В городе

Глава 1

Город пенился весной, искрился ею, как бокал шампанского. Опьяневшая земля пыталась скорее прикрыть наготу зеленью и кокетливо приляпывала то здесь, то там худосочные цветы. Вервольф брел по городу, ослепленный, сбитый с толку, жадный до весны. Он был здесь раньше. За двадцать лет их группа развезла свою музыку, кажется, повсюду, но Город он помнил лучше других мест. Потому что каждый раз, бывая здесь, давал себе зарок вернуться и побродить. Забить на музеи, держаться подальше от дворцов и соборов — видели, знаем — просто... ну да, брести.

Только так можно понять, куда ты, собственно, попал. И что-то получить от этого. Идею. Мелодию. Вдохновение.

Да, было бы неплохо. Именно сейчас. Да и время нашлось. И вот он ты — без грима, темные очки в пол лица, волосы связаны в хвост на затылке — обычный парень, слоняющийся без дела. Ну ладно, не парень, мужик. Но самый обычный. Готовый выйти в город и взять все, что он предложит, а если это не нужно, все равно взять и отдать кому-то другому.

Вервольф катился по городу, а за ним катилась ледяная волна. Слышал ее рев в шуме машин, в голосах прохожих. Чувствовал ее острые, жалящие брызги, когда она подходила непозволительно близко. Тогда Вервольф пытался ухватиться за что-нибудь, чтобы отвлечься. Все равно за что: звуки, истории, предметы — все годилось. Волна втягивала жадный язык, отступала. Но не уходила насовсем. Она ждала, и стоило зазеваться, как ее ледяная пасть хватала так, что становилось больно дышать...

Он вывернул с какой-то узкой улочки и оказался прямо перед собором. Вот черт, все-таки вынесло. Вервольф помнил его название, но не хотел думать об этом. Сейчас пройти сквозь колоннаду и свернуть во-он туда, подальше от центра города...

В колоннаде было тихо, как будто кто-то убавил громкость городских шумов. Кажется, вот они, машины, люди, проспект — в двух шагах, должно просто оглушать. Оглушает. Тишиной. Странно все-таки... Он задрал голову, не прекращая движения, зацепился взглядом за лепнину на потолке и со всего маху врезался в стоящую впереди девушку. Она что-то уронила.

- Твою ж мать!..

- Я прошу прощения, - быстро сказал Вервольф по-английски.

Девушка присела на корточки и осторожно подняла с земли объектив.

- Ладно, так-то я сама виновата, - ответила она. — Отключаюсь от реальности, когда снимаю, вот и результат.

- Да нет, это я виноват. Не смотрел, куда шел. Разбился?

Она прищурилась и посмотрела через объектив на свет, потом — на Вервольфа.

- Так не поймешь, но кажется, что в порядке. Ну-ка...

Щелкнул байонет. Девушка поднялась на ноги и с озорной улыбкой прицелилась в Вервольфа. Пока он соображал, нравится ему это или нет, его лицо автоматически приняло фотографировательное выражение.

- Ну, вот! Пациент скорее жив, - резюмировала девчонка.

- Дай-ка посмотреть.

Вервольф снял темные очки, чтобы лучше видеть, и наклонился к камере. А в следующую секунду кто-то толкнул его в спину, и он полетел в объятья своей собеседницы. За ним оказалась пара смущенных туристов, которые так же, как и он сам, засмотрелись на потолок.

- Прошу прощения. Снова.

- А, не стоит. Не каждый день на меня падают звезды.

Возникла короткая пауза.

- Узнала меня, да?

Девушка поморщилась:

- Н-да, прокололась. Может, будем считать, что нет? Это одно из негласных правил города. В колоннаде можно наткнуться на кого угодно, но тебя не узнают, пока ты сам не назовешься. А это совсем не обязательно. Можно просто разойтись по своим делам, как будто ничего не случилось. Ну, как?

Вервольф посмотрел на девчонку, тем особым, чуть прищуренным взглядом, который так нравился публике. Голубые глаза, вздернутый нос, короткие изжелта-белые волосы, на лбу между бровей — родинка, как бинди, нарисованный при рождении. Волна в его голове зашипела, будто наткнулась на раскаленную преграду, и он вдруг испытал дикое ощущение, словно в тело вместо крови закачали шампанское. Хотелось закричать, сбросить с плеч самого себя, как сценический костюм, стереть лицо, как стирают грим, и с тем, что осталось, нырнуть в город. Сбежать.

Вервольф протянул руку и сказал:

- Привет. Меня зовут Йен.

Она ответила удивительно крепким пожатием:

- Привет. Я — Артемида. Я собиралась позавтракать. Присоединитесь?

- С удовольствием.

Последним, что представлялось Йену при слове «завтрак», была крыша заброшенного дома. Дом, конечно, был обнесен забором, что, по идее, означало, что заходить туда не стоило. В одном месте часть забора была аккуратно вырезана и посажена на петли. Сделано было настолько мастерски, что со стороны полотно казалось цельным. Чтобы найти дверь, нужно было точно знать, где она находится.

Артемида знала. Она надавила в нужном месте, и, когда дверь распахнулась, отошла в сторону и карикатурно поклонилась:

- Только после вас, сэр.

- Ты уверена в том, что делаешь? - на всякий случай спросил Йен.

- Конечно. Здесь самый лучший вид на город.

Йен мысленно пожал плечами и перешагнул порог. Он оказался в саду, который забросили, потом вспомнили, переделали и забросили снова. Когда-то, возможно, лет сто назад, здесь был фонтан. Позже из него сделали клумбу, и только грустный серый херувим с раковиной, из которой торчали куски арматуры, намекал на то, что когда-то тут текла вода. А еще когда-то были деревья. Теперь от них остались только широкие пни. Перед самым домом стояла скамейка-качели, над ней ржавели остатки козырька.

- Что это за место?

- Бывший доходный дом. Потом, после революции, он был превращен в коммуналки. Его, кажется, никогда не ремонтировали, и когда в коммуналках жить стало невозможно, здесь появился сквот.

К несказанному удивлению Йена, Артемида достала из рюкзака ключи и открыла входную дверь.

- Ты что, здесь живешь?

- Нет, конечно. Здесь больше никто не живет. Просто... у меня есть ключи. Ну что, зайдете?

«Разумно ли это?» - спросила та часть Йена, что ведала здравым смыслом. «Конечно, нет!» - ответил ей весь остальной Йен и вошел в дом.

Здесь было холодно. Они поднялись по парадной лестнице, которая в юности, должно быть, очень впечатляла, а сейчас устало вилась от этажа к этажу, щеголяя щербатыми ступенями. Как благородный дракон с перебитым хребтом, подумал Йен и сам поразился этой мысли. Стены вдоль лестницы покрывали картины, перетекающие одна в другую. Классический японский пейзаж соседствовал с громадным изображением обнаженной женщины, которая, в свою очередь, становилась частью карты мира, превращающейся в модель солнечной системы. Странно, но во всем этом хаосе присутствовала некая абсурдная гармония. И было что-то еще, какое-то знакомое послевкусие...

Ну конечно. Морис Эшер.

- Так и есть, - подтвердила Артемида. - Художник долгое время был его фанатом. Потом наигрался. Теперь, говорят, котов рисует.

- Фрактальных?

- Ну, до этого пока не дошло, но шизофрения прогрессирует.

- Хм.

- М?

Артемида обернулась на лестнице и вопросительно посмотрела на Йена.

- Почему ты это сказала? - спросил он.

- Про шизофрению? Ну, вы ведь имели в виду Уэйна, разве нет?

- Да, просто... Я немного удивлен, что ты это поняла.

- Серьезно? Тогда мне, наверно, стоит удивиться, что вы вспомнили Эшера.

Йен смутился.

- Точно. Прости. Это было не очень-то вежливо.

- Да нет, все нормально. Это действительно немного странно, встретить на улице чужого города человека, который... будет в курсе. В любом другом городе странно. А в этом — нормально. Обычное дело. Такой город. Очень... совпадательный.

- Совпадательный?

- Н-да, английский у меня не очень... Нет такого слова, да?

Йен чуть помедлил и ответил:

- Теперь, пожалуй, уже есть.

- Классно! - сказала Артемида и распахнула дверь на крышу.

Они сидели в плетеных шезлонгах почти у самого парапета и пили кофе из термоса. В бездонном рюкзаке Артемиды оказался пакет со свежими булочками из кондитерской, еще теплыми. «Угощайтесь, - сказала она. - Я всегда беру с запасом, мало ли, кого-нибудь встречу. А не встречу — тоже не пропадут»... И теперь Йен с удовольствием жевал что-то земляничное, щурясь на щедрое весеннее солнце. Артемида не ошиблась — вид на город здесь действительно был потрясающий. Они находились в самом его сердце, но чуть в стороне от основной линии дворцов и соборов. Отсюда, с высоты, здания уже не казались такими напыщенными и безразличными, как снизу. Позолоченные купола сверкали на солнце, как шляпки грибов после хорошего дождя. От них исходило не высказанное, но подразумеваемое дружелюбие. Так мог бы выглядеть старый приятель, которого застаешь на рабочем месте в самый разгар дня. Он тебе очевидно рад, и в то же время ему явно не до тебя, «ты ж понимаешь, брат, такое дело, навалилось... извини, ладно?».

Совсем по-другому, по-свойски, вели себя крыши жилых домов. Облепленные тарелками, топорщащиеся антеннами и вентиляционными шахтами, они казались живыми сами по себе. Где-то на кровельной жести проступали коричневые пятна — то ли ржавчина, то ли полустертое граффити. Чуть ниже крыш на домах выпирали балконы, почти на всех сушилось белье или было свалено непонятное барахло, из тех, что периодически самозарождаются в каждом человеческом обиталище. Время от времени открывалось какое-нибудь окно, и на улицу свешивались руки с сигаретами, а иногда — с тряпками или щетками для мытья стекол. Порой следом за рукой появлялась чья-нибудь голова, крутилась, как перископ, выбирала наилучший вид и застывала в эстетической медитации. Огромный грохочущий мегаполис сжимался, выворачивался наизнанку и представал в образе небольшого городка. Йен наблюдал за ним сверху, как натуралист наблюдает за жизнью муравьев. Наблюдал и прислушивался.

Городские звуки долетали сюда мягче, по пути очищаясь от всего лишнего, а после возносились прямо на небеса. А есть ли у звуков собственный рай, думал Йен. Или собственный ад? Что происходит с забытой музыкой, с потерянными песнями, когда не остается больше никого, кто бы знал, как они звучат? Просто исчезают? Но это было бы чертовски несправедливо. Он вспомнил, как лет пятнадцать назад встретил профессора фольклористики, то ли на вечеринке, то ли на каком-то открытии чего-то там... Не важно. Профессор был большим, громким человеком, он басовито смеялся и постоянно теребил «бабочку» на короткой шее (ага, вот оно, это была выставка!). А еще рассказывал о древних музыкальных инструментах. Мы можем их восстановить, говорил он. Есть документы, есть свидетельства, картины, фрески, артефакты, поврежденные, конечно, или почти истлевшие. В конце-то концов, все современные инструменты — потомки тех, их пра-пра-правнуки, и, глядя на то, из чего мы вытаскиваем музыку сейчас, можно предположить, как это делалось тогда. Но вот в том-то и загвоздка, вот в этом словечке - «предположить». На сто процентов мы никогда не узнаем. Какие были размеры? Какие длительности? Что-то до нас дошло, но этого мало, так мало... А как бы хотелось услышать какого-нибудь древнего шансонье, посмотреть, как летают его пальцы, извлекая звуки, и запомнить это. Чтобы сыграть еще раз. Верно ведь, а?

Йен тогда взял у него визитку. Собирался позвонить, встретиться, поговорить уже как следует, подержать в руках реплики древних инструментов... А потом был двухлетний тур. После тура снова было не до того... И нате вам, теперь он даже не может вспомнить, как того профессора звали.

- Клаус Шульц.

Йен вздрогнул:

- Что?..

- О, ничего, просто читаю записку. Нашла в кладовке, на шезлонге. Я помешала?

- Я просто вспоминал кое-что. Клаус Шульц?

- Да. Клаус Шульц — это все, что я могу разобрать. Записка на немецком.

- Можно взглянуть?

Артемида передала ему листок бумаги, криво выдранный из блокнота. Йен быстро пробежал текст глазами.

- Шульце. Правильно Шульце, а не Шульц. Здесь сказано: «Я пережидал дождь в каминном зале, под музыку Клауса Шульце. Спасибо тому, кто оставил здесь дрова и спички. За добро — добром, и я оставляю бутылку коньяка, дабы иной страждущий мог согреться так же, как сегодня согрелся я». Подписи нет.

Он взглянул на Артемиду поверх листка.

- Ух ты, - сказала она.

- Действительно. Интересно, что за коньяк?

- Да нет, я не о том. Я о вашем немецком. Он оказался очень кстати.

- Ну, - Йен задумался, потом пожал плечами. - Это город такой. Совпадательный.

И тут они услышали скрипку.

Карикатурно сутулый скрипач выжимал из инструмента цыганщину, периодически срываясь на вульгарный визг. Шествие текло по мостовой. Впереди шла невеста, ее светло-голубая, как набухший лед, фата плескалась на весеннем ветру. В полушаге от нее вертляво вышагивал жених в высоком колпаке и белой рубахе с длинными клешеными рукавами. Он то и дело оборачивался к мужчине в длинном сером плаще, широко жестикулировал, что-то кричал. За ними, в одинаковых откровенных костюмах, шла, обнявшись, парочка любовников. Им в спины дышал толстяк в дорожном платье позапрошлого века, голову его покрывала треуголка, как видно, слишком большая. Она все время сползала на сторону, открывая блестящую лысину. Следом плелся тощий человек в черном. На секунду он задрал голову, что-то выглядывая в небе, и Артемида с Йеном увидели его выбеленное лицо с черной точкой на щеке.

- Ого-го, ого-го! - Артемида метнулась к рюкзаку, вытащила камеру, сменила объектив и навелась на толпу снизу. - Ты только посмотри на них! Вон тот, в шляпе... А она... Да это же шествие, вот что это такое!

Девушка улеглась животом на парапет и перегнулась вниз, от возбуждения перемешивая языки. Камера щелкала, как кастаньеты в руках танцовщицы. Йен стоял рядом и, посмеиваясь, переводил взгляд с нее вниз и обратно.

- А это Мышкин. Точно, князь Мышкин! Видите, в сером?

- Вообще-то... не совсем.

- Что? - она растерянно посмотрела на него. - Ох, извините. Конечно. Вот, держите!

Артемида протянула ему камеру, и через нее, как через телескоп, Йен разглядел их всех по очереди.

- Невеста — это Коломбина, - рассказывала Артемида, пока он переводил объектив с одного на другого. - Жених — Арлекин. Двое в коже — Любовники. В сером плаще — князь Мышкин, герой Достоевского. В черном, со слезой на щеке — Крик... Нет, не крик, а это, когда слезы...

- Плачь?

- Да, верно. Это все персонажи поэмы «Шествие». Все двадцать человек, фотограф не в счет. Тот, с мыльными пузырями — Счастливец...

- Да уж. А с миской на голове — Дон Кихот, да? А у той на плече сидит крыса.

- Это Крысолов. Можете ее щелкнуть?

Йен аккуратно навел на резкость и нажал кнопку. Выбрал другого персонажа, снова навел и нажал. Фотоаппарат покорно щелкал, замораживая мгновения.

- Парень с лотком неплохо подготовился.

- Торговец?

- Наверно. У него полный лоток презервативов и, кажется, «Камасутра».

- Щелкнете его?

- Уже.

Шествие медленно и разгульно текло мимо. Над ним поднимались, переливаясь, мыльные пузыри. Артемида дождалась, когда под ними оказалась середина колонны, снова завладела камерой и сменила объектив. Сделала пару кадров и недовольно поморщилась.

- Повыше бы! - она огляделась и дернулась подтащить шезлонг, когда Йен сказал:

- Дай-ка мне.

Он подхватил камеру, запрыгнул на парапет и медленно выпрямился во весь рост.

- О, господи! Не надо, слезайте!

- Не паникуй, все нормально...

Камера зажужжала, поймала фокус, щелкнула... Йен прекрасно понимал, что поступает глупо, опасно глупо. Но остановиться не мог. Всей спиной он ощущал панику Артемиды, и ему было стыдно за себя, и в то же время он чувствовал опьяняющую легкость, будто на сцене.

А внизу скрипка сорвалась в фальшь и вдруг заиграла протяжно и чисто, надрывно. Паганини. Йен вздрогнул и потерял равновесие. Его повело влево и вниз, внезапный порыв ветра шмякнулся в спину, довершая начатое, а в следующую секунду его рванули за куртку назад, на крышу, куда он рухнул всем весом.

- Идиот! Ты... ты... - Артемида выдохнула — Ты в порядке?

- Да. - Соврал Йен. - Спасибо.

Он медленно перетащил себя в сидячее положение. Спина и локти ответили дружным стоном, но это было ничего, это было нормально, по сравнению с тем, что могло бы быть.

- Охххххх. - Девушка плюхнулась рядом, прямо на мокрое покрытие. - Как же ты меня напугал!

- Прости. - Йен осознал, что все еще держит в руках камеру, и протянул ее Артемиде. — Я сглупил.

Паганини летел снизу, скреб по душе наждаком. Йен не понимал, чего ему хотелось: то ли заткнуть уши, то ли сидеть и слушать до конца, до дна. Артемида смотрела на него, и он заметил, как дернулась камера в ее руке, как поползла было вверх, чтобы заснять его сейчас, вот таким... Девушка замерла, недоуменно покосилась на собственную руку и спрятала фотоаппарат в рюкзак. Йен расслабился.

- Пойдем, поищем коньяк, - предложил он.

- Пойдем, - кивнула Артемида.

Скрипка смолкла.

Людям приятно думать, что каждое утро они просыпаются другими людьми. Не теми, что ложились спать накануне. Но на самом-то деле все это ерунда. Ты это всегда ты, сколько раз ни просыпайся. Мальчишка, рухнувший с дерева и ободравший коленку. Сопляк, первый раз в жизни глотнувший пива. Тот же сопляк, но уже начавший бриться, набравшийся по самые брови, пытающийся открыть своим ключом дверь соседского дома... Лохматый парень с гитарой за десять минут до шоу. Чуть менее лохматый седеющий мужик, недоуменно пялящийся на девчонку на мотоцикле. Все это - один-единственный ты, личность размером с жизнь. Да, тот, кто сейчас бродит по заброшенному дому, отличается от того, кто когда-то свалился с яблони. Но нельзя сказать, что это кто-то другой. Мальчишка никуда не делся. Иначе мужчина бы здесь не бродил.

Йен шагал за Артемидой по гулкому особняку, вдоль стен, где-то расписанных, где-то — покрытых стихами или выбеленных, как в больничной палате.

- Та-дам! - Артемида распахнула двустворчатую дверь. Из комнаты пахнуло запахом дров, угля и пыли. Солнечный свет добрался и сюда, пригвоздив к ковру тень от оконной рамы, будто распятие. В комнате было тепло, по крайней мере, теплее, чем в остальной части дома. Из противоположной стены выступал камин. Возле него валялись туристические пенки и валики от давно почившего дивана. На каминной полке стоял кальян.

- И где же здесь коньяк? - спросил Йен.

- Не спеши, - отозвалась девушка.

Она вошла и остановилась напротив камина. Пока она стояла, в задумчивости глядя на остывшие угли, Йен изучал комнату. Стены были оклеены обоями, что уже само по себе было довольно необычным. Насколько Йен уловил суть этого места, его обитатели предпочитали стены красить или рисовать на них. Обои были новые, их клеили скорее старательно, чем умело: под полотном вздувались бугорки воздуха. Йен протянул руку и легонько надавил на один такой. И тут же отдернул пальцы — стена была неприветливо холодной.

- Ага! - произнесла у него за спиной Артемида. Она уверенно прошла к южной стене и стукнула кулаком по ничем не примечательному квадрату на обоях. Что-то щелкнуло, и от стены отскочила маленькая дверка. За ней оказалось нечто вроде бара, с одной-единственной непочатой бутылкой и упаковкой одноразовых стаканов. - Вот, пожалуйста. Честно говоря, я совершенно не разбираюсь в коньяке. Но раз уж мы его нашли, грех не попробовать, что скажешь?

Йен приблизился и взял у нее бутылку. Коньяк явно был дешевым и, скорее всего, отвратительным. В обычных обстоятельствах Йен бы на такой даже не посмотрел. Но здесь и сейчас обстоятельства нашептывали ему, что это лучший коньяк на свете, и он просто обязан открыть бутылку и сделать хотя бы один глоток. Кроме того, он чуть не рухнул с крыши (руки еще немного дрожали), и ему срочно требовалось выпить.

- Скажу, что совершенно с тобой согласен.

Крышка щелкнула, и золотистая жидкость полилась в стаканы. Солнце заставило коньяк искриться, как жидкий янтарь. Должно быть, и Артемида подумала о том же, потому что повернулась к свету и подняла свой стакан.

- У вас принято говорить тосты? - спросила она.

- Иногда.

- Ага. Тогда — просто так.

- Просто так.

Они осушили стаканы и посмотрели друг на друга.

- Дрянь, - сказала Артемида.

- Дрянь, - подтвердил Йен. - Еще?

- Еще.

Они выпили еще, и Йен спросил:

- И все-таки, что это за место такое? И откуда ты так хорошо его знаешь?

- Ну... - девушка замялась. - Да как тебе объяснить? Это в некотором роде...

...Город. Не сам дом, конечно, а люди, которые жили здесь. Люди-переулки, люди-проспекты, люди-площади и люди-улицы. Люди, глубокие, словно дворы-колодцы и люди, звонкие, как фонтаны, мрачные, как городской снег, и светлые, как церковные витражи. Люди города, несущие город в себе.

И маленькая растерянная блондиночка с куцыми косичками, с обвисшим рюкзаком на плече, на пороге этого города. Спряталась от дождя на крыльце, терзая промокшую пачку сигарет, хлюпая носом то ли от слез, то ли от хронического насморка. Она еще не знала, что это - город. Ей было пятнадцать, ей казалось, что она безнадежно влюблена, и весь мир ее ненавидит.

Сигарета, наконец, зажглась. Блондиночка с отвращением затянулась. Блондиночке не нравилось курить. Но серый дождь, серый дом и серое настроение создавали идеальный момент для сигареты, а она всегда уступала идеальным моментам.

Она прислонилась к двери...

… Которая вдруг распахнулась. Девочка ввалилась в коридор спиной вперед и растянулась на полу, одной рукой прижимая к груди рюкзак. Прямо над ней с потолка свешивалось помело. На нем сидела очень красивая и очень голая женщина. Девчонке потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что наездница не настоящая, а сделана из чего-то вроде папье-маше. По-прежнему лежа, немного оглушенная неожиданным падением, девочка рассеяно затянулась сигаретой.

- Не лежи на голом полу, холодно, - произнесли откуда-то сзади и сверху.

Девочка испуганно подскочила и обернулась. Перед ней была широкая парадная лестница, а на лестнице сидел мужчина и настраивал гитару.

- Извините, я сюда случайно попала, я не собиралась... - забормотала девочка.

- В этом городе ничто не случайно, - ухмыльнулся мужчина. - Сильно ушиблась?

- Да нет, - она пожала плечами и добавила, осмелев: - Ведьма у вас классная.

- Угу, моя бывшая позировала. Да ты заходи, не бойся, я не кусаюсь. Дверь только прикрой.

- Слушайте, я...

- Говорю, не бойся. Дождь переждешь и пойдешь, куда шла. Еще сигареты есть?

Девочка подошла и протянула ему свою измятую и подмокшую пачку. Мужчина медленно отложил гитару и встал. Девочка увидела, что у него очень длинные, почти до пояса, волосы.

- Отлично, - сказал он, вытаскивая из пачки сырую сигарету. - У меня кончились, а курить охота, аж смерть.

Тут с улицы раздался смех, и в дверь влетело мокрое существо в клоунском костюме и рыжем парике.

- Привет! - заорало существо женским голосом — Боги, ну и погодка, просто потоп!

Оно сняло парик, явив не менее рыжую растрепанную шевелюру, и жадно уставилось на сигареты.

- Курите! А еще есть, а?

Мужчина покосился на девочку и, когда та кивнула, вручил пачку клоунессе.

- Вот кайф, - сказала клоунесса, закуривая и стаскивая огромные башмаки. - Сигареты кончились, а курить до смерти хотелось. Мы же вроде не знакомы? - и рыжая протянула девочке мокрую от дождя руку — Я Наташка. Можно Ната.

- Артемида, - представилась девочка и крепко пожала руку.

Длинноволосый откинул голову назад и расхохотался. Смеялся он долго, с удовольствием, а потом хлопнул по плечу вконец обалдевшую девчонку.

- Не обижайся. Нет, это правда смешно. Я — Зевс. Серьезно. По паспорту.

Он снова захохотал. Потом опомнился:

- Да что мы на пороге-то стоим? Пойдемте, выпьем. Чаю выпьем, больше и нет ничего, я с четверга не пью...

Втроем они поднялись по лестнице, и Ната нырнула куда-то в боковую дверь, переодеваться, а Зевс и Артемида дошли до самого конца коридора.

- Та-дам! - сказал Зевс и распахнул двустворчатую дверь. За ней была кухня, или что-то, что попытались, по мере возможностей, превратить в кухню. В углу стояла электрическая плита на четыре конфорки, на всех четырех — турки разнообразных форм, судя по густому запаху — с остатками кофе. Громадная раковина завалена грязной посудой. У стены тарахтел старенький холодильник, весь облепленный записками и магнитами, на нем — микроволновка. Посреди кухни громоздился большущий обеденный стол, а за ним, неодобрительно хмурясь, сидела старушка и жевала бутерброд с колбасой и помидорами.

- Опять новую бабу притащил. И не надоело? - сказала она вместо приветствия.

- А разве может надоесть, а, Алевтина Викторовновна? - весело ответил Зевс, нимало не смущаясь.

Старушка пригляделась к притихшей Артемиде:

- Да это же девчонка совсем! Ты что, последнюю совесть потерял?

- Ну что вы, Алевтина Викторовна, когда же она у меня была? - Зевс пошарил по полкам, откопал где-то две чистые чашки и сахарницу, кое-как донес это до стола и пояснил, уже серьезно: - Это не моя баба. Это наша гостья, она под дождь попала. Ей нужно высушиться и чаю горячего попить, чтобы не простудилась. А вы ее пугаете почем зря.

- Гостья, значит, - старушка вновь оглядела Артемиду, словно экзаменуя. И вдруг улыбнулась, неожиданно приятно: - Гостья — это хорошо, гостей мы любим. А ты не пугайся, садись. Бутерброд сделать тебе?

Девочка кивнула. Она еще не разобралась, как себя вести, и бутерброд представился ей отличным способом какое-то время помолчать и собраться с мыслями. Алевтина Викторовна, не вставая, нарезала колбасу и помидоры и говорила:

- Этот-то, Казанова доморощенный, каждую неделю кого-то приводит. Все как одна дымят, как паровозы, мусорят и посуду за собой не моют. А потом они ругаются посреди ночи, она сбегает, а этот следующую тащит. Надоели. - Зевс у нее за спиной беззаботно хмыкнул. Старушка обернулась: - А ты не хмыкай! Девочка должна знать твое истинное лицо, - и, снова Артемиде: - Ладно, так-то он парень хороший, ничего. Художник, правда, хреновый...

Тут Зевс не выдержал и захохотал. Старушка тоже чуть улыбнулась, и Артемида поняла, что они разыгрывают для нее спектакль. Ну что ж... Тут перед ней возник френч-пресс с ароматным чаем. Девочка проглотила кусок бутерброда и осторожно произнесла:

- Зато он, похоже, заваривает отличный чай. Прямо сейчас это намного важнее, чем то, какой он художник.

Алевтина Викторовна довольно хлопнула ладонью по столу:

- Ай, молодец! Зевс, слышал, да?

- Слышал, слышал. - Зевс сел за стол и подтянул к себе доску с бутербродами.

- Как тебя зовут, девочка?

Артемида внутренне поморщилась, смирилась с неизбежным и во второй раз за сегодняшний день представилась. Старушка и бровью не повела.

- Прекрасно. А я тетя Аля. Ты искусством интересуешься?

- Ну, да. Люблю.

- Что любишь?

- Живопись. Скульптуру. Литературу.

- О-о. А сама?

- Что сама?

- Делаешь что-нибудь? Кроме стишков. Стишки мы все в твоем возрасте писали.

Артемида пожала плечами:

- Фотографирую немного.

- Замечательно! Фотоаппарат с собой? Ну вот, сейчас попьем чаю, пойдешь со мной в мастерскую. Мне нужно несколько работ отснять. Сможешь красиво?

- Это нужно сначала посмотреть. Какие работы, какой свет, каким объективом...

Тетя Аля посмотрела на Зевса и сказала:

- Она мне решительно нравится. Зевс, в кои-то веки ты привел дельного человека. Женись на ней, когда подрастет.

Зевс снова заржал. В кухню вошла Ната, в домашнем халатике и высоких шерстяных носках. В руках она держала полотенце и свернутый плед.

- Вот, - сказала девушка, протягивая все это Артемиде. - Вытри волосы и завернись. А хочешь, пойдем со мной, я тебе дам, во что переодеться. А твою одежду у камина пока повесим.

- Да я скоро пойду... - слабо запротестовала Артемида.

- Ой, брось ты, - фыркнула Ната. - Там такой дождь, до вечера сидеть будем. Так что расслабься, - она подмигнула, - ты здесь надолго.

И она действительно осталась надолго. И действительно отсняла работы тети Али, которая, как позже выяснилось, была той самой Алевтиной Берминджи, скульптуры которой распродавались, как горячие пирожки. Фотографии ей, в общем-то, не пригодились, да и были они, честно говоря, средненькие — все-таки их делала пятнадцатилетняя любительница. Но Алевтина Викторовна, считавшая своим долгом поддерживать творческую молодежь, какое-то время держала снимки у себя в мастерской и периодически показывала их кому-нибудь из доверенных лиц. Лица смотрели, говорили, что хорошо, и что девочка, определенно, талантлива, а девочка ужасно смущалась и краснела от удовольствия. Зевс, хреновый художник, через пару лет оказался в числе самых обсуждаемых (и, конечно, самых скандальных) авангардистов. А были еще Макс, и Жюли, и Серега, и Виринея с Алисой, и многие-многие другие, люди-улицы, люди-проспекты, принявшие в свой дом маленькую растерянную блондинку и научившие ее понимать и чувствовать город...

- А где же они сейчас, все эти люди? - спросил Йен.

Артемида пожала плечами:

- Да кто где. Кто-то здесь же, в городе. А многие разъехались по разным странам. Мне иногда интересно, смогли ли они стать частью своих новых городов?.. Или просто живут там? - она посмотрела в свой стакан, потом на Йена. Тот сидел на пенке перед камином, катая стакан между ладоней, и выглядел каким-то озябшим. На рукаве куртки и на джинсах, там, где они соприкоснулись с крышей, подсыхали коричневые пятна грязи. Почему он здесь? - вдруг подумала Артемида. Почему сидит и слушает меня, почему вообще полез со мной в дом, на крышу?.. Нет, стоп, это нельзя. Нельзя задавать такие вопросы, когда ты в городе, когда город ведет тебя, когда знакомит с кем-то. Никаких «почему?» и «зачем?». Только - «куда дальше?». Иначе ничего не получится, и город просто захлопнется перед тобой, станет нагромождением зданий и сеткой улиц, 3D картой, а не городом.

- Тебе холодно? - спросила девушка.

Йен посмотрел на нее, рассеянно, издалека. Потом улыбнулся и ответил:

- Нет. Просто задумался. Так всегда, когда я глубоко задумываюсь, всем кажется, что мне холодно. Черт знает, в чем тут дело.

- М-м-м. Забавно. А мне говорили, что я исчезаю, когда задумываюсь. Ну, то есть на самом-то деле нет, я все еще здесь, просто меня перестают замечать. Как мебель.

Вервольф понимающе кивнул. Они замолчали. Это было спокойное, уютное молчание, залитое солнцем, приправленное запахом погасших углей. Артемида замерла у камина, вполоборота к окну, расслабленно впитывая тишину дома. Глаза закрыты, в руке пустой стакан, у ног — рюкзак. Йен смотрел на нее и, одновременно, сквозь нее, в себя. Он чувствовал, как расслабляется, отпускает его ледяная рука, вцепившаяся в душу при звуках Паганини. И знал, что это не надолго, что это далеко не последний раз, и скоро она снова схватит его, а коньяка уже не будет, и Артемиды, возможно, тоже, и придется искать другое лекарство.

Не до конца понимая, зачем это делает, Йен вытащил смартфон и сфотографировал девушку. От щелчка она открыла глаза. И широко улыбнулась:

- Ага.

- Не возражаешь, надеюсь?

- Не-а. Если честно, я хотела сделать то же самое с тобой. Вот уже целых три минуты стою здесь и борюсь с желанием вытащить камеру.

Йен рассмеялся. Смех у него был хриплый, отрывистый, будто вот-вот перейдет в кашель.

- Валяй. Вытаскивай, - разрешил он.

Она мгновенно нырнула к рюкзаку и схватила фотоаппарат двумя руками, как утопающий — весло. И тут же, сидя на корточках, прицелилась в Йена. Это было так смешно, что он не сумел вовремя застыть и снова рассмеялся. Щелк!

- Уф! Еще немного, и меня бы разорвало, - сказала Артемида.

- Правда?

- Зря смеешься. Знаешь, как сложно держаться? Когда все так хорошо складывается, и свет, и настроение, и динамика кадра, и... в общем, тот самый идеальный момент, прямо перед тобой, а ты ничего не можешь сделать. Это как... даже не знаю... - она махнула рукой с камерой, в отчаянии подыскивая аналогию.

- Когда чешется там, где не достать, - подсказал Йен.

- Точно! Вот, понимаешь же. А смеешься.

- Да я не поэтому. Просто ты забавная.

- Забавная? Хм. - Артемида задумалась, потом пожала плечами: - Ну и ладно. Забавный — еще не значит глупый.

- Совсем не значит.

Девушка улыбнулась и принялась листать кадры в камере. От коньяка ее щеки покраснели, в глазах появился азартный блеск. Или это все фотоаппарат виноват? Грейхаунд, которому наконец позволили поохотиться, вот она кто. Спустили с поводка и указали цель... А я что же, выходит, цель? Нет, дурацкое сравнение. Сам-то я, интересно, на кого сейчас похож? Йен потянулся к фотоаппарату.

- Покажи, что получилось.

Она гусиным шагом подковыляла к пенке.

Вот тебе на. Неужели я правда так сутулюсь? Или только когда смеюсь? И где здесь она нашла этот идеальный момент? Просто смеющийся лохматый мужик в грязной одежде, мнет в руке пластиковый стаканчик с коньяком, который солнце превратило в жидкий янтарь... А волосы — в пожар. Голова будто горит. И весь я горю. Как больной в лихорадке. Вот оно что. Горю дотла, сгораю, даже когда смеюсь, даже здесь — горю. Правильно. Когда не горишь, начинаешь думать, а только начнешь думать, как тебя хватает холод...

Внизу громко хлопнула входная дверь. Артемида подскочила, как ошпаренная.

- Я закрывала дверь? Я не закрыла дверь!

Йен все еще пялился на снимок, а она пролетела через комнату и исчезла в коридоре. Он посмотрел ей вслед, подумал, что, наверно стоит тоже пойти, но вставать не хотелось, так было хорошо в этом солнечном квадрате, так тепло и спокойно... Пальцы сами листали картинки на камере. Промелькнуло шествие, его лицо в темных очках — первый снимок в колоннаде, еще люди, места, трещины на асфальте, складывающиеся в лица и животных, если правильно смотреть... и концерт.

Он смотрел на самого себя, на сцене. Звезда делает шоу. Гос-споди... В зале — симпатичные мордашки с горящими глазами, рты искривлены — подпевают. Да-а. Он обожал их, когда стоял там. Когда готовился к шоу. Когда выходил перед ними, разодетый, а на самом деле — голый и растерзанный до крови. И кто же из них, из этих мордашек, знал, чувствовал, что на самом деле значило это шоу? Был ли хоть кто-то в этой толпе, кто понял — каждый риф, каждое слово разрывает его на части.

Кто-то был. Наверняка. Должен был быть. Он стоял там, смотрел на них, и все его существо было сплошным криком, переродившимся в музыку. И как он надеялся, как он боялся, что на каком-то лице, в чьем-то взгляде он увидит понимание.

И вот... Последняя песня, он уходит со сцены... его лицо крупным планом. Какого черта! Она не имела права! Их всех, фотографов гребаных, уже убрали, когда он... Да как...

Но ведь ты же хотел, чтобы кто-то знал, так? А теперь ты бесишься. Так чего ты на самом-то деле хочешь, а?

Подглядеть и заснять — еще не значит понять. Она не имела права...

Тогда сотри. Ну, что застыл?

Дверь открылась, и вошла Артемида.

- Подростки, искали местечко, чтобы накуриться. Стоит только не закрыть дверь, они слетаются, как... - она заметила выражение его лица и осеклась — Тааак...

Йен встал и молча протянул ей камеру. Отвернулся. Говорить не хотелось, тем более — объяснять. Он жалел и стыдился, что она застала его таким, над этим снимком. А с другой стороны — ну и что? Это ей должно быть стыдно, она ведь не имела права, не должна была...

Артемида посмотрела на дисплей.

- Я удалю. Прости. Иногда моя камера думает за меня, а я просто жму на кнопку. Этого никто больше не видел. И не увидит.

Йен обернулся:

- Нет, стой. Оставь... - и повторил - Оставь.

Девушка сказала:

- Хорошо.

И убрала камеру в рюкзак. Йен помолчал, успокаиваясь. Вот забавно — ты ждал, чтобы тебя поняли, прочли. Но ни на минуту не думал о том, что будет дальше. Что ты будешь делать, если вдруг окажешься лицом к лицу с человеком, который понял?.. Ты даже такой возможности не предполагал. Тебе нужно было, чтобы этот кто-то забрал свое понимание с собой, и сохранил его, как ваш общий секрет. Вот так. Тебе нужен был немой силуэт за перегородкой исповедальни. Ведь по-другому-то ты мог бы с кем угодно поговорить, со своей группой, например. Они же в курсе.

В курсе-то да, но... Одно дело знать, и совсем другое — понимать. Когда всего лишь знаешь, не услышишь волну, готовую утопить человека. А вот когда понимаешь, может быть, даже успеешь его вытащить.

Но вот что ты будешь делать сейчас? Болтать о пустяках, что ж еще.

- Выходит, ты была на шоу? - спросил Йен.

- Была. У самой сцены.

- Ну и как? Только правду.

- Как? - Артемида задумалась. - Как будто поднимаешься на гору, на очень крутую гору. И подниматься тяжело, и часто соскальзываешь вниз. Но поднимаешься. А пока поднимаешься, забываешь себя. Тебя нет, есть только гора и небо над тобой. Растворяешься. А когда доходишь до конца, до вершины, смотришь вниз, и видишь, какое маленькое все, что держало тебя на земле. И как это далеко. А потом — смотришь вверх, по сторонам, и вдруг вспоминаешь, что умеешь летать. Отталкиваешься посильнее, расправляешь крылья и летишь, - она посмотрела на Йена. - Что-то вроде того.

Йен улыбался.

- Ух ты.

- Что?

Он пожал плечами:

- Вообще, я ожидал чего-то вроде «круто», или «ты облажался».

- А. Кхм. Окей. Было круто!

- Да нет, это круто, что ты так... все описала. Мне нравится. Да. Нравится.

- Ну, хм... - Артемида смутилась, и, чтобы скрыть это, стала возиться с заколками в волосах. - И отлично. Это все дом. Знаешь, здесь всегда тянет на лирику... Ну, и коньяк чуток виноват. - Волосы совершенно запутались, а заколки безнадежно застряли. Артемида, наконец, оставила их в покое и вдруг предложила: - Слушай, может, пойдем отсюда? Кажется, здесь больше ничего интересного не случится.

Йен кивнул и спросил:

- Куда дальше?