть домой завтра утром или погостишь у меня с неделю? Тебя будут почитать как героя, народ любит победителей...

— Великий басилей! — вдруг воскликнул Катрей, указывая пальцем на клепсидру. — Он прошёл быстрее расчётного времени!

Все уставились на часы. На донышке сосуда действительно оставалось немного воды.

— Не может быть! — всплеснул пухлыми руками Минос. — Ты прошёл Лабиринт быстрее, чем это сделал Дедал с чертежом в руках! Это абсолютный рекорд Лабиринта! Тебе повезло: за такой подвиг полагается призовая игра. Катрей!

Стражник схватил остолбеневшего юношу за локоть и потащил к двери в дальней стене.

— Разумеется, придётся изменить расположение проходов, — заметил Минос и щёлкнул пальцами. Двое дюжих воинов налегли на бронзовый рычаг в стене, и где-то в толще стен заскрипели, загромыхали скрытые от глаз механизмы.

— На втором этапе вознаграждение удваивается, — сообщил Минос, — а если по пути соберёшь три черепа — получишь тройной приз! Удачи тебе, герой!

Каменная плита дрогнула и поползла вверх. Катрей втолкнул юношу в тёмный зев коридора и выдёрнул колышек, удерживающий цепь.

Так, всё, в лабиринт больше не играю, решил Марк. Прохождение лабиринта с разными ловушками на скорость было любимым воскресным развлечением студентов из общежития, пускай и недешёвым: за его создание приходилось складываться и платить кругленькую сумму преподавателю по искусству выживания. Правда, игра стоила свеч: победителям, показавшим неплохие результаты, он обычно ставил автоматом зачет по своему предмету. Миролюбивый и осмотрительный Марк очень редко принимал участие в этой забаве и обычно выходил из игры, не дойдя и до середины дистанции. Призового прохождения лабиринта он бы точно не перенёс. Слава богам, что на этот пергамент пока никто не наткнулся, подумал Марк, откладывая его отдельно. Надо будет его припрятать, а то мало ли какие идеи препод возьмёт на вооружение... А это что за листик?

Все сволочи!

Василиск зашипел, серая короста побежала вниз по лапе, поднятой в угрожающем жесте. Через миг он осел в песок неподвижным изваянием. Проклятие! Я так надеялась, что хотя бы это мясо сможет сопротивляться подольше!

Будь ты проклят, Дионис. Самая большая сволочь из всех богов. Нельзя было у него выигрывать. Тем более такую опасную вещь как желание. Больше никогда не буду с ним спорить.

Впрочем, мне и так уже никогда не придётся спорить. В изнеможении падаю на колени, затем — лицом в песок. Усилием воли заставляю себя думать о чём угодно, только не о еде.

Нет, ну какой всё-таки он козёл, а? Всё предвидел — и молчал. А я ещё смеялась над ним после исполнения желания. Уже непобедимая и самая опасная на свете дура.

Козёл он. Карать надо красиво. Ведь мог же сделать, чтобы всё превращалось, скажем, в золото, а не в камень. И не от взгляда, а от прикосновения. Тогда и смерть была бы не в пример изящнее. Слышишь, козёл?

Слышит. Ветерком проносится приглушённый смешок, и опять тишина сдавливает голову. По всей пустыне полдень. По всему миру пустынный полдень. И изящная смерть стоит рядом.

Нет, смерть изящной не бывает.

Вдали слышится глухой лязг. Меня идут убивать. Наконец-то. Дионис, не хочешь проститься? Ну покажись же, хотя бы напоследок покажись, козёл!!!

Труднее всего сейчас будет преодолеть любопытство и не разлепить веки.

Интересно, это целый текст? Сюжет, конечно, изящный, признал Марк, но хотелось бы узнать, что там раньше с горгоной Медузой произошло на самом деле. Что она поспорила с Дионисом на желание — это понятно, а с чего вдруг, как всё было? Надо будет поискать весь текст. Вот здесь, например...

Рыбный день

Верзила Евдем разве что не выл от ревнивой злобы, хотя снаружи старался выглядеть расслабленным и невозмутимым. Что за смысл, спрашивается, вставать поздней ночью, ладить снасти, тратить столько сил на ловлю, если можно вот так запросто прийти под утро и за полчаса до восхода солнца наловить на простенькую удочку две корзины отборной рыбы! Можно подумать, у этого пожилого незнакомца на конце верёвки привязана самая большая рыбья драгоценность, и глупые обитатели моря наперебой стремятся её заполучить. Лучший рыбак острова угрюмо сидел над своими неподвижными удочками и думал, как бы так сделать, чтобы какой-нибудь водяной дух, злющий от несварения желудка, утащил на дно этого везунчика.

Когда конкурент, пошатываясь и кряхтя, вытащил из воды целого тунца весом никак не менее таланта, терпение Евдема лопнуло, он вскочил и решительно зашагал к своему удачливому сопернику.

— Эй, ты! — зарычал он, протягивая руку к хитону из дорогой тонкой ткани. — Это моё место! Я тут ловлю рыбу каждое утро и не позволю разным...

Незнакомец спокойно повернул голову, и пальцы Евдема тут же разжались. Не веря своим глазам, рыбак попятился, но тут же взял себя в руки и отвесил неуклюжий поклон.

— Да простит меня правитель за то, что я не узнал его сразу, — начал Евдем взволнованно.

Правитель снисходительно махнул рукой, затем жестом приказал рыбаку сесть.

— Не бойся, я не буду лишать тебя куска хлеба. Вернее, куска рыбы, — поправился он. — Просто захотелось отдохнуть от всего: от этих дурацких ежедневных забот, от склок родни и придворных. И от ожидания неизвестной беды. Расплаты за то, в чём не виноват. Знаешь, как устаёшь всё время думать: что же наконец взбредёт в голову этому завистливому сброду?

Правитель плюнул в волну, та жадно затрепетала и со вздохом откатилась обратно. Евдем охнул и боязливо отступил назад.

— Не бойся, — угрюмо скривился правитель. — Отвечать придётся только мне, да и то неизвестно когда... Безумно надоело бояться, поэтому решил жить как живётся и получать удовольствие, пока можется. Смотри, какая красота кругом — тишина, небо раскрашено в такие цвета, что хоть на мозаику переноси, рассвет прямо сердце радует. И рыбку я люблю. Особенно запечённую в сухариках под козьим сыром и с базиликом, по-критски. Под фалернское идёт великолепно, советую. А тут ещё такая наживка всегда под рукой, будь она неладна, — почему бы и не воспользоваться удобным случаем? — Правитель озорно, по-мальчишечьи хихикнул. — Ладно, не поминай лихом. Или нет, лучше помоги рыбу дотащить, ты вон какой здоровый. Держи две драхмы.

Он встал и потянул удочку. Какая-то глупая селёдка чуть не выбросилась на берег, погнавшись за ускользающей наживкой. Правитель беззвучно засмеялся, поймал рукой зелёную блёстку на конце верёвки и начал её отвязывать. Ошеломлённый Евдем во все глаза глядел на мелькающий в руках Поликрата мокрый перстень с крупным изумрудом.

Марк хихикнул и уважительно покачал головой: практичность Поликрата, умудрившегося из рокового артефакта сделать универсальный инструмент для рыбной ловли, его впечатлила. Собственно, да, это как неразменный пятак получается, который всегда возвраща... Ага, а вот эту мысль мы на семинаре по статистике и разовьём, из этого не стыдно и курсовой запилить!

Довольный студент скопировал текст на кристалл, добавил в него стилусом кое-какие заметки и потянул к себе очередной манускрипт из кипы.

Транзит

Лето было в самом разгаре. Жара стояла невыносимая: злое красное солнце явно решило вскипятить Пропонтиду вместе с её рыбами и морскими чудищами.

"Арго" безмятежно колыхался на волнах в укромной бухте. Аргонавты, спустив хитоны до пояса, расселись на бортах и занялись разной ерундой: одни швыряли чайкам куски лепёшек, другие наперебой советовали сердито сопящему Орфею, как правильно настраивать кифару, третьи травили нимфам портовые анекдоты. Разморенные девы вяло бултыхались в тёплой воде и, против обыкновения, глядели на мускулистые торсы героев без всякого вожделения.

Всеобщую идиллию нарушал лишь размеренный стук Симплегад. Каменные колоссы расходились к отвесным скалистым берегам, на мгновение останавливались и с нарастающей скоростью устремлялись к середине пролива. Проскочить их было абсолютно невозможно. Однако аргонавты особо не унывали — слишком много было среди них божественных потомков; опыт свидетельствовал, что кто-нибудь из олимпийцев обязательно поможет, если сидеть достаточно долго.

Капитан судна, непривычный к морским путешествиям, с тоской прикидывал, какую часть пути они уже преодолели и сколько ещё осталось плыть до Колхиды. Выходило, что в лучшем случае пройдена треть пути. Ясон вздохнул и от нечего делать вернулся к обдумыванию извечной загадки эллинов — как же этим подлым финикийцам удаётся так быстро добираться до других городов и стран. Скорость, с которой те покрывали огромные расстояния, была просто невероятной. Однако смуглые мореходы берегли свой секрет скоростных путешествий как зеницу ока и не соглашались его раскрыть ни за какие деньги.

После полудня на горизонте показалась чёрная точка. Она росла на глазах и вскоре превратилась в финикийскую трирему. Не замечая "Арго", наполовину скрытого за нагромождением скал, судно ловко проскользнуло между рифами, вплотную приблизилось к одному из берегов и остановилось у неприметного с виду утёса.

Из капитанской каюты вышел сухонький старичок в оливковом плаще и отдал пронзительным голосом непонятную команду. Четверо здоровенных рабов выволокли на палубу из трюма большой плоский диск с чьим-то профилем.

— Зевс, — авторитетно заявил Полидевк, обладавший хорошим зрением, и запустил в чайку персиковой косточкой. — Я папашу в каком хочешь виде узнаю. Или кто-то не согласен?

Спорить с ним по такому пустячному поводу никому не хотелось: характер у бессмертного задиры был мерзкий, но драться Полидевк умел действительно хорошо.

Более спокойный Кастор пожал плечами — мол, Зевс так Зевс, — и сунул брату очередной мешочек с сушёными фруктами. Тот с сожалением потёр огромный кулак и вернулся к созерцанию финикийцев.

Тем временем с триремы к берегу протянули длинный деревянный настил; один его конец уложили на борт судна, другой — на плоский выступ утёса, прямо под широкой вертикальной щелью. Рабы подняли диск на плечи и, пошатываясь, двинулись по доскам. Добравшись до конца настила, они развернули диск на ребро, примерились, втолкнули его в щель и опрометью бросились обратно на трирему. В середине скалы что-то загрохотало, заскрежетало, сходившиеся Симплегады затормозили на полдороги и с натугой поползли обратно. Изумлённые аргонавты увидели, как грозные скалы достигли берегов и застыли на месте.

Внезапно Тифий издал громкий булькающий звук и ткнул пальцем в небо. Красный глаз солнца стремительно зеленел и через несколько мгновений приобрёл красивую изумрудную окраску. Герои на всякий случай слезли с бортов, вытащили мечи и сгрудились вокруг мачты.

Однако финикийская трирема, восприняв мировой катаклизм с полнейшим равнодушием, спокойно двинулась по узкому проливу и спустя несколько минут скрылась за поворотом каменного коридора. Ещё через минуту в толще берега что-то натужно загудело, Симплегады задрожали, но с места не двинулись.

С противоположного берега послышались страшные ругательства, над обрывом показался исполинского роста циклоп с длинным металлическим шестом в руке и начал спускаться вниз. Герои дружно опустили мечи и попятились. Однако циклоп не обратил на них никакого внимания, пересёк пролив, подошёл к утёсу с вертикальной щелью, вставил шест в одну из трещин и начал в ней ковыряться.

Вдалеке послышался странный скрипучий голос:

— Осторожно, шлюзы открываются! Следующая остановка — остров Аретия.

В это время циклоп с силой налёг на шест, каменные створки устремились друг к другу, с силой столкнулись и замерли. Путь был перекрыт, теперь уже надёжно.

Зелёный кружок в небе мигнул и опять загорелся красным.

Никогда бы не подумал, что в Древней Греции было метро, причём даже грузовое, подумал Марк, улыбаясь до ушей. Бедный циклоп — ему, наверное, часто приходилось чинить турникет...

Ой, а это что за красный пергамент?

Прометеев огонь

= 1 =

Факел, брошенный воином, упал на соломенную крышу, и огонь мгновенно взвился к небу, с треском пожирая сухие стебли. Из хижины с криками начали выбегать ребятишки.

Одновременно с последним словом молитвы жрец опустил факел, и из хвороста взметнулись языки огня, торопливо облизывая тело жертвенного раба.

Пламя быстро бежало по лесу, перескакивая с ветки на ветку. Из огня доносился рёв и визг гибнущих животных. Стоящий на берегу реки землепашец довольно жмурился: место расчищено, хорошее удобрение для почвы в этом году обеспечено, а дальше — будет видно.

Боги за спиной Прометея сурово молчали. Добряк Гефест плакал, не стесняясь слёз.

Прометей с помертвевшим лицом оторвал взгляд от земли, дымящейся далеко внизу, и разлепил губы:

— Я сам придумаю для себя наказание. Вы не сможете...

= 2 =

— Да что с вами?! — с болью в голосе воскликнул привязанный Прометей. — Афина, совсем недавно ты своими руками рыла канал, чтобы подвести воду к гибнущей от засухи роще. Гермес, всего неделю назад ты очертя голову бросился с Олимпа, чтобы спасти из воды детёнышей рыси. Что изменилось? Неужели вы настолько обозлились из-за украденного огня? Но ведь этот огонь гораздо больше нужен людям, чем вам! Они ничем не отличались от других зверей, разве что были гораздо слабее. А посмотрите на них сейчас — огонь помог пробудиться разуму, а вместе с ним — и добру!

— Он ещё не понял, что натворил... — отметил Зевс. На лице его играла неприятная улыбка, гораздо больше напоминающая звериный оскал. Посейдон поёжился, что-то невнятно прошипел, и со скрежетом провёл ногтями по мраморному подлокотнику. Аполлон и Артемида, одинаково сутулясь, начали приближаться к титану с боков. На мгновение Прометею показалось, что его окружила волчья стая.

= 3 =

— Тихо, тихо, ну что ты так кричишь-то...

Прометей ещё раз взревел, рванулся изо всех сил, и голубая пелена кошмара лопнула, мерзко чмокнув напоследок. С громким всхлипом титан приподнялся и очумело завертел головой. Со скалы, стоявшей где-то в стадии от места ночлега, сорвался и покатился в пропасть большущий камень; горное эхо в испуге заметалось между склонами.

Рядом колыхался Огонь и дышал теплом ему в лицо.

— Что-то плохое приснилось? — участливо спросил он.

Прометей хрипло кашлянул и кивнул.

Огонь огорчённо вздохнул и начал водить отростком из жёлтого пламени рядом с хитоном. Над мокрой одеждой заструился пар.

— Мы уже почти пришли, — сообщил Огонь, закончив работу. — Пока ты спал, я расспросил горихвостку: ближайшая долина находится вон за тем пиком, там сразу несколько деревень.

Прометей не глядя пошарил рядом с собой по оттаявшей земле и протянул спутнику чёрный окаменелый сучок.

— Можешь считать, что твоё рабство закончилось, — пообещал титан жующему Огню. — Люди с тобой будут обращаться намного лучше, чем боги. В твоём распоряжении будут удобные очаги, просторные печи, много вкусной нефти. Вместо того, чтобы тлеть в этом тесном дворцовом светильнике, ты будешь готовить людям еду, согревать их детей, помогать при обработке металлов и глины. Ты только им повинуйся. Так и говори: слушаю и повинуюсь. И никогда об этом не пожалеешь.

Дождавшись, пока Огонь закончит завтрак и опять спрячется, Прометей подхватил медную лампу и зашагал по еле заметной заснеженной тропке.

= 4 =

При моём появлении большой трёхногий светильник вспыхивает, неистово трещит, с ликованием машет огненными руками, глаза-угольки подмигивают и ласково жмурятся. Он рад меня видеть и выражает это всеми доступными способами.

По крайней мере, так его описывает дворцовый аэд. Как по мне — обычная железная плошка с горящими дровами. И ещё сквозняк от открывшейся двери.

Я подхожу к треножнику и погружаю руки в пламя по локоть.

Ихор нагревается.

Вены изнутри слегка покалывает.

Невидимые иголочки прикасаются к коже.

Словно лопаются пузырьки в забродившем вине.

Тёплая кровь растекается по жилам, омывая плечи, грудь, живот.

Живительная волна нежно гладит сердце, возвращая ему чувства и ощущения, растворённые в пламени перед посещением суровой и жестокой земли.

Окружающие краски опять обрели яркость и глубину. Огонь же, напротив, тускнеет, съёживается и лишь слегка подёргивается — точно больной пёс. Жаль: теперь я готова поверить, что он действительно был рад меня видеть.

Сжимая и разжимая пальцы, вынимаю руки из огня.

Я вернулась.

Полностью.

Позади кто-то кашляет.

— Госпожа?..

На столике появилось блюдо с фруктами. Рядом боязливо переминается с ноги на ногу молодой слуга-тритон, бросая вопросительные взгляды на пламя треножника.

— Рада тебя видеть, милый Каллимед, — весело говорю ему, щёлкаю пальцами, и на шее у юноши повисает гирлянда из крупных лилий.

Слуга шумно переводит дух, на лице у него появляется широкая улыбка.

— Там Прометей ожидает, можно ему зайти? — на одном дыхании выпаливает он, хватает с блюда яблоко и откусывает большой кусок.

— Давай его сюда. Эй, эй, а мне?

Брошенная юношей груша ещё летит, а Каллимед уже скрылся за дверным косяком. Выхватываю грушу из воздуха и укоризненно качаю головой.

— Ты не передумала, Фетида? — прямо с порога спрашивает Прометей, не здороваясь.

— Разумеется, нет. Хочешь абрикос?

— Почему вы все такие скряги? — патетически восклицает этот чудак, игнорируя мой вопрос и протянутый сочный плод. — Ведь если каждый из богов отдаст людям всего лишь крохотный огонёк с малой долей своих чувств и эмоций, то собранного будет достаточно, чтобы эти полуживотные смогли, наконец, развиваться! Или вы боитесь, что люди станут слишком сильны и завладеют Ойкуменой? Боитесь утратить власть? Признайся, так ведь?

Сердито сжимаю губы и кладу абрикос обратно на блюдо. На этот раз он зашёл слишком далеко.

— Мне не жаль огня, и я ничего не боюсь. Но не дам ни уголька — по той же причине, по которой мы помещаем душу в огонь, перед тем как отправиться на землю. Тебе и самому хорошо известно, что земля слишком жестока к своим обитателям, и мне вовсе не хочется оказать людям роковую услугу. Не будучи зверем, там не выживешь. Что лучше — добрый труп или живой зверь?

— Ты просто боишься поверить в людей! — кричит Прометей. — Боишься, потому что не знаешь их так, как я!

— Возможно. — Мне не хочется спорить. — Но я не собираюсь рисковать. Я просто хочу остаться в живых. И если у меня будут дети, я обязательно помогу им выжить в этом безжалостном мире. И тогда огонь нам обязательно пригодится — весь, до последней искорки.

Прометей сопит, упрямо выпяченный подбородок подрагивает.

— Тогда я отдам им свой огонь, — негромко произносит он, глядя в одну точку. — Весь, до последней искорки.

От неожиданности огрызок груши выпадает у меня из руки.

— Ну ты и... А большей глупости не мог придумать? Ведь ты тогда сам навеки станешь зверем. Хуже того — зверобогом. Без чувств, без высоких эмоций, а главное — без возможности обрести утраченное. Тебя ничему не научил случай с Тифоном?

— Это будут уже не мои проблемы, — замечает Прометей. — Надеюсь, хоть тогда начнёте шевелиться. Придумали же, что сделать с Тифоном...

Он резко поворачивается и выходит. Я нерешительно протягиваю руку ему вслед, а затем без сил опускаюсь на пол и начинаю плакать.

Холодный огонь в треножнике шелестит золой и угрюмо скалится.

Ого, сколько у этого события разных аспектов, удивился студент. Казалось бы, что там сложного — украл у одних и отдал другим, а вот поди ж ты... Эта подборка у нас прекрасно пойдёт для кафедры этики: поделюсь с профессором — автомат обеспечен! Уже не зря сходил, неплохой улов сегодня... А не забросить ли нам удочку ещё разок, уважаемый Марк? Ну конечно же, забросить, уважаемый Марк!

Мастера

Ловким движением локтя Гефест столкнул со стола глиняный килик с остатками вина (Эпей вздрогнул и горестно воззрился на мучителя), а затем осторожно водрузил на столешницу кипу тонких пергаментных листов.

— Смотри сюда. Ты должен будешь вот по этим чертежам сделать секретное оружие. И тогда ваши наконец победят.

— Я?.. Оружие?.. — простонал Эпей и судорожно глотнул пересохшим ртом. — Великий Гефест, да я в жизни ничего сложнее крыши не делал!

— Ну так это же и есть самое главное изделие! — ободряюще хлопнул его по плечу бог-искусник. — Четыре крыши торчком поставил, сверху пятой накрыл — уже дом. Две крыши соединил под углом, сзади закрепил маленькой крышечкой — уже лодка. А здесь даже проще — ни о чём думать не надо, с расчётами можно не возиться — прочитал, собрал, сколотил; прочитал, собрал, сколотил.

— А я и так ни с какими расчётами не вожусь, — проворчал себе под нос Эпей, но Гефест, к счастью для него, не расслышал сказанного и продолжал:

— Тут видишь, какое дело... Эта война уже всем поперёк горла стоит: не только вам, но и нам тоже. Надо с ней завязывать побыстрее. Но просто всех переколошматить ни с того ни с сего нельзя, история не простит: Клио потом сотню лет на всех дуться будет. Нужен эффектный штришок. Короче, мы тут немного позанимались творчеством и вместе состряпали на скорую руку пророчество о том, что троянцы примут смерть от деревянных коней. Мол, не выдержат незыблемые укрепления их натиска, ворвутся всадники в город через бреши в стене и лишь тогда падёт доблестная Троя... Вот ты и начнёшь этих коней клепать. Бери себе сколько надо воинов в подмастерья, я с Агамемноном договорился. Завтра с раннего утра и приступай.

Кучка черепков на полу дразнилась длинным ароматным языком фалернского. Эпей надрывно вздохнул.

— Так мы сразу двух горгон убьём: и город возьмём, и заодно Посейдона ублажим, — тем временем размышлял Гефест. — Любимого дядюшку. Жеребца эдакого — чтоб у него уши завяли на время нашего разговора! Вот уж у кого на редкость подходящее священное животное: ни одной кобылы не пропускает. Он же с первых дней троянскую сторону принял, так что вашей победе точно не обрадуется — вот и задобришь старика. Эх, жаль, мне нельзя поучаствовать, — с досадой стукнул по столу бог. — Мы все клялись, что больше не будем помогать ни троянцам, ни ахейцам. Короче, ты всё понял?

— А чего тут не понять? Воины в своих деревянных лошадях...

— Не "в лошадях", а "на лошадях", — нахмурился Гефест.

— Ну да, — удивился Эпей, — а я как сказал? Да сделаем, не сомневайся. Лишь бы дерева хватило.

— Учти, специально для этого проекта разобрали по доскам две галеры, — сообщил Гефест, поигрывая циркулем. — Испортишь материал — тебя отдадут экипажам этих кораблей...

Эпей попятился, замахав на бога руками. Тот сурово поглядел на мастера, погрозил ему пальцем и вышел из шатра.

Оставшись в одиночестве, Эпей попытался осторожно помотать головой для обретения резкости в глазах, тихо взвыл и еле удержался, чтобы не упасть. Проклятые цифры плавали по гладкому пергаменту, как водомерки по озёрной глади.

Очертания конских ляжек до боли напоминали перевёрнутые амфоры.

— А мы лучше на глазок... — задумчиво пробормотал он, отодвигая в сторону пергамент. — У настоящего мастера должен быть только один чертёж: вдохновение!

Хм... Этот Эпей больше на славянина похож, подумал Марк. Его приятель Ростислав тоже любил понадеяться на своё божество по имени Avos — и божество обычно помогало: несмотря на то, что Ростислав с похмелья нёс на зачётах и экзаменах всякую чушь, его каким-то чудом переводили с курса на курс без малейших затруднений. Как ему это удавалось — никто так и не смог выяснить. Наверное, Ростик был потомком этого создателя Троянского коня, которому тогда таки удалось ублажить Посейдона, и удача предка до сих пор не истощилась.

А нам тут вкалывать приходится, мрачно подумал студент. Вон, ещё и до половины кипы не дошёл. Слава богам, что хоть интересное чтиво, не зря тут сижу. Надеюсь, вот эта рукопись будет более безопасной...

Против совести

Гектор вперился в сидящего рядом Ахилла страдальческим взглядом и укоризненно покачал головой. Ахилл сгорбился, втянул голову в плечи и отвёл глаза.

— Так вот, значит, как... — протянул Гектор. — Значит, всё, можно сказать... Да?

Ахилл робко кивнул.

— Ты же прекрасно понимаешь, что у меня нет против тебя ни малейших шансов, — трагически прошептал Гектор. — Или есть?

Скорбно сведя брови, он окинул взглядом широкую грудь противника, скользнул глазами по бронзовой коже живота, с надеждой взглянул на ключичную ямку, горько скривился, всхлипнул и спрятал лицо в ладонях. Ахилл съёжился и отрицательно мотнул головой.

— Извини. Нету. Ни единого.

— Но это же не-чест-но! — с надрывом вскричал Гектор. — Ты, гордость всей Эллады, ходячая честь и доблесть — и вдруг выходишь на бой с тем, кто заведомо не сможет тебя одолеть!

— Так я ж не по своей воле! — воскликнул Ахилл. — Просто ситуация так сложилась.

— Ситуация у него сложилась... — буркнул Гектор. — Так разложи обратно. Тебе зачем голова дадена — шлем носить или затруднения улаживать?

— А что ты предлагаешь?

— Возвратись в шатёр и скажи, что у нас ничья, — предложил Гектор, уставясь на противника молящими глазами.

Ахилл исподлобья поглядел на троянца и через силу помотал головой.

— Не могу. Прости, но так не получится. Нельзя.

Гектор всхлипнул ещё раз и опять поднял глаза на Ахилла. Нижняя губа у него дрожала.

— Неужели у тебя поднимется рука?..

— А что делать? — пожал плечами Ахилл.

— Что делать?! — негодующе поднял брови Гектор. — Я ещё за тебя думать должен? Ты сам довёл до такого, а теперь — "что делать?"... А я-то считал, дурак... Совести у тебя нет!

— Это у меня нет совести?! — взвыл Ахилл, сжимая кулаки, но тут же осёкся. — Ну, хорошо... Ладно. Что я могу для тебя сделать?

Гектор медленно встал и в задумчивости поднял глаза к небу. С неба не раздалось ни звука. На ближайшем облаке на мгновение проявились черты любопытной физиономии Гермеса и тут же растворились снова.

— Может, дашь мне какое-нибудь преимущество? — предложил Гектор чуть погодя. — Давай, например, тебя свяжем. Или лучше раним. Если получишь рану, то наши шансы приблизительно — очень-очень приблизительно! — уравняются.

— Нет, ну ты это... совсем уж... — забормотал Ахилл, вскакивая на ноги.

— Да ну, ты чего, отличная мысль! — с воодушевлением перебил его Гектор.

— Погоди, погоди!.. — вскрикнул Ахилл, но Гектор уже схватил меч, крутнул его кистью, перехватил рукоять обеими руками так, что остриё оказалось внизу, занёс над головой и с силой ударил. Ахилл непроизвольно подставил локоть, клинок с визгом отскочил от непробиваемой кожи, скользнул вниз и глубоко вонзился в живот троянского героя.

Гектор качнулся вперёд, затем ноги его подломились, и он неловко повалился набок. Ахилл охнул, бросился на колени перед поверженным противником и склонился над ним.

— Как... ты... мог?!.. — невнятно прохрипел троянский царевич. Ахилл растерянно открыл рот, но не смог издать ни звука.

— Как ты мог?! — эхом донеслось из-за спины.

Ахилл выпучил глаза и медленно повернулся.

Стоящий позади него Парис вперился в героя страдальческим взглядом и укоризненно покачал головой.

Ахилл покорно повернулся к Парису спиной, снял сандалию, опустился на колено и выставил голую пятку.

Победа и отмщение

Над раскалённым от дневного зноя побережьем разносился громкий звон. Ахилл лежал на песке, закинув ногу за ногу и подложив под голову охапку водорослей. Злой и потный Гектор, ухватив копьё за ободок, оставшийся от сломанного наконечника, изо всех сил лупил его по шлему. От древка во все стороны летели щепки, однако на золотом гребне не было видно ни царапинки. При каждом ударе мирмидонец кротко моргал, но особых неудобств, похоже, не испытывал. Выбрав момент, когда троянец решил передохнуть, Ахилл быстро стащил с себя шлем и положил рядом. Гектор поджал губы, перехватил древко поудобнее и начал, пошатываясь, колошматить противника прямо по голове.

— Да правда, правда неуязвимый, — с лёгким раздражением подтвердил Ахилл в промежутках между ударами. — Вот же упёртый ты какой.

Врезав противнику для пробы ещё пару раз, Гектор с сожалением посмотрел на глубокую трещину в древке и вытащил меч.

— Латы сними.

— Чего?

— Латы, говорю, сними.

Ахилл пожал плечами и спокойно потянулся к кожаным завязкам.

Дождавшись, пока мирмидонец отложит в сторону доспехи, Гектор покрепче сжал рукоять и ткнул противника остриём между рёбрами — и чуть не вывихнул запястье. Ему показалось, что меч встретил на пути доску из морёного дуба; на загорелой коже не осталось ни царапины. Ахилл поднял отлетевшую от древка щепку, сдул с неё песчинки и начал ковыряться в зубах.

— Только время зря тратим, — заметил он в сторону.

Опробовав клинок на разных частях тела противника, троянский царевич отбросил погнутый меч в сторону, пару раз со злости пнул неуязвимого героя между ног (тот даже глазом не моргнул), из последних сил поднял с песка большой камень и обрушил его на голову мирмидонца.

Камень раскололся на несколько кусков. Обессиленный Гектор подполз к ноге Ахилла и вцепился ему зубами в большой палец ноги.

Ахилл выплюнул в сторону щепку, стряхнул с пальца Гектора, ткнувшегося лицом в песок, и неторопливо поднялся.

— Перестань сопротивляться, это бессмысленно. Меня нельзя убить. Ты проиграл.

Он склонился над лежащим ничком троянцем, стал на одно колено, поднял наконечник копья и пощупал лезвие.

Гектор повернул голову и прохрипел:

— Ну нельзя быть полностью неуязвимым — тогда бы ты стал равным богам! У тебя есть слабое место? Только не ври умирающему!

Ахилл несколько раз провёл наконечником по краю поножей, выправляя лезвие, затем перевёл глаза на Гектора и кивнул:

— Есть, как не быть. У мамы с пяткой промашка вышла, это единственное слабое...

— Пятка, пятка! — заверещал Гектор, окончательно срывая голос.

За огромным валуном тенькнула тетива, в ахиллову подошву, повёрнутую в сторону берега, глухо стукнулась стрела и со свёрнутым наконечником упала на песок.

— Нет, ну не настолько же слабое, — виновато пожал плечами Ахилл и обернулся.

Из-за валуна неверным шагом вышел Парис. Двигаясь словно во сне, он приблизился к ахейскому герою, наклонился и провёл пальцем по чистой, как у младенца, пятке.

Ахилл хихикнул и вскочил на ноги. Поражённые троянцы переглянулись.

— Пятка!!! — завопил Гектор, схватил мирмидонца за лодыжку и изо всех сил дёрнул. Не ожидавший этого Ахилл выронил наконечник и рухнул как подкошенный. Тяжёлый Гектор — откуда и силы взялись! — навалился на него, не давая пошевелиться, и обездвижил противника умелым борцовским захватом. Парис схватил с песка несколько перьев, сбитых со шлема Ахилла, зажал их в зубах, обеими руками заломил Ахиллу ногу и начал щекотать пятку, ожесточённо мотая головой.

— Пх... пхерестань, прош... уф... ыыыыы... — извивался Ахилл, но братья держали крепко.

Постепенно лицо мирмидонца начало синеть. Он хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, дёргался всем телом, но сделать ничего не мог. Наконец его тело в последний раз выгнулось дугой и замерло в скрюченном положении.

Братья без сил повалились рядом.

— Только никому никогда не рассказывай, как мы его одолели, — через некоторое время пробормотал Гектор, не отрывая щеки от песка. — Нас просто поднимут на смех. Вся героическая оборона Трои превратится в фарс, из которого сделают десятки гнусных комедий. Над нашими смертями будут глумиться жалкие торговцы и рабы. Для любой победы есть предел, перейдя который, неизбежно проиграешь. Парис, придумай для наших что-нибудь, у тебя лучше получается. Обещай, что все узнают нужную правду. Нужную. Обещай.

— Обещаю, брат. Сейчас я тебя только переверну... Эй, да это же...

Что увидел Парис, изнемогший Гектор уже не узнал: он провалился в глубокий обморок.

Из беспамятства его вывел пинок под ребро. Герой поднял голову и рывком сел.

Он был со всех сторон окружён мирмидонцами. Вражеские воины молчали и хмуро глядели на него. Вдалеке, в нескольких стадиях, мелькали пятки Париса. Догнать младшего царевича, самого быстрого бегуна Трои, никто и не пытался.

Старший отряда осмотрел неподвижное тело Ахиллеса, тронул пальцем пятку и покачал головой. Затем, недобро сощурившись, сделал в сторону Гектора короткий жест.

Два обросших мышцами мирмидонца положили на песок копья и щиты и, поигрывая скрюченными волосатыми пальцами, двинулись к Гектору. Тот вскочил, крепко прижал локти к бокам и попятился.

Мгновения уходили в небытие, а Марк всё сидел с приоткрытым ртом, уставившись невидящими глазами в нижнюю часть пергамента. Гектор, этот величайший герой древности, был защекотан?! О-о, это будет сенсация! Жаль, диплом на такую скандальную тему учёный совет никогда не примет к защите, но всеинститутская известность Марку теперь гарантирована!

Но тут студент вспомнил, что проник в библиотеку не слишком законным способом. Увы, кроме Марты, никому об этом рассказать не получится. Прощай, слава...

Упиваясь собственным горем, юноша надрывно вздохнул и медленно потянул к себе другой манускрипт.

Брат и сестра

— ...И всё-таки ты не права, сестра. — Он задумчиво покачал головой. — Строго говоря, мы не властелины миров. Мы лишь ворота в них.

— Ну и что? Одно другому не мешает. Мы вольны распоряжаться судьбами всех живущих. Нескольких мгновений достаточно, чтобы существо из твоего мира перешло в мой, забыв прошлую жизнь. Тебе нужно чуть больше времени, но результат — тот же. Мы можем проделывать это с кем угодно, хоть с богами обоих миров. Разве этого мало?

— Мало. Властелин должен быть признан подданными. Я здесь — всего лишь один из местных царьков, ты у себя, насколько мне известно, поднялась ненамного выше. Мои тебя ненавидят, твои меня презирают. Если подытожить, результат получится довольно жалкий, не находишь?

— Нет. Подлинная власть всегда потенциальна. Главное, что мы можем.

Он опустил глаза и хмыкнул.

— А по-моему, главное то, что они нас просто не замечают. Наши подданные живут в параллельных мирах, которым ничего не известно о существовании друг друга, поэтому мы для них ценности не представляем. Мои для твоих — всего лишь однодневки, искорки на изломе камня, вспыхивающие и тут же гаснущие. Твои для моих — неживое, застывшее безвременье. Мы не только единственные, кто живёт сразу в двух временах, мы по сути — единственные обитатели общего мира. Целый мир на двоих — это слишком много. Если б ты знала, как я устал... Хочется украсть у тебя какую-нибудь покладистую красотку и зажить в своё удовольствие, как обычный человек. Наверное, так и сделаю, когда совсем выдохнусь.

— Брат, но ты же единственный, кто может почувствовать живую плоть в куске мрамора, разглядеть её жилы в толще породы... С твоей смертью навсегда прервётся связь миров — а ты хочешь ещё и приблизить этот момент?!

— Да кому она нужна, эта связь? Разве люди могут оценить чувства и переживания камней — вдохновение с тремя мокрицами, лишайниковый стыд, саморазрушение из-за утери касания?.. Живущим интересны только такие же, как они.

Молчание.

— А тебе?

Вместо ответа Пигмалион нежно погладил сестру по щеке, случайно зацепив живые волосы. Змеи негодующе зашипели, но укусить не осмелились.

О, а в самом деле: Пигмалион из неживого делал живое, а горгона Медуза — наоборот, оживился Марк. Интересно, кем же они были на самом деле? Чудовищами из древних времён? Или пришельцами из параллельного пространства? Это надо подумать. Кстати, прекрасная тема для семинара по логике. Надо только продумать все доводы — и зачёт у меня в кармане! Нет, сегодня точно мой день, подумал успокоенный юноша и полез в карман за кристаллом для копирования, выбирая глазами следующую рукопись.

Последний

Других лапифов он не видел уже очень давно. Великий древесный народ так и не смог оправиться после избиения, которое учинил ему Геракл, и исчез из этого мира, почти ничего после себя не оставив. Немногочисленные общины истинных лапифов таились глубоко в чащах лесов, а полукровки давно забыли о своём происхождении и считали себя людьми.

Блистательный насмешник, когда-то он был изгнан из племени за глумление над высокомерными старейшинами. Долгое время он скитался по Элладе, жил в лесах и горах, питался чем придётся. Лишь однажды он встретил сородичей, но не смог ужиться с ними и опять отправился бродяжничать.

Старость пришла незаметно. Устав от одиночества, он однажды прибрёл в город Кранию и поселился в нём, избрав самое людное место. Обуревавшие его в молодости честолюбивые замыслы и желания как-то незаметно ушли, он смирился с окружающей толчеёй, приобрёл привычку днями греться на солнце и нежить старые корни в мягком влажном уюте большого горшка. Жители и гости города часто пытались с ним беседовать; он с готовностью делился с людьми древней философией лапифов, но человеческий разум оказался неспособен вместить её в должном объёме. Его не понимали, нередко бранили и высмеивали, однако на следующий день, влекомые любопытством, всё равно возвращались к старому отшельнику.

Он стал одной из достопримечательностей Крании. Его непременно показывали самым важным гостям, он давно потерял счёт пышным процессиям, золочёным хитонам и сандалиям, бессмысленным вопросам их обладателей. Часто, погружённый в думы, он что-то отвечал наугад, зная, что желающий найти смысл непременно найдёт его, даже если этого смысла на самом деле нет и никогда не было. Вот и сегодня вокруг царила необычная суета: окружающие восторженно шумели, бряцали оружием, расталкивали галдящую толпу. Он ничего не замечал и продолжал подставлять зеленоватое тело тёплым лучам, каждой жилкой ощущая, как уходит голод.

Внезапно на него упала тень. Он поднял голову и увидел какого-то молодого человека в богатой одежде. Тот восхищённо покачал головой и что-то спросил.

— Отойди, — тихо попросил старый лапиф, не слушая гостя. — Ты заслоняешь мне солнце.

Так значит, Диоген происходит из древесного племени! Всё сходится на редкость хорошо, и даже реплика в сторону Александра Македонского приобретает новый смысл... А вот за этот текст я соберу в нашей оранжерее любые цветы для букета на день рождения Марты! Даже зафиксированный цветок мандрагоры потребую! Уррра!

Юноша победно потряс в воздухе кулаками, быстро скопировал текст на кристалл, чмокнул пыльную обложку, поспешно вытер губы рукавом и открыл следующий томик.

Вечное наказание

Огромный базальтовый шар нёсся вниз по углублению, выдолбленному в пологом склоне. За долгие века все неровности пообтесались, и теперь он двигался плавно, с мерным рокотом.

Добравшись до крутого подъёма в конце пути, шар на миг застыл в верхней точке, скатился обратно, побегал по жёлобу туда-сюда и остановился. В боковой части камня медленно открылся люк, из него выбрался маленький хвостатый даймон с блаженной улыбкой на лице. Пытаясь поймать равновесие, он сделал пару неверных шагов и шлёпнулся на мохнатую попку.

Подоспевший Сизиф помог малышу подняться на ноги, указал кивком головы на идущую вдоль стены лестницу с перилами, затем забрался в жёлоб, упёрся носками сандалий в ступенчатые выемки, сделанные в каменном ложе, и подставил под камень плечо.

Через некоторое время шар опять лежал на краю широкой верхней площадки. Прямо над ним стрелка с надписью "Депо" указывала вверх, на короткий отрезок жёлоба, уходивший внутрь пещеры. К Сизифу подскочила смуглая даймонёнка и протянула ему обол. Позади неё нетерпеливо переминалась с ноги на ногу длинная очередь.

Сизиф бережно спрятал монету в пояс, помог малышке забраться внутрь, проверил крепления, поправил мягкую обивку, захлопнул люк и легонько подтолкнул шар.

Набирая скорость, камень покатился мимо лавочек для зрителей. Высыпанная кем-то в жёлоб ореховая скорлупа громко захрустела, однако сидевшая на крайней скамейке воспитательница, коренастая дама с кривыми рогами, так зачиталась, что даже не подняла головы.

Тем временем даймонёнок преодолел последние ступеньки, подбежал к кучке приятелей, ожидавших его в сторонке, и малыши дружной гурьбой направились в сторону Тантала. Там всего за пару оболов каждый желающий мог подёргать за верёвки, привязанные к веткам, или покрутить рычажок уровня воды.

О да, эти дети — действительно вечное наказание, глубокомысленно кивнул юноша. Маленький брат Марты был настоящим демоном во плоти и постоянно устраивал Марку каверзы за то, что тот однажды помешал ему нарисовать пентаграмму портала за дверью в туалет. Так что Сизифу и Танталу, считай, повезло: у них не мучения, а служба. Впрочем, не исключено, что им не всегда попадаются такие спокойные детки...

О, а это что с манускриптом? Кусок оторван, что ли? Или это текст так намеренно расположен — треугольником, чтобы строчки были короче и короче?

...И никого не стало

— Да вон она! Вон, слева! Где какая-то зелень плавает!

— Какие перья? Чешуя это такая! Кто? Старый боцман видел? Да засунь себе своего старого боцмана в свою старую...

— Шлюпку на воду! Спускайте шлюпку, черти! Уйдёт же, зараза! И отставить гудеть!

— Бен, а она яблоки ест? Сейчас, только догрызу и кинешь. Ты же добросишь, правда? А то Альберта попрошу, у меня ещё одно осталось.

— Мама, мама, а эта птичка сверху упала, да? Мам, а ей больно? А почему она не летит? А она петь умеет?

— Сэр, а это что у неё поверх перьев — груди, что ли, такие висят? Ой, твою... Мэм, извините, мэм. Есть уборка трюма, сэр!

— Да спускайте же шлюпку, идиоты! Багор возьмите, сойдёт за гарпун, она небольшая! Прекратить гудеть, я сказал!

* * *

Ничего не вижу. Только шумные серые тени на шевелящемся фоне. Такие же, как внизу, под землёй. Эти о тенях не знают. А певец знал. И привязанный знал. И обещали мне забыть о том, что знают. А теперь вход туда закрыт, и теням нет спасения — герои закончились. Совсем закончились. Сколько же это времени прошло... Когда-то всё море было нашим. И не было этих сосудов на дне. Хризмы, за один оглушительный миг перепахивающие дно и сеющие в ил кровавые ошмётки. Пифосы с бесцветным огнём, сквозь стенки обжигающим кожу и выжигающим нутро. Амфоры с цветными облачками, от которых лопаются глаза и расползается мясо. Сёстры укрылись в мёрзлых водах, но потеряли разум, обезумев от голода и холода. Невидимые раскалённые лезвия вонзались мне в голову каждый раз, когда у скрипящего ледяными зубами берега удар гарпуна лишал жизни одну из них. Какой-то немец с болью в умных глазах за прозрачными льдинками, стоя у борта, рассказывал жене, как описывал коллегам последнюю охоту. И как те ему рукоплескали. И как он плакал, растерянно глядя на них. Но последняя всё же — я. Я всегда была самая умная и осторожная. Поэтому и умираю от старости, а не от удара по голове. Но всё равно умираю, так что это всё равно. Охоте, настигшей меня даже здесь, в океане, за Воротами Двух Скал, не достанется моё ветхое тело. И этот подплывающий плеск не успеет обратиться в холодное остриё. Идите сюда, любопытные, и вы узнаете всё о Древних, прекрасных и забытых! О настоящих Древних, а не тех, кого вы слепили из осколков старых амфор! Зачем вам знать, кто такая Мария? Вы узнаете, кто такая Челеста!.. Слушайте меня, идите сюда, шагайте вниз, ступайте по воде, слушайте меня, идите сюда, шагайте вниз, ступайте по воде, слушайте меня, идите сюда, слушайте меня, идите сюда, слу... а-а-а-а-агх...

По щеке впечатлительного юноши покатилась слеза. Трагедия последней из сирен, погубившей из мести пассажиров судна "Мария Челеста", глубоко тронула его. Мысль о том, чтобы как-то использовать полученные знания, даже не пришла ему в голову. Он сцепил зубы и подвинул к себе следующий пергамент.

О вреде обобщений

— А я тебе говорю, что обобщения — это очень скользкая штука. Всё разнообразие обстоятельств предусмотреть нельзя, — сказал Гермес и с любопытством покосился на собеседника.

Ахиллес высокомерно улыбнулся.

— Сам не знаешь, чего говоришь. Не вижу ничего скользкого. Есть истины, которые всегда — истины. Гелиос всегда начинает свой путь с востока. Критяне всегда лгут. Менелай всегда будет рогоносцем. Я всегда обгоню черепаху.

— Ты уверен в том, что всегда обгонишь черепаху? — тут же заинтересовался Гермес.

— Вот только дураком меня не надо считать, — фыркнул Ахиллес. — Я, между прочим, классическое образование получил, у самого Хирона обучался. Сейчас как навешаешь дополнительных условий — ноги мне связать и Этной привалить, черепаху в другую сторону развернуть, на лапы крылатые сандалии надеть, размножить её до целого черепашьего стада, чтобы ступить негде было, или сделать так, чтобы она взглядом убивала не хуже Горгоны Медузы...

— Нет-нет, ты что! — замотал головой Гермес, глядя на героя абсолютно честными глазами. — Не буду я ничего навешивать. Одна черепаха. Дистанция ровная, прямая и свободная. Никаких посторонних движителей. Никаких ограничений или препятствий, включая волшебство. Короче, никаких дополнительных условий: только ты — и она. Всё честно, ты же меня знаешь.

— В том-то и дело, что знаю, — отрезал Ахиллес. — Впрочем, твои хитрости тут не помогут. Спорим?

Гермес молча пожал протянутую руку. Ахиллес победно улыбнулся:

— Я догадался, в чём подвох: ты решил выставить против меня резвую морскую черепаху: вместо забега устроить заплыв. Так вот, тебе это не поможет: я очень хороший пловец. Повторяю: очень хороший.

Гермес безразлично пожал плечами и щёлкнул пальцами.

В следующий момент Ахиллес обнаружил, что стоит непонятно на чём посреди чёрной бездны, а от него с невероятной скоростью удаляется черепаший зад колоссальных размеров. Со спины черепахи на него с удивлением и состраданием глядел слон, развёрнутый к герою головой.

Ахиллес выпучил глаза, взревел дурным голосом и со всех ног бросился за черепахой.

— Решил-таки побегать наперегонки? — с трудом перекрывая вопли героя, поинтересовался парящий вверху Гермес. — Или займёмся другими обобщениями?

Марк, ещё не отошедший от предыдущей трагичной истории, лишь слабо улыбнулся, хотя в другое время уже хохотал бы над незадачливым героем. Он даже заставил себя добыть из кармана копировальный кристалл и аккуратно перенести в него эту рукопись: она могла пригодиться на занятиях по математике, чтобы заставить профессора переключиться на отвлечённые рассуждения, а на кафедре логики на её базе мигом соорудили бы целую методичку, щедро отплатив добытчику разными льготами. В конце концов жизнерадостная натура студента взяла верх, и он ещё раз перечитал ценный источник, на этот раз похихикивая над каждым забавным моментом. Дочитав до последней строчки, он ещё раз улыбнулся и потянулся за очередным томиком.

Обмен

Маленькая тамарисковая рощица на окраине Лампсака была надёжно укрыта от посторонних глаз. Одинокие прохожие всё утро обходили её стороной; даже местные мальчишки на время позабыли о ней. По крайней мере, парочке, восседавшей под одной из крон за чёрным гагатовым столиком, за всё время игры так никто и не помешал.

— Девятнадцать — два! — хихикнул один из игроков, коренастый молодой человек. Верхняя половина его тела была открыта, и свисавший с пояса хитон укрывал ноги тяжёлыми складками. — Ещё один проигрыш — и партия опять за мной!

Его соперник, пожилой бородач величественного вида, пожал плечами и взял со стола стаканчик с игральными костями. Громыхнув им несколько раз, мужчина резким движением высыпал астрагалы на стол и склонился над ними, закусив губу.

— С-собака... Опять собака! — застонал он, когда кости замерли. На верху каждого из четырёх астрагалов темнела одинокая точка.

— Быстро учишься, дедушка, — ехидно заметил юнец. — Совсем недавно за такую игровую формулировку ты меня в улитку грозился превратить. Напоминаю: согласно утверждённым правилам этот бросок обозначается не "собака", а "четыре очка", а если...

— Формулировки — далеко не худшее в этой дурацкой игре, — холодно оборвал его мужчина.

— А что худшее? — немедленно заинтересовался юноша.

— Худшее — это ты в соперниках. — Мужчина шумно выдохнул. — Я ещё ни разу не видел, чтобы так везло.

— Ну почему всегда так выходит, что если выигрываешь ты, то это признак класса, а если я, то просто повезло? — юноша лицемерно закатил глаза и поджал губы.

— Бросай давай! — рявкнул мужчина и сердито засопел. Молодой человек пожал плечами, собрал астрагалы в стаканчик, немного послушал, как они тарахтят, и небрежно опрокинул стаканчик над столом.

— "Афродита"! Ох, извини... как же там оно по правилам-то... Впрочем, какая теперь разница? — юноша наклонился к кипящему от злости сопернику и перешёл на доверительный шёпот. — Слушай, великий Зевс, может, тебя просто астрагалы не любят? Может, в бочонки перекинемся?

— Хватит с тебя! — процедил Зевс. — И вообще, ещё слово скажешь — будешь неделю улиткой ползать. Божественной. На вкус. Для любой полудохлой вороны. Ладно, меняемся.

Юноша поправил хитон и встал напротив деда. Руки Громовержца пару раз описали круги на уровне головы, затем ладони встретились с громким хлопком, и между головами игроков сверкнула длинная искра; оба дёрнулись, но на ногах устояли. Теперь уже юноша выглядел мрачным и раздражённым, а его соперник, напротив, смотрел на своё отражение в тёмном зеркале стола с явным удовольствием.

— Итак, кого же мне сегодня посетить? — налюбовавшись собой, мужчина в притворном раздумье поскрёб подбородок. — Говорят, самая верная жена — Алкмена. Проверить, что ли, насколько она верная?

— Смотри, особо не увлекайся, у тебя времени — только до заката, — раздражённо дёрнул головой молодой человек. — И вообще, постарайся вести себя так, чтобы мне потом опять перед Герой оправдываться не пришлось.

Мужчина вытянулся в струнку, ухватившись за ствол молодого кипариса, словно за копьё, и изобразил на лице полную готовность подчиняться приказам. Юноша фыркнул и отвернулся. Мужчина расплылся в довольной улыбке и осторожно ступил на узкую тропинку, пересекающую рощу. Вдруг он резко повернулся и подошёл к столику, на который опирался юноша.

— Не понимаю я тебя, Громовержец, — негромко произнёс юноша в теле мужчины. Лицо его приобрело непривычно серьёзное выражение. — Ты же сам можешь в своём теле разгуливать и соблазнять самых неприступных, самых красивых, умных и знатных женщин. Любая за честь почтёт с самим Зевсом время провести. А ты это время со мной, молокососом, на какую-то ерунду тратишь.

— А и не должен ты всего понимать, Трифаллус, — с достоинством обронил юноша. — Покамест не должен. Иди, Приап, не трать время даром. Даже секунды лишней потом не проси.

— Не беспокойся, деда, я и не собирался просить — знаю, что не дашь. Потому что проигрывать не умеешь, — мужчина показал опешившему юноше язык, подскочил на месте, как козлёнок, и рубящим движением руки прорезал в воздухе портал.

— Эх, ты, глупыш... — пробормотал себе под нос Зевс, снисходительно улыбаясь вслед ныряющему в портал Приапу. — Сам не понимаешь своей выгоды. Да я с твоими молодыми силами и двойной оснасткой и так кого угодно... — он чуть приподнял край хитона и довольно осклабился. — Эй, Дриопа, Сиринга, Мелия, вы где? — заорал он неожиданно и громко свистнул в четыре пальца. — Девчонки, выходите, я уже тут, с вами!

Из кустов с радостным визгом выскочили три нимфы и потащили юного Дия за собой, в самую глубь рощи.

А вот здесь до меня не дошло, в недоумении оттопырил губу юноша. В чём же выгода Зевса? Он и сам мог к Алкмене заглянуть вместо Приапа, она против него не устояла бы. Ведь достаточно быть знаменитым, могучим, самым главным — и все женщины будут твоими, правда же? По-видимому, так ничего и не пойму, пока не доживу до пожилого возраста. Ладно, это не повод мозги сушить, у меня ещё целая куча книг нечитана!

Родственные души

Пасифая оттопырила нижнюю губу и поболтала ножками в воздухе. Бык шумно вздохнул, переступил с ноги на ногу и почесался о балясину. Крыльцо задрожало.

— У папы было чудесно, — задумчиво продолжала молодая женщина. — Он меня очень любил, часто играл со мной, лепил зайчиков из солнечного света, даже в повозке по небу катал. А ещё он всегда выслушивал меня и вообще обращался со мной как со взрослой, даже отпускал одну на Геликон. Не то что этот, — дёрнула она подбородком в сторону дворца. — Я фегодня пвинимаю фпавтанфкую девегафию, довогая, — издевательски зашепелявила она, — так фто вот тебе мефочек волотых, пойди у финикийфев выбеви фто-нибудь понавяднее, тофько не отввекай меня от гофудавфтвенных дев... Тьфу! Пробовала ему подсунуть свои планы обустройства Крита и эскиз парового двигателя — кривится, будто слизняка проглотил. А у меня, между прочим, не кочан капусты на плечах, меня учителя другим Гелиадам всегда в пример ставили! И остальные царедворцы не лучше. Кроме тебя, собственно, и поговорить не с кем.

— Это ещё что, — отозвался бык. — Ты хоть сама себе хозяйка, а я... Если б кто знал, как достали эти коровы. Про быков вообще молчу. Быки, одним словом. Когда я жил у Посейдона, мы с друзьями любовались сиреневым закатом, устраивали гонки между кружевными рифами, а иногда, напившись вина из актиний, даже щекотали ноздри Полуспящего Бога — у него при этом из носа выплывают струйки разноцветных воздушных пузырей, красивейшее зрелище! О нашем литературном кружке уже не говорю, я так по нём скучаю. А здесь... Если бы не ты, я бы, наверное, давно сбежал. Но мне с тобой очень хорошо.

— И мне с тобой хорошо, — протянула Пасифая. Она протянула руку и пробежалась тонкими пальчиками по шершавой шкуре, под которой бугрились каменные мускулы. Бык дёрнул ухом и довольно засопел. — Ты такой... надёжный. Сильный. Ты меня понимаешь, — подытожила женщина и вздохнула, отчего её пышная грудь колыхнулась. Бык уставился на неё как загипнотизированный и затаил дыхание.

— А жаль, что ты не корова, — наконец изрёк он. — У тебя вон какое вымя, прямо загляденье. Я бы... — бык осёкся посреди фразы и замолчал с виноватой мордой. Женщина подозрительно поглядела на быка, но тот явно говорил искренне и всерьёз. Пасифая зарумянилась и отвернулась.

— Всё равно у нас с тобой ничего не получилось бы, — внезапно заявила она. Бык окинул её оценивающим взглядом, подумал и грустно опустил голову.

Со стороны конюшни послышалось весёлое насвистывание и в дверях показался Дедал с какими-то свитками, волоча за собой на верёвке маленькую деревянную коровку на колёсиках — новую игрушку для царевичей. Бык и царица переглянулись и хитро улыбнулись друг другу.

— Думаешь, не проболтается потом? — тихо спросил бык, приблизив морду к самому уху женщины.

— Не-а. Мы его уберём с острова. Нет, не в этом смысле. Я тут одну штуковину придумала на досуге, надо будет ему основную идею подсказать. Он мужик умный, сам доработает.

Студент густо покраснел — с воображением у него было всё в порядке и историю происхождения Минотавра он знал прекрасно. Осторожно отложив в сторону неприличный пергамент, он с опаской взял следующую рукопись и с недоверчивым выражением на лице углубился в чтение.

Загадка Сфинкс

...богиня Гера наслала на город Сфингу, матерью которой была Ехидна, а отцом — Тифон. Она имела лицо женщины, грудь, лапы и хвост льва, а крылья птицы. Узнав загадку от Муз, Сфинга уселась на Фикейской горе и стала задавать ее фиванцам. Загадка же заключалась в следующем: «Какое существо, имея один и тот же голос, становится поочередно четырехногим, двуногим и трехногим?» После того как оракул предсказал фиванцам, что они только тогда избавятся от Сфинги, когда разгадают загадку, многие приходили к этой горе, пытаясь разгадать смысл загадки; когда они не могли этого сделать, Сфинга, схватив одного из них, пожирала.

После того как многие погибли и последним погиб Гемон, сын Креонта, этот царь возвестил, что тому, кто разгадает загадку, он передаст царскую власть в Фивах и отдаст в жены вдову Лаия. Прослышав об этом, Эдип разгадал загадку, сказав, что существо, которое имеет в виду загадка Сфинги, — это человек: ибо в детстве он ползает на четырех конечностях, когда человек становится взрослым, он ходит на двух ногах, а в старости он берет в качестве третьей опоры палку. Сфинга кинулась с вершины горы в пропасть...

(Аполлодор "Мифологическая библиотека")

Идеально чистая вода Иппокрены скользит по камням, обтягивая их прозрачной кожей.

Томительное любовное пение цикад. Медленный птичий танец в выгоревшем небе. Шершавые письмена коры замшелого дуба. На лужайке девушка с необычным, диковатым разрезом глаз.

— Чего вам от меня надо?

Смешок. Другой, третий. Тени листьев складываются в перекошенную дурашливую маску. Побег плюща, свисающий с ветки, не нашёл опоры, потянулся вверх и обвился вокруг своего основания.

Солнце слепит глаза.

— Нам — ничего.

— А кому? Зачем я здесь?

Тростинки похожи на длинные и тонкие свитки, перехваченные по длине грубо кованными колечками. Между двух изогнутых веток натянута толстая паутина — словно струны на лире.

— Перестаньте меня мучить! Вам мало того, что вы сделали с сестрой моей матери?

Смешок. Ещё несколько. Смех дробится, скачет по гальке, прыгает стайкой солнечных зайчиков по зелени олив. Тени складываются в весёлую маску.

— Гера приказывает тебе покарать Фивы.

— Я не хочу никого карать! Верните меня в пещеру!

— Молчи, отродье чудовищ! Не забывай, что вы более не повелеваете Геей. Медузу наказали за своеволие — хочешь разделить её судьбу?

— Пока я не проявила себя как чудовище — я человек!

— Медуза тоже была человеком. Пока не понадобилась Посейдону. Гере нужна твоя кровь. Хочешь жить — плати.

Молчание. Пение неутомимых цикад. Буквы роятся на коре.

— На тропе на Фикейской горе есть узкое место. Будешь там сидеть и задавать каждому прохожему загадку. Если человек её не отгадает... что ж, в этом и будет заключаться его вина.

— Какую загадку?

Птица мечется в небе в неистовом танце.

— Ты будешь спрашивать каждого, кто такой человек.

— Что?! Но разве ответ не очевиден?

— Ты хочешь сказать, что знаешь разгадку?

— Конечно. Человек — это... ну... у человека две руки, две ноги... круглая голова... Человек — это тот, кто похож на меня.

Смешки сыплются на травяной ковёр лужайки. Тростниковые свитки унизаны кольцами.

— По-твоему, человек — это тот, кто выглядит, как человек? А если вот так?

Плечи, живот, ноги скручивает ломящая боль, девушка кричит. По мышцам пробегает судорога, тело вспухает на глазах, огромные когти разрывают изнутри набухшие ступни и кисти рук, спина разламывается на два огромных крыла.

— Ты по-прежнему человек?

Сфинкс с трудом поднимает веки.

— Человек — это тот, кто чувствует себя человеком...

Струны-паутинки между изогнутых веток. Невыносимый звон в ушах, сознание мутнеет. В распластанное на траве тело понемногу вползает безразличие.

— И кем ты себя чувствуешь сейчас?

Тишина. Петля из побега плюща.

— Никто, кроме великих богов, не способен постичь истинной сути понятий. Фивы будут покараны.

Танец. Пение. Струны лиры. Венок из плюща. Тонкий свиток. Небо. Буквы. Маска, перекошенная улыбкой.

Гора Геликон.

Солнце — прекрасный мужской лик — слепит глаза.

— Ты станешь прежней в тот момент, когда прозвучит правильный ответ. После этого будешь свободна.

В диковатых глазах — отчаяние и бездумная ярость.

Идеально чистая вода Иппокрены перекатывается через камни, соскальзывая с их круглых верхушек. Чуть подсохшие валуны сверкают белыми боками, неприятно напоминая голые черепа. Но вот следующая волна окатывает каменную россыпь, подводные тени застревают в её щелях и колышутся в придонном течении...

...На узкой, шириной в один шаг, тропе стоит Эдип. Чудовище перед ним ждёт, нервно переступая лапами.

— ...Это существо, которое, имея один и тот же голос, становится поочередно четырёхногим, двуногим и трёхногим, — говорит юноша после долгого обдумывания.

Сфинкс издаёт короткий разочарованный рёв, мягким прыжком поднимается в воздух, отлетает назад для броска и на несколько мгновений зависает над пропастью.

Эдип изгибает губы в усмешке и произносит правильный ответ. Дородная женская тень за плечом юноши одобрительно кивает.

Танец, пение, маска — так это же музы, осенило Марка. Верные помощницы Аполлона, бога солнца, которого Гера, та самая "дородная тень", послала к Сфинкс. А та, услышав правильный ответ, стала человеком — и рухнула в пропасть, уже не умея летать... Ужасно жаль девушку. А сестра матери — это горгона Медуза, которая раньше была красивой девушкой, ее изнасиловал Посейдон прямо в храме Афины, а та не только не помогла несчастной, просившей у неё защиты, но и превратила её в чудовище. И её тоже жаль... Да что это у них всё такое грустное?! Может, хоть тут вот что-нибудь повеселее найдётся?

Аттракцион

Горбоносый троянец важно откашлялся и жестом приказал кучке финикийцев проследовать к очередной достопримечательности.

— А это предмет нашей особой гордости. — Он подошёл к деревянному исполину и, каким-то чудом глядя на него свысока, похлопал по шершавому дереву. — Неудачники, которые вчера ещё стояли лагерем у стен города, посчитали нас полнейшими болванами и решили, что могут провести воинов великой Трои с помощью такой вот примитивной уловки. Разумеется, мы сразу же заперли потайную дверцу на замок и установили коня на главной площади — как символ нашей победы. Хотя художественной ценности он, как видите, не представляет, но для истории и так сойдёт. Почтенные, вот ваши оплаченные снаряды, только побыстрее, пожалуйста: у нас сегодня ещё несколько групп.

Троянец высыпал из кожаной сумы в большую треснутую миску примерно три мины смокв, и смуглые туристы тут же засуетились, разбирая изрядно подгнившие плоды.

— Эй, там, наверху! — крикнул экскурсовод, постучав кулаком по конской ноге. — Просыпайтесь, гости пришли.

В небольшом окошке возникла покрытая синяками физиономия Одиссея. Курчавая голова дёргалась, пыталась укрыться за перегородкой, но чьи-то грубые руки держали её за виски, не давая пошевелиться.

Самый высокий финикиец вышел вперёд, прицелился и метнул одну за другой пять смокв. Темнобокие плоды свистели в воздухе и с громким хлюпом врезались в перегородку между окошками. Вкусно запахло спелым инжиром; внутри коня глухо застонали.

Следующий гость оказался более метким и первой же смоквой засветил несчастному прямо в лоб. Одна из рук, удерживавших голову мишени, тут же стёрла фруктовые ошмётки со свежей шишки; после непродолжительной, но ожесточённой возни послышалось громкое чавканье. Как только оно прекратилось, лицо Одиссея опять выставили в окошко, под которым уже разминался следующий метатель.

Постепенно миска опустела. Экскурсовод, аккуратно подсчитывавший попадания, подвёл итоги и вручил победителю резную деревянную фигурку, в которой с трудом угадывался медведь. Финикиец счастливо улыбался и тыкал призом в лица сородичей.

Тем временем в окошке рядом с мишенью показался чей-то опасливый глаз, и через мгновение сверху упала верёвка. Троянец привязал к её концу наполовину опустевшую суму, подёргал пару раз, и остатки снарядов быстро поползли вверх. Дождавшись, пока сверху сбросят пустой мешок, экскурсовод повернулся к своим подопечным и несколько раз хлопнул в ладоши:

— Всё, уважаемые, развлечение окончено. Сейчас скоренько идём этим переулком осматривать резной жертвенник Посейдона, скоренько, не задерживаемся. По дороге я вам немного расскажу о его художественной ценности. В мотивах резьбы на стенах жертвенника, как отмечается в свитке достопочтенного Лесха, ощущается явная схожесть с традиционными сюжетами кикладских мастеров...

Скрипучий голос экскурсовода постепенно затерялся в площадном гуле. Ахейцы расположились на полу своего застенка и облизывали липкие от сока пальцы.

— Ну что, придурок хитроумный, доволен? — наконец зло процедил Диомед, подбрасывая и ловя сухую персиковую косточку. — Который день из-за тебя тут сидим...

— Так уже сто раз говорил: если б хоть чем покопаться в этом проклятом замке... — невнятно пробубнил Одиссей, ощупывая языком шатающийся зуб. — Чем-нибудь тоненьким и металлическим... Эй, ты чего делаешь?! — вдруг заорал он хриплым голосом.

Туповатое лицо Ферсандра медленно повернулось к нему.

— А чо?

— Покажи, что это у тебя в руке!

Ферсандр закончил ковырять в зубах, сплюнул на устланный соломой пол и неторопливо протянул Одиссею медный гвоздик, который он использовал в качестве зубочистки.

Через мгновение воин исчез под грудой рычащих тел. Окрестности площади огласились воплями перепуганного Ферсандра и злобными ругательствами его сокамерников.

Благообразный торговец прислушался к гвалту внутри коня, неодобрительно поцокал языком и отвернулся. Он всегда был крайне невысокого мнения об этих данайских варварах.

Ну так это же совсем другое дело, улыбнулся Марк. Представляю, как греки озверели за это время внутри коня. Правда, они после этого, открыв замок, вырвались в город... Нет-нет-нет, одёрнул сам себя Марк, о грустном больше не думаем. У нас серьёзные исследования, у нас ещё пергаменты остались.

Личинка

Над Её головой лениво двигался, почти не пузырясь, серо-голубой потолок. Именно так снизу, со дна выглядело течение ручья: в Её заводи движение воды практически не ощущалось. Сильно подросшие за последнее время змейки, которые заменяли Ей волосы, сейчас шарили в рыхлом песке, выискивая личинок и водяных насекомых. Ничего, скоро Она станет женщиной — пусть только с виду, но тем не менее, — окончательно выйдет на берег, и тогда Её ждёт другая пища. Вкусная, с горячей ароматной кровью.

Есть живое. Правый берег. Её выпученные глаза сощурились, и сквозь толщу воды стали видны две расплывчатые фигуры, спускавшиеся по тропинке к заводи. Осторожный гребок — и Её тело уже в полуметре от поверхности. Гибкая фигура почти полностью утратила прозрачность, поэтому Она держалась в тени ивы, нависшей над ручьём.

Впереди быстро шёл светловолосый парень, на лице которого ясно читалась раздражение. За ним, оскальзываясь, бежала девушка. Нет, не девушка, поправила себя Она: нимфа. Судя по серому оттенку кожи — горная. Ей-то чего тут делать? И лицо заплаканное...

До сих пор Она избегала такой крупной дичи, но сегодня подводная охота не задалась. Собственно, всё равно скоро придётся столкнуться с подобными существами — почему бы не начать сегодня?

* * *

Юноша глянул через плечо и что-то презрительно крикнул. Нимфа отшатнулась, испуганно заслонилась рукой, затем ссутулилась и спрятала лицо в ладонях. Молодой человек ещё раз что-то произнёс повелительным тоном, серокожая девушка медленно развернулась и побрела прочь, тяжело переставляя ноги. Плечи её вздрагивали.

Парень тем временем отыскал глазами пару плоских глыб, высившихся в шаге от берега, опёрся на них коленями и потянулся ладонью к воде.

Из омута на него уставились огромные, почти бесцветные глаза. В голубоватых кругах с крохотными точками зрачков плескалась тёмная рябь — так древесные угли, догорая, мерцают в сумраке тускнеющими разводами. Тьма заволакивала сознание, вымывая мысли и ощущения, не давала опомниться, замораживая любые движения.

В следующий момент в жилах стало тепло и щекотно, и он вздрогнул.

* * *

Всё-таки этот юноша непрост, подумала Она, продолжая буравить его взглядом. Чувствуется божественная кровь: обычный человек уже начал бы превращаться в камень. И кожа голубоватая — неужели и нимфа в роду затесалась? Ой как плохо... Ведь так меня может и не хватить. Бестолочь, неужели трудно было подождать окончания метаморфозы?

Она вцепилась щупальцами в подножие глыбы и сосредоточилась.

* * *

Встрепенувшись поначалу, юноша вскоре опять начал цепенеть, тело наливалось непривычной тяжестью. Он попытался напрячь мышцы, но едва смог пошевелить рукой. Раздался резкий скрип, похожий на потрескивание камня в знойный летний день. Неожиданный звук перепугал парня, он изо всех сил рванулся назад, однако проклятые водянистые глаза не отпускали. Крик застрял в костенеющем горле. "Отец, помоги!" — успел подумать юноша, прежде чем время остановилось.

* * *

Что-то пошло не так, обеспокоено отметила Она. Глаза молодого человека заволокло знакомой дымкой, однако над его головой заколыхалось непонятное голубое облачко. Она неуверенно потянулась щупальцем к хитону, но облачко стремительно обволокло тело юноши, и очертания туловища быстро расплылись. Когда голубой туман рассеялся, из глубокой, забитой землёй трещины в глыбе торчал тонкий зелёный стебель с бело-жёлтым венчиком.

Она разочарованно пустила изо рта струйку в сторону цветка и скользнула в глубину. Ненавижу богов, подумала она. Ничего, когда-нибудь отомщу. А сейчас — жрать. Хочу жрать.

В стороне мелькнула большая тёмная тень. Похоже, сом, подумала она и отчаянно заработала щупальцами, на концах которых уже пробивались пальцы.

Ага, то есть у горгон такой же жизненный цикл, как и у стрекозы, к примеру, догадался Марк. Сначала личинка в воде развивается, потом выходит на сушу уже совсем другим существом. Но превращать взглядом в камень даже их личинки умеют, хотя это их умение поначалу не такое сильное. А мы-то Нарцисса презираем — мол, собой залюбовался, а его, оказывается, чуть в статую не превратили... Так, а это ведь прекрасный материал для истории искусств, решил студент и полез в карман за копировальным камнем.

Страж Дороги

— Приветствую тебя, о Сфинкс! Меня зовут Автокл.

Сфинкс оторвалась от кроссворда и посмотрела вниз. Под скалой стоял толстый носатый грек, пухлые ладони были сложены лодочкой перед грудью.

— Привет. Тебе чего?

— Но как же... А вопрос? — слегка растерялся грек.

— Вопрос... Почему бы и нет, собственно... — Сфинкс опустила глаза на папирус и зашарила глазами по клеточкам. — Сейчас... Сосуд для питья в виде рога животного. Пять букв.

Прохожий часто заморгал и приоткрыл рот.

— Ритон...

— Отлично, — обрадовалась Сфинкс, — подходит по обоим пересечениям. Проходи.

— К-как — п-проходи?! — от удивления грек даже начал заикаться. — Разве это вопрос?

— А что же это? — в свою очередь удивилась Сфинкс.

— Нет, ну вообще-то — вопрос, — поправился Автокл, — но я ведь ожидал настоящего вопроса!

— И какой же, по-твоему, настоящий?

— Ну, например, этот: кто утром на четырёх ногах, днём на двух, а вечером на трёх?

Страж Дороги озадаченно посмотрела на прохожего.

— Ты хочешь, чтобы я тебе этот вопрос задала?

— Нет, на него уже Эдип ответил, — раздражённо пояснил грек. — Я хочу похожий вопрос: такой же, но не совсем.

— А зачем? Я ведь тебя уже пропустила.

Автокл помрачнел и поджал губы.

— Я самый умный человек Ойкумены. Я прочёл все труды самых знаменитых учёных и исследователей, обучался у лучших демагогов и софистов до тех пор, пока не превзошёл своих учителей. Я принимал участие в расследованиях самых громких убийств и краж, улаживал самые запутанные споры, щёлкал любые загадки, как фисташки. Я давным-давно хотел пройти по этой дороге, чтобы стать первым человеком, кому это удалось, но откладывал до последней минуты — готовился, готовился и готовился. И тут появляется этот выскочка и отбирает у меня всю славу!

— Эдипу, в отличие от тебя, нужно было просто пройти в город. А вдруг он тебе жизнь спас? Ты тоже мог ответить неверно.

— Это невозможно! — топнул ногой Автокл. — Я могу решить всё что угодно!

— Но Эдип...

— Хватит об этом проходимце! — завизжал грек. Его полное лицо опасно побагровело. — Ты будешь задавать вопрос или нет?

— Хорошо, — мирно согласилась Сфинкс, ковыряя в ухе длинным когтем. — У кого в полчетвёртого на лбу вырастает красный рог, а по спине всю ночь бегают семиногие светлячки?

Автокл застыл на месте с открытым ртом, словно поражённый молнией. Сфинкс пожала плечами и уткнулась в кроссворд.

Прошло пять минут.

— Итак? — не отрывая глаз от сетки, напомнила Сфинкс.

Белый, как мел, Автокл уселся прямо в пыль и закрыл лицо ладонями.

— Я... Я не знаю. Кто это?

— Понятия не имею, — рассеянно обронила Сфинкс, что-то чёркая грифелем. — Я эту загадку только что сочинила. Специально для тебя. Скажи, красиво?

Автокл подхватился и зарычал так, что Сфинкс невольно попятилась: таких звуков не издавал даже её папаша Тифон.

— Ты чего?

— Мне нужна настоящая загадка! С настоящим ответом!

— Какой ты привередливый! — надула губы Сфинкс. — Ладно, самое простое: что у меня в кармане?

Автокл засопел, хотел что-то сказать, но потом передумал, поднялся на цыпочки, ухватился пальцами за край скалы и начал внимательно осматривать Стража Дороги. Сфинкс улыбнулась, отложила кроссворд и начала медленно поворачиваться на месте.

— Готово? — спросила она, сделав полный оборот.

— Готово, — уверенно ответил толстяк. — Правильный ответ — ничего. У тебя нет карманов.

— А вот и есть, — возразила Сфинкс, засовывая палец в едва заметную щель на животе и оттягивая край. Из кармана тут же высунулась любопытная голова маленького сфинксика. — Мы сумчатые.

— Это нечестно! — завопил Автокл. — Такого ни один путешественник не сообщал, ни один биолог!

— Ты правда думаешь, что мы позволим вашим путешественникам и биологам лезть грязными лапами в наши сумки? — холодно поинтересовалась Сфинкс. — Мы ничего не скрываем, но и не кричим об этом на каждом перекрёстке.

— Ты надо мной издеваешься, — выдохнул Автокл, сжимая кулаки. — Ты просто не знаешь правильных вопросов и не умеешь их сочинять. Я знаю: тебе и тот, единственный, подсказали. И что мне теперь прикажешь делать?

Сфинкс изогнула бровь.

— Раз ты такой умный — иди садись на моё место, тут сбоку лесенка есть, и задавай любые правильные вопросы. Если никто не ответит — значит, ты и есть самый умный. А у меня и своих дел полно.

Лицо Автокла медленно озарилось радостью. Он взялся пальцами за кисточку хвоста Сфинкс и с величайшим почтением припал к ней губами.

Сфинкс покачала головой, мягко спрыгнула со скалы и отправилась вниз по тропинке.

Автокл со злорадной ухмылкой подобрал несколько увесистых камней и начал складывать их кучкой на краю уступа. Прощать невежество и самонадеянность он не собирался никому.

С удовольствием перечитав текст ещё раз, Марк вздохнул и покачал головой. Как это знакомо... Такие всезнайки встречаются на каждом шагу — и да, они готовы забить камнями любого, кто будет с ними не согласен.

Оставшиеся манускрипты как-то сами собой разделились на две кучки. Сначала покончим с малой, подумал юноша и взял крайний пергамент.

Сторож

— Ну... я... это... да. Виноватый я. Не сдержался.

Угу, уже давно в храме обретаюсь. Ну... так получилось. я раньше парень видный был: высокий, ладный, силы — хоть медведя ломай. Как пройдусь по улице с добычей, голый до пояса, лук за спиной — все девки заглядываются. Ну вот одна и доглядела — не буду говорить, чья она дочка, что было, то прошло, а только однажды вечером у неё в саду меня и поймали. Мы тогда думали, что темно, никто не заметит, а тут от самого горизонта к нам луч протянулся — странный какой-то, зеленоватый. и сверкнуло всего-то на мгновение, просто не повезло: сразу трое стражей с дубинами в тот момент мимо проходили. Ох, и избили меня тогда... Обе ноги поломали, ключицу, несколько рёбер, потом то, что осталось, прямо на дорогу выбросили. До дома далеко было, еле до храма дополз, меня подобрали и стали выхаживать. Живой остался, да, но всё равно срослось криво, вон какой я скрюченный и хромой. Так что пришлось пойти в сторожа при храме, тем более что сила из рук никуда не ушла, и глаз по-прежнему зоркий.

Раньше ведь я такой был охотник — м-м-м-м-м... Сам, бывало, еле мог поднять всё мясо, которое за день добывал. И над другими посмеивался — вот, мол, неумехи ленивые, учитесь, как зверя чуять надо! Так они после того по полной отыгрались, за обычай взяли — станут кружком неподалёку и ну хвалиться добычей. Да и не то обидно, что куражатся, я-то знаю, что в их рассказах и четверти правды не найдётся. А потому горько, что не придётся больше вдохнуть лесного воздуха на рассвете, услыхать, как птицы поутру крыльями хлопают, увидать оленей на водопое... Э, да что там говорить.

А давеча вижу — она. Ну, сама которая, понятно ведь. Мы с ней раньше на охоте часто виделись, вместе на крупную дичь охотились. Она и лук мне свой старый подарила. Да, так вот стоит она у дверей и с братом со своим о чём-то тихо беседует. Ага, с ним, а то с кем же. Стоят и на меня не смотрят. И вроде никто их, кроме меня, не видит. А я как раз тетиву на её луке обновлял, за день до того жилу воловью раздобыл. Ну, конечно, увидел её и про всё позабыл. Стою, лук в руке сжимаю и молчу. А она повернулась, ожгла взглядом, злобно так, потом протянула руку, вырвала у меня лук и исчезла. А брат смотрит на меня, глаз прищурил и ухмыляется, а в зелёном глазу недобрый отблеск...

И взяла меня тогда тоска смертная. Ночь пришла, заснуть не могу; хотел со скалы в море кинуться, да ведь до берега далеко, а ковылять больно. Смотрю на огонь свечи, смотрю не мигая, а в глазах всё меркнет и меркнет. Дальше — сами знаете.

Я всё понимаю, уважаемые дикасты. За поджог храма мне прощенья ждать не приходится — ни от людей, ни от Неё; я знаю, что о приговоре она уже позаботилась. Да и не нужно мне прощенья. Я ведь про одно думал: чтобы Она меня не забыла...

А имя героя рассказа ни разу не упомянуто, заметил Марк. Неужели... Точно, это же тот самый Герострат, который сжёг храм Артемиды, сестры Аполлона! И зелёный луч понятно откуда взялся — приревновала она, а братец помог ей парня заполучить: зелёный луч на закате появляется, дотянулся-таки из-за горизонта... Бедняга Герострат... Или как там его по-настоящему звали?

Ладно, у меня ещё только в меньшей куче осталось ещё несколько рукописей, не буду время терять, решил юноша и начал перебирать пергаменты.

Проблема

Зевс уже почти закончил поливать асфодели на своей любимой клумбе, но тут позади него раздался громкий хлопок и на аллее Олимпийского сада возник лысый бородатый старец в ветхом хитоне.

— Ты кто? — озадаченно свёл брови Зевс.

— Ипподор я, — растерялся старик. — Первый эллинский математик.

— Математик? — удивился Зевс. — Почему не знаю? Что написал? Какие открытия сделал?

— Никаких, — совсем сник Ипподор. — Я не успел, о Дий, ты же сам поставил меня следить за исполнением математических законов в Ойкумене, ещё во время перестройки и борьбы со скрытыми титанами...

— А-а... — разочарованно махнул рукой бог. — Так бы и говорил, что чиновник. Всё с тобой понятно. Ну, что там у тебя?

— Проблема, о великий Зевс. — Ипподор взял себя в руки и низко поклонился. — Тевмесская лисица.

— Это та, о которой Ананке ляпнула, что её фиг кто поймает? — помрачнел Зевс.

— Да, это в отношении которой предопределено Судьбой, что никто никогда не сможет её настигнуть, — почтительно кивнул старец.

— Как же я не люблю это отсутствие ограничений... — пробормотал Зевс себе под нос. — Всё-таки вседозволенность — это зло. Всегда нужна хоть маленькая зацепка, чтобы можно было за неё потянуть в нужный момент. Хорошо, и что у нас с лисицей?

— Кефал из Фокиды выпустил на неё свою собаку, — кратко сообщил Ипподор.

Зевс схватился за голову.

— Это о которой Ананке ляпнула, что она любого за задницу схватит?

— Да, это в отношении которой предопределено Судьбой, что никто никогда не сможет от неё убежать, — развёл руками старец.

Зевс беззвучно выругался, швырнул лейку на дорожку, плюхнулся на низкую каменную тумбу, схватил один из прутьев, к которым обычно подвязывал длинные стебли, и нарисовал на мелком гравии два кружка, один впереди другого.

— Ну что, математик... Раз Ананке сказала, придётся нам разгребать. Никуда не денешься. Давай думать.

— Давай, о Дий, — преданно посмотрел на него Ипподор.

— Дано: два объекта, движущихся... м-м-м...

— ...с одинаковой максимальной для данного континуума скоростью, — задумчиво заметил Ипподор.

Зевс оторвался от созерцания кружков и с уважением посмотрел на старца.

— Действительно математик. А так и не подумаешь. Угу, "дано" я указал, теперь — "требуется": сделать так, чтобы эти объекты и встретились, и не встретились.

— А если немного сдвинуть траекторию пса? — предложил Ипподор, стёр задний кружок и нарисовал такой же, но чуть в стороне. — Пусть бегут по параллельным линиям. Если даже пёс когда-нибудь сделает рывок и сравняется с лисицей, то он догонит только её проекцию на направление движения.

— Хорошая идея, — одобрил бог. — Если б не одна заковыка... Тебе, правда, это ещё не полагается знать, да уж ладно. Видишь ли, что лисица, что пёс — оба бессмертны. То есть могут бежать до бесконечности. А в бесконечности параллельные пересекаются, и мы опять возвращаемся к первоначальной ситуации.

Ипподор недоверчиво посмотрел на Зевса, но тот настолько убедительно закивал головой, что математик вздохнул и опять уставился на гравий. Бог стёр ногой линии, восстановил кружки и задумался.

— А если так, — опять оживился Ипподор, схватил второй прут и воткнул его между кружками. — Пёс ведь бежит чуть быстрее, иначе вопрос "догонит или не догонит" не имеет смысла. Пока он добежит до этой точки, лиса будет уже здесь, — математик отломил кусок прута и воткнул его в предполагаемую лису. — Пока он добежит досюда, лиса тем временем...

— Ипподор, ты, конечно, великий математик, но зачем же прутья ломать? — Зевс перехватил его руку и отобрал хворостину. — Общую идею я понял: ты хочешь сказать, что до того момента, когда пёс ухватит лису за задницу, мы просто никогда не доберёмся. Так?

— Ну... в общем... да.

— Поздравляю, ты только что додумался до идеи, которая придёт в голову людям только лет через семьсот. Увы, тоже не пойдёт, — уныло поглядел на него Зевс. — Позднейшие умники используют в расчётах бесконечность и до этого момента легко доберутся. Бесконечность, брат, это такая заподлистая штука, у-у-у... Сам иной раз не соображаю, что к чему. Короче, прими на веру и думай дальше, у тебя неплохо получается.

Бог и математик опять погрузились в размышления.

Прошёл час. Недополитые асфодели понемногу вяли.

— Всё, сдаюсь, — Зевс в раздражении хлопнул себя по ляжкам и встал. — К сожалению, придётся использовать универсальное средство решения проблемы. Я всегда к нему прибегаю, когда какой-нибудь болван приходит ко мне с вопросом, могу ли я создать камень, который не могу поднять.

Ипподор открыл было рот, но тут же захлопнул его так, что зубы лязгнули, и для надёжности припечатал ладонью. Зевс, пристально за ним наблюдавший, разочарованно вздохнул. Старец вытер со лба холодный пот и выдавил из себя:

— Позволено ли мне будет узнать, что это за средство?

— Элементарно, Ипподор, — усмехнулся Зевс. — Нет прецедента — нет парадокса.

Бог щёлкнул пальцами, и вместо кружков на дорожке возникли два каменных диска.

— Вот теперь пускай гоняются, — удовлетворённо потёр ладони бог.

— Но теперь он точно её никогда не догонит, — тихо сказал мудрец и опустил глаза.

Вместо ответа Зевс раздражённо пнул задний диск, тот подскочил и стукнулся о передний.

— А сейчас догнал... — одними губами произнёс Ипподор.

— Смотри, какой ты въедливый... Ты точно не хочешь спросить меня насчёт камня? — ласково поинтересовался Зевс, нависая над математиком.

Белый, как мрамор, старец попятился, дрожащими пальцами изобразил какую-то сложную фигуру, пространство вокруг него изогнулось и Ипподор исчез с оглушительным хлопком.

Ура, зачёт по логике у меня в кармане, возликовал Марк. Да ещё и математик, пожалуй, каких-нибудь плюшек отсыплет.

Скопировав текст, он бережно погладил пальцем шершавую поверхность пергамента и потянулся за следующим.

Заклятые друзья

— По идее, я должна тебя ненавидеть, — задумчиво сказала она, облизав губы. — А вместо этого... какое-то странное ощущение. Словно я начинаю жизнь заново, и ты в ней — мой постоянный спутник.

Он безразлично пожал плечами и улёгся на песок.

— Ну и правильно, — заметил он через некоторое время. — Я-то что... Ничего личного.

— Всё равно у меня была не жизнь, а сплошное бессмысленное существование. Так что это, может, и к лучшему. Если б ты знал, как мне тут надоело. Сплошные колючки, ящерки, песок этот проклятый...

— Уж что-что, а приключения я тебе теперь гарантирую, — ухмыльнулся он. — Мы с тобой побываем во многих странах, увидимся с разными людьми, поприветствуем их. Ты им понравишься, не сомневайся...

— Извини, это всё, конечно, хорошо, но я сейчас упаду, — перебила она. — Поправь меня, пожалуйста.

Он непроизвольно протянул руку, но тут же отдёрнул её и покачал головой.

— Ты знаешь, нам уже пора в путь. В дороге закончу отдыхать.

Аккуратно завязав горловину сумки, он поднялся на ноги и насмешливо оглядел безголовое крылатое тело Медузы, на глазах покрывающееся серой каменной коркой.

— Хех... Ну чисто тебе богиня победы... — хмыкнул Персей, поправил ремень на плече и сильно оттолкнулся сандалиями от песка.

Ну что ж, он сдержал обещание, подумал студент. Голове горгоны Медузы действительно пришлось попутешествовать со своим убийцей больше, чем всему телу в одиночку. Хоть какая-то справедливость восторжествовала.

От долгого сидения затекла спина. Марк встал и сделал несколько приседаний, затем уселся обратно. Ладно, совсем немного осталось. Что там дальше?

Яблоко раздора

Парис грациозным движением поправил причёсанные волосы, разгладил складки хитона и послал Фетиде воздушный поцелуй. Богини нахмурились, Пелей грозно прочистил горло и как бы невзначай сомкнул пальцы на горлышке тяжёлой глиняной бутыли. Встретившись взглядом с женихом, Парис обиженно надул губы и отвернулся.

Перед глазами у него оказалось начищенное медное зеркало. Некоторое время Парис любовался своим отражением, затем скользнул взглядом по замершим богиням, чуть сморщил нос, покачал головой из стороны в сторону, ещё раз покосился на красавца в зеркале и уверенно отгрыз от яблока большой кусок.

* * *

Не обращая внимания на недовольное сопение Геры и Афины, Афродита с удовольствием висела на шее у Париса и шептала ему на ушко благодарности вперемешку с соблазнительными обещаниями. Пышная грудь богини при этом тёрлась о хитон Париса, и царевич уже начал с беспокойством переступать с ноги на ногу, ощущая в теле недвусмысленную дрожь. Наконец Афродита отлипла от юноши, взяла со стола яблоко, с вожделением провела по лаковой кожице языком (все мужчины в пещере нервно сглотнули), улыбнулась и медленно откусила кусочек.

Внезапно богиню шатнуло в сторону; чтобы не упасть, она оперлась на стол. Всполошённые Пелей и Фетида бросились к гостье, но та остановила их движением руки. Туман в глазах медленно прояснялся, но странное ощущение не уходило. Наконец Афродита утёрла со лба холодный пот, резким движением подтянула хитон, открывавший до этого грудь чуть ли не целиком, и повернулась к Парису.

— Всё помнишь, что я тебе сейчас наговорила? Так вот забудь, — отчеканила она. — Блуд — это зло. Грех. Я тебе лучше жену помогу найти. Законную.

В наступившей мёртвой тишине богиня разжала пальцы, яблоко покатилось по столу и упало на каменный пол с оглушительным стуком.

* * *

Дрались все со всеми. У каждой из божественных участниц состязания нашлось примерно равное число приверженцев, которые теперь всеми силами пытались доказать справедливость своего выбора. Над свадебным столом во все стороны разлетались мясные, сырные и фруктовые снаряды, били фонтаны вина, а недавние участники пиршества, превратившись в противников, с азартом колошматили друг друга табуретками и бычьими костями.

Ползущая в пыли Эрида нащупала полураздавленное яблоко с надписью, сунула его за пазуху, вовремя увернулась от чьей-то волосатой ноги в сандалии и спряталась под стол.

— Ну сами ведь просили сделать свадьбу повеселее, — сердито пробурчала она, наблюдая, как Пелей и Фетида со злыми лицами высматривают её по всей пещере. — Никогда больше ни к кому не пойду тамадой. Конкурсы им мои не нравятся...

Схватив огромный поднос, Эрида спряталась под него и гусиным шагом двинулась к выходу.

У Марка впервые возникло чувство, что источники в Библиотеке Всех Времён не всегда могут содержать в себе истину (хотя бы на пятьдесят процентов, гарантированных руководством). Кроме того, почерк и стиль этих отрывков настолько разнился, что можно было с уверенностью сказать, что они принадлежат разным авторам, выбравших для своих хроник один и тот же пергамент. Пообещав себе вернуться к этой загадке позже, он сделал себе пометку для памяти и взял следующую рукопись.

Добрые застольные беседы

Эпиграф:

Каллиста (греч. καλλίστη) — прекраснейшая (греческо-русский словарь)

Всё правильно говоришь, милочка, всё правильно, одна стыдоба, а не свадьба. Перед богами бы посовестились. Мне говорили, невеста — та ещё штучка. Наклонись, я тебе на ухо всё обскажу. Только без имён обойдёмся: ещё услышат, как их попусту поминают — прихлопнут как муху! Знающие люди говорят, что у молодой под хитоном весь низ чешуйчатый, как у рыбы, и что она верхом на другой рыбе за этими срамнюками аргонавтами половину пути гналась — ну, понятно зачем. А потом не постыдилась Знамо-Кому глазки строить, пока Знамо-Кто на неё глаз не положил: у него, благословенного, с этим быстро, сама знаешь... Знаешь ведь? Ну вот, и я тоже... Положил он, значит, глаз, подкатился, хвост распушает, уже и хитон снял, а она как испужается, как побежит! Тут я её, конечно, понимаю: сама помнишь, какой там... Это мы, честные женщины, ко всему привычные, а любая неопытная молодуха со страху может и дёру дать. Бежит она, значит, бежит, аж до Кавказа добежала, а там Прикованный нашего загонщика вразумил, и тот обратно вернулся. Думаешь, она на этом успокоилась? Ха! Тут же начала перед Морским бёдрами крутить! Ежели б жена Знамо-Кого, наша матушка-хранительница не окоротила эту блудницу и не нашла ей наконец мужика — подрались бы братья из-за этой стервы, ей-ей, подрались бы. А той, представляешь, всё мало: орёт "Не хочу за него!" — и всё тут. То львицей рычит, то змеёй шипит, то водой растекается, лишь бы не замуж. Недогуляла ведь, ясное дело. Матушка-хранительница еле её вразумила. Долго вразумляла, от души. Наотмашь. Знающие люди говорят, три штакетины из жениховского забора на невесте побили, на четвёртой сама сломалась. Вчера только последние синяки свела, а сейчас смотри, как рожа сияет. Подожди, там по-моему, кто-то тост говорит. Налей и мне красненького. За здоровье молодых! Счастья и достатку! Деточек вам побольше!

Ещё налей. Вкусное у них красненькое, ничего не скажешь... Подставляй ухо. Ну вот, так я ж и говорю: мало ей одного мужика. Хотя этого, может, и не мало будет, этот её стоит. Он ведь с другими срамнюками в Колхиду мотался — наверное, тогда её и распробовал. А сам, между прочим, когда-то Кузнеца ублажал. Точно-точно, мне такие люди рассказывали, что можно верить, им всё ведомо. Жених ещё похлеще невесты будет. Он ещё мальцом со своим братом сводного братца из зависти укокошил. Когда всё раскрылось, он сбежал во Фтию, тамошний царь его очистил от убийства и женил на своей дочери, а он в благодарность его взял и убил, а потом на другой женился. В утешенье, наверное. Так что эта дурочка Фетида у Пелея уже третья...

Передай-ка фруктов... Погоди, что это?! Неужто яблоко Гесперид? Вот повезло так повезло! Как оно в миску попало? Перепутал, наверное, кто-нибудь. Сейчас доченьку угощу. Эй, ты, как там тебя? Эрида? Чего стоишь у порога? Иди сюда. Ну и что, что не приглашенная? Тут и так всякой мелкоты отирается без счёта, одной больше, одной меньше... Короче, так: отнесёшь это яблочко вон той девушке через ряд, которая с луком за спиной, а я договорюсь, чтобы тебя за дальний стол посадили. Вон той, говорю, красивая такая, из свиты Артемиды, её Каллиста зовут. Запомнила? Кал-лис-та. Ну что за тупица. Давай я тебе запишу, чтоб не перепутала. На чём? Да хотя бы на самом яблоке. Не сопи над ухом, из-за тебя последняя буква смазалась... А, сойдёт. Читать, надеюсь, умеешь? Ничего, раз по слогам читаешь — как-нибудь разберёшь. Осторожней, дура, не споткнись!..

...

Ой, как нехорошо получилось...

Ага, и тут расхождения, рассеянно отметил Марк. Так кто же писал правду про яблоко раздора? Такое впечатление, что каждый из гостей и хозяев видел происходящее по-своему... Как по мне, решил юноша, самым правдоподобным кажется последний вариант в предыдущем пергаменте — там, где всеобщая свалка. Ну или самым интересным, добавил он мысленно и улыбнулся, уже выбирая глазами следующую рукопись.

Олимпийский суд

— Ну что, папаша, готов раскаиваться? — нехорошо подмигнул отцу Зевс и похлопал обнажённым клинком по ладони.

Крон рванулся изо всех сил, но киклопы держали крепко.

— За что ты так с дедушкой поступил, а? Нехорошо-о, нехорошо-о... — протянул Зевс и попробовал меч на остроту.

— Может, не надо? — без всякой надежды отозвался Крон.

— Надо, батя! — Зевс развёл руками и огорчённо наклонил голову. — Надо... Ты вон какой активный. А мы сейчас тебе чик-чик сделаем — будешь ленивый и толстый. Как киклопы.

Киклопы наморщили узенькие лбы и с подозрением уставились на Зевса, но смолчали. Крон замычал сквозь зубы и обмяк. Зевс ещё раз провёл пальцем по лезвию и начал приближаться к пленнику.

— А куда ты потом... это... ну, отрезанное девать будешь? — встрепенулся Посейдон.

— Куда-куда... В море, конечно, — безразлично двинул плечом Зевс.

— Вот только не в море! — запротестовал Посейдон. — Привыкли кидать разную гадость... Я и с предыдущим-то еле на днях разобрался, а то торчал прямо посреди Понта, как... как он же самый, одним словом.

— Кстати, а в самом деле, куда ты его дел? — шёпотом поинтересовался Плутон.

— Да так, с краю приткнул, — деревянным голосом произнёс Посейдон.

— Не, ну а всё-таки? — не отставал любопытный Плутон.

Посейдон опасливо поглядел по сторонам и ответил таким же шёпотом:

— Ты остров Корфу видел?

Плутон понимающе выпятил нижнюю губу, отвернулся и беззвучно захихикал.

— Тебе тут что, зверинец — развлекаться? — немедленно озлился Посейдон.

— Потише, пожалуйста, — возвысил голос Зевс. Посейдон мрачно зыркнул на братьев и отвернулся. Крон застыл с опущенной головой, прислушиваясь к разговорам.

— Ладно, зарою где-нибудь поглубже, — после недолгого раздумья сообщил Зевс.

В воздухе тут же разлилось сияние, из которого на Зевса хмуро глянуло бабушкино лицо.

— Только попробуй, поганец, — веско изрекла Гея. — Ты что, совсем сдурел — в меня ЭТО пихать?

Зевс густо покраснел.

— Прости, бабуль, не подумал. Конечно, не буду, не беспокойся.

Среди богов послышались сдавленные смешки. Зевс грозно оглядел присутствующих, и смех мгновенно прекратился. Гея напоследок бросила на внука испепеляющий взгляд и исчезла. Крон поднял голову и широко улыбнулся.

— А что если в какой-нибудь вулк... — Зевс увидел лицо Плутона и осёкся. — Нет, плохая идея, согласен.

— Надеюсь, до варианта "закинуть на небо" ты не додумался? — прогремел откуда-то сверху гулкий голос. Крон тихо ликовал.

— Не-не, деда, ты что? — замахал руками перепуганный Зевс. — Ни в коем случае! Я же себе не враг.

Он вытер со лба испарину и махнул рукой киклопам:

— В Тартар его. Вместе с его... в полном оснащении, короче. Пускай это при нём будет, нам же спокойнее...

Киклопы отдали честь и поволокли бесконечно счастливого Крона в Тартар.

Если бы эта рукопись попалась Марку первой, он бы уже хохотал от души, теперь же лишь весело хмыкнул — сказывалась усталость. В одной кучке пергаменты как раз закончились, другая была относительно небольшой — где-то дюжина манускриптов. Юноша подавил зевок и потянулся за самым верхним, двойным.

О величии

Геракл ещё раз поглядел на Немейского льва и тяжело вздохнул.

Лев хищно выгнул спину и заскрежетал когтями по камням.

Геракл наклонился и почесал его за ухом.

Лев выгнул спину в другую сторону и потёрся боком о колено героя. Сидевший рядом на скале Гермес хихикнул.

— Невероятно! — прошептал человек-с-палец, выглядывая из-за булыжника. — Ты полностью его укротил!

— Это точно тот лев, от которого вы просили защиты у Эврисфея? — надеясь на чудо, спросил у немейца Геракл.

— А как же! — воскликнул человек-с-палец. — Посмотри, какое чудище! Он же вдвое выше меня! Да у нас в деревне нет ни одной хижины, в которой он поместился бы!

— А то, что я вчетверо выше его, тебя не смущает?

— Но ты же прославленный герой! — недоумённо развёл руками немеец. — Сын Зевса! Все знают, как ты велик, так и должно быть.

Львёнок наконец заметил человека-с-палец, развернулся в его сторону и припал к земле, азартно хлеща хвостиком и косясь на Геракла хитрым глазом.

— Даже не думай! — предостерёг его герой и погрозил кулаком.

Львёнок разочарованно опустил голову. На глаза ему попался крупный жук, который старательно грелся на солнце и поэтому ничего вокруг не замечал. Недолго думая, львёнок клацнул зубами — и тут же жалобно заскулил, вертясь на месте: видать, добыча успела выпустить едкую жидкость.

— Вот дурачок... — в сердцах бросил Геракл, прижал малыша к земле и начал разжимать клыки. — Зачем он тебе сдался? Сейчас мы его оттуда...

— О-о-о... — благоговейно протянул "пальчик" и восхищённо поковырял в носу. — Герой раздирает пасть льву! Какая славная победа! Я сам сложу о ней песнь, и горе потомку, который не будет ей восхищаться!

Геракл скривился так, будто сам раскусил этого злосчастного жука.

— Может, не надо? — обречённо спросил он.

Человек-с-палец ничего не ответил — он уже шевелил губами, сочиняя первую строфу обещанной песни.

— Нет, братишка, от тебя здесь ничего не зависит, — с сочувствием заметил Гермес. — Иногда не имеет значения, насколько велик ты сам. Важно лишь, насколько ничтожны те, кто тобой восхищается.

Геракл с тоской взглянул на брата, подхватил с земли львёнка, бережно прижал его к груди и уныло поплёлся в сторону Микен.

Два правителя

— Иди в комнату стражи и жди моего слова. Я приму тебя завтра в это же время. Или позже, — добавляю, немного помолчав. — Или не завтра.

С тайным удовольствием слежу, как гордая улыбка сползает с лица здоровяка, как начинают раздуваться от гнева ноздри, как он загоняет в себя злость, склоняет голову в еле заметном поклоне и выходит из зала неожиданно лёгкими шагами.

Я сгребаю в охапку то, что он принёс, и напрягаюсь изо всех сил, пытаясь выпрямиться. Не сразу, но получается. Боковым зрением вижу: стражники, все как один, уставились в потолок. Одни стоят закусив губу, другие перекашивают рот, чтобы не было заметно ухмылки.

Мне на это плевать. Лишь бы боялись и выполняли приказы.

В потайном ходе тихо и темно, лишь кое-где к стенам прилепились блеклые пятна света. Коридор выводит меня во внутренние покои, прямо к спальне. Локтем отвожу в сторону шкуру тигра, закрывающую вход, и переступаю порог.

Она лежит и слушает кифареда. Заслышав звук моих шагов, поднимает голову и садится на край постели. Тень музыканта неслышно выскальзывает из комнаты.

— Вот то, что ты просила, — говорю я и бросаю ношу на узорчатый мрамор.

— Просила? — она даже не глядит на мягкую горку у ног.

— Ладно, пусть будет "хотела". — Мне не повезло: настроение у неё совсем вздорное.

— Я не хотела. — Она смотрит на меня с лёгким наигранным удивлением и качает головой.

— Ладно, тогда извини. Ошибся, — устало говорю я и присаживаюсь на табурет, стоящий напротив кровати.

— Правителю нельзя ошибаться. — Тёмные глаза бесцеремонно изучают меня. Улыбка исчезла, уступив место озабоченности. — Особенно если этот правитель — такой, как ты. Каждый твой промах смакуют с особым злорадством. Знаешь, что слухи уже называют тебя узурпатором? А законный наследник, как я понимаю, только что добыл вот это, — она слегка придавливает босой ногой вершину золотистого холмика. — Вместо тебя.

— Каждый должен заниматься тем, что умеет лучше всего. Он — сражаться, я — править.

— А с чего ты взял, что правишь лучше, чем это делал бы он?

— Но ведь полис процветает! — возражаю я, скрипнув зубами. — И ты знаешь, как мне для этого приходится изворачиваться. А что он знает об управлении государством, этот вчерашний пастух? Боюсь даже подумать, что было бы с полисом, сядь он сейчас на трон. Не спорю, в отношении доблести с ним не только я — никто не может спорить. Однако правитель в первую очередь должен быть умелым, и лишь затем — доблестным. А у меня за спиной — опыт целой династии.

— И тем не менее он — свой, — насмешливо поднимает брови она. — А ты — чужак и потомок чужаков. И за это горожане тебя ненавидят. Представляю, что наплетут о тебе здешние аэды, когда ты умрёшь.

— А ты? Ты тоже ненавидишь меня?

Она опускает глаза и отворачивается, ничего не отвечая.

Я молчу. Долго и настойчиво.

— Я многое могла бы сказать, если бы ненавидела, — наконец говорит она. — Выбирай: чего тебе особенно не хотелось бы услышать? Вчерашние оскорбления в твой адрес на рынке? Свежее сообщение о смерти ещё одного из ваших? Правду о твоей внешности, наконец? — при последних словах она бросает на меня сочувственный взгляд, и эта случайная откровенность ранит больнее любых насмешек.

— Да, я не атлет, — в ожесточении бросаю я — ей всё-таки удалось меня зацепить. — У меня тонкие ноги, узкие плечи и слабые руки. Но это я отдаю приказы этой глыбе мускулов и его собратьям, а не наоборот. Причём даже не используя свой Дар.

— Ах, Эврис, Эврис-фейри ... — Она глядит на меня затуманенными глазами и улыбается. — Вы, фейри, никак не можете признать, что ваше время уходит. Твоя сестра-извращенка с острова Эя, царская кровь, сейчас властвует лишь над своими кабанами. А венценосная ткачиха с Огигии? Куда делись подданые Калипсо, не знаешь случайно? Люди уже встали на ноги и не хотят, чтобы их поддерживали. Ей-ей, мне жаль тебя, Эврис: по сравнению с другими твоими сородичами и даже многими людьми ты просто образец. Образец, как это ни странно звучит — человечности. Во время последнего транса я видела, кем в скором времени станет Геракл — беспощадным истребителем чудовищ. Отказавшись от Дара, ты для Геракла перестал быть чудовищем. И поэтому он позволит тебе жить и даже править. В ущерб себе. Геракл ведь — как и ты, такой же прекраснодушный. Но при этом свой для этих людей. И сил у него много. Он молод, Эврис.

Она умолкает и глядит прищурившись, словно лучник. Медленно выдохнув, встаю и направляюсь к выходу.

— И как любовник, кстати, он гораздо лучше тебя, — летит мне в спину.

Судорогой сводит сердце. Останавливаюсь. Наклоняюсь, с усилием поднимаю с пола тяжёлую, словно камень, шкуру льва и выхожу из комнаты. Верный молчун-виночерпий уже стоит в коридоре с кубком цекубского вина. Впереди опять бессонная ночь.

Завтра утром я войду к ней, и она пожелает чего-нибудь ещё.

То есть и Эврисфей, и Цирцея, и Калипсо, и другие противники Геракла и Одиссея — это фейри? Оч-чень интересно, потёр руки Марк и полез за копировальным камнем. Неясно только, кто эта фаворитка Эврисфея. Надо будет не забыть поискать...

Стоп. Геракл бросил ей под ноги львиную шкуру... Да это же Немейский лев, первый из его подвигов! Ага, сколько их тут... как раз двенадцать свитков! То есть я могу узнать настоящие подробности подвигов Геракла? А вот с этим я пойду к ректору с просьбой об общеуниверситетской лекции, твёрдо решил студент и улыбнулся, представляя себе аплодисменты, цветы, овации, многообещающие взгляды девушек и многое другое. Так, еще раз стоп. Пока об этом рано говорить. Сначала прочтём всё...

Вторая напасть

Эпиграф

Ты встретишь врагов,

Что сильней и страшней

Многоглавых драконов...

(C) Л.Филатов

— Мне суждено так на роду:

Желанной быть и одинокой, —

декламировала голова, уворачиваясь от дубины. После пары неудачных попыток Геракл наконец изловчился и одним махом расколол голову вдребезги. Гидра обиженно забурчала. Из ближайшего куста высунулась другая голова и подхватила оборвавшуюся строку:

— Сквозь всех мужчин я так пройду,

Они же стрельнут только оком.

Геракл застонал, словно от приступа зубной боли. Голова недоумённо склонилась набок — и тут же вместе с шеей полетела в кусты, срезанная метким броском ножа.

— Зря ты так, — донеслось сзади. Геракл молниеносно развернулся и завертел головой, пытаясь отыскать источник звука.

— Впрочем, если не понравилось, могу что-нибудь из раннего, — продолжал голос.

Герой всмотрелся в крону вяза и с трудом разглядел очередную голову, почти неразличимую на серой шершавой коре.

— Клен любил колени у березы,

Их размер и сексуальный вид...—

мечтательно загнусавила гидра. Геракл прикинул расстояние до головы и начал лихорадочно искать в траве что-нибудь метательное. В это время сзади послышался слаженный дуэт:

— Так умрешь, и никто не заметит,

Только вздрогнет печально молва...

Герой резко развернулся и обнаружил, что на месте отрезанной головы медленно колышутся две новых, чуть меньших по размеру. Переведя взгляд левее, он с ужасом увидел, что из размозженного черепа первой головы проклёвывается небольшой бутон с зубами.

— Иолай! — взревел Геракл. — Чего ты там возишься?! Огонь давай, быстрее!

— Ничего у тебя не получится, жалкий критик! — загремело в стороне. Геракл отпрыгнул в сторону и поднял дубину над головой.

Над ближайшими деревьями покачивалась огромная золотистая голова.

— Настоящая поэзия бессмертна — как я! — патетически провозгласила она. — Так что слушай и восхищайся!

— Ничего, и с тобой управимся, — мрачно проворчал Геракл, морщась от дикой головной боли. Он отбросил дубину и потащил из-за спины заколдованный Гермесом меч.

— Кто-то говорит, что я бабуля,

И давно не помню про любовь,

На меня летят, как пчелы в улей,

Словно я в любви открыла новь... —

громыхало над рощей. Геракл тихо крался между стволами, держа направление на голову.

— ...А сесть вязать смогу тогда,

Дела все кончены когда.

Герой скривился и стиснул зубы, но не проронил ни звука. Деревья постепенно редели, между ними уже проглядывали очертания огромной туши.

— Между прочим, это стихотворение даже опубликовали, — сообщила окрестностям гидра. — Если ты бывал в Аргосе, то мог видеть его на стене местной бани. Конечно, не за моей подписью, ваши дурацкие межвидовые предрассудки так утомляют. Я обычно творю под псевдонимом Патракая. Неужели не читал?

Даже если бы Геракл и хотел ответить, то не смог бы: он как раз карабкался по ветвям дерева с мечом в зубах, подбираясь к основанию бессмертной шеи.

— А это совсем новое, — смущённо проворковала гидра и захлопала ресницами. — По-моему, шедевр. Вот послушай:

— Я люблю его, люблю, брошу в печь полено,

И к обеду пригублю пыльное колено.

Буду думать я о нём, когда занят он конём...

Добравшись до конца толстого сука, Геракл перехватил рукоять меча обеими руками и ударил изо всех сил — грубо, словно топором. Голова запнулась на полуслове, золотистая шея дрогнула, накренилась и величаво рухнула в заросли орешника, чуть не придавив спешащего на помощь Иолая.

Яму копали долго и основательно, в две лопаты. Чтобы хоть как-то заглушить бубнёж, доносившийся из орешника, Геракл начал напевать любимую боевую песню отца, Иолай тут же подхватил мотив. Наконец работа была окончена, и герои, надрываясь, поволокли голову к яме, не обращая внимания на жалостливые стихотворные воззвания и душераздирающие вздохи.

— Я не хочу с тобой делить судьбу,

Ворчи один: бу, бу, бу, бу, бу, бу...

Под градом комьев земли голос становился всё глуше и глуше и наконец совсем стих. Бледный Геракл, кривясь и постанывая сквозь зубы, проговорил:

— Вот ведь заведётся такое несчастье — никак от него не избавишься. Разве только на время. Ничего, надеюсь, среди наших потомков тоже найдутся свои герои.

Иолай крепко пожал дяде руку и согласно кивнул.

Примечание автора: все приведенные стихи реальны и принадлежат светочу русской поэзии Наталье Владимировне Патрацкой.

Ох, как знакомо, закатил глаза юноша. Дядина жена, во всех отношениях хорошая и добрая женщина, имела лишь один крупный недостаток: она писала подобные стихи и заставляла всех гостей их слушать. Разумеется, голову ей отрубать не собирался, но голова к концу обеда точно начинала болеть.

Итак, после Лернейской гидры должны идти...

Стимфалийские птицы

Странно, почему эта тетива с каждым выстрелом становится всё более и более тугой, хотя должно быть наоборот, подумал Геракл. С трудом натянув лук, герой кое-как прицелился в клекочущее тёмное пятно над головой и разжал пальцы. Тетива устало щёлкнула по кожаной накладке, и последняя Стимфалийская птица с неприятным чваканьем вонзилась в болотную кочку.

Геракл опустил лук, ткнулся лбом в прохладную кору лавра и закрыл глаза. В басовитом гуле, переполнявшем голову, медленно плавали цветные круги.

— За что ты так, герой? —прозвучал сзади угрюмый голос.

Сын Зевса вздрогнул и поднял голову. У поворота тропинки стоял широкоплечий старик с клюкой и неодобрительно смотрел на него исподлобья.

— О чём ты, старик?

— Зачем ты устроил это избиение? Чем мы провинились перед тобой?

— Ничего не понимаю... — растерянно проговорил Геракл.

— Я спрашиваю, чем тебе помешали наши птицы?

Из-за ствола дуба выглянул чумазый подросток. Герой на мгновение встретился с ним взглядом и отшатнулся — с такой ненавистью смотрел на него мальчишка. Выкрикнув что-то непонятное, но явно оскорбительное, подросток погрозил ему кулаком и нырнул в густые заросли орешника.

— Да в чём дело? — хрипло воскликнул Геракл. — Почему эти твари — ваши?

Старик скривился, замычал и с силой вонзил в землю затрещавшую клюку.

— Наше племя всегда промышляло кузнечным ремеслом, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Металл из перьев наших птиц не уступает небесному, из него получаются самые лучшие мечи не только в Аркадии, но и во всей Элладе, а может, даже в Ойкумене. Скажи, о доблестный герой, на сколько хватит нам этого твоего запаса? — кивнул старик на тушку птицы, ощетинившуюся погнутыми лезвиями у его ног. — На месяц? На два? А потом что прикажешь делать? С голоду помирать на этом болоте?

— Но мне сказали, что они ели людей! — срывая голос, закричал Геракл.

— Только после смерти, — с горечью сообщил ему старик. — Любой из нас считает величайшей честью отдать долг священным птицам, которым мы обязаны... которым мы были обязаны всем. Они охраняли нашу местность от набегов чужаков, помогали охотиться на диких быков и свиней, а в голодные годы кормили нас своим мясом.

Краем глаза Геракл уловил какое-то движение. Осторожно глянув поверх скалы, он увидел, как у подножия горы быстро бегут четыре мускулистых парня, держа в руках кузнечные молоты.

— Уходи, герой, — отрывисто бросил старик. — Сейчас же. Я постараюсь задержать людей на некоторое время. Или ты их тоже?..

Геракл поднял глаза на старика, собираясь что-то сказать, но промолчал, поднял с земли котомку, повернулся и тяжело побежал по каменистой тропке.

Вот это да, это трагедия, мысленно согласился Марк. Почти всегда подвиг одного - это преступление другого, а тут вообще подвиг с преступлением сплелись воедино...

Так, первое повествование было грустным, второе — весёлым, это — опять грустное: значит, сейчас снова должно быть что-нибудь весёлое?

Керинейская лань

— Гей-гоп! — Керинейская лань наподдала Гераклу копытом под зад, с лёгкостью оттолкнулась от земли и перелетела через кучу валежника. — Догоняй! Я опять тебя осалила!

Багровый от злости здоровяк рыкнул и рванулся прямо сквозь валежник, оставляя за собой широкий пролом в стене веток.

— Вот так, вот так, молодец, — подбадривала его на бегу лань. — Можешь ведь, когда захочешь...

Действие зелья, подаренного герою жрецами Гермия Крылоногого, понемногу заканчивалось. Ноги со взбухшими венами наливались усталостью; лёгкие, размеренно качавшие воздух на протяжении всего пути до Гипербореи, начали судорожно дёргаться. Впереди показался узкий проход между скалами. Геракл из последних сил ускорил бег, молясь всем олимпийским родичам, чтобы каменный коридор кончился тупиком. Но через пару поворотов стены коридора раздвинулись, и герой вслед за ланью вылетел на огромное плато перед пологим горным склоном.

Ноги Геракла подкосились, и он с размаху рухнул на землю ничком, едва успев выставить перед собой руки. Его ноги, в жилах которых ещё текли остатки зелья, вздрагивали и ёрзали по щебёнке.

— Эй, ты чего остановился? — послышался рядом голос.

Геракл закрыл глаза и мысленно пожелал лани провалиться в Тартар.

— Я сейчас убегу, если не поднимешься, — с лёгким недоумением сообщила лань.

— Счастливого пути, — сквозь зубы процедил герой. Ему казалось, что какой-то карлик внутри его головы упорно пытается пробить висок увесистым молотком.

— Нет, ну так неинтересно, — разочарованно сказала лань и оперлась боком о скалу. — Впрочем, ты прав, уже можно и остановиться. Бегаешь ты, конечно, так себе, но столько времени меня ещё никто не добивался. Ты безусловно достоин награды.

Лань торжественно вышла на видное место и вскинула хвостик.

— Бери меня, мой герой!

Геракл поперхнулся и выпучил глаза. Почернев от возмущения, он сначала пытался высказать всё, что пришло ему на ум после такого заявления, но пересохшее горло исторгало лишь невнятные хрипы. Удивлённая лань переминалась с ноги на ногу, но покорно ждала. Чуть остыв, Геракл добыл из сумки бурдючок с водой, сделал несколько глотков, а затем вкратце описал животному свои истинные намерения.

— А чего тогда гнался? — завопила лань, оскорблённая в лучших чувствах. — Я таких красавцев по пути замечала — ты им и под копыта не годишься! Сказал бы сразу, что, мол, просто побегать захотелось... Лошак холощённый!

Животное гордо развернулось и направилось прочь.

— Эй... — осипшим голосом позвал Геракл, пытаясь воздеть себя на дрожащие ноги. — А у нас в Микенах на поле за городом каждую декаду бега устраивают...

Лань дёрнула ухом и чуть замедлила шаг.

— Если б ты знала, какие у Эврисфея жеребцы, — продолжал Геракл, с усилием перекатываясь в сидячее положение. — Представляешь, ты бежишь впереди, а за тобой мчится целый табун... целое стадо отборных... отборных мужиков...

Лань опустила голову и остановилась.

— ...мускулистых... разгорячённых погоней и твоим... — Геракл незаметно сморщил нос, — божественным запахом...

Лань обернулась, и её влажные глаза с интересом уставились на Геракла, опускаясь всё ниже.

— Нет-нет-нет, — замахал руками герой, избегая недвусмысленного взгляда животного, — намного красивее и... и... и приспособленнее, чем я.

Лань хмыкнула.

— А этот Эврисфей — он что, вожак стада?

Геракл задумался. Вдруг по его лицу скользнула мстительная улыбка.

— Ещё какой. Эврисфей — это ещё тот жеребец. С виду неказистый, правда, но если б ты знала, как его хвалят жёны... то есть самки! Только они ревнивые очень, никому не отдадут. Так что лучше сразу забудь про него. Он не про тебя.

Лань глумливо осклабилась.

— Ну, это мы ещё посмотрим. Показывай дорогу.

Геракл со стоном поднялся и поковылял в обратном направлении. Лань медленно двинулась рядом.

— Вообще даже странно, как вы друг другу подходите, — через некоторое время заметил Геракл, — он тоже любит побегать. Зато уж если ты его догонишь — можешь с ним делать всё что угодно. А какие крики страсти он будет издавать при этом, о-о...

Лань мечтательно улыбнулась и с благодарностью потёрлась мордой о плечо героя.

Вот это Эврисфей попал, хихикнул Марк в кулак. Лань явно попалась целеустремленная, пока своего не добьется — не упустит. Интересно, почему этого всего нету в тех источниках, о которых нам рассказывали? Ну ладно, на занятиях, но на факультативе почему бы не поделиться? Если бы подобные откровения встречались на факультативах, на них ходило бы больше народу, чем на занятия. Ладно, в любом случае Марта это оценит, улыбнулся парень и достал копировальный камень.

Эриманфский вепрь

— Стой!

Геракл молниеносно обернулся, одновременно взмахнув дубиной.

— Это я, я! — поспешно отлетел в сторону Гермес. — Успокойся, а то любимого старшего брата убьёшь.

— Да у меня этих братьев... — проворчал Геракл, опуская дубину. — Не делай так больше. Я нервный. У меня сегодня подвиг.

— Я как раз по этому делу, — сообщил Гермес, приземляясь рядом. — На кого идёшь?

— На Эриманфского вепря.

— Ну да, я так и предполагал.

Гермес снял со лба узорчатую ленту, растянул её между пальцами, что-то прикинул, отрицательно мотнул головой, повязал ленту обратно, затем покопался в складках хитона и вытащил маленький каменный флакончик.

— Ты чего? — озадаченно спросил Геракл, с подозрением наблюдавший за братовыми манипуляциями.

— Не мешай.

Сорвав с куста малины спелую ягоду, бог осторожно капнул на неё из флакончика и протянул Гераклу.

— Держи. Неуязвимость и бессмертие. Будет действовать около часа. Постарайся управиться за это время.

— Зачем? — поднял брови Геракл. — Я что, таким хилым сегодня выгляжу?

Гермес фыркнул и пренебрежительно выпятил нижнюю губу.

— Дурак ты, братишка. Это тебе не Гидру погладить против... против чешуи. Это настоящая смерть.

Геракл с сомнением повертел ягоду в пальцах, потом всё-таки закинул её в рот и глотнул не разжёвывая.

Приблизившись к пещере вепря, герой с опаской постучал дубиной по каменному козырьку.

— Эй, чудовище! Иди сюда.

— Тебе надо — ты и иди, — послышалось из пещеры.

Геракл пожал плечами, сделал несколько шагов вовнутрь и осторожно заглянул за угол. В пещере на кучке соломы лежал небольшой тощий подсвинок и глядел на героя грустными глазами.

Удивлённый Геракл прислонил дубину к стене.

— Это ты, что ли, Эриманфский вепрь?

— Ага, — не стал отпираться поросёнок.

— Тот самый, который уже столько народу угробил?!

Подсвинок грустно вздохнул и кивнул.

— Ерунда какая-то, — почесал в затылке Геракл. — Тебя и муха затопчет.

— Лучше б затоптала, — тоскливо протянул поросёнок. — Да нет, всё правда.

— И как это у тебя получилось? — спросил герой, присаживаясь на корточки.

— Слушай, давай не надо, — подсвинок поднял на Геракла молящие глаза. — Иди куда шёл. Ты вроде парень хороший...

— Не хочешь рассказывать? — Герой многозначительно постучал кулаком по ладони. — А придётся!

— Ладно, ладно. Только никому не говори! Впрочем, о чём это я... Наклонись.

Геракл с недоверием посмотрел на подсвинка и чуть отстранился.

— Наклонись, говорю, сам всё поймёшь.

Чуть поколебавшись, Геракл опёрся руками о каменный пол и приблизил голову к поросёнку.

Тот набрал в грудь воздуха и оглушительно чихнул.

Ого, да ведь это про страшную эпидемию свиного гриппа, осенило Марка. Так вот, значит, с каких времён идёт эта напасть. Вторая из двенадцати животных эпидемий, каждая страшнее прежней... Стоп, но ведь Геракл не заболел? Он ведь и дальше подвиги совершал, да ещё это средство от Гермеса... Хотя да, он же не первый там был, кто-то наверняка разнёс эту хворобу. Ладно, потом почитаю эпидемические данные прошлых эпох, выведу зависимость и... и готов прекрасный реферат для моей прекрасной медички Марты! Ура, сегодня я много чего от неё приятного заработаю, подумал довольный собой юноша, отложил пергамент в сторону и взялся за следующий.

Очистка (Авгиевы конюшни)

Конь. Мой чёрный конь, яростно дыша, мчится за ланью. Животное делает отчаянные прыжки в стороны, стараясь сбить гибельный темп и оторваться на развороте, но я отпускаю узду и тянусь за луком — мой любимец никогда не допустит, чтобы... Разрез. Темнота.

Кони. В упряжке морёного дуба — моя лучшая гнедая пара: сочетанием оттенков восхитилась бы сама Гармония. Жеребцы бегут, красиво выбрасывая передние ноги. Я держу вожжи одной рукой, а другой... Разрез. Темнота.

Кони. Моя четвёрка обошла ближайшего соперника уже на полтора корпуса. Ещё минута — и я опять лучший наездник Истмийских игр. Скрипит и стонет, словно от боли, сбруя. Из пыльного облака выныривает поворотный столб и... Разрез. Темнота.

Кони. Бирюзовые и лазурные кони с белыми курчавыми гривами. Огромный табун мчится по воде, прямо по пенистым гребням, перепрыгивая впадины между волнами. Пираты, преследующие мой корабль уже несколько часов, зашевелились, их рулевой изо всех сил налегает на штурвал, но... Разрез. Темнота.

Конь. Гигантский белый конь с красными от гнева глазами пританцовывает на месте, но отчего-то не вязнет в прибрежном песке. У переднего копыта застыла крохотная человеческая фигурка. В руке у смельчака — диковинный, очень широкий в верхней части клинок, похожий на заступ.

— Оставь его! — раздаётся ржание, похожее на раскат грома.

— Отпусти его, владыка. — Голос человека едва слышен за сопением огромных ноздрей, но звучит уверенно и спокойно. — Ты не имеешь права на такое.

— Как ты смеешь, наглец, решать за меня! Он мой сын! — неистовый рык, рвущийся из конской глотки, больше напоминает рёв водопада, чем голос живого существа.

— Дядя, он давно уже взрослый человек. — Мужчина перед конём по-прежнему собран и невозмутим. — Он глава семьи. Он царь большой страны. Он должен сам жить своей жизнью, сам совершать поступки, делать ошибки и исправлять их, должен сам выбирать, чем заполнять свою голову.

— Ты ничего не понимаешь, глупец! Ему нельзя без меня, нельзя оставаться одному! Его же... Он...

Конь взвивается на дыбы, громадные копыта молотят воздух, но человек наносит мечом молниеносный удар прямо по влажному песку.

Разрез. Темнота.

На лежанке, устланной мягкими коврами, выгнулось покрытое испариной тело. По обеим сторонам, вцепившись в скользкие плечи, стоят боги; от них веет речной прохладой и запахом тины. В изголовье, крепко стиснув ладонями виски лежащего, замер грузный великан. Глаза его закрыты, со лба стекают струйки пота.

* * *

— Я никогда не думала, что ты лекарь, сын Зевса. Тем более — что такой хороший лекарь. Я благодарна за то, что ты вычистил из него всё это конское дерьмо. Может, хоть теперь он вспомнит о том, что является повелителем не только животных, но и людей. И моим повелителем...

Женщина в расшитом золотом пеплосе часто моргает и отворачивает голову.

— Впрочем, у него никогда не получалось быть настоящим повелителем. Старая нянька рассказывала, что он был очень послушным и восприимчивым мальчиком — таким же, как наши сыновья; один только Филей удался в меня. Маленьким Авгием помыкали даже младшие сёстры. После того, как его учителем стал главный жрец храма Посейдона, он стал чуть более самостоятельным, но настоящего мужского характера в нём так и не воспитали. А мне всегда хотелось сильного, надёжного мужа!

Некоторое время она сидит молча, затем поднимает глаза на собеседника.

— В любом случае знай: я тебе очень благодарна.

Геракл, сидящий напротив женщины, чуть кивает:

— Благодари Эврисфея, царица: я здесь по его приказу...

Женщина поджимает губы:

— Я сама знаю, чего стоит Эврисфей и кого надо благодарить.

— ...а также своих братьев, — продолжает, словно не слыша, Геракл. — Если бы они не удерживали Авгия, я бы наверняка не справился — Посейдон слишком силён. Кстати говоря, тело твоего мужа ещё одной такой встряски не выдержит. Слишком слабое.

Он наливает в золотую чашу кносского и осушает её несколькими мощными глотками. За его спиной переминается с ноги на ногу обеспокоенный виночерпий.

— За свою жизнь я часто встречал людей, одержимых собственными страстями, — тихо говорит Геракл, вертя чашу в пальцах. — Мне приходилось сталкиваться с людьми, одержимыми злыми даймонами и чудовищами с той стороны бытия. Но я в первый раз вижу человека, одержимого богом.

Царица морщится.

— Не говори так. Боги не любят, когда о них высказываются в подобном тоне.

Геракл задумчиво пожимает плечами.

— Я не сказал ничего обидного, это была правда. Всего лишь правда и ничего больше. Всё предельно ясно. Всё, кроме одного: зачем это понадобилось дяде? При всей своей любви играть судьбами народов Олимпийцы никогда не пытались дёргать за верёвочки отдельных людей, я очень ценю в них это качество. Жизнь человека всегда принадлежала ему самому. Авгий — первое известное мне исключение. Никакой выгоды Посейдон от этого не получал, могу поручиться...

— Почему бы тебе не спросить его самого?

— Он не откликается на мой зов. Впрочем, ничего удивительного...

Продолжая размышлять, Геракл сжимает кулак. Драгоценный металл плющится, словно скорлупа змеиного яйца.

— По-моему, я где-то допустил ошибку. И я буду счастлив, если эта ошибка не роковая.

* * *

— Я не собираюсь отвечать за ошибки своей жены!

Разгневанный Авгий пнул табурет с такой силой, что одна из ножек сломалась пополам.

— Мой повелитель, но ведь ты был болен, почти лишился разума! — воскликнула царица, со страхом глядя на мужа. Тот наотмашь хлестнул её по лицу.

— Молчать! Я никого не вызывал и платить не буду! Пошёл вон, ублюдок! — отчеканил Авгий и впервые, с вызовом, поглядел в упор на Геракла. Знакомое чёрное пламя Тартара плясало в глубине его глаз: бог смерти был зол и собирался жестоко отплатить своему обидчику за унижение с Алкестой.

Примечание: Авгий, узнав, что Геракл действовал по приказу Эврисфея, не отдал ему условленной платы, что вызвало войну, сначала неудачную для Геракла, так как на помощь к Авгию пришли его племянники Молиониды.

Затем Геракл убил Авгия и его сыновей, захватил дочь Авгия Эпикасту (которая родила Гераклу сына Тестала). Существует также миф о том, что Авгий не был убит Гераклом, вернул своё царство, где после смерти почитался как герой (Paus. V 3, 4; V 4, 1). Несомненна связь мифа об Авгии с культом солнца, о чём свидетельствует как происхождение Авгия (сын Гелиоса), так и значение имени ("сияющий").

Энциклопедия «Мифы народов мира» в 2 томах

Одержимый богом?! Какая интересная мысль, подумал Марк. То есть увлечение Авгия конями, "конское дерьмо", по выражению царицы — это от отца, у которого конь символом служил, и именно это дерьмо пришлось вычищать Гераклу, только не из конюшен, а из головы Авгия... Вообще, Посейдона можно понять: зачем всё время опекать слабовольного сына, если можно им управлять, как марионеткой. Зря, конечно, Геракл сплеча рубанул — второго бога из Авгия уже не выгнать. Не первый раз уже герой прокалывается, история со Стимфалийскими птицами его так ничему и не научила. Э-эх...

Расстроенный Марк в сердцах сплюнул на пол. На месте плевка взвилось небольшое облачко и приняло форму крохотной уборщицы, которая погрозила юноше кулачком, затем подмела сама себя на совок и с хлопком исчезла. Впечатлённый юноша опасливо огляделся и осторожно потянулся к следующему пергаменту.

Другая красота (кони Диомеда)

Кони Диомеда — в древнегреческой мифологии кони Диомеда, царя бистонов, жившего во Фракии. Эти кони были невероятно прекрасными животными, и никакие путы не могли удержать их, поэтому животные были прикованы цепями в стойлах. Кормил же царь своих животных человеческим мясом.

[...] когда герой вернулся на корабль, его ждала ужасная новость. За время битвы кони растерзали любимца Геракла, сына Гермеса, Абдера, которому герой поручил охрану чудесных коней.

(из Википедии)

Неведомый скульптор постарался на славу: кони были поистине прекрасны. Вырезанные из чёрного с синими искорками лабрадорита, они, казалось, окаменели на скаку. Двое стояли на задних ногах, словно молотя воздух мощными копытами, ещё двое были пойманы прямо посередине шага — грива сбилась на сторону, одна нога вытянута вперёд, широкая грудь замерла на вдохе. Очевидно, чтобы удержать изваяния в задуманных позах, бистоны приковали их толстыми цепями к стене храма.

— Так вот вы какие... — пробормотал Геракл, разглядывая коней. — Действительно красивые.

Диомед, повелитель и верховный жрец бистонов гадливо покосился на пленника и сплюнул.

— Что ты смыслишь в красоте, презренный? Я служу ей всю жизнь — и то не могу сказать, что приблизился к достаточно полному её пониманию.

Геракл безразлично пожал плечами, чуть наклонил голову и ничего не ответил. Его глаза безостановочно шарили по залу, отмечая расположение треножников и колонн, занятые фракийцами позиции, вооружение каждого воина.

— Тебе выпало великое счастье, чужестранец, — продолжал удовлетворённый его молчанием Диомед. — Прежде чем тебя принесут в жертву, ты увидишь истинную красоту. Увидишь и поймёшь, что всё виденное тобой до этого не стоит и обола. Начинайте! — крикнул он своим помощникам и махнул рукой.

Бритоголовый здоровяк вышел вперёд, резким движением выдернул из шеренги пленников невысокого паренька и потащил его к алтарю, стоявшему перед статуями. Юноша был так напуган, что даже не пытался сопротивляться. Жрец бросил его на серый куб алтаря, взял с бронзового блюда маленький кривой нож и провёл остриём по плечу парня. Из неглубокого разреза потекли алые капли. Здоровяк аккуратно собрал кровь ладонью, подошёл к статуям и оставил на груди каждой из них кровавый отпечаток, затем отступил назад и замер в ожидании.

Контуры ладони на чёрном камне засветились багровым огнём, затем от светящейся линии по каменной коже поползла пурпурная дымка. Вот она растеклась по животу, добралась до крупа, облила красноватым сиянием шею и голову. Постепенно дымка светлела, становилась похожей на утренний туман, сквозь который проглядывала атласная кожа животных. Да полно, животных ли? Скорее, божеств, соизволивших в одночасье сойти на землю! Живые, более чем живые кони стояли перед замершими в благоговении людьми во всём своём великолепии. Каждый изгиб прекрасных тел дышал гармонией, от грациозных движений перехватывало дыхание, влажные чёрные глаза смотрели на людей с нечеловеческой мудростью и любовью. В одно мгновение Гераклу показалось, что у коней начинают расти крылья. Он поймал себя на том, что начинает опускаться на колени, и изо всех сил ущипнул себя. Резкая боль привела его в чувство, но волшебный туман вокруг коней и без того начал рассеиваться, их фигуры понемногу застывали — уже в других позах, отличных от прежних.

— Ты видел? Видел? — задыхаясь, выдавил из себя Диомед. Не дожидаясь ответа, он вскочил, повернулся к толпе бистонов, вскинул вверх руки и завопил:

— Красота приняла жертву и показалась нам! Всех заколоть! Всех! Чтобы Ей надолго хватило!

Слегка ошеломлённый здоровяк с глупой улыбкой на лице поднялся на ноги, помотал головой и потянулся к выпавшему из рук ножу.

— Красота — это единственное божество, которому стоит поклоняться! — воскликнул Диомед, не отрывая восхищённого взгляда от четырёх чёрных глыб.

— Ты ошибаешься, жрец!

Голос Геракла перекрыл радостный рёв толпы. Только что вопившие в молитвенном экстазе люди застыли и умолкли. Даже воины, наставившие копья на пленников, опустили оружие и замерли с открытыми ртами.

— Что-о?!

Глаза у Диомеда остекленели. Он не мог поверить в происходящее.

— Истинная красота не требует жертв, — глядя на верховного жреца, заметил Геракл. — Она должна радовать и вдохновлять людей. Нет ничего более уродливого, чем совмещение красоты и зла.

— Убейте его! — завизжал Диомед, пятясь в сторону алтаря.

Бритоголовый жрец схватился за меч, но Геракл уже рванул сковывавшие его цепи, схватил с треножника тяжёлую вазу, молниеносным броском сшиб здоровяка с ног и оглушительно засвистел. С окружающих холмов, подбадривая себя боевыми кличами, в сторону капища помчались Геракловы воины...

* * *

Над головами чёрных статуй громко хлопал парус — корабль словно возмущался, что на его борту везут подобный груз. Матросы сгрудились на баке вокруг своего предводителя и еле слышно перешёптывались между собой.

— Кто это сделал? — глухим голосом спросил Геракл, глядя на безжизненное тело Абдера. Широкая грудь одного из коней опять была испачкана кровью. Кровью его любимца. — Бистоны пробрались?

— Нет, наш, — тихо ответил один из матросов. — Это был Тирас. Тоже фракиец.

— Где он?!

Матрос помедлил, вытащил из-за пояса кинжал и показал его Гераклу. На полированном лезвии виднелись блеклые розовые разводы.

— Эта погань уже за бортом.

— Как ты посмел?! — зарычал Геракл, надвигаясь на смельчака. — Это я, я должен был его убить!

Матрос исподлобья уставился на предводителя и со злом в голосе бросил:

— Я с Милоса. Слышал о таком острове?

Геракл остановился, сглотнул и опустил занесенную для удара руку.

— У нас поклоняются Афродите Прекраснорукой, — продолжал матрос. — Знаешь, что делают с пленными, что им отсекают, чтобы увидеть... чтобы увидеть Красоту?

Последнее слово он произнёс с особой ненавистью. Геракл непроизвольно потёр плечо, сгорбился, отошёл в сторону и присел на бухту каната. Некоторое время он молчал, затем встал, расправил широченные плечи и скомандовал:

— Курс на Милос!

"Что есть красота и почему её обожествляют люди?" — вспомнились Марку строчки полузабытого древнего поэта. И в самом деле, за что он буквально обожествлял Элеонору, свою прежнюю девушку, которая недавно стала женой сына ректора? Только за красоту? Ведь и вспомнить больше нечего — кроме многочисленных насмешек и издевательств, которые он очень долго терпел, пока в один прекрасный день не прозрел... Теперь она издевается над мужем — тоже порядочным рохлей. Пока Марк не встретил Марту, он даже и не подозревал, что бывает любовь без боли, без обид, без разочарований...

Вспомнив любимую, юноша тепло улыбнулся и погладил кончиками пальцев медальон с ее портретом (дядя однажды сделал из него мощный амулет, но так и не признался, в чём заключается его сила). Перед ним уже лежал следующий пергамент.

Яблоки Гесперид

— Ой, какие у нас гости! Здравствуй, малыш! Проходи, садись. Какой ты упитанный — наверное, ешь хорошо. Это правильно: будешь хорошо кушать— вырастешь большим-пребольшим. Как я. Хочешь быть таким большим как дядя? Нет?! А почему? Странный ты какой-то...

Чем же тебя угостить? Абрикоски будешь? А грушки? Ага, яблочка хочешь... Сейчас дядя яблочек принесёт. Правда, дядя занят немного... Что ты говоришь? Хочешь помочь? Нет, у дяди серьёзная работа, тебе такое ещё рано... Ну ладно, не капризничай, дам подержаться. Сейчас только закреплю... Проклятые шарниры, совсем заржавели... Вот так... Теперь можешь взяться. Посмотрите, какой молодец, настоящим помощником будет! Заработал, заработал угощение. Сейчас вернусь и принесу.

Вот, маленький, держи. Яблочки вкусные, спелые. Давай, кусай — за папу, за маму, за дядю... Куда же ты? Посидел бы, поговорил с дядей, к нему так редко гости заходят! Эх, малышня... Осторожно, не беги так — споткнёшься о камень, нос разобьёшь! А "до свиданья" сказать? Папе привет не забудь передать! А может, всё-таки абрикосок?..

Кипящий от злости и стыда Геракл уже давно скрылся за поворотом, а великан Атлант всё глядел ему вслед с умилением и лёгким недоумением.

Прекрасный анекдот, широко ухмыльнувшись, подумал Марк, и наверняка совсем забытый. Теперь бы ещё один такой - и можно зачёт по физике получить: его преподаватель был азартным коллекционером и за две рассказанных подряд новых юморески обычно ставил подпись в зачётку без всяких возражений.

Пояс Ипполиты

— Ох ты ж... Ох ты... — игриво пыхтела Ипполита, переступая с ноги на ногу. При каждом рывке Геракла необъятная туша царицы колыхалась, но от земли не отрывалась.

Движения героя становились всё медленнее, площадка, на которой боролись предводители, уже была мокрой от пота, катившегося с Геракла. Наконец герой поскользнулся и со всего размаху шлёпнулся на каменные плиты.

Ипполита вразвалочку подошла к Гераклу и приподняла его за хитон.

— Ничо так мужчинка, — одобрительно кивнула она, повернувшись к амазонкам. — Девочки, представляете — он меня чуть с места не сдвинул!

Амазонки шумно засвистели и захлопали ладонями по кожаным доспехам. Греки уважительно перешёптывались и качали головами.

— Слушайте все! Он меня победил! — объявила Ипполита и добавила угрожающе: — А если кто не согласен, я тому башку оторву!

Оба войска невольно подались назад. Царица обвела воинов грозным взглядом, но предполагаемых смутьянов так и не обнаружила. Повернувшись к Гераклу, она улыбнулась и хлопнула в ладоши.

— Ширму мне!

Две дюжие амазонки тут же приволокли сложную конструкцию, похожую на небольшой шатёр, и быстро её развернули. Ширма оказалась настолько объёмистой, что за ней мог поместиться небольшой слон; царице, как оказалось, она была как раз впору. Ипполита величественно вплыла в загородку, некоторое время там чем-то шуршала, стучала и лязгала, затем над верхней кромкой ткани показалась царицына голова и спросила Геракла:

— Ну? Чего ждёшь? Особого приглашения? Тебе пояс нужен или нет?

Герой опасливо заглянул за край ширмы, отшатнулся, сглотнул, схватился за сердце, но пересилил себя и мужественно шагнул внутрь.

— А где же пояс? — послышался его удивлённый голос.

— Как это — где? — возмутилась Ипполита. — Вот же он, ниже талии.

— Так значит, это пояс цело... цело... пояс...

— Разумеется, — подтвердила царица, — а ты как думал? Меня его Арес заставил надеть, скотина такая. Всего десять ночей выдержал, на одиннадцатую скис. Примерь, говорит, красавица моя, сейчас во всех столицах такое носят... Я как дура, надела, к зеркалу отвернулась, покрасовалась, потом начала снимать — не снимается. Пыхтела-пыхтела, затем разорвать попыталась... Первый раз в жизни на что-то моей силы не хватило, представляешь?

— Не представляю, — честно ответил Геракл.

— Ну вот... — Голос Ипполиты погрустнел. — Пока возилась с этим заколдованным поясом, Арес успел сбежать. А потом, мерзавец, прислал букетик цветов и инструкцию по обращению с поясом — ну, там, насчёт личной гигиены разное... Да, ты чего опять столбом стал? Снимай давай, в инструкции было написано, что моему победителю пояс будет повиноваться как миленький. Сейчас и проверим.

Через минуту сияющий Геракл вышел из-за ширмы, на ходу сворачивая в рулон широченную кожаную полосу. За ним следовала не менее довольная Ипполита, уже почти одетая.

Восторженные греки и амазонки заорали так, что пролетавший над ними по своим делам Гермес вздрогнул и чуть не сверзился вниз. На радостях первые ряды войск смешались и с удовольствием начали брататься поцелуями и объятиями.

Геракл помахал своим рукой, затем повернулся к царице — и остолбенел.

— Пусик... — проворковала Ипполита и потянулась рукой к его плечу. Помутившиеся глаза царицы заволакивало нехорошей дымкой. — Иди к мамочке...

— Эй, эй, ты чего? — попятился побледневший герой. — Ты... не надо...

— Теперь-то я отведу душу! — не слушая его, выдохнула Ипполита и облизала губы. — Все годы воздержания наверстаю, за всё время, что... Ку-уда?!

Ещё никогда в жизни Геракл не бегал с такой быстротой. Он мчался так, что по пути к кораблю обогнал даже летящего Гермеса; возмущённый бог плюнул ему вслед, хлопнул в ладоши и исчез в раскрывшемся портале.

— Стоять! Любимый, куда ты, я ещё не успела тебя поблагодарить! — вопила вслед герою Ипполита, изо всех сил спеша за ним. Земля стонала и содрогалась под ударами толстенных ног. — Ну, погоди у меня, сейчас догоню — так отблагодарю...

Сообразительные греки хорошо организованной толпой взбегали по мосткам корабля. Заскочивший одним из первых Геракл уже вытягивал в одиночку якорь. Амазонки с разгневанным видом осыпали симпатичных пришельцев ругательствами, но с места не трогались, а задние ряды, откровенно сочувствуя грекам, посылали им воздушные поцелуи и махали вслед доблестному герою.

Ипполите не хватило всего несколько шагов: матросы поспешно втащили на борт доски, ветер упёрся в парус упрямым лбом и погнал корабль между волн.

Женщины стояли на берегу, пока белая точка паруса не затерялась окончательно среди морских бликов.

— Милый... Милый... — шептала грустная царица. — Мне послышалось или ты вправду обещал вернуться?..

— Братишка! Дорогой ты мой! — Расчувствовавшийся Эврисфей стиснул Геракла в объятиях так, что тот поморщился. — Где же ты пропадал-то столько времени? Мы все уже заждались!

Радостные царедворцы толпились вокруг и хлопали ошеломлённого таким приёмом героя по спине и плечам.

— Привёз? — жадно спросил Эврисфей, вцепившись в братов локоть. Недоумевающий Геракл вытащил из сумки пояс и начал медленно разворачивать.

Царь вырвал у него ленту дрожащими руками и со всех ног припустил вниз по лестнице; следом затопотали охранники. Геракл проследил за ними взглядом и осторожно опустил ногу на стёртую мраморную ступеньку.

Огромная дубовая дверь, запертая на засов, дрожала от ударов. По обе её стороны стояли молодые стражники; ноги у них подгибались от страха, на лбу выступили крупные капли пота.

— ХОЧУХОЧУХОЧУХОЧУХОЧУ... — доносился изнутри трубный девичий вопль.

— Сейчас, Адметочка, сейчас, — мурлыкал Эврисфей, гремя засовом и попутно делая знаки телохранителям. — У папочки для тебя подарочек... красивый такой... он тебя хоть немножко успокоит... надеюсь...

Геракл хмыкнул и, не дожидаясь развязки, двинулся вверх по лестнице. Уже на выходе из дворца он подошёл к стене со списком, взял с подставки кусочек угля и поставил жирную галочку напротив строчки "Пояс Ипполиты".

Всхлипывая от смеха, покрасневший Марк утёр слезящиеся глаза рукавом. Перед ним стояла нелёгкая задача: делиться таким малоприличным рассказом со своей девушкой или не делиться. В конце концов юноша решил: "Скопирую-ка я его на камень, а там видно будет..."

Пергаментов осталось всего четыре штуки, один большой и три маленьких, зато и времени до окончания действия заклинания — всего ничего. И глаза уже начинали слипаться. Студент для бодрости похлопал себя по щекам и решительно подвинул к себе большую рукопись.

Коровы Гериона

— Мой бог, мой повелитель! — пронзительно вскрикнула маленькая чернявая женщина. Выскочив из-за спин более рослых подруг, она рванулась к ограде, рухнула на колени, обхватила руками бронзовый стояк и исступлённо прижалась к нему щекой. — Покрой меня, великий бык!

— И меня! — вылезла вперёд толстуха с мраморными пятнами на щеках.

— Меня, меня первую! — завопила её рыжая соседка и захлестнула локоть толстухи длинным хвостом.

Пятнами? Хвостом?!

Геракл отшатнулся за угол чёрного хода, зажмурился, помотал головой, потёр глаза кулаками и опять осторожно заглянул в дворцовое святилище.

Женщины менялись на глазах. Хитоны шерстистыми потоками растекались по набухающим телам, длинные волосы сплетались в кривые косички, которые затем уплотнялись и костенели, сжатые кулаки обрастали роговой коркой. Страстные возгласы становились всё более неразборчивыми, превращаясь в не менее страстное мычание.

Великан на троне смотрел на своё стадо с рассеянной улыбкой. Не отрывая глаз от восторженно ревущих тёлок, он снял шлем и отложил его в сторону (Геракл удивлённо заморгал: рога остались на месте). Затем Герион поднялся с кресла, неторопливо сошёл с возвышения, вышел из ограды и опустился на четвереньки. Через мгновение на его месте оказался огромный бык — Геракл даже не успел заметить, как произошло превращение. Герион топнул копытом о медный пол так, что загудело всё здание, громогласно заревел и направился к ближайшей корове.

— Стой!

Герой выскочил из-за угла, в несколько прыжков преодолел расстояние до ограды, схватил громадное животное за хвост и отшвырнул его от возбуждённо сопящей самки. Бык с грохотом врезался в стену и рухнул оземь. И опять Геракл не смог отследить момент, когда на месте противника появился гигант в рогатом шлеме. Герион, уже в прежнем обличии, со стоном приподнялся на руках; из-за спин яростно мычащего стада протолкались две рослых девахи с коровьими головами на плечах и воздели своего оглушённого бога на ноги.

— Убейте богохульника! — прохрипел Герион, вращая выпученными красными глазами.

Передний ряд коров тут же сомкнулся и двинулся к Гераклу. Герионовы наложницы слаженно печатали шаг, их острые рога медленно, но неотвратимо приближались к герою.

Геракл досадливо скривился, выхватил из-за пояса заранее приготовленный пастушеский хлыст и оглушительно щёлкнул.

— Куда пошли, з-заразы? — гаркнул он во весь голос. — Нельзя сюда! Нельзя!

Ближайшие коровы остановились как вкопанные, некоторые попятились.

— Назад! — скомандовал Геракл и ещё раз щёлкнул хлыстом.

Теперь уже попятились все. Стадо прижалось задними коровами к стене и настороженно притихло. Большие глаза с пушистыми ресницами глядели на героя злобно и испуганно. Тем временем две девушки, поддерживавшие Гериона, поднялись по ступенькам возвышения, помогли своему повелителю усесться на трон и встали рядом, держась за плечи гиганта. Геракл остановил на них взгляд и вздохнул.

— Женщины, что же вы делаете? — укоризненно проговорил он, качая головой. — Зачем вам этот похотливый переросток?

Стадо угрожающе загудело.

— Он бог! — надрывно промычала рыжая корова и поставила копыто на ступеньку. — Он вечно юн, прекрасен и могуч! Он очищает наши души и даёт нам счастье!

— Да он просто использует вас для своих нужд! — воскликнул Геракл. — Он чем-то околдовал вас, превратив в бесплатных прислужниц!

— Ты лжёшь, чужеземец! Мы сами хотим служить ему! — послышались басовитые выкрики.

Подбадривая себя неистовым сопением, коровы опять начали приближаться к Гераклу. Тот в сердцах плюнул на колонну с резным бычьим профилем и опять потащил из-за пояса хлыст.

Хлобысть! Хлобысть!

Передние коровы под напором остального стада заскользили копытами по полу. Медленно, словно нехотя рогатая масса доползла до ног героя и остановилась.

— У каждой из вас есть родной дом. Пусть маленький, но свой: тёплый и уютный. Вы его бросили. У вас есть семьи. Есть мужья, женихи, родители и другие близкие. Их вы тоже бросили. А ещё у вас есть дети. Которых вы тоже бросили ради этого ничтожества.

Геракл говорил тихо, но голос его был слышен во всех уголках зала.

— Когда я ожидал приёма у Эврисфея, передо мной, сгрудившись, стояли путники, человек тридцать — все непривычно молчаливые, словно стыдились чего-то. Трое из них о чём-то заговорили между собой, бросая в мою сторону робкие взгляды, потом самый смелый подошёл и обратился ко мне: "Мы знаем, ты великий воин и странствуешь по таким местам, где любой другой не осмелится побывать. В последние месяцы сразу во многих городах и селениях нашего края начали пропадать женщины. Мы знаем наверняка: их не похищали разбойники, не уводили работорговцы, не задирали дикие звери. Они, похоже, сами ушли из дому. Но куда? К кому? Зачем? Мы очень просим тебя, Геракл: если во время странствий ты увидишь наших женщин — помоги им вернуться!" Мужчина проглотил комок в горле, а затем добавил через силу: "Найди мою Полифилу, очень прошу. Я не думаю, что царь Эврисфей нам помочь вернуть наших любимых. Мы можем надеяться лишь на чудо. И на тебя".

По мере того как Геракл говорил, коровьи облики таяли, обнажая человечьи очертания. Одна из девиц, поддерживавших Гериона, вдруг с силой отпихнула своего бога и громко всхлипнула.

— Эвмей... Это мой Эвмей... — сдавленно проговорила она, поднесла руку ко лбу и сжала в кулаке золотистую прядь.

Герион помрачнел, с опаской глянул на героя, открыл было рот, но тот же сомкнул губы, выпятил челюсть и незаметно для окружающих потёр правую кисть — словно отогревая пальцы. Храм наполнился лёгким, давящим на виски гудением. Женщины, к тому времени вернувшие себе прежний вид, застывали на месте, широко распахнутые глаза пустели. В руках у каждой непонятно откуда взялись копья, кинжалы и короткие мечи. Великан громко хлопнул по подлокотнику кресла, женщины вздрогнули, наставили лезвия на Геракла и под частый ритм, отбиваемый рогатым богом, в третий раз начали наступать на героя. Тот огорчённо развёл руками, сунул хлыст за пояс и стал в стойку борца...

* * *

Скрученный в Гордиев узел Герион с огромным синяком под глазом лежал на полу и жалобно стонал. Рядом с ним в две груды было свалено оружие. Женщины, выдворенные из зала, бились в запертую входную решётку и выкрикивали страшные угрозы.

Геракл присел на корточки, взял великана за руку и осторожно снял с толстого пальца невзрачное костяное кольцо.

— Ну да, примерно так я и думал, — заметил герой, рассматривая простенькую резьбу. — Ты что, дурень, храм Аписа ограбил?

— Сам... подарил... — прохрипел Герион, корчась в судорогах.

С гигантом творилось что-то неладное. Голова, руки, ноги, бочкообразное туловище — всё как будто усыхало, уменьшалось в размерах, литые мускулы превращались в небольшие дряблые бугорки. Геракл с интересом наблюдал за метаморфозами. Женщины притихли и следили за происходящим, вцепившись в кованые прутья; боевое безумие понемногу покидало их глаза.

Плешивый толстячок в необъятной набедренной повязке, кривясь и постанывая, сел на полу и привалился спиной к нижней ступеньке.

— Ну вот чего ты? — плаксиво пропищал он. — Так хорошо всё складывалось... Я бы и сам скоро вернул этих баб, они меня уже утомлять начали.

— А зачем тебе это всё? — полюбопытствовал Геракл. — Уж кому-кому, а тебе на недостаток женского внимания жаловаться нельзя.

— С одной стороны — да, так и есть, — признал толстячок. — А с другой... "Приапчик, иди сюда, мой лысенький, мой неутомимчик, дай я тебя в макушку поцелую, ну какой же он у тебя огромный, шалунишка ты мой, сейчас в ослика поиграем, где у нас тут самая большая морковка?" — Приап непроизвольно потёр задницу.

Геракл хрюкнул от смеха и поспешно прикрыл рот ладонью.

— А я, между прочим, тоже бог! — с возмущением воскликнул толстяк и подбоченился. — Я тоже хочу, чтобы меня уважали, чтобы мной восхищались — так же, как этим брюзгой Аполлоном! А тут как раз удобный случай представился: Апис по мужской части слабеть начал — сам понимаешь, за столько тысяч лет любой поизносится, пусть и бог, — вот я ему и спроворил целебное кольцо в нос. А он меня своим колечком отблагодарил. Слабеньким, конечно, но на год должно было хватить, а на дольше мне и не надо. Должно было... — вздохнул Приап и грустно посмотрел на кольцо в руке Геракла. — Но не хватило. Всю его силу на тебя израсходовал. Ну что тебе стоило...

Страшный рёв заглушил последние слова Приапа. Решётка скрежетала и сотрясалась: опомнившиеся женщины со злыми багровыми лицами протягивали к своему богу скрюченные пальцы, вцеплялись в прутья и изо всех сил трясли бронзовую дверь. Засов ёрзал туда-сюда, одна из петель уже перекосилась: было ясно, что решётка долго не выдержит.

Геракл ухмыльнулся.

— Смотри, как они хотят к своему повелителю, — подмигнул он побелевшему коротышке. — Ну что, Трёхтелый, впустить их?

— Не надо! — в панике заорал Приап и вцепился Гераклу в локоть. — Спаси меня, я тебе лечебное кольцо на любой срок сделаю!

— Да мне оно вроде как без надобности, — хмыкнул Геракл. — Ладно, держи, спасайся. Молись Апису, чтобы в нём осталось хоть немного силы.

Приап выхватил из руки Геракла кольцо, натянул его на трясущийся палец и тут же исчез.

Герой покачал головой, подошел к притихшей решётке и рывком отодвинул засов.

— На сборы тридцать минут, — скомандовал он. — И без опозданий. Я вам не бог, нянчиться с вашими душами не собираюсь. Я просто отвезу вас домой.

Шумно делясь впечатлениями, женщины начали расходиться по дворцовым комнатам. Геракл опустился на табурет, стоящий у двери, и устало привалился спиной к колонне.

В конце коридора он заметил стайку молоденьких девушек, которые бросали на героя недвусмысленные взгляды и поигрывали застёжками на груди. Геракл набрал в грудь воздуха, медленно выдохнул, а затем уже привычным красноречивым жестом взялся за рукоять пастушеского хлыста.

Глаза Марка заволокло мечтательной пеленой. Он уже мысленно выбирал из стайки молоденьких девушек самую привлекательную, как вдруг прямо перед ним проявилось лицо Марты; девушка укоризненно покачала головой и снова исчезла.

Марк смущённо прочистил горло и взял следующую рукопись.

Укрощение Кербера

Укрощение Кербера

Это он, он! Я готов шипеть от счастья и стелиться у него под ногами! О Мать-Гея, наконец я могу лицезреть этого человека! Змеиная кровь моих родителей радостно кипит во мне; я мог бы придавить его одной лапой, но я не буду этого делать, он мой господин! Я вижу — он действительно Змееуст. Тени давным-давно рассказывали мне, что ещё во младенчестве он подчинил себе змей самой Геры, и если бы не его бестолковый братец Ификл, у мальчиков появились бы два верных телохранителя...

Обвиваюсь вокруг него и нежно покусываю за ногу. Не бойся, хозяин, это я так ласкаюсь. Конечно, мой повелитель, я пойду за тобой хоть на край света, не только к Эврисфею!

Вот только зачем ты мне все три хвоста ремнями скрутил? Как я теперь ними лаять буду?

Отрывок из "Мифов народов мира":

Двенадцатым и последним подвигом Геракла на службе у Эврисфея было путешествие в царство Аида за стражем преисподней Кербером. [...] Владыка преисподней Аид разрешил Гераклу увести Кербера, если только он сумеет одолеть его, не пользуясь оружием. Геракл схватил Кербера и стал его душить. Несмотря на то, что ядовитый змей, бывший у Кербера вместо хвоста, кусал Геракла, тот укротил Кербера и привёл к Эврисфею, а затем по его приказу отвёл обратно.

А вот и вторая искомая юмореска. Марк устало улыбнулся — скорее мысли об удачно добытом «автомате», чем собственно анекдоту. Что тут у нас в последней рукописи?

На краю Ойкумены (внезачётный)

— Как ты сказал? Антей? — переспросил Геракл.

— Я два раза не повторяю, — отрезал великан. — Для чего ты следуешь этим путём?

— У меня есть поручение, — миролюбиво ответил герой. — И я должен его выполнить.

— Какое поручение?

— Почему я должен тебе отвечать?

— Потому что таков порядок, о не по росту дерзкий человек!

Геракл опустил веки и глубоко вздохнул. Больше всего на свете он не любил, когда какой-нибудь здоровяк начинал строить из себя большое начальство.

— Ты хозяин этих мест?

— Хм... Ну, можно сказать и так.

Геракл сделал ещё несколько вдохов и выдохов, чтобы справиться с нарастающим раздражением. Он знал, что это чувство в любой момент может вырваться наружу, и тогда волна слепого необузданного гнева сокрушит всё на своём пути — как это бывало уже не однажды.

— Я ищу священное дерево. Оно должно быть где-то здесь. Меня устроит пара плодов, я не причиню ему...

Резкий порыв ветра взбил пыль на дороге, и тут же вокруг героя угрожающе зашумели деревья.

— И ты так просто говоришь мне об этом, несчастный? — взревел Антей и сжал узловатые пальцы в громадные кулаки. — Прочь отсюда! Прочь, пока жив!

Геракл до боли в скулах сжал зубы. В глазах уже плавали чёрные круги — верный признак приступа ярости.

— Не для того я добирался до самого края Ойкумены, чтобы выслушивать оскорбления, — тихо заметил он, поднимая взгляд на великана.

— Хм, хм... Судя по твоим словам, ты забрался значительно дальше, чем думаешь, — насмешливо прогудел Антей. — Только поэтому ты ещё жив. Я не собираюсь убивать по недоразумению. Возвращайся в свои места. Такие как ты недостойны даже стать перегноем для Великого Древа, посаженного Создателем Всего. Прочь, человечек, прочь!

Геракл почувствовал, как внутри него рвутся последние путы, сдерживающие гнев, и сделал шаг навстречу обидчику...

...Чёрная пелена, застилавшая глаза, начала понемногу рассеиваться. Оказалось, что герой стоит посреди большого круга сухой, омертвелой почвы и из последних сил удерживает на вытянутых руках изломанное тело своего противника, прислушиваясь к затихающему «хм... хм... хм...» Наконец великан закряхтел, изгибаясь в агонии, еле слышно протянул «хммм...» и обмяк. Геракл со стоном швырнул останки на землю; в наступившей тишине раздался громкий хруст — словно с высоты сбросили вязанку хвороста. На ветках не шелохнулся ни один листок, молчали птицы, стих даже ветер, бивший до этого в лицо чужаку. Казалось, лес отдаёт последние почести своему хозяину.

Никогда прежде Геракл не встречался с подобной невероятной мощью — настолько неиссякаемой и настолько чуждой. Казалось, он боролся со стихией иного мира; если бы не божественный ихор в жилах героя, задействованный с самого начала схватки, могучие мышцы не выдержали бы напряжения. А он так и не узнал имя этого существа. Антей? Или Энтей? Может, даже Энт. Нет, всё-таки Антей. Хотя кто теперь знает...

Немного отдохнув, Геракл оттащил тело к огромному дубу, прислонил его спиной к стволу и двинулся вперёд — сквозь злобный шум и шёпот листвы.

Над столешницей на мгновение возникли в воздухе песочные часы и тут же рассыпались золотистыми искорками. К юноше, сладко спящему за библиотечным столом, приблизился призрак степенного бородатого мужчины в мантии, укоризненно покачал бесплотной головой и начал проделывать руками какие-то пассы...

=================================

От автора: продолжать не вижу смысла - судя по всему, неформатная литература на Автор.Тудей не приветствуется и почти никого не интересует, как нам говорит беспристрастная статистика. Спасибо тем единицам, кто ставил лайки и добавлял мои книги в библиотеки. Счастливо всем.

Перед дверью

В дворцовом коридоре стояла тишина, лишь вездесущие цикады стрекотали без умолку, да и то как-то неуверенно. На стенах чадили факелы, по-вечернему свежий сквозняк холодил ноги. Одни девушки собрались у дальнего окна и о чём-то озабоченно шушукались, другие с горящими глазами просматривали старые свитки, третьи ёрзали на лавках, бросая на массивную дубовую дверь опасливые взгляды и вздрагивая при каждом шорохе.

— Ну что, стоим и хором боимся?

Стоявшие у подоконника девушки повернули головы. Под окном, держа в руке фонарь, стояла их подруга со странным мужским именем Инна, дочь стражника Симеона из киммерийского селения виноделов.

— Правильно боитесь, — одобрила Инна. — Он такой, перед ним все трепещут. Прямо зверь. Валит всех без разбору.

— Ты-то откуда знаешь? — поинтересовалась низенькая и коренастая Филеида.

Инна высокомерно вздёрнула бровь.

— Да уж знаю... — обронила она, улыбнулась краем рта, презрительно хмыкнула и гордо удалилась.

— Задавака, — беззлобно проворчала Филеида. — Ей бы только покрасоваться, туману напустить.

— А вдруг ей действительно что-то известно? — задумчиво проговорила Анфея, хлопая пушистыми ресницами. — Инна умная, просто так слова не скажет.

— Ну так догони и расспроси, — пожала плечами Филеида. — Боюсь, и то и другое у тебя займёт слишком много времени, а он, насколько мне говорили, очень не любит ждать. Короче, стой и не рыпайся.

Анфея вздохнула, огорчённо надула губки и присела на лавку. Рядом с ней красавица Мелина лихорадочно водила холёным пальчиком по строчкам на свитке.

— Ой, девчонки, я так боюсь... — пропищала она через некоторое время, не отрывая взгляда от пергамента. — А вдруг он меня что-то спросит, а я не буду знать, что ответить?

— Не спросит, — буркнула Филеида. — Тебе-то чего бояться с такими сиськами и задницей? Главное, глаза широко открывай и губки в бантик завязывай, мужики это любят. Вот мне так точно волноваться надо...

Филеида сладко потянулась, кряхтя и постанывая, отчего в верхней части торса слабо обрисовалась грудь.

— Не, девки, вы как хотите, а я рассчитаюсь вот с этим, — кивнула она в сторону двери, — дождусь результатов, всё сдам и свалю. Всё одно куда. На Киклады, на Самос... да хоть на Лесбос, лишь бы от этой дыры подальше. Вон, к Инке в Киммерию поеду, найду себе здорового чубатого жеребца, они таких... хм... плотных, как я, любят, нарожаю кучу детишек и буду жить долго и счастливо.

— А как же отец?! — сделала большие глаза Мелина.

— Отец? Да он даже не заметит, что меня нет!

Мелина приоткрыла ротик, но ничего не сказала, наморщила лобик и задумалась.

— Девочки, — подала голос Ифида, которая уже долгое время пересчитывала зажатые в ладони монеты, — а может, его подкупить? У меня вот тут есть немножко, можем сложиться...

— Да ты что! — Мелина раскрыла глаза так широко, что другие девушки завистливо переглянулись. — Он же знаменитость, что ему твои жалкие драхмы! У него, наверное, в каждом городе дворец.

— Да ну, не думаю, — вступила в разговор носатая Гесихия. — Такие, как он, всегда очень непрактичны. Занимаются какой-то ерундой вместо того, чтобы деньги зарабатывать. Вот честно, девки, я бы за такого замуж не пошла, пускай он сто раз знаменитость.

— А тебе никто и не предлагает, — мрачно буркнула Филеида, и девушки пригорюнились.

В этот момент дверь приоткрылась и из неё вывалилась красная, но счастливая Прокрида.

— Ну как? — тут же подскочили к ней девушки.

Прокрида уставилась на них со странным выражением лица.

— А знаете, он не зря считается знаменитостью, — медленно ответила она. — Главное, не бойтесь и не ведите себя как дуры. И всё будет в порядке.

Мускулистый раб-эфиоп, стоявший всё это время безмолвной статуей у двери, наконец переступил с ноги на ногу, приоткрыл дверь, кивнул кому-то внутри комнаты и провозгласил на весь коридор:

— Следующая!

Стоявшая позади Филеида растолкала всех девушек, заложила за пазуху два свежих хлебца, огладила ладонями бёдра, сделала сёстрам ручкой и захлопнула за собой дверь. В последний момент высокой Мелине удалось рассмотреть через её плечо полулежавшего на кровати пьяного великана; при виде входящей Филеиды тот радостно осклабился и потянулся к девушке рукой.

Остальные сорок восемь дочерей Феспия тут же прилипли ушами к двери и стенам, пытаясь хоть что-нибудь расслышать.

ДОПОЛНЕНИЯ

* * *

— Сейчас, несколько петелек осталось, — предупредил Минотавр.

Довязав шапочку, он взобрался на табурет и поманил Кратона пальцем:

— Ну-ка, нагнись.

Молодой человек недоумённо пожал плечами, положил меч на пол и послушно нагнулся. Минотавр натянул шапочку ему на голову и аккуратно расправил края.

— По-моему, неплохо. Посмотри, — указал он на щит чёрной бронзы, висящий на стене за спиной героя. Кратон обернулся. С чёрной и гладкой, как вода Леты, поверхности щита на юношу глядело его отражение. Шапочка отражению была действительно к лицу.

— Пользуйся, — сказал Минотавр и хлопнул юношу по плечу.

— Хм... — пробормотал Кратон, вертясь перед щитом. — Как-то это всё неожиданно...

— Это что! — приосанился Минотавр. — Ты ещё моих сырных лепёшек не пробовал!

Молодой человек непроизвольно облизнулся. Из тёмного хода в боковой стене донёсся тихий звук — будто кто-то сглотнул.

— А я вообще-то тебя убивать пришёл... — сообщил он невпопад.

— Значит, такой же придурок, как и все, — грустно подытожил Минотавр.

— Э, только хамить не надо! — тут же возмутился Кратон. Он поджал губы и с отвращением уставился на собеседника. — Нет, ну что за невезение! Столько упражняться с мечом, тратить кровно заработанные драхмы на лучших мастеров клинка, до седьмого пота тренироваться на палестре, чтобы в конечном счёте избавить мир от чудовища, — и в результате нарваться на какого-то недомерка...

— Ты не только придурок, но и грубиян, — ещё печальнее заметил Минотавр. — Впрочем, как и остальные. Ну почему вы все такие хамы? Как на подбор. А я ему ещё шапочку связал... Эх, надавать бы тебе по рогам! Чисто в воспитательных целях.

— Слышь, ты, сопляк! — скривив губу, бросил разозлённый Кратон. — Я тебе сейчас сам рога поотшибаю!

Он отвесил Минотавру звучный подзатыльник и опять повернулся к щиту.

Позади Кратона раздался металлический скрип и громкое сопение. Молодой человек вздрогнул и медленно повернул голову.

Рядом с табуретом переступало с ноги на ногу могучее чудище с торсом быка. На голове, отдалённо напоминающей человеческую, поблёскивали могучие рога с медными наконечниками, под правым передним копытом изогнулся винтом Кратонов меч.

— Братец, шапочку не попорть, — предостерёг его Минотавр. — Я её потом кому-нибудь более вежливому подарю. Чего остолбенел, недоумок? Близнецов никогда не встречал?

Хозяйка

Смотрите, какой экспонат пожаловал! Недоросток, узор прыщей на щеках, бандана и рваные джинсы — а вот поди ж ты, хватило смелости... Никогда б не подумала, что такой охламон посмеет сюда заявиться. Цербер, наверное, просто побрезговал. Ты, дорогой, его слишком хорошо кормишь. Мальчик за подружкой явился, разумеется? Конечно, разреши, пускай пройдутся, ноги разомнут. Такая храбрость должна вознаграждаться. Ой, не придирайся к словам. Пусть и глупость: глупость подобного масштаба — всё равно что храбрость. Интересно, и ради кого он?.. Из-за этой?! О. Ещё раз — о. Ну, что сказать... Никогда не пойму людей. Допустим — из-за матери, как этот пьяница-полукровка с Олимпа. Допустим — из-за друга, как Гильгамеш. Допустим — из-за красавицы жены, как Орфей. Но из-за этой крашенной толстушки с полным ртом кариеса?..

Я не позволю этому чуду пропасть. Сколько пришельцев у нас до выхода добирается? Примерно один из сотни, так ведь? Ну, этот — явно не из счастливчиков. Плутон, дорогуша, отведи-ка на время в сторону пятый и одиннадцатый... наверное, ещё и тринадцатый приток Флегетона и подсуши брызги на берегу Ахерона. Парень наверняка не выдержит боли, если ноги в этой воде намочит; о его подружке вообще молчу. А я пока знамения по краям безопасной дороги расставлю, а то с них станется в какую-нибудь нашу экзотику вляпаться. Давай шлем. Ну как, мне идёт? Да ладно, не сопи так. Я попыталась пошутить, извини, всё время забываю о твоём каменном чувстве юмора. Всё, я побежала. Нет, не в ту сторону смотришь, чуть правее. Счастливо.

Ах да, не забудь предупредить, чтобы не оборачивался.

* * *

Идиоты малолетние. Перед ними разве что дорогу не метёшь, а они о каждый камешек спотыкаются. Четыре раза от них нежить отпугивала. Но мальчик всё же молодец. Не обернулся даже в тот момент, когда его дура увидела парочку бегущих эмпуз и завизжала как резаная.

Надеюсь, вы успели наговориться за время дороги. Вон, уже выход показался. Теперь, паренёк, не обессудь. Иначе нельзя. Снимаю шлем.

ОБЕРНИСЬ!

...

Что, мальчик, впечатляет? Ты ещё сестру мою не видел. Она красивее. Но людям не показывается.

Не надо. Убери руку. Лучше обними подругу. Обними, говорю, вы сейчас расстанетесь. Ты даже сам не знаешь, что и кому предлагаешь.

Эх, малыш, не тебе меня отсюда выводить... За всё время лишь одному я бы это позволила. Сама пошла бы за ним — отсюда и хоть на край света. Но ему ничего не было нужно. Он за всю жизнь так и не нашёл настоящей любви. Даже в подземный мир спустился не для себя — за женой друга. А жаль. Это был бы самый великий из его подвигов — вывести саму Смерть из царства мёртвых.

Хотя, может, это и хорошо, что я больше никогда его не увижу. И что ничего у нас не сложилось. Нечего нам с сестрой делить в одном и том же мире. Жадная я. Перед возвращением в подземное царство половину мира живых с собой забрала бы. Им здесь лучше.

А вы, глупые, этого не понимаете. И никогда не перестанете ко мне спускаться за родными и любимыми.

За что вас и люблю.

Главное — верить

Рядом с воздушной стеной теснились тритоны и возбуждённо орали, подбадривая своих избранников:

— Давай, давай, шевели плавниками! Ура, мой первым идёт!

— Правее бери! Да поживее хвост заноси, наступят!

— Ну куда попёрся? Нет, ну вы видели — прямо в ил... Выковыривайся быстро, опередят же!

Между ними сновал предприимчивый краб, успевая принимать ставки сразу восемью конечностями.

Молоденькие русалки во все глаза глядели на суматоху, царящую снаружи. Одна из них отплыла подальше, воровато огляделась, приблизилась к зеркальной поверхности, осторожно проткнула её пальчиком и тут же умчалась назад, в заросли кораллов, проворно работая хвостиком. Впрочем, спустя некоторое время её любопытная мордочка высунулась из какой-то круглой щели, и русалочка тут же присоединилась к подружкам.

Амфитрита с трудом оторвала взгляд от экзотического зрелища, повернула голову к Посейдону и благодарно улыбнулась:

— Спасибо, дорогой, это действительно забавно.

Морской бог приосанился, развернул плечи и величаво повёл трезубцем. Прозрачная стена быстро поехала влево, и перед царственной четой возникли шеренги египтян, чётко печатающие шаг по корке подсохшего ила.

Несколько минут Амфитрита наблюдала за каменными лицами египтян и однообразными движениями смуглых ног, затем зевнула и поморщилась:

— Нет, это уже не так интересно. Прямо тебе червяк щетинками шевелит. Заканчивай — эти первые, которые смешные, вроде уже выбрались на берег.

— Как скажешь, милая, — промурлыкал Посейдон и подал знак глашатаю. Тот мигом вскинул ко рту раковину и протрубил сигнал предостережения. Тритоны и русалки бросились врассыпную, за ними, в панике помахивая клешнями, заковылял краб.

Посейдон дождался, пока морской народ скроется из виду, взмахнул трезубцем, и водяные стены устремились друг к другу, сметая на своём пути египетских солдат. Увидев эту картину, седобородый старец, стоявший на верху прибрежной скалы, поспешно махнул посохом и что-то вскричал. Люди на берегу радостно завопили при виде беснующихся вод; одни грозили кулаками в сторону Египта и кидали в море камни, другие выплясывали что-то зажигательное, бережно отложив в сторону сандалии, третьи в экстазе падали на колени и протягивали руки к своему предводителю.

— Фу, как нехорошо... — нахмурилась Амфитрита. — Надеюсь, ты не собираешься спускать ему подобное мошенничество?

Посейдон приложил пальцы к вискам и несколько мгновений сверлил старца горящими глазами. Когда голубые искры исчезли из зрачков бога, он с удивлением хмыкнул и пожал плечами.

— Ты не поверишь, но он уже полностью уверен, что сам сомкнул воды. Более того — что и разомкнул тоже. Глупо как-то наказывать...

Озадаченная Амфитрита поглядела на предводителя, который до сих пор самозабвенно размахивал посохом, и заметила:

— Но ведь он всего лишь изображает из себя чудотворца. Что скажут люди, если он в нужный момент не сможет сотворить чудо?

— Как раз теперь это неочевидно, — возразил Посейдон. Глаза его лучились любопытством. — Тот, кто искренне убеждён, что может творить чудеса, действительно на многое способен. Короче, поживём — увидим.

Через десяток-другой взмахов конец посоха слабо засветился. Старец поднёс его к глазам, внимательно оглядел, погладил пальцем и удовлетворённо кивнул.

Из Сафо

(неизданное, из этимологических архивов)

Мощь, Афродита, воспой!.. Благо, повод — куда там Гомеру! Ну же, прибавь, мой герой! Это... аххххх!.. просто праздник какой-то!!! Прежде ни с кем не плыла я вот так, по течению Леты: Разум и память совсем растворил всеобъемлющий эрос. Больше Сафо никогда не возляжет с мужчиной на ложе - Память хочу сохранить я о нашей немыслимой ночи! Меткое слово рожу для тебя, чтоб в веках не забылось, В ход его будут пускать — кто-то вспомнит: да, были ведь люди!..

Чтобы скорее твой ствол наливался живительным соком, Будем блаженство вкушать утонченной и умной беседы. Как тебе, свет мой, Эсхил? А, ну да, он ещё не родился... Ладно, тогда — Архилох. Его ритмика... Как это — кто он?! Нет, не погонщик. Не ткач! И не муж косоглазой Состраты!! Ладно, забыли, Дий с ним. А Фалет? Гениальный критянин, Тот, что мятеж погасил хоровым упоительным пеньем?.. Нет. Ты дурак. Он — Фалет. А твой фаллос — то нечто иное. Не привлекает меня критский способ занятий любовью; Я ведь совсем не о том тебе времени столько толкую!

Что-то вконец он поник головой, твой большой полководец. Может, не в радость тебе наши?.. Прочь! Убери свои руки! Ты хоть о чём-то другом, кроме близости, можешь подумать? Пусто в глазах. Ну хотя б к "Теогонии" ты приобщался? Что ты плетёшь?! Ну зачем мне твоя Теодамия-пряха? А "приобщаться", мой друг, и иное имеет значенье!

Боги, за что? Неужель мало пней в ваших рощах священных, Что породили на свет вы чурбан вот такой безголовый? С ним ты на ложе взойдёшь — словно сотня сатиров ласкает; Дай ему рот приоткрыть — будто блеют всё те же сатиры! Корень твой, милый, могуч, а вот крону погрыз древоточец. Что ты там мямлишь? Ах да, я дала опрометчиво клятву... Что ж, обещанье сдержу — идиомой в столетьях прославлю: Ты, мой домашний Приап, стоэросовой будешь дубиной!!!

Дополнение от читателя:

Вот приговор оглашу я суда, и свидетели - боги: Ты, подсудимый, любви не познал, и прекрасное тело Не отдавал никому, красоту свою даром нося лишь. Много сердец ты разбил, и сурово твое наказанье: Новое имя прими и отныне зовись Эростратом. Имя же прежнее пусть позабудут и боги, и люди!

Метаморфоза

Хайре, народ! В этот раз, натянув красноречия струны, Я вам поведаю миф о Терее и нежной Трифере - Брате с сестрой, что вдвоём возвращались домой из Коринфа. Знойным был день, духота исподволь затопила и вечер; Жажда терзает юнца — пересохли, потрескались губы. Ищет он спешно родник, но сырая земля словно дразнит: Влагой полны все следы, а ручья — даже признака нету. — Братец, не пей! Потерпи! — его жалобно молит Трифера. — Здесь обитает родня и семейство коварной Цирцеи: Камень, земля и вода — всё пропитано ядом волшебным, Он у тебя навсегда отберёт человеческий облик! Гонят здесь люди стада; из чьего ты копыта напьёшься, В той тебе шкуре и жить — а животным срок малый отмерен. Скоро мы будем в горах, там уж чистой воды будет вволю. Но непослушен Терей, и внушеньям сестры он не внемлет: Вот на колени встаёт, вот припал к мелкой ямке губами. К ужасу девушки, брат стал меняться в чудовищных корчах. Но не в коня, не в козла, не в барана Терей превратился - Перед Триферой стоит небывалое чудище-помесь: Сверху — мальчишечий торс, а под ним — жеребячьи копыта. Горе терзает сестру, не находит она себе места. Низко к земле наклонясь, шарит взглядом бедняжка Трифера, Хочет доподлинно знать, в чём причина такой перемены. Вот она, лунка с водой — необычного вида, двойная. Видно, коня за узду вёл наездник по глинистой тропке, И отпечаток ступни наложился на след от копыта...

В общем, друзья мои: 1. В путь лучше пива бутылку берите; 2. Слушайте женщин — чутьё их звериное общеизвестно.

Услуги по договору

— Нашалника, так што нам дэлат, гавари?

Зевс вздохнул и покосился на собеседника — чернявого, с широким приплюснутым носом и сросшимися бровями.

— Ты что, договор не читал? — спросил он.

— Э-э, дагавор... — картинно сморщил нос собеседник. — Ну, читал. Насчот аплата — читал, и всо. Я читат не лублу. Я дэлат лублу. Ми все любим дэлат. Ми можем всо дэлат. Ми оказиваем много срошние работи...

— Всё, всё, замолчи, — замахал руками Зевс. — Ты мне это уже сто раз повторял. Как только дойдём — сразу покажу, что делать.

Вооружённые до зубов боги шли по горной дороге чётким строевым шагом в колонну по два. Рядом, в нескольких шагах, двигалась нестройная толпа чужаков. Смуглые мужчины восхищённо цокали языками, тыкали пальцами в сторону стройных белокожих богинь, затянутых в кожаные доспехи, и отпускали хотя и непонятные, но явно нескромные замечания. Боги скрежетали зубами, однако притворялись, что ничего не видят и не слышат.

Этих странных существ Зевс обнаружил на самом краю Ойкумены. Обитали они в жаркой пустынной местности, жили в глинобитных хижинах, пищу добывали, выращивая в оазисах какие-то неведомые злаки. На первый взгляд в них не было ничего необычного — таких непримечательных народцев в населённых землях было полным-полно. Чтобы разглядеть их настоящий потенциал, требовалась поистине нечеловеческая проницательность.

Зевс как раз и не был человеком. Он был богом. Верховным богом. И всё прекрасно разглядел.

— Я набрал три рабошие колективи по пидесят шилавек каждий, — бубнил вполголоса чернявый бригадир, семеня за Зевсом. — Наши колективи работают бистро, качиствено, с дли-и-инный гарантия. Ми оказиваем любие, совсем любие работи. Срошни уборошние работи, срошни страителние работи, срошни пагрузошние работи, срошни упаковошние работи...

— Стой — раз, два! И тихо! — скомандовал Зевс перед последним поворотом.

Боги замерли на месте, словно окаменев в одно мгновение. Галдящая толпа пришельцев также понемногу тормозилась и утихала.

— Насчёт упаковочных и погрузочных работ, — заметил Зевс, доставая кусок дублёной кожи с множеством чернильных значков. — Вот наш договор на оказание комплекса упаковочных и погрузочных услуг в местности, определяемой заказчиком. Ты его подтверждаешь? — спросил он у бригадира.

— Канэ-э-эшна, нашалника! — расплылся тот в улыбке. — Упаковошние работи в мэстности, да. Што упаковивать?

— А вот их.

Зевс выглянул из-за скалы и небрежно указал вниз, в сторону долины, где в утреннем сумраке виднелись очертания огромных фигур. Бригадир встал с ним рядом и чуть прищурился.

— Э-э... — восхищённо выдохнул он. — Какой балшой работа! Балшой работа — балшой аплата!

Он повернулся к своим людям и, вовсю придыхая и щёлкая, что-то затараторил на своём родном языке. Толпа пришла в движение, и через минуту перед Зевсом уже стояли три плотно сбитых отряда. Чернявые мужчины хмурились и азартно сопели; каждый в руках держал большой моток верёвки.

— Пе-е-е-е-еш!!! — оглушительно заорал бригадир, и люди бросились вперёд, подбадривая себя яростными криками.

Зевс вздрогнул и чуть отступил назад. Ему уже приходилось видеть этих работников в деле, но он так и не смог привыкнуть к их невообразимому, сверхъестественному напору и азарту. Долину заволокло пылью и дымом, горы дрожали; временами казалось, что внизу горит воздух. Устрашённые боги сбились в кучку. Деметра не выдержала и расплакалась; Аид обнял её за плечи и начал гладить по голове, поминутно вздрагивая при каждом подземном толчке.

Зевс не отрываясь глядел вниз. Ему казалось, что мелькающие повсюду пришельцы сливаются в многорукое и многоголовое существо. Бригады самозабвенно набрасывались на вражеские объекты оказания услуг и укладывали их на землю ровными штабелями. Бригадир стоял в центре событий, умело распределяя участки работ указательным пальцем. Стало ясно, что противник долго не продержится.

* * *

Крон, упакованный в верёвки по самые глаза, перевалился на бок и возмущённо замычал. Зевс с наслаждением пнул отца по заднице, поставил на него ногу, приложил ладонь козырьком ко лбу и обвёл глазами фронт работ. Титаны были сложены по всему полю в аккуратные колодцы и, судя по всему, были полностью готовы к транспортировке к месту назначения. Зевс восхищённо прицокнул языком и щёлкнул пальцами, открывая прямой коридор к заранее распахнутым вратам Тартара.

В этот момент его подёргали за рукав хитона.

— Нашалника, аплата давай, — послышался решительный голос бригадира.

— Чего?

— Аплата, гавару, давай. Работа сдэлан? Сдэлан. Харашо сдэлан? Харашо сдэлан, сам видиш. Аплата нада, нашалника. Дагавор! — воздел он вверх указательный палец. — Или абманут хочеш?

— Договор? — усмехнулся Зевс. — Ну, давай почитаем договор. Вот тут, — он ткнул в конец текста, где значки были намного меньше остальных, — прямо написано, что оплата рабочему коллективу причитается со стороны, проигравшей в битве между богами и титанами.

— Нашалника, ти меня всо-таки абманул, — нахмурился бригадир. Почувствовав недоброе, работники коллектива начали окружать богов. — Ти саставил невигодний для нас дагавор. Если ми не палучим аплата, ми тебя упакуим.

— Да пойми ты, чудак человек, — проникновенно заявил Зевс, пытаясь унять дрожь в коленях, — договор как раз очень для тебя выгодный, потому что оплату ты по-любому получишь. Представь, если бы мы заключили договор с обычными условиями оплаты, а титаны бы нас победили: кто бы тебе тогда заплатил? Я бы точно не смог, сам понимаешь. Этот крокодил, — он ещё раз пнул Крона, — однажды уже сожрал всех своих детей и с удовольствием нами ещё раз пообедал бы.

Бригадир наморщил узкий лоб и в замешательстве уставился на Зевса.

— Да, ти би тогда не смог заплатит, — нехотя признал он.

— Вот видишь! — обрадовался Зевс. — А по моему договору тебе точно кто-нибудь уплатит. Если бы титаны победили, то тебе должны были бы заплатить боги, а раз титаны проиграли, то с них оплату и получишь.

Бригадир в нерешительности смерил Крона взглядом и постучал по нему носком разлезшегося сапога.

— Да не сомневайся, у него есть деньги! — правильно понял его Зевс. — Он же был тутошним правителем. Во дворце жил. А как между нами война началась, так куда-то все деньги и спрятал. Честное слово. Могу показать сокровищницу, она сейчас совсем пустая стоит.

Крон замычал ещё возмущённее и начал наливаться краской, но Зевс лягнул отца пяткой, и тот на некоторое время утратил способность дышать.

— Слушай, — вдохновенно продолжал Зевс. — давай сделаем так: мы его запрём в Тартаре — это вон там, за воротами, — а вы сядете возле входа и подождёте, пока он не признается, где деньги. Кстати, вам ещё премиальные полагаются! — вдруг осенило Зевса.

— Примиалнии! — расплылся в улыбке бригадир. Его работники весело загомонили. — Примиалнии — ето савсем харашо! А какие?

— Когда он расскажет, куда спрятал казну, можешь туда пойти и все деньги себе взять. Все, а не только те, о которых мы договаривались. Мне для таких специалистов, как вы, ничего не жалко.

— Спасыба, нашалника! — обрадованно заревел бригадир. — Я всигда знал, што ти хароший нашалника!

— Ты только не слушай этого... упакованного, — предостерёг его Зевс. — Он обязательно будет говорить, что я обманщик, будет тебе обещать любые сокровища, но ты его не слушай и не выпускай из Тартара, пока не найдёшь деньги. Ты же умный, не позволишь себя обхитрить, правда?

— Нэ бэспакойса, нашалника, — мрачно бросил бригадир, сжимая кулаки и с ненавистью глядя на притихшего Крона. — Нэ пазволю. Пака нэ будэт аплата — будэт сидет. Я сказал.

Шесть крепышей с натугой подняли на плечи огромное тело Крона и потащили его в Тартар. На их насупленных лицах читалась железная решимость.

Две любви

Она любила его и любила ткать. Эти две страсти поглотили её настолько, что остальная жизнь проходила мимо, не затрагивая, не отвлекая на себя ни чуточки внимания.

Если бы она умела ваять, то наверняка смогла бы с удивительной точностью вырезать в тёплом мраморе каждую его чёрточку, каждый бугорок мышц, смогла бы повторить расположение каждого из его шрамов, в изобилии разбросанных по телу. Несомненно, смогла бы — даже с закрытыми глазами.

Если бы она умела музицировать, то послушный инструмент в её сильных и ловких пальцах в точности копировал бы интонации ехидного, чуть хрипловатого голоса, с которым она, не отрываясь от игры, могла бы вести воображаемую беседу.

Но она не умела ни ваять, ни музицировать. Она могла лишь ткать.

Зато ткала она как никто другой.

И любила так же.

На свадьбу она подарила ему свой портрет, вытканный на льне. Волосы изображения были настоящими: полгода она отращивала их до нужной длины, а потом больше месяца ходила, укутав стриженую голову накидкой. Он долго, очень долго разглядывал подарок, затем бережно сложил его и спрятал в шкатулку с царскими драгоценностями.

Через некоторое время он, уплывая, взял портрет с собой.

Узнав, что его обманом увозят на войну, она вначале растерялась. Всю последнюю ночь она не сомкнула глаз; словно слепая, она гладила его лицо, плечи, перебирала рыжие волосы, с мольбой глядела в зелёные, шальные от отчаяния глаза. Они любили друг друга до самого утра — пока за ним не пришли.

Перед самым отъездом он отдал ей свой лук — такой же своенравный, как его характер, такой же гибкий, как его тело, с тетивой такой же звонкой, как его голос. Она знала точно: подобного нет и быть не может на всём свете.

Как только чёрная точка корабля исчезла за горизонтом, она села за станок.

Тонкие нити одна за другой ложились рядом, вплетая в ткань короткие взгляды его прищуренных глаз, быстрые движения сильных рук, тяжёлое дыхание, тело, изогнутое в последнем усилии... Она не отрываясь глядела на своё творение и с каждым мгновением убеждалась — да, это он. И она сама всё это сделала.

И теперь он всё время будет с ней.

Первое время дворец стоял полупустым. Челядинцы и рабы, чувствуя себя неловко во внезапно наступившей тишине, сновали по дому пыльными тенями. Человек, которого он назначил разбирать дела островитян в своё отсутствие, занимался этим у себя дома и не беспокоил её, за что она была ему очень благодарна. Впрочем, благодарность её была недолгой: корабль финикиян привёз откуда-то из неведомых земель два тюка с необычными блестящими нитями, и она попросту забыла о существовании управляющего.

Шли годы. Как-то известная на весь остров вещунья явилась к ней и сообщила, что он погиб. Она лишь с досадой отмахнулась и ткнула пальцем назад — что за глупости, он же вот, ты что — ослепла, что ли? Пророчица бросила взгляд на висящее за её спиной покрывало, поджала губы, покачала головой и ушла. Она подошла к полотну, сняла его со стены и зарылась лицом в прохладную ткань.

Когда дворец уснул, в её комнате заработал станок.

Теперь она каждую ночь распускала полотно — и каждый раз, замирая от внутренней радости, убеждалась, что его образ нисколько не поблек в её памяти и что она может воссоздать его во всех подробностях.

Через короткое время дворец опять начал наполняться людьми. Она бродила по комнатам и залам, едва понимая, что ей говорят эти странные полузнакомые и вовсе незнакомые мужчины, и на всякий случай отрицательно мотая головой в ответ. Устав от них, она запиралась в своих комнатах и работала не переставая, пока в глазах не начинало темнеть.

Однажды её разбудили крики и шум в трапезной. Одевшись, она спустилась вниз, выглянула из-за дверного косяка — и тихо ахнула, тут же зажав рот ладонью. Какой-то пьяный коротышка держал его лук и пытался натянуть тетиву дрожащими руками. Над неудачливым лучником смеялись и бросали в него костями. С крайней лавки встал краснолицый здоровяк и начал отбирать у коротышки лук, явно намереваясь в свою очередь похвастать силой. Напротив них сидел на полу, привалившись к стене и закрывая голову руками, какой-то бродяга — по всей видимости, избранный мишенью.

Она взбежала по лестнице, сорвала полотно с крючьев и уставилась на него испуганными безумными глазами. Побелевшие губы беззвучно шептали его имя. Она молила у него заступничества и знала, что помощь обязательно придёт, что он никогда её не бросит.

И то, что его нет рядом, не имеет никакого значения.

За окном потемнело, солнечные блики на полу поблекли и исчезли. Поднеся ткань к глазам, она отчётливо увидела, как на белой ткани проступают гневные кровавые прожилки...

Спрыгнув с последних ступенек, она пронеслась по залитому вином полу трапезной, остановилась рядом с бродягой и набросила на него покрывало.

Фигура под тканью замерла, но почти сразу же пришла в движение. Притихшие в недоумении гости увидели, как распрямляются широкие плечи, как яростно сверкают зелёные глаза.

Бродяга уверенным движением завязал под горлом углы полотна, расправил складки — словно надевая царский плащ.

А затем он подскочил к растерявшемуся здоровяку, сорвал с его плеча колчан и дёрнул к себе лук.

В следующие мгновения она наблюдала со стороны, как он ткёт картину боя.

Испачканные кровью тела одно за другим ложились рядом, алыми нитями вплетая в ткань реальности короткие взгляды его прищуренных глаз, быстрые движения сильных рук, его тяжёлое дыхание, тело, изогнутое в последнем усилии... Она не отрываясь глядела на своё творение и с каждым мгновением убеждалась — да, это он.

И она сама всё это сделала.

И теперь он всё время будет с ней.

Вскоре все назойливые пришельцы улеглись на полу неподвижным причудливым кружевом. Он неторопливо снял с лука истрёпанную тетиву, подошёл к ней, опустился на колени и обнял её за пояс.

Потускневшее полотно висело за его спиной, словно крылья нетопыря.

Она терпеливо ждала, пока он её отпустит, и рассматривала вихор на поседевшей макушке.

Мысленно дорисовывая непослушную прядь до знакомого полного узора.

Метафоры как двигатель истории

— Ну, внучок, давай займёмся повторением пройденного...

Голос Гермеса был таким сладким, что, казалось, слипнутся уши. Одиссей упрямо поджал губы и отвернулся.

— Что такое? — удивился Гермес. — Ну, хорошо, правнук, а не внук. Или тебе ещё что-то не нравится?

Одиссей угрюмо молчал.

— Я хочу услышать, как ты в тот раз понял моё задание, — очень мягко проговорил Гермес и очень ласково улыбнулся.

Одиссей вздрогнул.

— Ты-сказал-чтобы-побыстрее-закончилась-война-надо-умыкнуть-Елену-обратно, — выпалил он на одном дыхании.

— Ну вот, совсем другое дело, — довольно хмыкнул Гермес. — Дальше.

— Для этого нужен был конь, — продолжал Одиссей. — Побольше. Чем больше, тем лучше.

Гермес удивлённо изогнул бровь, но промолчал.

— Его надо было переместить в город...

— Да-а-а? — не выдержал Гермес.

— А что, разве я плохо придумал? — жалобно спросил Одиссей. — Враги же сами всё сделали за нас! Они весь день городскую стену...

— Дальше! — гаркнул Гермес.

— А дальше конь... когда все спят... ну, ночью то есть... должен открыть ворота, ага, ворота... вот, и тогда закалённым мечом там, это...

Голос Одиссея становился всё тише и тише, пока совсем не утих.

— Да что т-ты говоришь? — всплеснул руками Гермес.

— А что, разве я что-то пропустил? — упавшим голосом произнёс Одиссей.

— О великий Зевс, и этого болвана ещё считают самым хитроумным в Элладе! — застонал Гермес. — Слушать надо уметь, придурок! Я тебе, по-моему, очень доходчиво объяснил, что надо действовать по тому же плану: найти здорового жеребца из своих ахейцев, пусть ночью перелезет через стену, проберётся в спальню этой вашей любвеобильной Елены...

— А не к воротам? — тихо вякнул Одиссей. — И при чём тут закалённый меч?

— Ты что, и вправду хотел бы, чтобы я всё называл своими именами? — ядовито поинтересовался Гермес. — Чтобы аэды всех изданий Эллады потом эту дословную запись опубликовали в своих передовицах? Или мы всё-таки понимаем метафоры? Я имел в виду... как бы тебе это объяснить... ворота Елены, а не Трои!

Одиссей залился краской.

— Ага, то есть метафоры мы понимаем, — уточнил Гермес. — Ну, лучше поздно, чем никогда. Короче говоря...

Гермес оборвал себя на полуслове, выдернул из кустов щуплого аэда с дощечкой и стилусом, обрисовал пальцем в воздухе горящее кольцо, отвесил аэду пинок — и тот исчез в кольце с придушенным писком.

— Короче говоря, — как ни в чём не бывало продолжил Гермес, — в следующий раз мне придётся объяснять на пальцах. Ты метафоры на языке жестов понимаешь?

Пристыжённый Одиссей поник плечами. Гермес победно усмехнулся и сплюнул на землю.

— Хотя и так вроде неплохо получилось, — вдруг сказал он и снисходительно похлопал правнука по плечу.

Древнегреческая жалисная

Вы послушайте, люди Эллады: Были все мы когда-то сильны, И за помощью все обращались К нам, героям Троянской войны.

Был в то время я славным героем, Мускулистый здоровый амбал: Я с Гераклом боролся в партере И с Ахиллом вино потреблял.

Вот однажды я тёмною ночкой Возвращался с харчевни домой И ушами внезапно услышал Леденящий безжалостный вой.

Мантикора возникла во мраке И собралась мне тело куснуть, И в глазах у нее колыхалась Бессердечная злобная муть.

Грызонула она челюстями — Отлетела от тела нога, А потом снова зубы сомкнулись — Покатилась вторая нога.

Но героев троянских баталий Просто так не возьмёшь за грудки! На руках подтянувшись к зверюге, Начал рвать я её на куски:

Выбил зубы отважной рукою, Гриву выдрал, рванув что есть сил, А затем я, за хвост ухватившись, Жало ротом своим откусил.

Острым ногтем по горлу я чиркнул — Голова покатилась в кусты, И нюхнув её крови зловонной, Я сомлел от густой дурноты.

И пока я лежал без сознанья, Мне в соседнюю грязную пыль Подложили пустую бутылку И какой-то корявый костыль,

И в тряпьё меня переодели, Принесли инвалидский возок И похитили труп мантикоры (Или сам он куда-то ускок).

И теперь я валяюсь опухший От уколов чудовищных жал... Вы подайте мне пару оболов, Я Харону давно задолжал!

Самое страшное

— Дети, помните, вам на уроке о верхней биологии рассказывали про навозников?

— По-о-омним! — нестройным хором отозвались дети.

— Перед вами один из них, довольно крупный экземпляр. Вот смотрите.

Учительница покопалась в сумочке, вытащила что-то грязное и вонючее, размахнулась и ловко перекинула его далеко за ограду.

Отдыхающий Сизиф наградил её красноречивым взглядом, полным незамутнённой ненависти, поднялся с земли, со стоном приналёг на шар и толкнул его вперёд. Огромный шар нехотя сдвинулся с места, прокатился по учительской вонючке, и та прилепилась к нему с противным чваком.

Ученики оживились, зашумели, заклацали замочками и застёжками, через ограду полетела разная дребедень. В воздухе свистнуло, и в ляжку Сизифа вонзилось что-то острое. Подавившись ругательством, он подпёр шар плечом и вытащил из ноги металлическую скобку. Один из малышей радостно завопил, взмахнул рогаткой и от избытка чувств боднул приятеля головой в спину. Тот с возмущённым криком развернулся и хотел уже съездить обидчику по рогам, но учительница погрозила обоим когтистым пальцем и начала созывать разбредшихся учеников.

Когда гурьба рогатых сорванцов скрылась за углом котельной, Сизиф открыл калитку, быстро проехался шаром по оставшемуся от детей мусору и, изо всех сил напрягая ноги, побрёл наверх, к свалке.

Запустив шар по жёлобу внутрь когда-то полой горы для мусора, Сизиф с усилием разогнулся и, как обычно, поглядел вниз, на собратьев по наказанию.

Худой, как копьё, Тантал, висел над водой на тоненькой ветке, держась одной рукой, и с тоскою смотрел в сторону берега. На его глазах два толстых юных балбеса запихивали расщеплённой палкой мелкие иголки и острые осколки обсидиана в сыр и лепёшки из его дневной порции. Кадык на горле бывшего царя то и дело сновал вверх-вниз, из уголка приоткрытого рта текла струйка слюны.

Бородатый Иксион лежал внутри бегового колеса, пытаясь не обращать внимания на оскорбления и камни, которыми его наперебой осыпала троица малолетних хулиганов. Наконец их предводитель, судя по мускулам — явный второгодник, воровато огляделся по сторонам, добыл из-за пазухи бутылку с жидкостью, облил колесо и быстро чиркнул кремнем. Взметнувшийся язык огня игриво лизнул пятку Иксиона, тот взревел, вскочил на ноги и побежал по перекладинам колеса под оглушительное детское гиканье.

Снизу послышались голоса: по дороге между вольерами двигалась восемнадцатая за день экскурсия школьников.

Сизиф поднял покрасневшие глаза к каменистому потолку гигантской пещеры и завыл сквозь зубы от бессилия и невозможности что-либо изменить. Взяв себя в руки, он подошёл к лестнице заднего хода и, то и дело озираясь, начал спускаться к глиняной яме с заготовками для липучих шаров.

За его спиной от огня, охватившего Иксионово колесо, весело поблёскивала вывеска «Детский парк культуры и развлечений "Тартар"». Из смотрового стекла над табличкой вслед Сизифу злорадно скалился Зевс.

Альтернативная философия

Высокий сутуловатый Парис сидел на прогулочной лавке, вцепившись в неё обеими руками — словно боялся, что та взбрыкнёт и сбросит его на землю. Неподалёку ворочалось и неодобрительно ворчало в адрес царевича Ионическое море; на его зеленоватой спине покачивались троянские корабли.

— В отношениях самое главное — это сродство душ, — упорно глядя перед собой, сообщил Парис сидевшей рядом Елене. — Если интересы представителя мужского пола радикальным образом отличаются от интересов его партнёрши, то их связь заранее обречена на длительное и неприятное для обеих сторон угасание.

"Вот ведь зануда, — подумала Елена. — И за что этому болвану достались такие плечи и такая горбинка на носу? Это же невыносимо..."

Она вздохнула, прижмурила тёмные, чуть раскосые глаза и ласково провела рукой по щеке царевича. Тот вежливо дождался, пока Елена опустит руку, почесал щёку и наконец повернул голову к спартанке.

— По-моему, ты не уделяешь должного внимания той мысли, которая заключена в моих словах, — назидательно проговорил Парис. — Взять даже самую красивую из женщин — одних только геометрически правильных форм её тела будет недостаточно для гармоничного слияния двух сущностей. В ответ на её плотский призыв должен прозвучать голос его сути — включающий, разумеется, телесный отклик, но, помимо него, также и ответный зов самой мужской натуры, со всеми её мужскими увлечениями и привычками. И лишь после положительной реакции партнёрши на этот зов, готовности разделить эти увлечения и строить дальнейшие отношения на новом, совместном базисе, можно будет говорить о действительно полном контакте и, соответственно, приятных ощущениях от него.

"Да что ты знаешь про контакты..." — тоскливо подумала Елена. — "Знал бы — не философией занимался бы".

Она отвернулась и уставилась на играющую в песке Лариску. Девочка устроила в вырытой яме небольшое море, и сейчас самая красивая из её кукол, полностью раздетая, медленно поднималась из воды, ведомая маленькой рукой.

Парис проследил за её взглядом и прищурился.

— Я и не знал, что у вас дочь.

— Не у нас. Лариса — только моя дочка.

Парис вопросительно поднял бровь.

— Однажды меня украли, — коротко объяснила Елена и умолкла.

Не дождавшись продолжения, Парис смущённо прочистил горло и начал стряхивать с хитона невидимые песчинки.

— Менелай, само собой, был не слишком доволен, когда узнал о девочке, — вновь заговорила Елена через некоторое время. — Он даже хотел отправить её куда-нибудь в деревню, но я запретила ему даже думать о том, чтобы нас разлучить. Тогда он нашёл другой выход: просто не замечать малышку. И дворцовым слугам, по-моему, приказал поступать так же. Даже их сыновья и дочери с ней не общаются. Боятся. Лариска сначала обижалась, плакала, а потом привыкла. Я тоже... почти привыкла.

Парис нахмурился.

— По-моему, это омерзительно, — проговорил он.

Елена пересела на самый краешек скамьи и провела на песке большим пальцем ноги замысловатую линию, затем ещё несколько.

— Может, покатаемся по морю? — предложила она, не отрывая глаз от песочных узоров.

Плечи царевича поникли. Парис набрал в грудь воздуха, медленно выдохнул и поджал губы.

— Ну... можно, конечно. Только вон, видишь, облака на горизонте; по-моему, они тёмные, то есть с дождём. Или даже с градом. Может, я лучше расскажу тебе о своём недавнем умозрительном наблюдении? Это будет важным шагом на пути установления наших...

— Конечно, конечно, расскажи, — с преувеличенным энтузиазмом воскликнула Елена. — Важный шаг — это самое важное. Давай. Слушаю.

Прерванный на полуслове Парис зыркнул на неё с неодобрением, однако решил отложить упрёки на потом.

— Однажды я стоял на берегу Скамандра, — начал он, — глядел на его быстрые воды и вдруг подумал: почему я не могу в одну и ту же реку войти дважды? Вот у тебя какие мысли по этому поводу?

— Потому сто тогда в рецке будет два тебя, — послышался тоненький голосок. — А ты только один. Или тебя два, дядя?

Брови молодого философа поползли вверх.

— О-о... — протянул он. — А ведь действительно интересная мысль. Это ты сама додумалась?

— Конецно, сама. Зацем сто-то думать — я зе визу, сто ты один...

— Я такого направления мыслей не предусмотрел, — признался Парис, бросив озадаченный взгляд на Елену. — Хочешь ещё одну проблему... загадку?

— Хоцю, — с серьёзным видом кивнула девочка и наморщила лобик.

— Допустим, Ахиллес... дядя Ахиллес, очень быстроногий дядя, так вот допустим, что он бежит в десять раз быстрее, чем черепаха, и находится позади неё на расстоянии в тысячу шагов. За то время, за которое Ахиллес пробежит это расстояние, черепаха в ту же сторону проползёт сто шагов. Когда Ахиллес пробежит сто шагов, черепаха проползёт ещё десять шагов, и так далее. Вопрос: догонит ли он когда-нибудь черепаху?

Девочка терпеливо выслушала рассказ, а потом ещё раз кивнула с решительным видом.

— Обязательно догонит. Только ему отдохнуть нузно. Ты зе видис, сто он каздый раз безыт всё меньсе и меньсе сагов. Это он так устаёт. А когда отдохнёт немнозко, то снова нацнёт безать по тысяце сагов сразу. А церепаха маленькая, ей надо больсе отдыхать, цем ему...

У Париса на лице застыло странное выражение. Он поднялся с места и взял малышку на руки. Девочка доверчиво опёрлась ему на плечо, и молодой человек с удивлением осознал, что ему это нравится.

— Идём, я покатаю тебя на кораблике, — неожиданно для себя предложил он.

— И не думай! — отчеканила Елена, вскочив и уперев руки в бока. — Стану я отпускать свою дочь с какими-то заезжими проходимцами...

Парис задумчиво поглядел на неё сверху вниз, отдал ей Лариску, быстрым движением подхватил на руки мать вместе с ребёнком и, не обращая внимания на вялые вопли Елены, обвившей рукой его шею, двинулся по направлению к головному кораблю.

Ощущение от прикосновений спартанки казалось ему всё более и более приятным.

Конструктивная критика

Он остановился перед Храмом. Красота Храма приковывала взор, кружила голову, наполняла душу неизъяснимым восторгом.

Осмотрев весь Храм изнутри и вдоволь налюбовавшись этим архитектурным шедевром, Он подошел к статуе Артемиды и прищурил глаз.

— А у них тут статуя богини неправильная, — вдруг громко заявил Он.

— Как неправильная? — всполошился архитектор Храма, дремавший в углу в шикарном кресле. — Почему неправильная?

— Потому что из эбонита. Она не чернокожая, а желтокожая была.

— Откуда ты такое взял?! — выпучил глаза архитектор.

Он скривил губу и презрительно бросил:

— Читайте Антеса, невежды. Там всё сказано.

— Кто такой этот Антес? — взвыл архитектор.

Он ничего не ответил, смачно плюнул под ноги архитектору и пошел к выходу. Выбравшись на свет, Он еще раз окинул Храм критическим взором и добавил:

— И надо было либо все колонны делать с барельефами, либо не пускать людям пыль в глаза. Или ты думаешь, что демос всё схавает?

— Да ты кто такой? — возмутился архитектор. — Да я уже который храм...

— Что, «сперва добейся»? — хмыкнул Он. — А другого аргумента, повесомее, у тебя нет?

Архитектор задохнулся от возмущения и на некоторое время онемел.

— Что, неприятно правду слушать? — ухмыльнулся Он. — Привык, что тебе все тут подпевают?

— Они думают, что раз денег много, так можно любую дрянь тут ставить, — неожиданно поддержал Его продавец фруктов. — Лучше б еще несколько отхожих мест устроили, а то негде и...

— И изображение вот на этом рельефе неправильно ориентировано, — заметил какой-то щуплый юноша в богатой одежде, напряженно вглядываясь в мелкий рисунок. — Дальше можно не смотреть, этим всё сказано.

— Да меня сразу стошнило, когда я увидел эту гадость! — прогнусил кривой водонос, становясь рядом с Ним.

— А я даже и смотреть не стал! — раздался чей-то торопливый голос сбоку.

— А вон резьбу не доделали! Да это вообще полуфабрикат!

— А вон голуби нагадили! Нет, не там, справа! Ну как не видишь?

— А мне сообщили, что храм на троянские деньги построен! — объявил неприметный бородач, подозрительно похожий на сборщика налогов. — Пускай документы на материалы покажут!

— Они думают, что самые умные! — проревел плечистый детина с низким лбом.

— Идем отсюда! — раздались сразу несколько голосов.

— Идем! Пускай подавятся своей красотишкой!

— Идем!

Почерневший лицом архитектор, двигаясь, словно во сне, пнул ближайший светильник. Капли горящего масла попали на богато расшитые стенные полотнища, и вскоре храм уже горел так, что белоснежный мрамор начал трескаться.

Однако критики этого не увидели. Крепко сбитая толпа Геростратов уже шла к следующему прекрасному Храму.